# Без страха и упрека

Владимир Леонтьевич Киселёв

Рассказы Владимира Кисилева привлекают сочетанием фантастики и узнаваемости жизненных реалий.

Старуха сидела в троллейбусе у окна, в левом ряду, на третьем сиденье. Что-то ей мешало. Она поглядела на улицу, которая, взмахивая витринами, шумя людьми и суетясь автомашинами, все спешила, как жизнь, назад.

«Ага, – подумала она. – Эти городские, – она поправила надвинутый на лоб белый платочек с мелкими черными розами по краю, – все – и старые, и молодые – ходят простоволосые. И платья пестрые. Закроешь глаза – и пятна радужные мелькают. А обуты бедно. Что босоножки, что лапти – разница невелика. Разве что босоножки подороже. Наши лучше обуваются».

Она отвела взгляд от окна и посмотрела вниз на свои черные крепкие тупоносые туфли на низком каблуке с перепонкой и пуговкой.

«Нет, – подумала она. – Не это. Невестка, – подумала она. – Не такую бы жену сыну. Конечно, она зарабатывает. И квартиру в порядке содержит – на окнах занавески тюлевые, на стене и перед диваном половики мохнатые. И приняла хорошо, мамой называет, пальто с каракулевым воротником купила. На кухню не пускает, все говорит: отдохните. А зовут некрасиво – Алиса. И докторша она, конечно, докторша, но в тюрьме работает. А к чему в тюрьме докторша? И сама все лечится, все конфеты кисленькие ест – витамины. И Ваня их ест, и Витька. И мне все их сует. И лицо душистой мазью мажет, и перед форточкой зарядку делает, а сама – слабенькая. И все говорит: я так устала».

Старуха считала, что сказать о себе на людях «я устала» так же стыдно и нехорошо, как сказать «я такая дура, что дверь с собой ношу, чтобы хату не обокрали» или «я такая жадная, что родному отцу хлеб тонким ломтем режу». Усталость, по ее мнению, нужно было скрывать, как делала это всю жизнь она и все люди, которые жили вокруг нее.

«Белье в прачечную не стесняются носить, – подумала старуха. – Потому много они наживают, да много и проживают. От получки до получки не хватает».

«Нет, – подумала она. – Не это. Сын, – вспомнила она. – Ваня. Новый пиджак. Денег стоил, хоть смеется и не говорит, сколько отдал. Смолой какой-то измарал или мазутом. И в прачечной не отмоют. И рукав порвал. Не по шву, а по живому.

Мотоцикл чинил в дороге. Портится у него мотоцикл. Даже в мастерскую отдавал. А наш бригадир Иван Захарович шестой… да нет, седьмой год на таком самом ИЖе мотается, и концы не близкие, и только переобул колеса. Ваня вон уже сколько в инженерах, а сам не смыслит мотор наладить. Нужен был ему этот мотоцикл… Тут в городе и троллейбус, и метро, и трамвай. За пять копеек – куда захочешь. Сколько денег напрасно отдал. И сколько одежи перепортил возле этого ИЖа».

Она вспомнила, как Ванюша, когда еще в школу бегал, всегда возвращался измызганный как бусурман, и одежка на нем горела, и даже штаны, сшитые ею из нового крепкого конопляного мешка, в два дня порвал. Но дома был мальчиком ласковым и тихим и все ей книжки вслух читал, и «Садок вышневый коло хаты», и как «Тучка по небу идет, бочка по морю плывет».

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru