Глеб Сердитый, Александр Бирюков
Человек-саламандра

Ночь над миром. Словно миллионы черных котят собрались в черной комнате и разом закрыли глаза.

Дорожная лента в лесу. Дорога лоснится, блестит под дождем, как спина исполинской пиявки.

Ночь полна неизъяснимого напряжения. Шум дождя в кронах прячет какие-то иные, не присущие лесу звуки.

Не разобрать. Не расслышать. Но тайное движение сложных связей заставляет лес насторожиться.

Всё замерло. Затаилось. Подобралось в ожидании.

Что-то бесшумно движется в ночи. Что-то похожее на большой сгусток тьмы. Не рассмотреть.

Скупой свет лунного серпика щекочет нервы, когда выглядывает сквозь разрывы туч, делая тени гуще, контуря предметы призрачным серебром.

И сгусток тьмы, крадущийся по дороге, в этом освещении делается контрастней, но ясности не обретает. Он скользит сторожко, как вышедший на опасную охоту огромный зверь. В нем живет мощь и неутомимость машины.

Он здесь по делу. По важному, тайному и чреватому неизвестной опасностью делу.

Вдруг поперек пути вспыхивают две призрачные линии. Одна широкая, понизу. Другая, поуже, висит в воздухе над дорогой, тревожно мерцая.

Прямо – нет пути.

И в подтверждение лежащая на дороге призрачно-синяя выпуклая полоса вдруг прорастает острыми черными иглами шипов.

Ночь по обе стороны дороги напрягается больше. Земля впитывает могучую дрожь, влажный воздух отзывается низким рокотом. Две притаившиеся в неглубоких кюветах темные громады смутно обнаруживают свое присутствие и готовность. Готовность сорваться, напасть, сокрушить.

Скользящий дорогой к своей неведомой цели темный ком не боится шипов, но замедляет бег, припадает к дороге на невидимых мягких лапах и замирает перед самой преградой.

Среди сплетения ветвей прорезается, будто до того придушенный подушкой, нечеловеческий, хриплый голос и произносит отдельные слова, среди которых можно разобрать только: «Пустошь». И замолкает.

И дождь вдруг обваливается стеной, будто спохватившись. Ах, что за ночь сегодня! Что за погодка! Климат, погода, небо само – все сошли с ума!

Из мрака и дождя у «головы» остановившегося механизма возникает громоздкая фигура. На круглом шлеме, чуть заметно, поблескивают какие-то круглые глазки, а по сплошному забралу бродит тончайшая паутинка зеленых лучиков. В руке, которую он прячет за спиной, угадывается матово поблескивающее оружие.

В «голове»-кабине механического зверя приоткрывается узкая щель. Оттуда веет теплом, запахом кожи и озона. В утробе «зверя» сумрачно, но бродят отсветы – сапфировый и изумрудный, обозначая гладкие сложные сопряжения линий.

Глухой шлем спрашивает что-то, рокочущим, но тихим голосом. Получает ответ.

Преграда на дороге гаснет, сливаясь с темнотой. За мгновение до этого можно было различить, как опасные иглы шипов втягиваются назад. И снова впереди нет ничего, кроме мокрой спины пиявки да зубчатых стен леса по обе руки.

По забралу шлема сбегает, как испуганная ящерка, струйка воды, не оставляя следа.

Разговор продолжается.

Говорит в основном шлемоносец.

Смысл его слов туманен, и не все их можно расслышать за шумом дождя…

Слышится:

– Зона локализована. Развернута воздушная сеть из тридцати стационарных разновысотных тросовых станций…

…к ним приданы четыре мобильных, дистанционно контролируемых аппарата для…

…мониторинг…

…градиент аномалии меняется плавно…

…выявлены мерцающие узлы…

…точка «ноль» пульсирует и скачкообразно перемещается в пределах зоны…

…очередной скачок отмечен в двадцать-двадцать…

…прогноз нарастания напряженности до максимума в промежутке четыре-десять, четыре-пятнадцать…

…в связи с этим было принято решение на проведение временной блокады участка трассы…

Невидимка в кабине почти не прерывает, почти не спрашивает. Просто принимает к сведению. Для него всё это мало что меняет.

– Пересылка данных на борт в реальном масштабе времени подготовлена… – говорит шлемоносец.

Щель над непрозрачным снаружи стеклом закрывается.

– Удачи! – говорит шлемоносец, уже без уверенности, что его услышат.

И тут вдруг дождь прекращается, будто выключили.

Фигура в шлеме растворяется в темноте.

Там, где он только что стоял, над трогающейся с места темной машиной, проносится с сухим шелестом какая-то тень – маленький материальный вихрь.

Сгусток тьмы набирает скорость.

И…

…растворяется, перестает быть.

Пара ударов сердца, и дорога вновь пустынна и темна.

И дождь вновь робко начинает накрапывать, будто сомневается, можно ли ему теперь продолжать, или нужно спросить у кого-то, после того что случилось.

А что здесь случилось-то?

Что произошло?

Куда подевался этот сумрачный, на мягких лапах?

И где все?

Здесь же был кто-то?

Они уходят.

Шум дождя прячет звуки в лесу. Но земля впитывает вибрацию. Воздух отзывается низким удаляющимся рокотом. Они уходят…

Над миром царит ночь, пронизанная дождем. Дорожная лента в лесу лоснится, блестит и течет антрацитовым потоком. Звук дождя и тревога. Дождь пройдет. Всё проходит. И тревога отступит до поры.

Маленькая комната с нагими каменными стенами. За небольшим квадратным окном, забранным вмурованными прутьями, близкое небо, и поэтому понятно, что комната где-то высоко…

Прутья на окне. Их пять. Толстые, как тяжелый лом, и покрытые мелкими острыми шипами. Такие уплощенные шипы, словно следы щипков, бывают только на стеблях роз.

На каменной лежанке, поджав под себя длинную ногу, сидит худой, костлявый человек в широких штанах из мешковины. Он бледен и очень истощен, но даже теперь видно, что когда-то этот длинный, крепкий костяк обтягивала не только кожа, но и мощная мускулатура.

Человек плетет длинную косицу из чего-то лохматого… Ворох готовой убогой веревки лежит на полу.

И с каждым движением его рук под серой кожей, то резко, то устало, перекатываются сухие желваки. Лицо человека сосредоточенно и жестко. Узник полностью поглощен своим занятием.

Он занят изготовлением веревки. Он истратил на нее матрац, вместе с соломой в нем, и рубаху, изорванную на полоски. Теперь, очевидно, пришла очередь штанов.

Человек сер – под цвет камня. И волосы его серы. Он здесь очень давно. Очень. Он принял это узилище и пропитался им. Узник сам стал подобен камню, окружающему его.

Он сер и наг, и очень терпелив.

Из окна падает луч солнечного света.

В луче кружат пылинки.

На полу – тень. Это увеличенное изображение покрытых шипами прутьев. Символ плена, принятый даже самим свободным светилом.

И на этом увеличенном изображении хорошо видно, что решетка не цельная. В нижней части средних трех прутьев есть разрыв. Они перепилены? Да! Солнце простодушно выдает тайну узника в короткий предзакатный час.

Человек поднимается с каменного топчана, обнаруживая исполинский рост.

Он подходит к окну и подставляет лицо солнцу.

Светило катится к закату.

Далеко-далеко, на вдающемся в море языке суши, виден лайтхаус. Отсюда он похож на одинокую фигуру, застывшую на мысе в вечном ожидании. Словно потерпевший кораблекрушение стоит на вдающемся в море выступе, на высокой скале и смотрит в даль, где может скользить по волнам надежда на спасение. Маленькая фигурка. Но узник знает, что это башня. Высокая башня. Ему нужно туда.

Он закрывает глаза. Веки его трепещут.

Мысленно он приближает башню. Она надвигается на него и закрывает солнце. Она уходит в небо, раздвигает облака головой.

Ему нужно туда. Очень нужно.

Он сгибает долгий и узловатый свой костяк, стягивая штаны, чтобы изорвать их на полоски, и от его спины начинает отслаиваться какая-то тонкая складчатая пленка. Кажется, что она лопается, как сгоревшая на солнце кожа, но нет… Складочки расправляются и…

Над плечами этого странного узника раскрываются две пары узких почти прозрачных, радужных крыльев. Как у жука. Или как у огромной стрекозы.

И теперь оказывается, что этот заключенный не так сутул, как могло показаться, и еще более худ. Но точность и красота линий его тела поражают совершенством. И тонкие пленки крыльев придают ему величие. Даже в сумеречной камере они затаенно и многообещающе переливаются узорами неуловимых оттенков. Вечные бриллианты – ничто по сравнению с этим хрупким творением природы.

Теперь, когда сложенные частыми складками крылья не покрывают его спину толстой пленкой, он выглядит стройным и почти прозрачным. И где-то можно посочувствовать тем, кто заточил это существо в башню. Он смертельно опасен для рожденных ползать.

Крылья огромны и раскрылись еще не вполне. Просто не хватило им в этой келье места.

Но это уже не важно. У него еще и хвост…

Хвост растет из полагающегося ему места и напоминает морщинистую кишку, висящую до пола. Кончик хвоста загибается кверху и нервно подрагивает. Будто хвост тигра, когда тот находится в смятении и раздумывает, как ему поступить: озвереть и наброситься или же гордо удалиться.

Заключенный замка Намхас начинает рвать свои арестантские штаны на полоски. Его веревка станет чуточку длиннее.

Тишина царит над миром. Огромный и мрачный замок на острове будто вымер. Ни огонька, ни звука. Он словно впал в транс вместе со всеми своими обитателями, вольными и невольными.

И только один из них занят бесшумной и неторопливой работой.

Он жил здесь долго.

Тюрьма стала ему домом.

Он мысленно повторял, как заклинание: «Предают чаще всего тех, кто сам склонен к предательству… Тот, кто не любит себя, не может быть любим… Тот, кто хоть раз предал, тот предаст еще… Тот, кто предал себя, тот предаст кого угодно… Обман – предательство… Самообман – предательство себя…»

У берега топкое, скользкое дно.

Тряский, зыбкий ил.

Он затягивает. Не дает опоры. Нет даже иллюзии опоры.

Здесь не глубоко, но изваляешься в грязи по колено, проваливаясь в ил, оскальзываясь и падая, с головой ныряя в вонючую воду.

Чем дальше от берега, чем глубже, тем тяжелее. И чем больше барахтаешься, тем больше затягивает.

Чуть легче будет потом, когда полоса ила кончится.

Там дно твердеет, и ты встанешь по горло в противной горько-соленой воде, если дошел до этого места. Если дошел, то чувствуешь облегчение.

Стоишь и вдыхаешь смрад грязной воды. Тут и там трясется на мелкой волне мусор. Чего тут только нет…

Но ты-то дышишь, и кажется, что самое страшное позади.

Однако это только кажется.

Плыть еще нельзя. Впереди широкая полоса водорослей. Им не видно конца. Они вяжут по рукам и ногам каждого, кто забредает в заросли водной растительности, цепкой как рыбацкие сети.

Но идти нужно.

Нужно продираться сквозь водоросли. То плыть, то брести, то выпутываться из цепких объятий.

Спасение только в лодке, которую ты толкаешь перед собой. Она кажется лишней обузой. Но она – твоя единственная надежда. И ты толкаешь ее к чистой воде. Если бы не лодка, то не стоило бы вообще пускаться в этот трудный путь. Лодка – это главное.

Не забывай только охранять свое добро от хищных птиц, что парят над тобой.

Когда-то водоросли кончатся. Это непременно должно случиться. Ты выйдешь на чистую воду и поднимешь парус.

Парус наполнится ветром.

Здесь тебя ждут шторм и штиль в палящий зной, и подводные скалы, и хищные твари из морских пучин будут подстерегать тебя. Но это уже сущая ерунда! Сущая ерунда по сравнению с возней в грязи у берега.

Перед тобой чистая изумрудная вода, и прямо по курсу поднимается солнце. В его мечтах солнце всегда встречало его в пути… Будь только крепок духом. Будь сильным и продолжай путь. Но прежде посмотри, много ли припасов осталось с тобой…

Он знал это всё наизусть и повторял, как заклинание, глядя из окна своей камеры, сквозь прутья решетки, на то, как в море садится светило. И словно хотел повернуть закат вспять.

Его плечи остро торчали кверху. Он знал, что не сможет пройти весь путь. Но верил. Он верил, что однажды он пройдет путь до конца.

Тюрьма не отпустит его. Но он сам однажды сломает решетку. И расправит крылья во весь исполинский размах. Он потратил годы на то, чтобы перетереть решетку пластинками камня, отбитыми от слоистых стен.

Ему нужно немного. Выйти из тюрьмы. Это первое. Найти тех, кто его предал, и убить. Это второе. Взлететь. Хотя бы один раз. Это третье и главное. И сегодня как никогда он был близок к осуществлению своей мечты.

Было и еще кое-что, из-за чего он и уходил в побег именно сейчас, не имея права ждать более подходящего случая, но об этом он боялся думать.

Веревка закончена… Закончена и проверена на прочность по всей длине. Длина… Вот чего не хватало веревке, так это длины. Ее не хватит, что совершенно очевидно. Но больше вплести в веревку уже нечего. Он выщипал все волосы, которые отросли до поясницы за время сидения в камере. Он вплетал их в веревку. Теперь у него не было ничего, что можно было бы добавить к этой косе. А значит – пора использовать ее. Такую, как есть.

Он взялся за прутья и плотно сжал их, каменея лицом от боли. Принимая боль. Впитывая ее в себя. Шипы вонзались в руки глубоко и неумолимо.

Он потянул толстые прутья на себя и вверх. Захрустели суставы. В металле прутьев отдался какой-то ноющий звук. Словно металл, дух металла, превозмогал внезапное насилие над собой, скрипя зубами.

И тем не менее окровавленные руки отогнули два прута вверх, так, словно они были из пластилина. Он сотни раз мысленно делал это. Он знал, как это будет. И вот теперь совершил наяву.

С трудом он оторвал от шипов свои руки. Он взглянул на свои перфорированные ладони, сочащиеся кровью, на свои перерезанные шипами пальцы.

Потом с ненавистью посмотрел на третий прут. Тонкие губы рассекла странная усмешка – камешек треснул.

У этого последнего прута не было шансов.

Он привязал веревку к одному из согнутых в крюк прутьев.

Осторожно, ногами вперед, он полез в окно.

Шипы прутьев оставили борозды на его бедрах и плечах, на спине, но он словно бы и не заметил этого.

Он ухватился руками, ногами и хвостом за веревку. Крылья развернулись полностью и сделались еще больше – размах их почти вдвое превосходил длину тела.

Существо, похожее на огромную, уродливую стрекозу, двинулось вниз по веревке.

Руки, израненные шипами, оставляли на веревке пятна крови и клочки сдираемой кожи.

Беглец тихонько шипел от боли. Но это же нужная, правильная боль.

Высота башни, стоящей на скале, – шесть критерионов. Почти треть дегри. Веревки хватило до половины, или чуть больше. Внизу – ущелье неопределимой глубины. Сумрак уже затопил его на ночь.

Веревка кончилась.

Беглец повисел немного, держась за узел, которым кончалась веревка. Потом отпустил руки и, распластавшись по стене, как паук, прижимая себя к ней при помощи крыльев, заскользил-заскользил вниз.

Руки оставляли кровавые следы на стене…

Наконец он коснулся ногами узкого уступа.

Остановить падение и удержаться стоило большого труда. Однако он просто счастлив, что расстался с этой жесткой колючей веревкой, сдиравшей кожу с ладоней.

Да, это было настоящее счастье!

Он взглянул вниз. Узник замка Намхас не боялся высоты. Никогда. Это было не в его природе.

Но опасность пропасти с уступчатыми стенами не вызывала сомнений. И он не был спокоен. Опасность исходила отовсюду. Опасной была пропасть. Опасными были острые камни. Опасной была близость тюрьмы и опасных людей, которые не должны его выпускать. Не позднее, чем на рассвете, они обнаружат, что он бежал, и начнут искать его и ловить. Поднимется погоня.

Они будут последовательны, терпеливы и глухи к мольбам. Они будут безжалостны. Они будут искать его всегда. До тех пор пока не найдут. Пока не прикончат или не водворят в новую тюрьму еще надежнее, еще страшнее. Наверное, это будет темница в подвале, без окон. И он больше не увидит неба.

Да нет, глупости всё это. Он никогда больше не вернется в тюрьму.

Да и те, кто его станет искать, не захотят водворять его в какие бы то ни было надежные стены, в какие бы то ни было глубокие подвалы. Они предпочтут прикончить его. И они сделают это, если только он даст им такую возможность. А он может позволить им прикончить себя только тогда, когда его задача будет выполнена. Когда он закончит дело, ради которого покинул башню, тогда можно будет и умереть. Но не раньше. И уж тем более не теперь.

Но люди, которые захотят его убить, слишком близко. Значит, нельзя медлить. Нужно убираться, как можно дальше отсюда.

Он и не медлил.

Едва он зафиксировался на уступе, как начал потихоньку переступать, чтобы двигаться вдоль стены и вниз ко дну оврага.

Это был не самый лучший путь – всё вниз и вниз, но это был единственный путь. Другого не было.

Как муха по стене, он перемещался ниже и левее. Он приближался ко дну ущелья и к морю. Медленно – вниз и еще медленнее к воде.

Это было недопустимо скромно.

Однако другого варианта добраться до цели сейчас у него не было. Кого-то такая скудость выбора могла привести в полное отчаяние. Но он был терпелив и сосредоточен. И постепенно начал двигаться быстрее.

Раз или два его босая нога соскользнула. Раз или два его ранил острый камень, вонзившийся в тело. Но он двигался всё быстрее и быстрее. А оказавшись достаточно низко, чтобы не бояться разбиться, он сам, удивляясь себе, оттолкнулся и скользнул вниз, гася скорость крыльями, и дальше то ли побежал, то ли полетел, перескакивая с одной глыбы на другую огромными прыжками, каким-то чудом не промахиваясь мимо крупных камней.

Его хвост удлинился вдвое и служил рулем, пальцы на ногах сделались растопыренными и цепкими.

Он несся, как демон, счастливее, чем когда-либо в жизни.

Он полагал, что счастливее в этот миг, чем кто-либо из его племени, когда-либо в жизни, сколь бы высоко ни воспарял.

Кое в чем, и в основном, он был прав.

Но овраг сужался и уже не позволял полностью раскрывать крылья.

Пришлось перейти на ходьбу.

И он старался идти как мог быстрее.

Он долго не испытывал нагрузок, долго голодал, долго предавался унынию и расходовал силы на вспышки ярости, пока терпение и сосредоточенность не вернулись к нему.

И теперь он терял силы катастрофически быстро.

Но его решимость могла заменить ему на некоторое время даже скудный запас быстро иссякающих сил.

И вновь он был вознагражден за терпение и целеустремленность.

Глубокий овраг привел его к морю.

Он сел на песок.

Только теперь он с интересом взглянул на свои истерзанные руки. Ладони были продырявлены шипами решетки, и кожа содрана веревкой. Они уже не болели. Видимо, устали болеть. Только ныли противно. И подергивало пальцы. Он очень устал, но не знал этого и не думал об этом.

Он шевельнул плечами и вновь полностью расправил чешуйчатые полупрозрачные крылья.

Хочу взлететь, подумал он с удивлением.

У него не было времени для конкретных желаний.

У него была только цель.

Он уже давно не летал и не мог взлететь. И теперь он слишком хорошо, до горечи, понимал, что не взлетит. Он был для этого слишком измучен и ослаблен.

Он сидел неподвижно еще некоторое время, глядя вдаль.

Туда, где матово блестящая в ночи гладь переходит в звездное небо. Воздух пах болотом от нагнанных штормом к берегу водорослей.

Некоторое время он сидел в темноте на пляже и, закрыв глаза, складывал крылья.

Дорога была пустынной. Лена сразу подумала, что это странно. На дороге должны быть машины. Много машин. Всегда много машин. Но факт оставался фактом – пусто, как будто что-то случилось с целым миром. Будто все ушли. Все люди. И их машины. И холодно. Вот что.

Шоссе пусто, лес черен, ветер холоден, а жизнь такова, что хоть в петлю лезь.

Лене шестнадцать лет образца 1985 года. Это крупная девушка, высокая и стройная, в том переходном возрасте, когда не отдают себе отчета в том, как по-детски выглядят потуги быть взрослым.

Ей знобко и страшно.

Луна над черной зубчатой стеной леса плывет в клочьях пепельных облаков.

В середине ночного кошмара маленький испуганный человечек. Ни единой машины в течение часа не проехало! Чего не может быть никогда.

Лена дрожит от холода.

Истерический ветер поминутно набрасывается на нее, бросает волосы в лицо, заставляет стучать зубами и приплясывать…

Ссора с родителями была неожиданной и нелепой. Лена поздновато вернулась с местной дискотеки. Будь это в Москве – всё бы обошлось. Но здесь – дачный поселок, местные сельские парни! Они же непременно что-то с ней сделают. Что-нибудь, но непременно… Родители начали выговаривать. Мы же переживаем за тебя!

Всё это слышано много раз. Много раз Лена порывалась ответить, выслушивая родителей. Мысленно она часто поступала так. И в этих воображаемых спорах они понимали ее и соглашались. И в этот раз она возразила впервые.

Что тут началось! Взрыв лаптей в воздухе! Скандал в благородном семействе!

Она и не сказала ничего такого. Она сказала только, что местные парни как раз скромнее и проще москвичей.

– Ты не понимаешь ничего! – С матерью случился приступ бессмысленной ярости. – Они только и думают о том, как бы что-то с тобой сделать!

– Ну и что тогда случится? – нагло вякнула Лена.

Разразился новый шквал воплей и слез, а отец, вошедши в раж, ухитрился задрать юбку и протянуть по попе ремнем. Лена стиснула зубы и прошипела:

– Вот это зря! – и хлопнула дверью.

Она выскочила на улицу, как была, в дискотечном прикиде – блестящих тенях вокруг глаз, мини-юбке и сетчатых чулках, переделанных многими трудами из детских колготок, на каблуках и в легкой блузке. На улице дачного поселка, убедившись, что погони нет, втянула обратно навернувшиеся слезы и решила на дачу не возвращаться. «Поеду домой! Оттуда позвоню…» – постановила она и вышла на шоссе.

Машины всё не появлялись. Ни в одну, ни в другую сторону никто не ехал.

Гордость не позволяла вернуться. Она уже раскаялась в том, что не выслушала молча. Не нужно было вообще рот разевать. Пошумели бы, обозвали дрянью и кобылой, что при ближайшем рассмотрении можно расценить как комплимент, и умолкли бы. Она уже жалела и о принятом решении. Это было жестоко по отношению к предкам. Но…

Как же холодно! То, в чем хорошо трястись на дискотеке, совсем не подходит для ночного шоссе при таком холодном ветре. Девушка устала, еще когда возвращалась домой, и мечтала только о том, как скинет туфли и повалится на постель. Еще в программу входил душ, если хватит сил, но и только. Ночных прогулок не планировалось. Джинсовая блузка – самодельная варенка – грела плохо. Точнее не грела совсем.

Прическа растрепалась. Разодрать волосы пальцами не представлялось возможным.

Попытавшись взглянуть на себя со стороны, Лена ужаснулась… Любой увидевший так вот одетую девушку вне пределов дискотеки мог подумать всё что угодно, кроме того, что это скромная и очень домашняя девочка, которая хорошо учится, любит папу и маму и занимается музыкой.

Кудрявая черная челка, так элегантно падавшая на лоб с продуманной небрежностью, теперь лезла в глаза и злила.

Кожу ягодиц саднило после экзекуции. У бати тяжелая рука, и он был не прав!

Дорога по-прежнему пуста.

И это было уже не просто странно, это начинало пугать.

На этой всегда оживленной дороге просто по определению должны быть машины. Много машин круглые сутки: белые фары в одну сторону и красные подфарники в другую.

Эта картина знакома и привычна.

Так было всегда.

Но факт оставался фактом – на дороге пусто, так, как будто что-то случилось…

Но что, что же могло случиться с миром, чтобы машины исчезли?

Америка напала на СССР? Началась атомная война?

Чушь.

Тогда в стороне Москвы должен расти атомный гриб, наверное?

Ах… Нет. У них же есть нейтронная бомба! Которая уничтожает только всё живое. Тогда все погибли, а она осталась одна во всём мире на пустынном шоссе…

Лена втянула голову в плечи.

Она понимала, что подобные умозаключения глупы и нелепы.

Однако она, холодея не только от ветра, но и от ужаса, продолжала думать о нейтронной бомбе.

Она понятия не имела, как эта бомба действует, похожа ли она на атомную и сопровождается ли ее взрыв вспышкой и грохотом…

Почему-то виделась черная бомба с буквой «N», как ее рисуют на политических карикатурах, разломанная пополам. Из нее вытекает черный дым, состоящий из маленьких убийственных нейтрончиков. А внизу написано «Кукрыниксы», и это слово соединяется с нейтрончиками в черном дыме. И маленькие, невидимые, убийственные кукрыниксы разлетаются по миру и проникают всюду: в магазины и автомобили, в канализационные люки, в которых живут сантехники. И кукрыниксы убивают продавцов и покупателей, водителей и сантехников в канализационных люках.

Но только один человек остается в живых.

Почему?

Возможно, потому, что в момент действия бомбы он находился в убежище.

Кто же он?

Девчонка по имени Ленка, которая поссорилась с родителями и решила ехать в Москву.

Но прежде, чем выйти на шоссе, она побывала в убежище…

Да, как она забыла?

Ведь она не сразу пошла на шоссе.

Сначала она пережила одно нереальное приключение, которое выбросила из головы. У нее хватало забот, проблем и обид на этот вечер, для того чтобы еще и разгадывать головоломки.

Дорога к шоссе вела через дачный поселок и деревню, где приземистые домики местных жителей чередовались с дачами в решетчатых переплетах остекленных веранд.

Ветви сирени, яблонь и груш перевешивались через островерхий штакетник палисадов.

Деревенька заканчивалась зданием местного клуба. Эдакое монументальное сооружение в стиле советского классицизма с античными мотивами. Четыре колонны под треугольным а-ля Парфенон фронтоном, облезлая в потеках и трещинах штукатурка стен и вазоны на тумбах, в которых вместо цветов растет крапива.

Клуб, с момента своей постройки, пребывал в аварийном состоянии. Но если во времена молодости отца Лены в нем еще показывали трофейные фильмы, то во времена полового созревания самой Лены он стоял уже давно заколоченным.

Ныне в качестве клуба использовалось здание бывшей церкви, созданной архитектором Еготовым. К ней пристроили фойе, и купол снесли, а его место заняла шиферная двускатная крыша. Небольшое здание отличалось великолепной акустикой. Там выступали эстрадные артисты, там показывалось кино, там и проходили дискотеки.

А «новый клуб» оказался так неладно скроен и так нелепо сшит, что не сумел стать очагом культуры. Он был еще одним нелепым аварийным зданием, которые щедрой рукой Советской власти были разбросаны по всей стране от Калининграда до Сахалина.

Но в этот момент, когда вся жизнь Лены, казалось, пошла наперекосяк, и здесь не всё было ладно. Большая тяжелая дверь клуба оказалась снятой с петель и стояла рядом прислоненной к стене, очень аккуратно. Внутри виделся призрачный свет.

Лена, не притормаживая, пробежала по ступеням под колонны и заглянула в дверной проем.

Бра на стенах фойе в виде свечек с остренькими лампочками были включены, но лампы горели вполнакала и мерцали немного, как настоящие свечи.

Интересно, аж жуть!

Лена вошла.

Осмотрелась.

Дверь в зрительный зал тоже была снята с петель и стояла рядом с проемом, точно как и первая, аккуратно прислоненная к стене.

«Чтобы сквозняком не захлопнуло!» – подумала Лена и отметила, что и входная и эта дверь были очень тяжелыми и высокими.

Она представила себе, как человек пять молодцов, облепив дверь, как муравьи липовый листочек, пытаются снять ее с петель и примостить аккуратно.

Дверь качается и норовит упасть, кому-то прищемляют ногу, кто-то кричит задушенно: «Осторожно, Юрик!»

Это видение позабавило ее.

В зрительном зале висел в воздухе мерцающий, сплетающийся из рукавов сноп света, отдаленно похожий на луч прожектора крейсера «Аврора» с плакатов на 7-е ноября.

«Это же кино показывают!» – заинтригованно догадалась Лена и машинально огляделась в поисках билетной кассы.

Ничего подобного не обнаружилось, ни души, но и контролерши, с мятыми обрывками билетов в кулаке, она тоже не увидела.

«Старая карга смотрит фильм!» – догадалась Лена.

Хотя совсем не имела оснований считать контролершу старой, и уж тем более – каргой.

Однако если та смотрит фильм, то сидит поблизости от входа в зал на стуле или на ближайшем кресле.

Однако масса несоответствий, типа отсутствия афиши снаружи, да и вообще… Ощущение нетипичности ситуации толкнуло ее вперед.

Она заглянула в зрительный зал.

И сразу – глазами на экран.

По экрану двигались яркие цветные кадры, завораживающие в своем цвете и величественной медлительности. Мужчины в костюмах девятнадцатого или же начала двадцатого века перемещались по улицам какого-то старого европейского города в каком-то немного замедленном ритме.

Так же неторопливо, словно текли, двигались конные экипажи с огромными колесами и черная тень, видимо от низкого облака, проплыла поперек улицы, стекая по фасадам с одной стороны и взбираясь по противоположной.

Яркость цвета поражала, но не было ни музыки, ни шумов. Однако фильм не мог быть немым. Это казалось очевидным.

– Сапожник! – рявкнула Лена во весь свой недетский уже голос. – Звук давай!

И словно спугнула фильм.

Луч погас.

Стало темно, как в гробнице.

Лена отчаянно свистнула. Это был один из немногих ее талантов, которым искренне восхищались мальчишки.

Но никто из зрителей в зале не издал ни звука. Не скрипнуло ни одно кресло, не грохнуло ни одно откидное сиденье.

А они вообще-то были – зрители?

– Ешки-матрешки, – прошипела Лена и, выставив вперед руки с растопыренными пальцами, пошла через темное фойе на просвет двери.

На улице тоже было темно, но не так, как в гробнице.

– Дурдом, – качая головой, говорила Лена.

Вот и всё приключение.

Странно, но, если подумать, ничего особенного. Может быть, кто-то проверял кинопроектор. Ведь был же в аварийном клубе этот немудреный агрегат? Наверное, был. И его решили забрать и отдать какому-нибудь кинотеатру.

А отсутствие звука и противоестественная яркость цветов – оттого, что он был расстроен.

До шоссе она добралась без проблем, и они тут же начались.

– Во, дурдом! – громко сказала Лена, чтобы ободрить себя, услышав звук собственного голоса.

Однако звук этот мало кого мог ободрить.

Голос предательски дрожал от холода и обиды на всё-всё-всё.

– Это что же получается? – прочистив охрипшее горло, заговорила Лена. – Это какая-то ерунда получается! Ну не может же быть и вправду такого, чтобы всё гикнулось разом? Или может? Наверное, авария какая-то случилась…

Эта мысль ей очень понравилась. То есть ничего хорошего в большой аварии на дороге не было. Но как объяснение это было куда лучше нейтронной бомбы с ядовитыми кукрыниксами. Определенно произошла большая авария, и шоссе перекрыли с двух концов, все машины отправив в объезд! Да! Именно так и случилось.

Лена даже мысленно видела эту аварию, в которой фигурировал автобус «Икарус», большой грузовик и много легковушек.

А толстые и недовольные гаишники в больших перчатках с белыми раструбами и с полосатыми палками ходили вокруг и размахивали руками, словно под действием этих пассов автомобильная свалка могла расползтись, разобраться, и все бы поехали своим ходом, куда им надо.

Но тем не менее вопрос о том, как ей теперь быть, оставался открытым.

Она знала, что приди она сейчас обратно на дачу, так первое, что она увидит, это залитый светом во всех окнах дом… Это – родителей на кухне за столом у окна, покрытым клеенкой с красно-коричневыми клетками и грубо нарисованными корзинками фруктов, и их глаза – растерянные и злые.

И тогда будет либо новый скандал, пуще прежнего, с несправедливыми упреками, что хуже всего на свете, либо угрюмое сопение обиженных ежиков, что угнетает не менее любого скандала.

Но час езды до Москвы, пустая квартира с всплескивающей руками не проснувшейся бабушкой и тяжелый телефонный разговор с предками тоже не грели ее. Всё казалось авантюрой и преступлением.

А домой уже хотелось.

Пустое шоссе было хуже скандала.

Но гордость не давала вернуться.

Пока еще не давала.

Лена уже решила, что достаточно помучила себя и довольно доказала родителям, чтобы уже можно было вернуться.

– Что я клоун, что ли, здесь торчать? – сказала она большой и будто полупрозрачной Луне, похожей на мятую белую сковородку, начищенную до одурения.

Но она еще не решила.

Она просто с обреченностью начала понимать, что придется вернуться. Придется, и всё тут.

И уже мысленно отмеряла обратный путь мимо палисадов и темных остекленных террас к залитому истерическим светом дому у оврага.

И она уже почти направилась прочь от этого дикого шоссе, почти сделала шаг, как появились фары.

«Ближний свет!» – машинально отметила Лена.

Фары действительно были очень неяркими. Как свет фонарика с подсевшими батарейками.

И свет был каким-то неровным.

И несмотря на то, что фары быстро приближались, Лена не слышала звука мотора за шумом ветра.

От этого делалось тревожно и дико.

Словно к ней приближались два огромных глаза. И глаза мерцали, как блуждающие огни на болоте.

На берегу лежала довольно сносная лодка. Именно такая, как он себе представлял. Может быть, чуть тяжелее. Может быть, она была несколько более ветхой, чем ему хотелось. Но это была именно та лодка, которую он напряженно представлял себе вот так лежащей на берегу.

Он так сфокусировался на этой лодке, что не будь ее здесь – прибрежный песок должен был породить ее. Море должно было принести ее и выбросить на берег.

Но как бы то ни было, а лодка, вполне реальная, лежала на берегу.

Он перевернул ее и потащил к воде. Плыть еще нельзя. Впереди широкая полоса водорослей. Им не видно конца, и они вяжут по рукам и нотам. Не хотят отпустить на волю.

Беглец вступил в заросли водной растительности без сомнений и промедления. Водоросли склизкие, колючие, режущие кожу. Это очень неприятно. Даже более неприятно, чем он представлял. Такие, как он, не любят воды. Но идти нужно. Нужно продираться сквозь водоросли, то плыть, то брести.

И он продирался сквозь вонь и гниль, окрашивая воду кровью. Спасение только в лодке, которую он толкал перед собой. Она вовсе не казалась ему лишней обузой.

В ней – его единственная надежда. И он толкал ее к чистой воде. Если бы не лодка, то не стоило бы вообще пускаться в этот трудный путь.

Очень трудно угадывать направление, когда твоя голова торчит из вонючих водорослей из-под бока лодки, которая не хочет двигаться вперед и норовит свернуть куда угодно, только не плыть в том направлении, куда ты ее толкаешь.

Но беглец двигался как заведенный, не давая себе передышки не на миг. Когда-то водоросли кончатся. Это непременно должно случиться. Он выйдет на чистую воду и поднимет парус.

Парус наполнится ветром.

И вот нос лодки вырвался из водорослей. Они сделали последнюю попытку удержать беглеца, но наконец отпустили лодку. Неимоверно длинные узловатые плети отделились от киля и стали с обреченностью погружаться в черную воду.

Перед лодкой была чистая вода.

Отчаянным усилием беглец выпутался из водорослей и резкими толчками отодвинул лодку и себя вместе с ней от прибрежного болота.

Вонь немедленно отступила.

Будь только крепок духом.

Будь сильным и продолжай путь.

Он верил, что однажды он пройдет весь путь.

И он сделал это.

А значит, сделает и всё остальное.

Забраться в лодку было бы непросто, не будь этот странный беглец снабжен такой полезной штукой, как хвост.

Потом пришлось полежать немного, чтобы прийти в себя.

В лодке не было ничего, кроме куска веревки, привязанной к ржавому кольцу на носу.

Ни мачты, ни паруса не было. Поэтому беглец сам стал парусом.

Он встал на среднюю лавочку, держась за этот кусок веревки и расставив дрожащие от напряжения ноги.

Но ждать было нечего. Ветер дул от берега.

Он развернул крылья.

И стал самым лучшим парусом, который когда-либо поднимали на этой лодке.

Да что там!

Он стал самым лучшим парусом, который поднимали когда-либо на каком-либо корабле в этих морях.

Он сделался парусом спасения.

Всеми нервами тела он чувствовал попутный ветер.

Малейшим изменением поворота крыльев он управлял лодкой, которая скоро рассекала волны под стать быстроходной яхте.

Прозрачные крылья были едва видны в свете звезд.

И со стороны лодка должна была производить жутковатое впечатление, словно несомая чудодейственной силой.

Форштевень был направлен прямиком на lighthouse – маяк…

Вдалеке у горизонта светила путеводная звезда.

Всякий, кто творит зло во тьме (mist – тьма), боится света.

Но беглец двигался к свету маяка и считал это знаком того, что его замыслы не исходят из тьмы, а напротив, послужат свету.

Только колени дрожали от крайнего напряжения последних сил, истекающих из него с каждой секундой.

А между тем путь до маяка занял большую часть ночи.

Маяк оказался не так огромен, как в мечтах.

Но это было и к лучшему.

Так спокойнее.

Факел на башне мерцал.

Тень от галереи простиралась.

Берег у маяка подарил неприятный сюрприз. На скалах беглец увидел ворочающиеся мокрые камни. И только приблизившись, понял, что это колония клювоносых черепах копошилась у берега.

Завидев лодку, они высовывали из воды свои мерзкие, будто вечно улыбающиеся морды и провожали тупыми взглядами это утлое судно.

Не сразу удалось пристать.

А когда удалось, пришлось немедленно взбираться на обрывистый берег. Потому что любопытные твари двинулись к новому объекту, разевая клювы и улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь.

На маяке он рассчитывал найти одежду, но нашел только штормовую накидку. Ветхий и мятый плащ. Ему нельзя было без одежды. Этого было мало. Но что с того? Это было хоть что-то.

У двери на стене было вмазано в штукатурку маленькое зеркало. Собственно, это был осколок. Квадрат с отколотым углом, словно страничка книги, заложенная уголком на память.

Беглец взглянул в это волшебное стекло.

Мрачные глаза на темном пепельном лице смотрели не узнавая.

– Ну? Что смотришь? Это я! Флай! – сказал он отражению глухим непослушным, отвыкшим говорить голосом.

Так бывший узник, а теперь беглец обрел вновь имя.

– Я Флай, – прорычал он утробно. – И я Бог!

И голос его окреп и сделался страшен.

Он отвернулся от зеркала и направился к лестнице, ведущей в башню маяка.

Ступени.

Винтовая лестница.

Крутые ступени.

Высота одной ступени равнялась примерно одной тысячной дегрии.

До верха Флай насчитал пятьдесят две ступени.

Значит, лайтхаус был высотою в один критерион и две тысячных.

Скала, на которой стоял лайтхаус, была высотою в половину дегрии.

С такой высоты вид мог открываться на 40 вэй.

Флай вышел на опоясывающую фонарь галерею и смотрел в сторону суши. У горизонта угадывалась дорога.

Туда нужно будет идти.

Флай не хотел смотреть в сторону моря.

Но не мог не сделать этого.

Огромная чечевица сторожевого корабля береговой охраны, как дух, плыла в облаках.

Страж отбрасывал на спокойное море огромную круглую тень.

В центре тени был просвет, и в нем по кругу двигались извивающиеся, как змеи, тени лопастей огромного винта.

Много раз мечтал он увидеть рассвет.

В своей башне он ведь видел только закаты.

И в его мечтах солнце всходило со всех сторон света.

Но теперь он знал, где восход.

И ему нужно было именно в ту сторону.

Дорога предстояла далеко не прямая.

Предстояло войти в лес и еще обогнуть одинокую скалу, которую Флай про себя обозвал «Вершиной Берега». Он бы очень удивился, если бы узнал, что именно так (Peak Coasting) она обозначена на всех картах как дополнительный ориентир рядом с маяком «Уорстергрин».

Течение несло суда на восток мимо мыса «Уорстергрин» к рифам у южной оконечности острова Намхас, под пушки форта.

Теперь пушки цитадели на острове уже не имели никакого значения. Воздушные суда и мощные осадные орудия современных кораблей давно лишили форт какого-либо военного значения, но рифы у южного берега острова-форта и длинный язык водорослей, запутавшийся в этих рифах, и теперь были опасны для бортов и гребных винтов. Гиблое место.

Подавив соблазн слететь с маяка, он спустился вниз по лестнице. Это оказалось немногим легче, чем подняться. Немедленно заболели колени.

– Бедные мои ноги, – с издевкой произнес он, – у них еще столько работы, а они так непозволительно избалованы бездельем.

Флай не был справедлив. Он методично тренировал ноги в тюрьме. Он знал, что прежде, чем ему удастся взлететь, он много походит пешком. Но одно дело приседание и ходьба по камере из угла в угол, а другое – подъем и спуск по лестнице после таких неимоверных нагрузок, которым он подверг себя только что.

И всё же боль давала ощущение жизни. И радостно было ощущать под босыми ступнями пыльную, каменистую дорогу.

Жаль, что маяк не дал ему ничего, кроме плаща и направления. Но в его положении это было замечательно, отрадно, прекрасно!

Он готов был использовать всё это немногое максимально.

Штормовая накидка его смущала. Уж больно ветхий был этот плащ…

Задача рисовалась просто. Нужно было немедленно и скрытно пополнить гардероб. Это означало, что в ближайшее время он не должен встречаться с людьми. Однако ему придется приблизиться к жилью, чтобы раздобыть одежду. Ее нужно отобрать у кого-то.

Можно было бы, конечно, украсть, но Флай не любил брать тайком. Он уже подобрал никому не нужную вещь, но этого было достаточно. Теперь кто-то должен отдать ему одежду, повинуясь его приказу, уступая уговорам или силе.

Не красть, но отбирать – это не было принципом. Просто такой строй мысли. Если вещь сознательно продана, передана или отдана под страхом угроз, то она как бы переходит из рук в руки, находясь в сознательном внимании двух людей.

Если же вещь украдена, то она словно бы проклята. Прежний хозяин считает ее своей, но сетует и пеняет на то, что она предала его, пусть не по собственной воле. Он пеняет и тому неизвестному, что взял вещь без спроса. А новый владелец знает, что вещь не его, ее ему не отдали. И сама вещь не знает, чья она.

А это всё скверно. Неопределенность положения в этом треугольнике недосказанности унизительна! В таком положении не может быть покоя. Это ненормально, тогда как купить или отобрать по праву более сильного – вполне естественно.

Неудивительно, что Флай не мог смириться со штормовкой, которая не была его собственностью. Хотя и не думал об этом специально.

Выглядел он довольно дико. Долговязая сутулая фигура в длинном бесформенном плаще, из-под которого торчат босые белые ступни. Лысая голова и длинные руки…

Со временем он отрастит волосы. Но для этого нужно хорошее питание. А значит – это будет не скоро.

Он был подпоясан толстой веревкой с разлохмаченными концами, которую отвязал от лодки.

Дорога пролегала по лесу. Прямо к ней подступали толстые деревья, в которых не трудно было опознать вязы и ясени, несмотря на то что листочки по весеннему времени были еще маленькие и наивно яркие.

День светлел. Солнце выкатывалось на небо всё выше. Скоро-скоро бегство будет обнаружено.

Флай шел настолько быстро, насколько позволяла усталость. Он широко, размашисто и ритмично шагал, чуть покачиваясь, словно подгулявший бродяга…

Хотя бродяги не ходят так целеустремленно. По всей его фигуре было видно, что человек спешит. И он действительно спешил. Торопился убраться из леса.

Он обогнул Вершину Берега, следуя изгибу дороги. Лес сделался выше и плотнее. Некоторые деревья, вытесненные конкуренцией соседей, склонялись над дорогой в поисках света и не находя опоры.

Как ни отчаянно было положение беглеца, но безмятежная природа успокаивала его. И вероятно, поэтому он вовсе не так сильно испугался, когда прямо из леса вышел человек.

О, это был очень странный человек. И странен он был далеко не только тем, что вышел из леса. Флай сразу понял, что это весьма загадочный путник.

– Хороший день, – сказал Флай.

– Утро, – ответил незнакомец с каким-то странным акцентом и еще более странной интонацией, так что не ясно, поправил он или ответил на приветствие.

Фары приближались, таинственно мерцая в тишине, как манящие огни на болоте…

Вообще-то Лена никогда не была на болоте, никогда не видела блуждающих огней, но почему-то именно так и подумала об автомобиле с такими странными фарами.

Ей стало очень любопытно… Хотя и страшно, не меньше, чем только что. Возможно, даже больше.

Автомобиль мчался так, словно хотел выиграть гонку, словно за ним гналась целая армия чертей, словно снаряд, в конце концов!

Но при этом скорость его, реально, была не так чтобы очень. В Москве машины пролетают мимо подчас куда быстрее…

А главное, мотор работал почти беззвучно. Слышался какой-то рокот, сипение, частое-частое дыхание, словно хлопали крылья.

Лена в отчаянии принялась голосовать. Помахала рукой. Получилось крайне приблизительно.

Автомобиль промчался мимо, ударив плотной горячей волной воздуха. Лену даже развернуло слегка. Но…

Вот зажглись красные глаза стоп-сигналов.

Притормозил.

Возвращается.

И опять это странное ощущение, что огни мерцают. Будто в жарком мареве или это огоньки свечей.

Машина поравнялась с ней.

«Иностранная!» – подумала Лена.

Машина была действительно странной. Она походила на приземистый гоночный автомобиль в ретростиле.

Ее передняя часть напоминала граненый наконечник стрелы или узкий боевой топорик – чекан. Лена видела такой в оружейной палате. Крылья – тоже хищно заострены спереди. Но крупные похожие на консервные банки фары торчали из крыльев на ножках, как глазки краба.

Так бывает только на старых машинах.

Ветровое стекло прямое – не изогнутое, но сильно наклонено. На колесах блеснули частые толстые спицы.

Скошенная дверь отодвинулась вперед, и из салона пахнуло теплом и запахом кожи.

Лена наклонилась, проклиная свои сетчатые чулки и дикий начес на голове. Что он о ней подумает…

В автомобиле сидел молодой человек, одетый в клетчатый костюм, галстук и кепку с большим козырьком. Это делало его похожим на доктора Ватсона в исполнении Виталия Соломина. Вот только в профиль этот человек походил на другого актера, а именно на красавца Ричарда Чемберлена. Всё в этом красивом лице ушло в породу.

«Интурист», – решила Лена.

– Мне бы в Москву… – сказала Лена.

– Садитесь, – сказал он, не разжимая губ.

Он немного повернул к ней свой профиль и сделался еще больше похож на Ричарда Чемберлена.

– Вы меня подвезете? – осторожно переспросила она.

– Да, – сказал незнакомец, не разжимая губ.

«Чревовещатель!» – догадалась Лена.

Всё же она была очень начитанной девушкой.

Садиться в машину мучительно не хотелось.

Как-то особенно сильно захотелось домой.

– Только у меня нет денег! – сказала она, рассчитывая, что этот сейчас скажет что-то типа «Ну, нет» и укатит.

– Это не нужно, – сказал чревовещатель.

Ничего не оставалось, как сесть в машину. Но это было похоже на приключение. Кроме того, человек в машине не выглядел опасным. Скорее интересным.

«Что ему деньги?» – сообразила Лена.

Если незнакомец интурист, а так, скорее всего, и было, то что ему деньги? Вон какая машина у него.

И Лена взгромоздилась на низкое сиденье, на удивление мягкое. Пощупав кожаную подушку, она поняла, что это не обычное сиденье, а набитое, возможно, пухом. Вот в этом пухе-то она и потонула.

Дверь закрылась за ней, как только водитель повернул что-то на панели.

Сделалось немедленно тепло.

Здесь, в салоне, было даже скорее жарко.

Машина тронулась очень резко. Лену вдавило в мягкую спинку сиденья.

– А что случилось? – спросила Лена, раз уж этот интурист понимает и так хорошо говорит по-русски. – На дороге была большая авария?

– Нет, – ответил тот. – Мне ничего об этом не известно.

«Странно», – подумала Лена. Ничего умнее она не смогла подумать.

– А чего же нету машин? – поинтересовалась она.

– Машин вообще мало, – философски заметил незнакомец.

Лена угрелась в салоне. Мягкое сиденье, бесшумный двигатель, тихонько рокочущий и пыхтящий где-то позади, покачивание на ровной дороге… Лена сама и не заметила, как задремала.

Проваливаясь в пуховые бездны царства Морфея, она успела пробормотать: «Разбудите меня, пожалуйста, когда приедем».

Что ответил ее спаситель, она не помнила уже.

Однако сон ей приснился престранный.

Этот сон можно было бы назвать кошмаром, если бы она чего-то испугалась и если бы даже сквозь сон не чувствовала бы, как ей хорошо и уютно ехать в этом странном автомобиле с этим странным попутчиком.

Сон немного повторял реальность, но и отличался очень.

Начиналось всё в том же месте, в сходных обстоятельствах, но дальше неслось вскачь.

Лена оказывается на ночном шоссе, и ее подбирает автомобиль. Странный автомобиль из ниоткуда.

Во сне она была уверена в том, что ее везут куда-то в неведомые дали. То ли ее похищают и увозят за границу, чтобы сделать из нее шпионку, то ли это вообще другая планета…

Но щемящее чувство перемены в жизни, новизны и приключения было очень сильным.

Ее попутчик был таким же и не таким. То есть это был Чемберлен, но в роли какого-то негодяя. Вроде барона Треча из «Проданного смеха».

И от этого тоже было не просто тревожно, но и интересно. Она почему-то знала, негодяй этот, увозящий ее куда-то, в своих злых помыслах изощрился до такой степени, что результатом его действий будет только благо для нее.

Она должна была обрести что-то важное в жизни. Возможно, самое важное.

И еще ей предстояла очень интересная и опасная работа. Да, из нее, скорее всего, будут делать шпионку. Но она обманет всех и будет шпионить не для кого-то… Не для какого-то Треча, а для наших…

Трудно было пока разобрать, кто такие эти наши, но интерес в том и был, чтобы разобраться.

В общем, дела предстояли великие, и Лена знала, что из всех злоключений выйдет победительницей, просто потому, что это похоже на кино, а по закону жанра, в таких фильмах главный герой, или героиня, всегда всех побеждает.

Вот таким настроением – тревоги, опасности и тайного победительного ликования – был исполнен сон вначале.

Ее привезли в город, который целиком, казалось, был сотворен из стальных арок мостов, кирпичных углов, выпирающих отовсюду, шпилей с флюгерами в виде флагов, что пели жалобно ржавыми петлями.

Сон… Лена часто видела сны. Иногда запоминала их почти полностью, иногда фрагментами. Чаще помнила только, что снилось что-то, а что конкретно – забывала. Но могла поклясться, если бы было нужно, что столь достоверного сна ей еще смотреть не доводилось.

Город мелькал за окном, проносясь мимо.

Ночь, луна, тьма.

Окна, окна, окна…

Город был смутно знаком, но и не мог быть знаком.

Лена вдруг будто бы видела знакомую витрину, но тут же одергивала себя, потому что не могло быть никаких знакомых витрин в незнакомом городе.

При попытке всмотреться всё смазывалось, сливалось, ускользало и уносилось назад.

И было что-то новогоднее в этом ночном городе.

Непонятно что, потому что ни огней, ни снега, ни елок.

Только окна и окошки…

И если этот город походил на иллюстрацию к сказке, то сказка должна быть страшненькая.

Но город кончился вдруг, и они выехали на мост.

Лена почему-то знала, что это мост через залив или пролив какой-то.

На более точный ответ у нее не хватало подготовки «краткого шпионского курса».

И рядом было еще много мостов. Они тянулись черными арками, нитями и жилами по-над морем, свинцово мерцающим в лунном свете.

А вдоль береговой линии громоздился город. Черный, зубчатый, как лес, – город мостов и шпилей, черных переулков и желтых огней.

Автомобиль, на котором ее везли, остановился на мосту. Запомнились фонари на ажурных клепаных фермах. А рядом, широкой дугой приближаясь к самому настилу этого моста, тянулся другой. Он шел из тьмы узких трущоб, почти касался автострады в том месте, где Треч остановил свой автомобиль, и уходил вдаль над свинцово поблескивающим в лунном свете морем.

Лена поразилась экзотическому пейзажу.

Однако подумала, не теряя здравомыслия: «Зачем же строить такие кривые, поворачивающие то вправо, то влево на ровном-то месте мосты?»

Откуда-то Лене показалось, что из багажника машины появились два человека в долгополых сюртуках и черных широкополых шляпах с мягкими полями.

Они притащили трап, вроде тех, какие подают к причалившим катерам.

Трап перекинут с одного моста на другой, и люди в черных шляпах стали по бокам от него как часовые, сохраняя, однако, полусогнутые позы, будто всё еще тащили трап.

Потом появился еще один господин, невероятно тучный, в накидке, в такой же шляпе и с тростью.

Он открыл дверь автомобиля со стороны Лены и пригласил ее выйти.

Лена подчинилась, зная, что всё так и должно быть, что всё идет по плану – по сценарию вот этого славного приключенческого фильма про нее.

Тучный господин жестом показал, что ей нужно встать у трапа.

Да! Вот еще, вроде бы сама Ленка была наряжена в стиле ретро – в шляпке и с зонтиком, а зонтик с кружавчиками!..

Автомобиль укатил.

А потом прибыл поезд…

Это был совершенно изумительный поезд!

Из трех его труб летели искры. Колеса были величиной с дом, а вагоны – в несколько этажей.

Адское какое-то пламя горело в окнах вагонов.

И все это в ночи – в черных силуэтах, припудренных серебряной пудрой света луны.

Поезд, как стена в полмира, загородил вид на море и город.

И Лена увидела, что вагоны построены из железных ферм и кирпича. И поняла, что весь диковинный город, куда ее привезли, это не вполне город… Это сплетение мостов, на которых живут вот такие поезда. Действительно. Город из мостов и поездов.

А иногда эти составы-улицы снимаются с места и едут куда-то в новое место. И возможно, создают там свой новый город.

Целый мир одних железнодорожников!

Лена не без страха за свою карьеру шпионки подумала, что ведь она ничего не понимает в железных дорогах. Как же она тут нашпионит, если ни бельмеса в теме?

Но тут же вспомнила с облегчением, что это сон. Просто дурацкий сон.

И в подтверждение решила проснуться, но не смогла.

Однако галиматья с поездами и шпионами свалилась куда-то в небытие. В попытке проснуться, Лена вспомнила, что ее везут к бабушке в Москву и разбудят на подлете к городу.

И вновь ощутила тепло салона и сдалась сну.

Потом сон начал дробиться и ускользать, но как ни пыталась Лена проснуться, ей это не удалось. Она смутно помнила какой-то нависающий фасад мрачного тяжелого дома в ночи. Ее вытаскивали из машины и несли на руках. Какой-то человек с белой головой заглядывал ей в лицо, потом ее несли по лестнице наверх, и со стен смотрели звериные морды.

Тут она снова силилась проснуться. Но снова безуспешно.

В этой вязкой пучине сна она решила, что жестоко простудилась и ее сдали в больницу. Она решила, что всё к лучшему, что сон лучшее лекарство и утром она всё выяснит.

Было тяжело.

– Никогда со мной ничего не происходило! – взмолилась Лена мысленно. – Со мной же никогда не может произойти ничего особенного. Это же я! Я – Ленка, по прозвищу Тяпа! Со мной ничего плохого не может произойти… Никогда.

На человеке из леса был странный, свободного покроя плащ цвета летней листвы. Флай отметил, что на ткани нет ни одной складочки, хотя на плечах незнакомца блестели капли росы.

Флай не знал ни одной ткани, которая не мялась бы вовсе. Впрочем, он поправил себя, напомнив, что слишком много времени провел в башне.

Незнакомца отличало худое, загорелое лицо и черные с проседью волосы. Глаза поблескивали каким-то нездешним блеском.

Флай сразу определил, что этот человек не сыщик. Потому что он не боялся. Сыщики всегда боятся. Всего. Не потому что трусы, а потому, что их ремесло приучает быть осторожными, с оглядкой и опаской.

– Куда держите путь, благородный господин? – поинтересовался Флай, потому что каким-то чутьем понял – незнакомец не заговорит первым.

Прежде чем ответить, человек из леса прислушался к звукам слов Флая, чуть склонив набок голову.

– Вот так? – что-то решил он для себя. – Отлично, отлично. Дело в том, что я и сам не знаю, куда держу путь.

Незнакомец выговаривал слова старательно и правильно, уловив мелодику речи Флая и пытаясь ее повторить, что не изгоняло акцент, но уменьшало его.

– Вы ищете что-то или кого-то? – продолжал расспросы Флай.

– Ищу ли я кого-то? – переспросил человек из леса, явно испытывая удовольствие от общения. – Скорее нет, чем да. Ищу ли я что-то? Скорее да, чем нет. Я заблудился.

– Значит, благородный господин отыскивает путь? – уточнил Флай. – Это трудное занятие, если положить на него всю жизнь. Но если вы только недавно сбились с дороги, то вам всего лишь нужно вернуться на нее. Связь с какой дорогой вы утратили в этом лесу?

– Боюсь, что всё сложнее, – вздохнул незнакомец. – Я прибыл издалека. Я путешественник, если вы понимаете, о чем я говорю. И мне подошла бы любая дорога, которая выведет из пустынных мест.

– Ну и занесло же вас, – заметил Флай, – это самое мрачное побережье на всем свете. Мыс Берчтри и лайтхаус Уорстергрин пользуются дурной славой как у мореходов, так и у воздухоплавателей. А уж замок Намхас на острове Мердер и того хуже.

В руках человека из леса появилась книжечка и странный толстый карандаш. Он немедленно сделал пометки.

– А не затруднит ли вас сказать мне по буквам, как пишутся названия, которые вы упомянули? – сказал он и приятно улыбнулся, с немного виноватым выражением.

– Нет, – сказал Флай, – не затруднит. Берчтри – би, и, ар, эйч, черточка, не знаю, как она называется, ти, ар, и, и… Уорстергрин – дабл-ю, оу, ар, эс, ти, е, ар, джи, ар, и, и, эн…

…и так далее…

– Отлично, отлично, – сказал человек из леса.

Флай отметил, что он странно держит карандаш, почти без наклона и пишет очень странной скорописью, судя по движениям карандаша. Но пишет очень быстро!

Человек действительно был издалека. Вероятно, он высадился на берег и совершенно не знает, где находится. Когда Флай высказал это предположение, то незнакомец смерил его пронизывающим насквозь взглядом и снова виновато улыбнулся.

– Как вы правы, – сказал он, – можно со всей определенностью утверждать, что я выброшен на ваш берег неумолимым потоком. Да. Именно так. И теперь не только не знаю, где я, но и… Впрочем, не важно. Я с этим справлюсь.

И по его лицу было понятно, что он действительно справится.

– Я ищу помощи и участия, – с какой-то неуловимой издевкой сказал человек из леса. – Однако вижу, не мне одному они нужны. Или у вас принято попирать землю босыми ногами, опоясываться вервием и умерщвлять плоть?

Флай прозакладывал бы голову за то, чтобы понять, что имеет в виду незнакомец, хотя тот уже почти спрятал акцент и произносил слова с исключительной старательностью. Однако ирония по поводу одежды Флая не ускользнула от его внимания.

– Я вынужден ходить в столь нелепом виде, – сказал Флай, – потому что со мной случилось страшное несчастье. Очень скверные люди вынудили меня избавиться от одежды и проделать путь, который я вовсе не хотел совершать. Теперь я стараюсь вернуться к своей жизни и своему назначению, хотя и знаю твердо, что ни то, ни другое не станут уже такими, как прежде.

На удивление незнакомец уразумел эту тираду, и если чего-то не понял, то вида не подал. По его внешности вообще нельзя было ничего понять толком. Он похож был на разноцветные стекла храмовых окон – заглянув снаружи, ничего не увидишь.

Человек из леса некоторое время смотрел на голые ступни Флая и вдруг сказал:

– Я могу помочь вам в вашей беде! Подождите некоторое время. Я вернусь очень быстро.

И он, не дожидаясь ответа, скрылся в лесу.

Это было совершенно неожиданным поворотом событий. Флай с самого начала примеривался к одежде незнакомца. Тот был практически его роста, что беглец посчитал знаком судьбы. Не так много людей встретишь подобного размера. Но бывший узник так и не смог определить, достанет ли его сил.

Незнакомец был слишком необычен.

Необходимость ожидания поселила в душе Флая раздор и сомнение.

Погоня уже должна начаться!

Лишь немного успокаивало его то, что никакая бешеная ищейка не станет искать его здесь, на дороге от маяка.

Кому могло прийти в голову, что искать его следует здесь?

Вернее всего, подумают, что он направился напрямик к побережью, а не через залив на маяк.

Но страх был реальным.

Человек из леса вернулся скоро и неожиданно.

И он принес одежду.

Одежда была странной.

Если бы Флай верил в лесных духов, то подумал бы, что эту одежду создали они. Диковинная ткань была сплошь покрыта рисунком сплетающихся листьев небывалых растений. Таких, что можно встретить на картинках в книгах сказок. Но в отличие от картинок эти листья были словно бы живыми.

А может быть, они есть – лесные духи?

Флай оторвал взгляд от диковинной ткани и посмотрел на человека пристально. У того было странное лицо. Флай видел много лиц. Разных. Но такого лица еще не встречал никогда. Можно было бы сказать, что у этого человека вовсе не было лица Потому что оно ни о чем не говорило. По нему ничего нельзя было прочесть. Если он смотрел, то просто смотрел.

Люди смотрят по-разному в зависимости от ситуации, от темперамента, от того, что хотят увидеть, и от того, что в конце концов видят. Здесь другое дело. Этот человек просто смотрел, чтобы видеть. Он смотрел не пытливо или внимательно, не рассеянно или задумчиво. Он смотрел и видел всё. Ничто не ускользало от его взгляда. Единственный раз в жизни, всего мгновение, Флай видел подобный взгляд. Когда-то давно так на него посмотрел сыщик.

Человек из леса смотрел так всё время. Но то, что он видел или думал, не отражалось на его лице.

До какой степени внутреннего покоя нужно дойти, чтобы просто смотреть на мир?

До какой степени уверенности в произносимых словах нужно подняться, чтобы просто произносить их без какой-либо задачи приукрасить сказанное, насытить эмоциями, пояснениями, красотами риторики?..

Этот человек, определенно, привык не только смотреть на мир широко открытыми глазами, но и видеть. Не только говорить, но и быть услышанным, не только слушать собеседника, но и понимать его.

Флай невольно порадовался тому, что не пришлось испытывать судьбу, пробуя отобрать платье.

– Прошу прощения, – сказал, – теперь вы подождите меня здесь. И я, возможно, укажу вам путь, который поможет вам найти тот, которым вы хотите идти.

И с этими словами Флай шарахнулся в лес на противоположной стороне дороги. Он углубился достаточно далеко, чтобы его точно не было видно, и скинул плащ. Он раскатал узел одежды и начал облачаться. Штаны с карманами на бедрах были странными, но свободными и удобными. Хвост удобно располагался в левой штанине и даже не требовал специального кармана для того, чтобы его скрыть. Вот только садиться нужно будет осторожно, подгибая хвост между ног.

Рубаха, такая же пятнистая, как и куртка, тоже была снабжена просторными накладными карманами на плечах, предплечьях и груди. А на спине были две встречные складки, которые успешно скрыли «сутулость» Флая.

Вот обувь могла показаться странной кому угодно! Это были сапоги-калоши, с мягкими широкими голенищами из пропитанной, как на непромокаемых полицейских плащах, ткани. Причем голенища этих чудных сапог были явно обрезаны наспех. Флай натянул их до колен и закрепил под коленкой специальными ремешками, которыми они были снабжены.

– Никогда я еще не был одет так странно! – сказал Флай, выйдя на дорогу и встретив вновь незнакомца. – Однако я благодарю вас от всей души, и, поверьте, это немало.

– Не стоит беспокойства, – ответил незнакомец, вновь используя непривычную идиому. – Просто забудь об этом.

– Я должен предложить вам что-то в ответ, – сказал Флай, держа плащ в руке, как тушку убитого животного, – но у меня ничего нет, кроме этой ветхой штормовой накидки.

– Честно говоря, – обрадовался незнакомец, – я и сам хотел это предложить!

И он скинул свою несминаемую ткань.

Флай остолбенел.

Он готов был увидеть охотничий костюм, одежду для путешествий или просто сюртучную пару, но никак не ожидал того, что увидел.

Под накидкой у человека из леса оказалась не менее необычная, но совершенно другая одежда, пестрая от размытых, перетекающих одно в другое пятен. Выкроенная из невиданной скользкой на вид ткани. В отличие от врученного Флаю просторного костюма, этот плотно обтягивал высокую мускулистую фигуру владельца.

Беглец подумал, что стоит незнакомцу шагнуть с дороги под деревья, и он призрачно потеряется, растворится на фоне листьев и веток, как самый лесной дух, как друид из темного леса, как будто он из лесного народца.

Нет, разумеется, эту ткань духи не воздавали, и незнакомец никак не был из лесного народца и на друида не походил. Просто если бы духи были, то именно такого переливчатого цвета.

Кроме того, он был весь перехвачен ремнями, покрыт карманами и кармашками. А на спине у него был искусственный горб, покрытый такой же пятнистой тканью, как и вся одежда, и карманами, карманами и ремнями.

С труднообъяснимым удовольствием он надел ветхий пепельно-белый плащ Флая и помог тому облачиться в накидку, для чего оказалось нужно просунуть голову в специальное отверстие.

Флай немедленно оценил преимущества остроумной одежды. Она была легкой, удобной, не сковывающей движений. В те времена, когда он угодил в замок Намхас, ничего подобного еще не делали. Как же изменился мир?! К чему еще ему нужно будет привыкать? Чему еще учиться? Но он справится с этим. Как сказал этот человек из леса: «Я с этим справлюсь».

– Куда нам, прежде всего, я знаю, – сказал человек из леса, и указал рукой в ту сторону, куда шел Флай. – А что там?

– Там? На север будет Бретань. За ней Номанд и Номандский архипелаг. Нам туда не нужно, – заговорил Флай, когда они тронулись в путь по дороге.

– Там хорошо, но мне туда не надо, – согласился человек из леса.

– Да, – эхом повторил Флай, – там хорошо. Нам нужно на восток.

– Отлично, – вновь сказал незнакомец и протянул Флаю что-то черно-коричневого цвета в форме бруска.

Флай подозрительно посмотрел на этот предмет.

Незнакомец с глухим щелчком переломил брусок и от одной половины немедленно откусил. Флай почувствовал, как из желудка поднимается горячая волна голода. Но предлагаемый предмет никак на пищу не походил.

– Это, может, и не очень вкусно, но питательно, – сказал человек из леса.

Концепция питания вне вкуса тоже показалась беглецу экстравагантной.

Флай осторожно взял обломок бруска и рассмотрел внимательнее. На ощупь ЭТО было твердое, на изломе с белесой полосой. С усилием, отозвавшимся болью в зубах, он откусил кусочек и едва начал жевать, как почувствовал, что он тает во рту.

Вкус был не менее мерзкий, чем цвет. ЭТО было горьковато-сладким. Чувствовался привкус земляного ореха, а пахло оно маслом. Никогда, ни до, ни после, Флай не брал в рот подобную гадость.

Однако, доверяя странному попутчику, он прожевал кусок и даже облизал пальцы, которые стали коричневыми от подтаявшей прессованной массы.

– Каковы ощущения? – поинтересовался попутчик, вновь проявляя манеры совершенно дикие.

– Это действительно не самое вкусное кушанье, которое я пробовал, – из вежливости сказал Флай. – Но я не исключаю его питательных свойств, если вы так говорите.

– Тогда попробуйте это, – сказал человек и предложил Флаю большую, толстую, белую пуговицу без дырочек, но с полоской поперек кругляшка.

Это можно было бы расценить как издевательство, но и сам человек из леса отправил такую пуговицу в рот и с хрустом разжевал.

Флай сделал то же самое. У пуговицы был сладко-кислый вкус. Не такой отвратительный. Но эффект ощущался сразу. Флай почувствовал, как по телу разливается теплая волна и силы его возвращаются…

Даже не на том уровне, с каким он покидал башню, а больше, много больше!

– Вам нужно на юг, – сказал Флай. – Когда мы дойдем до большой дороги. А я пойду на восток. На вашем пути будет Нэвэр. Это большой город и большой порт. Он лежит в устье Лурривер. Выше по течению реки будет еще один большой город. Еще больше. Это Нэнт. Где-то там ищите свой путь. Это ворота Уорлд-пауэр – великой страны сытости и страдания. От этих ворот много путей в разные стороны.

– Я очень признателен вам, – сказал человек из леса.

– Как ваше имя? – вдруг спросил Флай.

– Зовите меня Рейвен…

– Меня зовут Флай.

– Символично, не находите?

Еще через некоторое время пути они расстались.

Флай пошел на восток, а человек из леса на юг в сторону порта Нэвэр.

И вот Флай – вышел на большую дорогу.

Лес немного отступил. Не так теснил с боков. Флай пожалел, что не попросил у человека из леса еще одну вкусную пуговицу.

Но что уж теперь.

Может быть, так даже лучше.

Дорога была пустынной…

– Никогда! Никогда! Никогда! – прокричал директор Поупс Медок.

Если бы нашелся кто-то, кто осмелился бы спросить его, что же это значит, то почтенный директор едва ли способен был ответить. Это был крик души. Крик оскорбленного делового человека, душа которого находится в его кошельке. Он, очевидно, имел в виду, что никогда еще с ним не поступали так вероломно и так коварно. Никогда еще его старому доброму кошельку, что, разумеется, фигура речи, не наносили столь сокрушительного оскорбления.

Судите сами: гастрольный тур обещал быть сорванным. Триста концертов по десять тысяч зрителей, девятьсот сопутствующих мероприятий, баснословные цены… Бешеные деньги.

Нет, разумеется, для почтенного Поупса это было всего лишь рутинной работой, которая и прибыль-то приносила только потому, что процесс непрерывен. Артисты полагали, что неплохо зарабатывают, Поупс полагал, что всего лишь берет свое, обеспечивая стабильность своему делу…

Свалить почтенного Поупса не смог бы срыв десятка подобных туров, даже с учетом затрат и неустоек. Но сам факт!

Пожилой полноватый импресарио был в бешенстве или делал вид, что в бешенстве, так войдя в роль, что это практически не имело разницы. Он хлопнул себя пухлой ручкой по лысине, что означало для окружающих высочайшее напряжение всех его душевных сил.

– Меня не интересует, каким образом это случилось! – иезуитским шепотом выдавил Поупс. – Шоу должно продолжаться любой ценой!

Эта фраза пошла в народ и стала крылатой.

Секретарь выкатился прочь из кабинета, словно на него кипятком плеснули.

– Жарко? – поинтересовалась девица эстрадно-цирковых пропорций, сидевшая в приемной.

Это была Пипа – помощница режиссера шоу. На редкость вульгарная девица, державшаяся на работе только из-за своей колоссальной несущей способности.

– А пошлите его в жопу, Огисфер! – сказала она.

Огисфер мотнул головой, как бык, получивший по лбу кувалдой.

– Не просто жарко! – ответил он почти доверительно. – У нас пожар. Всё горит.

– И пусть горит, – легкомысленно заявила бесшабашная помощница режиссера. – Пошлите в жопу…

От Огисфера ей не удалось до конца скрыть интерес к явному скандалу, но секретарь не оценил его правильно, приняв за обычное женское любопытство.

Он ошибся.

Огисфер – высокий, несколько костлявый мужчина средних лет с демоническим лицом и глубокими большими глазами, помощник и секретарь Поупса Медока, один из адептов учения «Избранных для продажи во имя Господа и именем Его» был для Пипы открытой книгой.

Он подошел к своему столу и начал переставлять и перекладывать находящиеся на нем предметы.

Огисфер, по мнению Пипы, был недалеким, заторможенным и верным человеком. В чем-то Пипа была права. Она только затруднилась бы ответить на вопрос, кому именно был верен Огисфер: своему хозяину, ей или своим братьям и сестрам по вере.

Она могла не сомневаться только в том, что Огисфер был хорошим любовником. Может быть, немного своеобразным, излишне добросовестным, но очень ласковым и сильным.

Пипа полагала, что Огисфер влюблен в нее, и пользовалась этим, позволяя себя любить.

Огисфер в свою очередь подозревал, что это Пипа влюблена в него, как кошка, но из гордости прикрывает это чувство цинизмом, а он пользовался этим, потому что нуждался в здоровом, регулярном сексе к потому что Пипа была исключительно хороша в постели.

Да, она была немного своенравной, немного эксцентричной, но очень сексуальной.

Пипа подошла к Огисферу только тогда, когда он сел за свой стол.

– Тем временем происходят неприятности у господина Поупса, – сказала она. – Что случилось, Огисфер?

– Гастрольный тур проваливается, – ответил тот. – Исчез Хайд.

– Хайд? – удивилась Пипа. – Как может исчезнуть человек, которого весь мир знает в лицо?

– Исчез… – с обреченностью подтвердил Огисфер и даже опустил плечи.

Возможно, он хотел что-то добавить. Но не сделал этого.

– Где это случилось?

– На севере…

– Он никогда не любил снегопад, – задумчиво сказала Пипа. – Помнишь в его старой песне:

…Все дороги выбелил снег,
Никому не припас он успех,
Злобно-злобно высмеял всех.
Белый-белый паяц – белый снег.

Пипа воодушевилась и напела припев:

Белый снег, белый снег, белый снег…

Но, видимо, сообразив, что не в голосе сегодня, она продолжала речитативом, слушая незабываемую мелодию в своей памяти:

– Прекрати, – не выдержал Огисфер, – и так нету сил. Я просто не знаю, что делать.

– Это из военного цикла, – размышляла вслух Пипа, – сейчас он пишет лучше, но как-то не от души. И всё же он гений.

– Исчез он совершенно гениально! – злобно прошипел Огисфер. – Подскажи, что делать.

– Может быть, он сейчас где-то бредет под снегом, – сказала Пипа, – уходит от своей судьбы. Подумай, куда он мог бы направиться.

Пипа была помощницей режиссера Уллы Рена и шпионила за всеми для мистера Поупса Медока. Когда-то она была романтичной девушкой, но теперь поистаскалась…

Однако сексуальности и любопытства к мужчинам не утратила.

– Скажи Поупсу, что я здесь, – сказала Пипа.

– Он не в том состоянии, – возразил Огисфер.

– У меня для него хорошие новости, – сказала Пипа твердо, – возможно, он и переменит немного настроение.

– Но сначала наверняка наорет, – вздохнул Огисфер.

Он вынул перламутровую затычку из переговорной трубки и откашлялся.

– Мистер Медок! К вам Пенелопа Томбстоун.

– А? Что? Кто? ДА!!! Огисфер! Не заставляйте даму ждать.

– Он тебя ждет… – пожал плечами Огисфер.

– Так я пойду, – игриво сказала Пипа и коснулась крепкого, как картон, воротничка секретаря, от чего тот (секретарь, а не воротничок) покрылся крупными мурашками.

– Поупс затаскал бы Хайда по судам за сорванные гастроли, – заметил ей вслед Огисфер, – но сейчас у Хайда нечего отсудить.

– Так плохо дело? – удивилась Пипа, гибко изогнув талию и обернувшись к секретарю плечами и грудью.

– Он всё вложил в свои шоу. Сейчас Хайд пуст, как подарок дурака.

– Занятно, – сказала Пипа и скользнула за дверь.

В разрезе длинного платья мелькнула ее точеная нога, вызвав у Огисфера приступ любовной истомы.

Поупс, всё еще покрытый красными пятнами, вылепил из своего толстого гуттаперчевого лица счастливую улыбку.

– Пени! – возопил он, простирая руки навстречу вошедшей.

Весь его вид выражал, что он готов броситься навстречу и только массивный стол, увы, является для этого непреодолимой преградой.

– Ах, к чему эти церемонии, – принялась кокетничать мисс Пенелопа Томбстоун, – просто Пипа, и всё.

При этом она чуть наклонялась вперед, чтобы взгляд маленького импресарио более глубоко проникал в откровенное декольте, и для страховки раздвинула коленом складки юбки.

Но Медок, как истинный джентльмен, смотрел ей в глаза. Из этого Пипа постановила, что у Поупса действительно трудные времена.

– Садитесь же, – указал Медок на кресло, похожее на кожаную морскую раковину, усеянную по кромке золотыми шляпками гвоздей.

Пипа села и поерзала, чтобы юбка раздвинулась и обнажила ее великолепные ноги.

– Выкладывай! – сказал Медок, едва сел за стол.

– Хорошо. – Пипа фыркнула для порядка, но решила перейти к делу. – Улла Рен собирается начать новое мульти.

– Так, так!

– Он получил по почте сценарий и совершенно сбрендил, когда его прочитал, – продолжала Пипа.

– Что за сценарий?

– Никто этого не знает. Улла не расстается с ним. Наверное, даже спит с ним. У него всегда в руках единственный экземпляр.

– Кто автор?

– Неизвестно. Сценарий не подписан. Но главное, что этот фильм потребует значительно больше средств, чем какой-либо другой.

– Насколько больше?

– В десять раз, как минимум.

– Пойдет ли на это владелец студии, мистер Оран Ортодокс Мулер? – Поупе даже в такую минуту не мог не назвать главу синдиката полным именем.

– Это вопрос, – заулыбалась Пипа, чувствуя, что задела Медока за живое. – Может быть, и пойдет. Он заинтересован в том, чтобы расширить масштабы производства. Он строит новые мультифотохоллы. Но это уже повод для переговоров. Перекупи Рена и будешь счастлив.

– Легко сказать, перекупи! – Поупс облапил лысину.

В приемной тем временем Огисфер тщательно заткнул пробкой переговорную трубку и щелкнул тумблером телефонного аппарата.

– Мистера Быстроффа! – сказал он, по привычке сухо откашлявшись. – С ним хочет говорить Огисфер Оранж.

Лена нашла себя в спальне, когда уже наступил день. Именно нашла себя, потому что в этот момент она совершенно не помнила, как здесь оказалась.

Она проснулась вдруг, совершенно полностью и лежала, не открывая глаз, «на пузике», как она говорила, уткнувшись в подушку, ощущая всем телом удивительно мягкую постель, нежное белье, прилегавшее к телу.

Она удивилась тому, что не помнила, как попала в квартиру. Ведь она должна была что-то объяснить бабушке, должна была позвонить родителям и сказать, что добралась до дома.

Но ничего из этого она не помнила. А ведь прежде у нее не бывало провалов в памяти! Юная нервная система, как бы тонко она ни была организована, не склонна искать причины чего-либо в себе. Поэтому Лена не удивилась. Ну, забыла и забыла.

Она поерзала под тяжелым и мягким одеялом. Уж слишком сладко обнимали ее простыня и пододеяльник. Ощущение было совершенно непривычным. Как и запах. Запах был тонким, приятным и совершенно незнакомым.

Нет, запах был знакомым. Таким парфюмом пахло от того странного чревовещателя в автомобиле. «Мой господин Остин», – обратился к нему человек со снежными волосами, похожий на Шона Коннери в фильме «Имя розы». Хотя «Остин» – это, наверное, марка автомобиля… Того странного автомобиля. И кажется, в ее сне этот человек говорил по-английски, как обнищавший лорд, чопорно и назидательно выговаривая слова.

– My lord… – прошептала Лена.

Истома охватила Лену. Шон Коннери, Ричард Чемберлен, набитые пухом сиденья. Перина, шелковые простыни… Она снова поерзала под одеялом, и тут ее постигло новое, обескураживающее открытие. Она была совершенно голой, между шелковых простыней. Обычно в кино люди, оказывающиеся в подобной ситуации, освидетельствуют свою наготу визуально, заглянув под одеяло. Но в реальности так может поступать только человек с угнетенной тактильной чувствительностью. Любой нормальный человек чувствует и так – есть ли на нем одежда.

Лена стремительно перевернулась на спину. И открыла глаза. Над ней был высоченный потолок, похожий на купол парашюта, сделанный из массивных темных деревянных арок.

В пространстве между арками сияло небо и лился свет. Через остекленный купол можно было различать проплывающие облака.

«Спаленка, – подумала Лена со злой иронией, – вот, наверное, летчики над этой крышей пасутся!»

Комната была квадратной. Одна из стен целиком уставлена высокими шкафами, где за стеклом золотились корешки старинных книг, и лесенка на колесиках вела к верхним полкам. Ритмичную монотонность стеллажей нарушала только малоприметная узкая дверца в углу. Наверное, шкафчик или чулан.

В светелке под крышей родительской дачи, где батя оборудовал спальню для Лены, тоже была такая вот маленькая дверца. За ней была вторая половина чердака, совсем неблагоустроенная. И Лена подпирала ручку этой дверцы палкой. Просто так, на всякий случай.

Другая стена была снабжена тремя овальными зеркалами и настенными светильниками. Под зеркалами помещался комод со множеством шкафчиков, сверху уставленный баночками и коробочками. А под одним из зеркал был устроен рукомойник.

Прямо напротив Лены была арочная дверь, сверху украшенная разноцветными стеклышками в прихотливых переплетах. Справа от двустворчатой двери стояла рогатая вешалка, на которой висел черный с золотой вышивкой халат. В глаза бросился длинный пояс с кистями.

– У-я! – простонала Лена.

Что значило это детское междометье, она едва ли могла бы пояснить. Во всяком случае, оно полностью определяло всё смятенье чувств, которое бушевало в ней.

Посреди комнаты была воздвигнута массивная кровать, в которой утопала Лена. И в этой кровати вдруг сделалось холодно, одиноко и вопиюще неуютно

«Ты не понимаешь ничего! – услышала она голос матери. – Они только и думают о том, как бы что-то с тобой сделать!»

Лена не была уверена теперь в том, что с ней не хотят чего-либо сделать. Она была уверена в том, что ничего такого, что имела в виду мать, с ней не делали. Уж она бы знала, наверное, было что-то или нет? Но ведь кто-то же ее раздевал? И ведь не поленился напрочь раздеть! Гад такой!

Она представила, как этот кто-то ее раздевает, и ей стало нехорошо. Факт был неприятен. Она только почему-то была уверена, что раздевал ее не тот красавец-чревовещатель из автомобиля. А кто-то другой. И почему-то она думала, что это была женщина, похожая на медсестру.

Так я что? В психушке, что ли?

Она осмотрелась еще раз. Ну, нет, на психушку не похоже. Обстановка не была похожа на такую, в которой безумный успокоится и придет в норму… Нет, скорее здесь нормальный сбесится.

Тогда, что это за место?

Лена метнулась к вешалке, сорвала с нее халат и завернулась в него. Сделалось чуточку спокойнее. Лене приходилось купаться голышом в смешанной компании, но это было только забавно. В таких ситуациях мальчишки больше нервничают. Но оказаться в чужом доме и без одежды – всё равно что без кожи. Очень хотелось встать в боксерскую стойку. Кому-нибудь очень хотелось как следует надавать!

Прикрыв наготу, она почувствовала себя более защищенной. Перед ней лежал ковер, краем уходивший под кровать. Мягкий, желто-зеленый, как японская скатерть с золотыми рыбками… Вот только на ковре были не рыбки, а сложный, тонко вытканный сюжет. «Античный», – мелькнуло слово. Но оно не подходило. На картине были изображены две группы людей, одетых в меха, посреди каких-то руин. На полуразрушенной стене был изображен контур Северной Европы, и один из персонажей указывал на эту карту. В руках у этих людей были короткие копья с длинными иззубренными наконечниками. И было ясно, что если они не договорятся, то легко пустят свое оружие в ход.

– Живут, – протянула Лена, – такой ковер и на полу!

За изголовьем кровати была какая-то недосказанная стена, покрытая темными деревянными панелями. В углу свисал толстый шнур.

«Это чтобы я повесилась, что ли? – пошутила Лена. – Намек такой, да? Ну, так до меня же не доходит!»

Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Оценила: «Чучело!» Косметика размазалась, волосы дыбом.

Разбираться в баночках она не стала, поэтому просто умылась с мылом. Мыло – единственное, что она опознала точно…

Теперь неплохо было бы промыть голову, но это может и подождать. Лена просто причесала волосы мягкой щеткой, в которой опознала расческу, хотя та и походила больше на щетку для чистки пальто. Эта расческа позволила разобрать спутанные волосы на удивление легко и мягко. «Надо будет завести одежную щетку вместо расчески», – заметила Лена.

Полюбовавшись результатом в зеркале, Лена заинтересовалась веревкой, висящей в углу. «Не иначе для вызова прислуги?» – не без юмора подумала Лена, всё больше проникаясь атмосферой этого странного места.

Она подошла, ощущая приятную теплоту деревянного пола босыми ногами, и взялась за толстый шнур. Пол, кстати, оказался таким чистым и гладким, что ступать по нему было просто восхитительно. «Наверное, моют зубными щетками», – отметила Лена.

Она потянула за шнур, но никакого звонка не услышала. Шнур тянулся из красиво оформленного под прихотливый бронзовый цветок отверстия совершенно без сопротивления, и Лена решила вытянуть его настолько, насколько это будет возможно. Интересно же!

В какой-то момент она уловила изменения. Стало заметно темнее. Она взглянула на купол и увидела, что его закрывают сложные деревянные жалюзи, поднимающиеся снизу по секторам между деревянными дугами. Она продолжала закрывать жалюзи, вытягивая и вытягивая шнур, пока они совсем не закрылись. Стало почти темно. А шнур всё тянулся. И тут произошло новое изменение: деревянные панели, закрывавшие глухую стену у изголовья, немного повернулись и начали раскрываться в стороны, наползая друг на друга. Они закрывали большое в половину стены окно. Подоконник был где-то в метре от пола, а верхний край уходил к основанию купола. Окно открылось, и стало снова светло. Шнур больше не тянулся.

«Ага!» – подумала Лена.

Она намотала шнур на удачно торчащий из стены кронштейн в виде бронзовой змейки, почему-то с множеством когтистых лапок вдоль туловища. Это было сделано почти рефлекторно.

Она подошла к окну.

Вид, открывающийся с высоты эдак пятого этажа, завораживал. Туман, гонимый ветром, словно облака, стелился внизу. Из него там и сям выступали округлые вершины деревьев или кустов. Огромный парк весь тонул в тумане. Вдалеке за парком начинался город. Виднелись старинные башни со шпилями, купола, островерхие и плоские крыши.

– Атас! – сказала Лена, глядя на движение тумана. – Лапута! Летающий остров. Заоблачный мир, блин горелый!

– Good morning! – услышала Лена за спиной. – May I come in?

Она обернулась, с трудом отрывая взгляд от окна…

На пороге стояла женщина, действительно похожая на медсестру. Пожилая, благообразная. С металлическим (серебряным?) подносом. На подносе возвышались приплюснутые раздутые предметы: квазикофейник, квазичашка, квазисахарница и что-то прикрытое белой салфеткой.

– Do yow heave breakfast? – спросила женщина.

– Дую, дую, – сказала Лена и подумала: «Английская гувернантка!»

– What?

– Йес, ай хэв! – сказала Лена. – Why not? I hungry so match!

Она намеренно перешла на правильный английский, если только можно назвать правильным английским лондонское произношение. Лена могла бы довольно точно сымитировать и американское, и австралийское произношение, но «английская гувернантка» с подносом говорила странно. Она очень четко, несколько тягуче произносила слова и делала сильный упор на четкость окончаний. Когда в Англии Лена боролась со своим славянским акцентом, характерным оглушением окончаний слов, то говорила подобным образом. Однако со всей очевидностью «гувернантка» не боролась с акцентом. Она производила впечатление человека, говорящего на родном языке.

И женщина немедленно подтвердила это.

Она попросила «сделать стол». Подобная идиома была не знакома Лене.

– What? – в свою очередь спросила она.

Женщина замешкалась с пояснением.

Лена поступила просто и гениально. Она подошла и забрала у женщины поднос.

Та немедленно открыла створку комода под одним из зеркал и выкатила оттуда столик побольше журнального, но поменьше обеденного.

Лена водрузила на него поднос, и обе некоторое время пытались поблагодарить друг друга.

Под крышкой столика на колесах был укреплен складной стульчик, который «английская гувернантка» извлекла и установила.

После этого женщина выдала фразу, которую Лена перевела для себя как сложное и цветистое пожелание приятного аппетита.

Там было что-то в духе: «Удачно вам подкрепить свои силы и собраться с духом для новых свершений при благоприятном сочетании (направлении) ветров». Можно было бы перевести это, при наличии избытка фантазии, и как: «Перекуси, да и вали отсюда, и ветер в твою сутулую спину». Но это только в случае избытка фантазии. Фраза, очевидно, ритуальная вроде «здравствуйте», «спасибо», утратившая смысловое наполнение, была скорее позитивной. Лена решила, что, если ей в следующий раз скажут подобное, нужно не хлопать глазами, а ответить что-то подобающее вроде: «И тебе не подавиться».

Она уселась на стульчик, не забывая запахивать длинный халат.

«Гувернантка» разразилась фразой, смысл которой сводился к следующему: ее зовут Огустина, и она здесь командует. Она появится в нужное время, для того, чтобы указать гостье ее господина Остина, где находится комната для осуществления водных процедур и «всё такое прочее», а если она – Огустина – с какого-то перепугу понадобится гостье ее господина Остина в неположенное время, то чего уж там, достаточно подать «громкий тревожный сигнал голосом». И тогда Огустина явится. Напоследок она пожелала ни в чем не испытывать неудобства, что было, видимо, тоже идиоматическим выражением, и скрылась за раздвижными дверьми.

– О, как! – не выдержала Лена.

Служанка принесла завтрак. Это надо было хорошенько еще обдумать. Но прежде молодой организм требовал топлива. И Лена сняла с таинственного объекта белую салфетку.

– Блинчики! – зарычала Лена.

На тарелке лежали тонкие блины, сложенные конвертами. С начинкой! Тепленькие.

Лена налила в чашку темную жидкость (Не кофе! Не чай!) из пузатенького чайника. Принюхалась. Пахло рыбой, но не от напитка, а от блинчиков.

– Черничка! – оценила Лена. – Черничный компотик. Живут же буржуины проклятые. Сейчас покормят и про военную тайну начнут выпытывать!

Блинчики были начинены не то кальмарами, не то крабами. И то и другое Лена ела всего несколько раз в детстве. Но вкусно! А теплый напиток действительно был отваром каких-то ягод и чего-то еще, возможно мяты, шиповника, боярышника. Квазичай, но не чай. А вкусно…

«Дом творчества» – почему-то окрестила Лена место, где оказалась. Беглых из капстран иностранцев обычно рассовывают по санаториям. Вот она и постановила для себя, что это вроде санатория, какого-нибудь творческого союза. Ну, например, писателей. И тот иностранец, что подобрал ее на дороге, привез ее сюда, потому что она заснула и он не знал, как с ней быть.

Наверное, иностранный писатель. Написал что-нибудь антиамериканское и бежал в СССР через Кубу и ГДР. Вот его и пристроили здесь. Живи, пиши еще антиамериканское… Только антисоветское не пиши. Не надо. Бежать будет некуда.

Ишь ты, и прислугу ему оставили. И кормежка с поднавывертами. На диете, видимо, чревовещатель. Черника – для зрения, кальмары – для фосфора. Нужно только вспомнить, для чего фосфор. Но это не важно. В кальмарах еще и йод. А йод для ума.

«Из какой же страны с таким странным английским этот писатель?» – думала Лена, энергично пережевывая экзотические блинчики.

Сыщик Альтторр Кантор проснутся в своей квартире на третьем и последнем этаже дома на углу Стиди-стрит и бульвара Шелтер.

Солнце заливало спальню светом. На противоположной от окна стене сиял световой образ окна. Множество бликов играло тут и там: на золотых часах «Ремблер» и цепочке, лежащих на прикроватном столике, на перламутровой монограмме нижнекаморного револьвера…

Револьвер сыщика, вообще-то, отличался от обычной армейской модели только инкрустированной рукояткой: по красному вишневому дереву перламутром прихотливо набрана монограмма:

Блики играли на умывальном кувшине и газике возле овального зеркала, на массивных рамах-боксах, в которые были вделаны слайды, изображавшие самого Кантора – совсем молодым в форме офицера пограничного патруля, постарше – в полицейском мундире, который и теперь висел в шкафу, и его же вместе с некоторыми преступниками, дела которых он завершил с успехом за время своей карьеры в полиции.

Кантор взял в руку маленькие золотые часы, открыл заднюю крышку и, вставив ключик, завел их на восемь с половиною оборотов.

Он всегда так делал. Часы были старые, и перетягивать заводную пружину рискованно.

После этого Кантор поднялся и подошел к зеркалу. Он поплескал в лицо воды, намылил щеки и извлек из кожаного чехольчика широкую, похожую на миниатюрный разделочный топорик бритву.

Каждое утро он прежде всего выбривал щеки и подправлял бородку и усы.

Он предпочитал сначала покончить с неприятным ритуалом бритья. А потом уже браться за более радостные процедуры, каждая из которых занимала свое время и место в его утреннем ритуале: чашка черешневого морса, туалет, обливание холодной водой, гири, умывание и растирание всего тела колючей губкой, одевание и легкий завтрак.

Именно в такой последовательности он и проделал всё это сегодня. Освеженный и жизнерадостный, он чувствовал, что сегодня, как и всегда, он готов к любым испытаниям.

После завтрака и перед просмотром почты Альтторр Кантор всегда проверял и чистил оружие, вне зависимости от того, пользовался им накануне или нет.

Вернувшись с кухни, где завтракал, он сменил фартук, надеваемый для приготовления и приема пищи, на кожаный передник, расстелил на туалетном столике лоскут замши с завернутыми в него инструментами и принялся за оружие.

Проделав эту операцию, он избавился от кожаного передника, снял темный фроккот, одернул жилетку, поместил в ее карман часы, а цепочку пристегнул ко второй снизу пуговичной петле, надел на левое плечо ремень мягкой кожаной кобуры и опустил в нее револьвер «Хорнед Оул» производства «Байзин amp; Пелвис».

Потом сыщик надел сюртук. Застегнул верхнюю его пуговицу, под которой оказывалась рукоять револьвера. Посмотрел на себя в зеркало и провел левым мизинцем по серебряной нитке пробора в черных почти без седины волосах. Поправил под стоячим воротничком с маленькими уголками толстый и мягкий узел галстука.

Он выдвинул маленький ящичек туалетного столика и достал из коробки шесть патронов. Эти патроны он опустил в левый карман сюртука.

После этого Кантор снова посмотрел на себя в зеркало. Вынул платок из нагрудного кармашка, сунул туда два пальца и вынул блестящий потертый патрон. Этот патрон он поставил на раму зеркала, где было уже четыре таких же блестящих потертых патрона. А новенький патрон из коробки он положил в нагрудный кармашек и сверху заткнул кармашек платком.

Патрон едва заметно выпирал, и на этом месте образовалась легкая потертость. Ногтем мизинца он поскреб потертость, восстанавливая ворсистость добротной ткани. Потертость почти исчезла. Стала почти незаметной.

Почты сегодня не было.

Сыщик расправил плечи и напряг бицепсы, плотно заполнявшие рукава сюртука.

Всё.

Можно было отправляться на службу.

Альтторр Кантор миновал небольшую, чуть больше спальни, гостиную, в прихожей надел калоши, пальто и котелок радикально-черного цвета, взял из пирамиды свой зонт-трость, а с калошницы – маленький саквояж. После этого он вышел на лестничную клетку, сумеречную и прохладную, пахнущую пылью и привратницкой, запер дверь на два оборота ключа, толкнул ее и быстрыми шагами пошел вниз по краю пепельной дорожки, покрывавшей середину ступенек. Зонт, с надетой в качестве наконечника револьверной гильзой, пять или шесть раз стукнул о ступеньки.

Кивком ответив на пожелание удачного дня от привратника, сыщик вышел на бульвар Шелтер, перешел мощенный пиленым камнем тротуар и узкую, усыпанную мелким щебнем проезжую часть и зашагал по центральной аллее, через каждые три шага оставляя на утоптанной земле отпечатки своего оригинального наконечника трости.

Дом, в котором обитал сыщик, был не только трехэтажным, но и самым маленьким в этих кварталах, но отличался тем, что при нем был закрытый задний двор, который сообщался с улицей аркой с вычурными коваными воротами с орнаментом по мотивам холодного оружия разных народов.

Дом был старый. Его выстроили еще в те времена, когда зодчий мог позволить себе импровизировать в области нефункциональных украшений на фасаде и при этом умел устроить в доме удобные, хотя и не слишком просторные квартиры.

Зодчий, создававший этот дом, видимо, пребывал в меланхолии, потому что весь вид этого здания как бы говорил о том, что архитектору нечего сказать. То есть архитектор сумел изысканно, непринужденно и лаконично выразить именно эту мысль – что сказать ему решительно нечего. Это характеризует зодчего весьма красноречиво, как человека смелого в творческих исканиях и находчивого в ситуациях трудных и чреватых ошибками.

Последнее импонировало Кантору, но только это.

Первый этаж дома был основателен, тяжел и как бы вырастал прямо из брусчатки тротуара. Это был как бы не в меру разросшийся набухший неведомым смыслом фундамент – вдруг прозревший рядами светлых высоких окон и осознавший себя не без стеснения этажом дома. Он задавал тон. Он диктовал ритм.

Второй этаж должен был смело устремиться к небесам, ведь он находился на таком надежном и таком многообещающем основании.

И этого зодчий достиг, украсив второй этаж истонченными, устремленными к небу, к свету колоннами, сквозь лес которых проглядывали узкие высокие окна с удивленно и весело вздернутыми переплетами тонких рам. Увенчивался второй этаж широким и массивным карнизом с выступающими балками, торчащими, словно частые-частые спицы зонта.

Третий этаж был этажом обыкновенного дома. Он был нормальной высоты. С простыми, частыми, почти квадратными окнами, с нормальным размером карниза, с водостоками, уходящими дальше в навершия колонн второго этажа. А маленькие балконы украшены чугунными перилами.

Всем своим видом этот демонстративно простой этаж выказывал смущение маленького существа, незаслуженно водруженного на величественный пьедестал. «Что я делаю здесь, так высоко?» – как бы говорил он.

Сыщик любил свой дом и свою квартиру. Не то чтобы он знал об этом. Просто любил безотчетно. И он чувствовал определенный знак судьбы в том, что дом этот находится на углу. Иначе его стискивали бы с боков угрюмые восьмиэтажные громады современных зданий, перегруженные рядами мрачных фигур, массивных карнизов, каскадов ниш и выступов по фасадам. Эти дома были сосредоточенны и деловиты, застегнуты на все пуговицы своих строгих парадных мундиров, отягощены регалиями и заслугами. В них жили слишком серьезные люди, вот что. И едва ли их спасало от самих себя то, что фасады смотрели на бульвар.

Сыщик шел по аллее и слушал непередаваемый, исключительный шелест молодой, еще не достигшей полного роста листвы. Он внимал перестуку копыт и интимному шелесту колес двуколок на проезжей части, ядовитому шипению паромоторов, пропускающих с очевидным неудовольствием торопливого пешехода, отдаленным голосам уличных торговцев, колокольцам часов на ратушной башне, отбивающих последнюю четверть.

День обещал быть солнечным.

Опять же – весна.

Управление сыскной полиции находилось за углом, через квартал, во втором доме по маленькой улице Керри Данс.

Это был знаменитый «Керри Данс Холл», в котором находился знаменитый «Нью Лонг Степ» – главный департамент сыскной полиции, наводящей ужас на преступников и вызывающей благоговейный трепет у обывателя. Это было место, где Альтторр Кантор имел честь служить, не без некоторого удовольствия.

Альтторр Кантор, по прозвищу Пешеход, хотя в его лице многие находили что-то мефистофелевское, – человек добрейший и положительнейший.

Кантор был детектив из отдела по расследованию убийств. Его методы, по мнению непосредственного начальства, иногда отличались если не цинизмом, то вольным толкованием законов Мира, но были неизменно эффективны.

Кантор почти всегда носил это мягкое пальто и котелок радикально-черного цвета. Он почти никогда не расставался с револьвером, зонтом-тростью и маленьким саквояжем. И с тем, и с другим, и с третьим он управлялся виртуозно.

Каждый сыщик приберегал для преступников несколько сюрпризов. Поскольку в ходе расследования приходилось вплотную иметь дело с отчаявшимися людьми, часто пускающими в ход оружие, дознаватели считали нелишним подготовиться к неприятностям. Кантор носил два клинка в ножнах, вшитых в боковые швы брюк, а также широкий браслет на левой руке со стальной полосой в нем. Но хорошая оснащенность не была главным его достоинством.

Сыщик Альтторр не отличался ничем особенным среди десятков других сыщиков, служивших на улице Керри Данс. В том смысле, что у каждого сыщика свои профессиональные методы, выработанные с опытом, привычки и замашки. Кроме того, каждый сыщик – человек со своими слабостями, неотъемлемым и устоявшимся уровнем интеллекта и положением в обществе.

Сказать, что он был знаменит, было бы преувеличением. Однако в профессиональных кругах его имя было известно, и он знал об этом. У него были свои поклонники и свои недоброжелатели. А то, что и тех и других было несколько больше, чем у любого среднего сыщика, говорит, очевидно, в пользу некоторой всё же незаурядности Кантора, либо профессиональной, либо человеческой.

Ах, вот еще! У него же было прозвище! Альтторр Кантор, по прозвищу Пешеход. Откуда оно взялось и почему прижилось – неизвестно.

На службу он являлся пешком, по той простой причине, что жил поблизости. Ему не было смысла выводить со двора паромотор или брать наемный экипаж, чтобы добраться до «Нью Лонг Степ». Так что, возможно, именно из-за этого…

Но в последнее время, когда Кантор обзавелся собственным паромотором, словно подражая новой молодой аристократии, – это прозвище приобрело и второй смысл, и насмешливость. Действительно – паромотор чаще был для Кантора поводом проявить талант механика, нежели средством передвижения.

Управление полиции в утренние часы мало отличается от любого другого учреждения. Здесь масса служащих, либо уже занимающихся своей работой, либо еще только пришедших и занимающих свои места. Здесь еще нет задержанных подозреваемых, доставляемых для допроса, и обилие людей в мундирах еще не так бросается в глаза, как через час после начала рабочего дня.

Дежурный на входе приветствовал сыщика и качнул массивный рычаг, раздвигающий высокие, остекленные массивными толстыми стеклами в прихотливых остроугольных переплетах дубовые двери. Тяжелые створки бесшумно раздвинулись, пропуская Кантора в управление.

Миновав двери, Кантор перехватил свой зонт за середину трости и снял с него наконечник. Даже шаги, не смягченные резиной калош, отдавались эхом в огромном сводчатом зале. Ряды потемневших от времени бюро придавали главному залу сходство с читальней большой библиотеки. За этими бюро работали младшие сотрудники, как облаченные в форму с номерными погонами, так и одетые в гражданское платье.

Слева и справа вдоль главного зала шли ряды кабинетов инспекторов и помощников детективов, отгороженные невысокими, словно бы временными, перегородками. В дверях кабинетов были окошки, за которыми обычно можно было наблюдать живописные сцены допроса подозреваемых или снятия показаний со свидетелей. В первом случае у дверей кабинетов обычно стояли номерные полицейские, которые сопровождали задержанных после допроса в здание суда или же в дом предварительного содержания под стражей, а то и домой, под домашний арест.

В конце главного зала были две лестницы, плавным изгибом обнимающие справа и слева ажурную ферму подъемников, своим индустриальным видом вносившую в обстановку строгость и неумолимость.

Лифтами Кантор не пользовался. Его организм работал четко и еще не вступил в тот возраст, когда ему, как его старым часам, нужно будет поберечь заводную пружину.

Он поднялся, как всегда, по левой лестнице и пошел по галерее, откуда открывался бесподобный вид на главный зал уже сверху: вид на спины, плечи, номера на погонах. Кантор называл это «заглядывать в чернильницы».

Пятая от лестницы дверь была снабжена табличкой, отбрасывавшей солнечный блик на перила галереи. Надпись гласила: «Старший Детектив Отдела по расследованию убийств Альтторр С. Кантор».

В этой табличке была неточность. В имени сыщика не было ничего, что могло бы скрываться под буквой «С», ибо не было у него второго имени и никакой буквы «С» тоже не было и быть не могло. Теперь этого уже давно никто не замечал. Но когда табличка была выгравирована на посеребренной меди, то выяснилось, что кто-то допустил ошибку. Выяснять, кто повинен в этой ошибке, Кантор не стал. «Пусть это будет единственным нераскрытым делом на моей совести!» – пошутил он.

И до сих пор так оно и было, кстати сказать. Но реальной причиной того, что эта табличка с ошибкой так и осталась на двери, было единственное суеверие, которое позволял себе Альтторр Кантор. Он полагал полезным для того, чтобы вещь служила долго, в ней, на момент приобретения, должен быть незначительный или легко устранимый дефект. Он, таким образом, как бы прощал вещи маленькую ошибку с условием, что она больше его никогда не подведет. Вещам без изъяна он не вполне доверял. Ведь вещей вовсе без изъяна не бывает, а значит, вещь со скрытым дефектом может подвести в любой момент, когда дефект станет явным. Нельзя сказать, что сыщик придерживался этого правила строго и неукоснительно, но тем не менее он тайно лелеял в себе этот маленький изъян, ни в чем другом не давая себе спуску.

Кантор толкнул дверь и вошел в приемную.

Его помощник Клосс – молодой номерной полицейский в штатском – приветствовал шефа шумным вставанием и грохотом откидной доски бюро.

– Чудесное утро, не так ли? – сказал сыщик искренне и повернулся к вешалке, чтобы повесить на распялку пальто, водрузить сверху котелок, предварительно проверив, вытерта ли с полки пыль, и поместить зонт в корзину под вешалкой, что и проделал незамедлительно.

Клосс не ответил на приветствие, что сразу можно было немедленно записать в актив плохих новостей. Очевидно, помощник не соглашался с тем, что утро чудесное.

Кроме того, Клосс продолжал стоять, что говорило о наличии оснований для такового несогласия.

– Ну, – нога об ногу снимая с туфель калоши, поторопил сыщик, – выкладывайте новости. Сначала плохую, а затем скверную.

– Действительно, – признал помощник, – есть две новости: одна хуже другой. Во-первых, поступил циркуляр, из которого следует, что из заключения бежал особо опасный преступник, проходивший по нашим делам. Рекомендовано восстановить дело и начать касательное дознание. Я завел папку…

– Это плохая новость, – оценил сыщик. – А что может быть хуже? Хищение времени с ратушных часов? Забастовка взломщиков сейфов? Отказ извозчиков брать с клиентов посадочную полушку?

– У вас посетитель, шеф! – выдохнул Клосс и втянул голову в плечи.

– Кто?

– Это сочинитель, шеф…

Вместо ответа Кантор взял в руку свой зонт и с ним наперевес шагнул в свой кабинет.

Клосс некоторое время переводил взгляд с саквояжа сыщика, забытого на калошнице, на калоши, растерянно стоящие на полу в третьей позиции. Потом вышел из-за бюро, поставил калоши на положенное им место, вернулся за бюро и сел.

Утро было скверное, и солнечный свет только портил его еще больше. Уж лучше бы было пасмурно. Лучше бы было дождливо и промозгло. Тогда можно было бы напиться клюквенного морсу, от которого внутри делается прохладно, и пойти в «кенди-рум» счавкать один-другой леденец.

Кантор буквально вломился в свой кабинет, зачем-то с зонтиком.

В кресле для посетителей сидел молодой человек в зеленом плаще и мягкой, элегантно замятой по последней моде, шляпе. Он держал в руках книжечку и что-то писал, или же высчитывал, длинным тонким, как спица, карандашом.

Увидев сыщика, молодой человек встал и снял шляпу… Что немедленно ввергло его в некоторую неловкость, ибо с книжечкой, карандашом и шляпой в руках он пытался одновременно протянуть руку для приветствия, а также вынуть из кармана и подать визитку, поскольку иного способа познакомиться в данной ситуации не было.

– Я проявил настойчивость, – прекратив суетиться и уставясь на зонт, сказал молодой человек, – и моя настойчивость дала результат. Ваш помощник позволил мне подождать вас здесь, возле вашего стола, в комнате, которая…

Красноречие ему изменило. Зонт был аргументом экстравагантным, но аннулирующим любые упражнения в красноречии.

– Простите, если я вел себя глупо, – просто сказал он, – но мне хотелось ощутить атмосферу этого места. Я, честно говоря, боялся, что вы не позволите мне пройти сюда…

Вместо ответа сыщик вернулся в приемную и поставил зонт в корзину.

Потом вернулся в кабинет уже без зонта и увидел, что молодой человек теперь разобрался с книжечкой, карандашом и шляпой. Шляпу он пристроил на кресле, с которого поднялся, а книжечку свою примостил на самый краешек стола, так что было не очень даже понятно, как она не падает.

Сыщик закрыл за собой дверь.

Он занял место за своим столом, машинально придержав рукоять револьвера, чтобы ствол не зацепил подлокотник. Молодой человек, теперь державший в руке визитную карточку, цепким взглядом отметил это движение сыщика.

– Так что вас вынудило проявлять настойчивость и для чего вам понадобилось ощущать атмосферу моего кабинета? – строго спросил Кантор.

Молодой человек протянул визитную карточку.

– Лендер, Хай Малькольм, – назвался он. – Можете звать меня Хай. Я пишу для журнала «Энтерпрайз паблишн». У меня ответственное задание от редакции. Мне поручено осветить работу сыскной полиции. Ее методы, и все такое прочее. Городское управление с одобрения и под непосредственным контролем Совета Производителей приняли решение начать кампанию по объективному освещению работы полиции…

– Стоп, – прервал Кантор, – а я здесь при чем?

– В нашу редакцию направили список предполагаемых героев сюжета для создания позитивного образа блюстителя законности, – как по писаному выпалил молодой человек, – и выбор пал на вас. Ваш опыт… Ваша популярность, даже среди преступников…

– И что от меня потребуется? – уточнил свой вопрос Кантор.

– Да ничего особенного, – пожал плечами Лендер. – Мне всего-то и нужно, что присутствовать при вашей работе. Видеть всё, что происходит. Я постараюсь не мешать. Ну, конечно, я иногда буду задавать вопросы. Иногда довольно глупые, разумеется, хотя я и имею некоторое представление о полицейской работе…

– Нет, – твердо сказал сыщик, – ничего вы себе не представляете. Работа отдела по расследованию убийств – это довольно грязная работа. Нам приходится встречаться с очень неприятными сторонами человеческой природы. Традиция не предусматривает канонов общения с такими типами. И никакой Историк не сможет достоверно прогнозировать риск подобной встречи. Вы готовы к неожиданностям? Думаю, нет.

– Однако я полагаю, что это уже моя работа, – возразил молодой человек довольно твердо. – Когда я пойму, что материала достаточно, я скажу вам. Обещаю, что первым читателем и редактором станете вы. Я также обещаю, что приму все поправки я уточнения, которые вы сделаете.

– Многовато обещаний, – брюзгливо проворчал Кантор, что вообще-то ему было несвойственно, просто он считал иногда полезным напустить на себя вид человека тяжелого и неуживчивого, и это приносило свои плоды, – вы мне должны пообещать только одно. Что станете во всём меня слушаться, соображениями по ходу дела делиться только со мной, в разговоры не встревать. Обещаете?

– Да, безусловно.

– И еще. Если я скажу вам прыгнуть в лужу, скрыться под водой и не выныривать столько, сколько потребуется, вы это сделаете.

– Ну, если я сочту ваше требование оправданным, то…

– Вот пока вы будете решать, оправданно ли мое требование, с вами может случиться непоправимое. А объяснять мне может оказаться недосуг

– Хорошо. Я понял.

– Надеюсь, ничего подобного не случится, – немного смягчившись, сказал сыщик, – однако теперь же пойдите в приемную. Возьмите у моего помощника бумагу и напишите заявление-расписку. Где укажите, что вы добровольно, в здравом уме и твердой памяти соглашаетесь присутствовать при полицейском дознании. Что вы понимаете и осознаете риск, что старший детектив отдела по расследованию убийств Альтторр Кантор – «С» с точкой не пишите – не несет ответственности за вашу жизнь, здоровье, моральные устои и умственные способности. Что ответственность полностью лежит на вас и том Историке, который занимается вашими рисками. Подпишите, скрепите личной печатью. Оставьте у моего помощника. Он даст ход этой бумаге. Всё. А моего помощника позовите сюда.

Молодой человек вышел.

Кантор позволил себе улыбнуться.

Идея с присутствием при его работе сочинителя не очень-то ему нравилась, но если городское управление, да еще под контролем Совета Производителей…

Будь иначе, сочинитель нипочем не смог бы попасть в кабинет Кантора.

Что тут возразишь.

Пускай.

Вошел Клосс.

– Циркуляр! – рявкнул Кантор и ткнул пальцем в столешницу.

Перед ним немедленно лег названный документ.

Альтторр Кантор углубился в чтение, предварительно позволив помощнику садиться.

Тот уселся в кресло для посетителей. Посетители любили это мягкое кресло с высокой спинкой. Оно было обито темно-зеленой с золотом тканью и придавало кабинету удивительно уютный тон. Оно было таким тяжелым, что даже Кантор, считавший себя довольно сильным человеком, едва мог сдвинуть его с места. Посетителям оно внушало надежность.

Допрашиваемых Кантор усаживал на вертящийся табурет, привинченный к полу. В его практике случалось, что он пересаживал людей как из кресла на табурет, так и из табурета в кресло. И он сам не мог бы ответить, какой процесс ему нравился больше.

– Карту! – рявкнул Альтторр, дочитав циркуляр до половины.

Клосс немедленно метнулся к двери и вернулся с картой. На ней были изображены побережье, замок на острове и мыс, вдающийся далеко в море.

– Немедленно телефонируйте председателю местной милиции, чтобы прочесали лес, – распорядился Кантор. – Вот этот. С трех сторон, отсекая предполагаемого беглеца от дорог и оттесняя в сторону моря. Пусть он повесит по значку милиционера на каждого, кроме идиотов, ковыряющих в носу. И пусть они пройдут лес частым гребнем. Пусть вооружатся дробовиками. Особо отметь, чтобы внимательно смотрели не только под ноги, но и на деревья. Этот тип любит залезть повыше.

– Хорошо, – в паузе вставил Клосс.

– Что-то неясно?

– Почему именно этот лес? Мне нужно будет дать объяснения. Они захотят быть в курсе.

Кантор провел по карте карандашом, соединяя тюрьму и маяк на мысе.

– Вот сюда он направится. На маяк. У него такая логика. Он не знает местности и пойдет морем или сушей до ближайшего ориентира. Маяк виден из башни? Виден. Вот это для него и ориентир. Кроме того, он любит высокие места. Он поднимется на маяк и посмотрит в сторону суши. Так он сможет понять, куда идти дальше. Это достаточные объяснения?

– Да, шеф! – не скрывая восхищения, заверил Клосс.

– Я отправляюсь туда немедленно лично. Это тоже сообщите. Пусть ожидают меня в ближайшем приличном трактире. Нет. Пусть лучше встречают у маяка. Да и скажите, что я еду на паромоторе. Это подхлестнет их активность.

– Хорошо, шеф.

– Вот еще… Пусть обратят особое внимание на все случаи, когда кто-то у кого-то отобрал одежду. Кражи не нужны. Иначе мы будем погребены под ворохом случайных мелочей. Пусть отсеивают главным образом случаи, когда кто-то кого-то лишил одежды.

– Хорошо, шеф.

– Выполняйте.

Кантор поднялся из-за стола и подошел к окну, скрестив руки на груди. Окно выходило во двор соседнего дома по Керри Данс стрит. Во дворе было светло, покойно. Ковриком покрывала его молодая травка. Привратник в сапогах стоял, опершись на узловатый посох, словно действительно был древним друидом и стражем таинств. Стоял и смотрел, как растет трава. Скрестил руки на перекладине и словно бы пустил корни. Хорошо ему.

Известие о побеге Флая из башни подорвало настроение на хороший день.

Оно не расстроило Кантора. Даже наоборот, сделалось немного интереснее жить. Однако известие насторожило, потому что как-то очень своевременно бежал этот опасный тип. Насторожило и пробудило воспоминания. Воспоминания были не самого приятного рода. Точнее – вовсе неприятного. Дело Флая было скверным.

Он немного слукавил, когда объяснял свои распоряжения. Словосочетание «залезть повыше» не вполне определяло тягу преступника к высоким ориентирам.

Флай мыслил не как существо, живущее на поверхности земли, а как птица, живущая в трехмерном мире. Кантор был одним из очень немногих, кто знал об этом. Даже если он и не может долететь до маяка, а это вернее всего так и было, то всё равно мыслит как летун.

Вошел сочинитель.

– Написали? – спросил Кантор.

– Написал.

– Тогда едем. Как раз кое-что подвернулось. Вот только я боюсь, что писать об этом деле вам не захочется.

– Почему?

– Люди не верят в чудеса. Впрочем, поймете сами.

Кантор определил для себя, что журналист Хай Малькольм Лендер – недалекий бумагомарака. И это было до определенной степени хорошо.

Проницательный, энергичный и прыткий мог бы помешать делу.

– Веселенькое дело, – сказала Лена.

Душ, куда препроводила ее «английская гувернантка», едва Лена позавтракала, помещался не вполне рядом со спальней, но и недалеко.

Нужно было пройти по сводчатому облицованному дубовыми панелями коридору мимо трех одинаковых, по-видимому, также раздвижных дверей, и вот уже за четвертой помещался весьма своеобразный «shower-cabinet».

– Уж не знаю, как насчет shower, но то, что cabinet, – точно, – пробормотала Лена, раздумывая: «Почему не bathroom?»

Здесь было нечто вроде фонтана или искусственного водопада. Посреди довольно большого квадратного помещения находилось возвышение. В полу заглублено что-то вроде мелкой овальной ванны. Маленький неглубокий бассейн.

В эту посудину с потолка, через узкую щель почти бесшумно падала плоская струя воды.

– Веселенькое дело, – сказала Лена.

Она подумала, что если встать под эту струю – то будет душ, а если улечься в корытце и заткнуть сток в нем пяткой, то будет ванна.

Никаких вентилей и регуляторов не наблюдалось.

На столике, перед таким же, как в спальне, овальным зеркалом, стояли пузырьки и коробочки. Они были, как и в спальне, стеклянные и фарфоровые. Ничего пластикового, даже крышек на пузырьках.

Служанка оставила Лену здесь и прикрыла за собой дверь.

Лена привыкла к тому, что ванная комната – маленькое помещение, а здесь предстояло принимать душ на постаменте, да еще в сравнительно большом открытом пространстве.

Всё это было, как ни крути, диковато.

Но и занимательно, если честно. Происходящее всё больше напоминало приключение. И приключение пока весьма приятное.

Лена прочитала на одном из аптекарских пузырьков «Soap-sea-milt».

– Изба рыбака какая-то, – пожала плечиком она.

Ну, пусть морское, но мыло!

Она вытряхнула на ладонь приятную малахитовую массу шампуня и понюхала. Пахло приятно, солоновато.

– Кукумария с морской капустой! – оценила Лена. – Салат дальневосточный. Ну, ну…

Вы не пробовали снимать халат, держа на ладони большой комок густого геля? Вот это было единственным осложнением. Вся остальная процедура прошла без проблем.

Вода не была ни холодной, ни горячей. Теплой.

Лена с огромным удовольствием промыла голову, освежилась и чувствовала себя прекрасно.

Вместо полотенец были сложены на столике какие-то куски холстины, пахнущие почему-то крапивой и грубоватые, но хорошо впитывающие воду…

Теперь бы еще одеться.

Лена завернулась в халат и надвинула обнаруженные у двери совершенно новые ненадеванные шлепанцы вроде больничных тапочек.

Снова появилась «английская гувернантка», словно подглядывала или же знала по опыту, сколько надо времени человеку на какое-то дело.

– Were is my dress? – поинтересовалась Лена.

– 1 am sorry; I can to propose new dress. It dresses suitable for yang lady! – строго, как и полагается «английской гувернантке», сказала та.

Лена не без смущения поинтересовалась, чем была плоха ее одежда, хотя и так знала чем. Она бы чувствовала себя в этой обстановке неловко в своих чулках сеточкой, юбчонке и самодельной варенке.

Служанка разразилась тягучей речью о том, что и не думает присваивать карнавальный (О как!) костюм и что вернет его в чистом и опрятном виде, но ведь не собирается же yang lady ходить в ЭТОМ сейчас! О, да, она уверена, что yang lady не собирается! Поэтому она, домоправительница, намерена предложить yang lady широкий выбор готового платья в безвременное и безвозмездное пользование, потому что такова воля ее господина.

– Блин горелый! – не удержалась Лена и заодно подумала, что можно выразиться и покрепче, потому что ее всё равно не поймут, а по-английски выразила готовность выбрать из того, что ей предложат.

– О! My one entreaty! Fallow me, please! – пропела домомучительница и двинулась по коридору, в противоположную от спальни сторону.

– О, моя единственная мольба! – вполголоса передразнила Лена по-русски. – Умоляет она, надо же. При матушке королеве Виктории в Англии так не заворачивали.

– So nice language! – сухо заметила служанка.

Причем ненужно было обладать особенно тонкой душевной организацией, чтобы понять, что это намек.

«Говорить на незнакомом собеседнику языке, если вы считаете себя хорошо воспитанной yang lady, неуместно и моветон! Я же не говорю по-китайски!» – как бы хотела сказать она этим замечанием.

«Во, попала! – не без иронии подумала Лена. – То ли еще будет!»

И тут девушка попала, что называется, в точку, даже не подозревая этого.

Между тем коридор сделал плавный поворот и разительно изменился.

Они вышли на галерею с большими окнами, через которые открывался вид на парк, уже избавившийся от утреннего тумана.

Подстриженные деревья и кусты сияли молодой весенней листвой на ярком солнышке. Вдали, всё так же как и из окна спальни, виднелись далекие дома какой-то чужеродной архитектуры, словно это была декорация.

Лену осенило. Она решила-постановила для себя, что это действительно какая-то декорация. Возможно, выстроенная для фильма. Может быть, дом этот действительно находится в парке «Мосфильма»? Вот было бы забавно. Погостить в реальной декорации!

Или не в парке «Мосфильма», а в каком-нибудь парке – филиале киностудии за городом? Да, запросто!

Но не парк и не странные декорации занимали Лену сейчас. Здесь в коридоре была вереница портретов на стене.

Портретная галерея.

И это были воистину странные портреты.

Люди, смотревшие из тяжелых рам, были нарисованы в манере малых голландцев, а более всего походили на картины Яна Ван Эйка, с детально прописанными пейзажами, открывающимися из окон за спиной людей на портретах. Портрет – интерьер – пейзаж за окном. На каждом полотне. И удивительная уносящая вдаль глубина изображения. Нет, малым голландцам до этих художников было далеко.

Лена поневоле залюбовалась.

Заметившая это домоправительница пояснила, что это фамильные портреты ее господина.

Но в это не верилось.

Наверное, старая карга шутила так с Леной.

Лица, одежды, интерьеры были удивительно чужими. Словно с другой планеты. Не могло быть на земле таких лиц. Но все они были похожи, так или иначе, иногда разительно, иногда отдаленно, на красавца чревовещателя. Даже краснорожие мужики в мехах и меховых шапках, даже странные типы в сюртуках непривычного покроя с ружьями и тростями – все они были из одной породы.

Гувернантка доложила, что они пришли, и открыла, даже не дверь, – отодвинула огромную подвесную перегородку.

Перед Леной открылся сказочный мир. Такой могла бы быть капитанская каюта «Наутилуса».

Комната с полом-аквариумом.

Под стеклянным полом овальной комнаты, забранным массивными, вероятно медными, переплетами, царил водный мир. Спины рыб скользили под стеклом. Колыхались водоросли. Тусклый, зеленоватый, переливчатый свет шел снизу.

Стены сплошь состояли из дверей шкафов, с графическими изображениями парусных кораблей и фантастических морских чудовищ.

Под потолком висела исполинская люстра в форме летающей тарелки, из маленьких окошек которой лился другой, воровской желтоватый свет.

Ступить на прозрачный пол Лена решилась не сразу.

Гувернантка торжественно заявила, что это и есть гардеробная и что она вновь оставляет yang lady…

Гардеробная?

Любопытство придало девушке смелости, и она шагнула вперед, глядя под ноги, в мир спокойствия и безмолвия водного царства…

Когда сыщик и журналист вышли в приемную, Кантор обратился к своему помощнику:

– Телефонируйте моему привратнику, чтобы подготовил паромотор. Это сэкономит нам время.

– Да, шеф.

– Что-то еще?

– Записка, – смущенно заметил Клосс, – от режиссера Уллы Рена. Он хочет, чтобы вы проконсультировали его. Как вы прежде договаривались. Он так пишет. Он настаивает на личной встрече. Написано неразборчиво, как обычно, но он пишет, что дело весьма и весьма срочное.

– Телефонируйте ему. Мы заедем немедленно, – сказал сыщик и обратился к Лендеру: – Где пять часов, там и еще полчаса.

– Пять часов? – сделал брови домиком журналист.

– Может быть, и быстрее, – усмехнулся сыщик, – паромотор удивительно экономит время в нашем деле. Я могу всюду побывать лично. И быстро. Это лучше, чем читать неряшливые отчеты.

После этого сыщик кинкантаер[1] Альтторр Кантор Пешеход и сочинитель Хай Малькольм Лендер покинули управление полиции. И широким шагом двинулись по тому же пути, что недавно проделал сыщик, но вспять.

Весенний день разворачивал солнечное знамя всё больше.

И не воспрянуть духом при такой чудесной погоде было просто странно.

Тем не менее сыщик, в своем черном пальто, с зонтом и саквояжем, в надвинутом котелке, был погружен в размышления. И по его лицу скользили мрачные тени.

Молодой человек в своем зеленом плаще, в модной шляпе и без калош, составлял сыщику странную пару. Не будь Кантор так погружен в свои мысли, он позабавился бы немало, оценив, как они выглядят со стороны.

Уже на бульваре Лендер решился обратиться с вопросом. Он мог бы спросить о том, что у сыщика в его знаменитом саквояже. Об этом никто не знал в точности, но читателю это будет интересно. Он мог спросить о том, зачем сыщик надел револьверную гильзу на острие трости зонта. Об этом он едва ли напишет, но ему самому страсть как интересно, зачем это. Он мог бы спросить, какой системы револьвер использует сыщик и носит ли он однозарядный пистолетик в заднем кармане брюк, как это делают сыщики из журнальных романов.

Но ни о чем из этого списка он не спросил.

– Мы сейчас поедем к Рену? Тому самому Рену? – сказал он.

– Да, – просто ответил сыщик, – я часто выступаю в роли специалиста по гм… некоторым правовым вопросам. Люди искусства мало знакомы с бытом жуликов. А Рен стремится к достоверности, в отличие от большинства своих коллег.

– То есть вы хотите сказать, что часто встречаетесь с самим Уллой Реном?

– Да, – вновь подтвердил сыщик.

– И как он? – с трепетом спросил журналист. – Какой он?

– Неплохой парень. Иногда его удается убедить в том, что револьвер может выстрелить только шесть раз подряд, а потом его нужно перезаряжать. Что если вам необходимо перезарядить оружие, то запасные патроны можно найти в своем кармане, только в случае, если вы их туда положили заранее.

– Я имею в виду… – не унимался Лендер, – …я хочу сказать… О некоем ореоле гениальности. О человеке не от мира сего…

– Да что за ерунда, – незлобиво возмутился сыщик, хотя и без этого последнего замечания журналиста понял, к чему тот ведет. – Почему, во имя Последнего Дня, вы считаете, что человек, который нашел свое дело в жизни и делает его как никто другой, должен быть не от мира сего. Он самый что ни на есть от мира сего. В идеале все должны быть такими. Нужно найти дело, которое никто кроме тебя не сможет сделать так же хорошо, как ты.

– Но для многих это непосильная задача, – возразил сочинитель.

– Общественные традиции делают ее трудной, – согласился сыщик и взвесил в руке саквояж, словно в нем заключался груз задачи и ответ на нее, – необходимость занять место в обществе диктует нам сделать скорый и подчас случайный выбор. А некоторым вообще не суждено найти такое дело. Его просто нет в обиходе нашего общества. Чем занялся бы Рен, не появись ко времени мультифотограф? Это дело как раз по нему. Он неугомонный. Нетерпеливый. Любит преодолевать трудности. Его не смутит, если весь мир сплотится против него. Он умеет организовать и направить в нужную сторону массу людей с разнообразными стремлениями и профессиями. Не случись изобретение мультифотографа, и Улла сделался бы жуликом. Ведь перечисленные качества идеальны для руководства шайкой вандерменов.[2]

– Боюсь, вы подходите к оценке великого создателя фильмов слишком профессионально, – снисходительно заулыбался Лендер, – у вас слишком узкий взгляд на вещи. Через, так сказать, оптическое стекло работы антаера.

– Да? – лукаво сощурился Кантор в тени полей котелка.

– Определенно, – кивнул Лендер, счастливый оттого, что смог найти в этом, легендарном почти, полицейском человеческую слабость и несовершенство.

– Ну, хорошо, – на удивление легко согласился сыщик, – кстати, вы не хотели меня спросить об однозарядном пистолете в заднем кармане?

– Хотел, – опешил от такого поворота темы журналист.

– Мой ответ – нет, – усмехнулся сыщик, – не ношу.

– Но почему? Ведь это так удобно! Его так и называют «сюрприз для преступников»! Они отбирают у вас револьвер, думают, что вы безоружны, а вы…

– А вам не приходило в голову, что все поголовно жулики осведомлены о пистолете в заднем кармане брюк у каждого сыщика?

– Н-нет, не приходило…

– А они знают. Раз уж даже вы в курсе, – усмехнулся сыщик. – Ну, и, разумеется, есть более весомый аргумент против.

– Какой же?

– А вы попробуйте походить с пистолетом в заднем кармане брюк. А еще попробуйте сесть в кресло.

Вот и закончился бульвар Шелтер. Молодой сочинитель к концу этой краткой прогулки чувствовал, что узнал гораздо больше о работе сыскной полиции, чем за всю свою прежнюю жизнь.

Привратник радостно встретил сыщика. Сразу было видно, что это не просто один из жильцов для него, а жилец, стоящий на особом счету.

– Машина под парами, – доложил привратник.

– Благодарю, – сказал только сыщик, и они с привратником обменялись многозначительными взглядами, – сообщите Илзэ, дружище, что я не буду ночевать дома сегодня. Так что… Пусть сообразует свою работу с этим… День или два я буду в отъезде. О возвращении сообщу предварительно.

– Непременно, – ответил привратник и, вставив посох в гнездо, качнул его яростно, раздвигая агрессивные – из топоров и мечей – тяжелые ворота.

Во дворе, окруженном с трех сторон глухими серыми стенами домов, часто дышал паромотор. Это был крепкий, консервативного вида экипаж на мощных колесах с широкими ободами. Салон был каретного типа с дверьми, раздвигающимися вперед и назад. Ветровое стекло было немного скошено под козырьком, а колесный просвет обещал высокую проходимость вдали от перспектив столицы.

Кратко говоря – экипаж был мощным, крепким, неброским. Чем-то, во всех деталях напоминавшим своего владельца.

– У меня нет ни водителя, ни слуги, – сказал Кантор. – Поэтому сиденья в салоне и спереди сделаны одинаково удобными. Я сам вожу паромотор, а вы обживайте сиденье рядом. Вас ведь не смутит, если кто-то примет нас за возницу и лакея?

– Нет, – торопливо ответил Лендер, – не смутит. Тем более что если я сяду позади, то нам будет трудно общаться в дороге. Хотя вы будете, видимо, слишком заняты управлением?

– Не больше чем в двуколке с вожжами в руках, – заверил Кантор, что было относительным, вполне простительным преувеличением.

Они заняли места на переднем сиденье просторного салона, сыщик, немного рисуясь перед гостем, поместил саквояж и зонт на полках под ветровым стеклом, пристегнул их ремнями, снял и сунул под свое сиденье калоши…

Проделав все эти манипуляции, он положил руки на рулевое колесо, поставил ноги на педали, потом поднял правую руку к потолку и, потянув за шнур, открыл впускные клапаны.

Паромотор рванулся с места, словно кучер ожег невидимых лошадей плетью. Нет, еще резче. Лендер, с осторожностью относившийся к паромоторам вообще и с удвоенной осторожностью к тем любителям, которые отказываются от услуг профессиональных возниц, мгновенно простился с жизнью, когда его вдавило в сиденье, зубы клацнули, а за ветровым стеклом на него двинулась с неотвратимостью стена дома.

Журналист полагал, что попасть в арку ворот совершенно невозможно. Ведь паромотор – всего лишь машина. Лошадь никогда не бросится на стену. Лошадь провезет экипаж там, где сама сможет пройти. Это естественно. Но машина, неловко управляемая рулевым колесом, обладающая силой, в десятки раз превосходящей сенатскую упряжку из четырех цугом, может со всего маху удариться о любой предмет, попавшийся на пути.

Лендер за миг, который машина делала дугу по двору и перед его глазами метались стены, стены, стены, проклял всю свою жизнь вплоть до Последнего Дня, потому что простился с нею столько раз, сколько успел, пока не зажмурил глаза.

Он позволил себе смотреть только тогда, когда понял, что последний смертельный удар заставляет себя ждать, а экипаж прекратил раскачиваться и, часто-часто дыша, катит вполне спокойно.

Дома по Стиди-стрит проплывали мимо, и если не смотреть вперед, то можно решить, что сидишь в карете.

И всё же было нехорошо. Сердце колотилось почти так же часто, как сопел котел позади салона. А тут еще Кантор бросил руль и начал бинтовать ладони мягкой кожаной лентой, едва время от времени придерживая колесо запястьем правой руки.

Закрепив ленты на запястьях, он вновь взялся за руль. В этот момент едва Лендер решил, что уж теперь-то ничего страшного не произойдет, как сыщик надавил на педаль и начал увеличивать скорость. Экипаж запыхтел чаще, вздохи слились в какое-то нервное, недоброе урчание, и вдруг мотор стал затихать, затихать и скрылся где-то позади, за шорохом колес по гравию и скрипом кожи сидений.

Самодвижущиеся экипажи не были такой уж диковиной для молодого человека. Ему и прежде приходилось ездить на паромоторах, но, как правило, в салоне, отделенном от водительского места, или на заднем сиденье в совместном салоне. И всякий раз он испытывал неудобство и смущение. Однако в салоне человек ощущает себя словно просто в очень быстро едущей карете. Другое дело на переднем сиденье – когда дорога и всё, что на ней, стремительно несутся навстречу! Нет, никогда еще прежде он не испытывал такого смятения и ужаса.

Однако сыщик отважно и уверенно правил быстроходным экипажем, и его уверенность постепенно проникала в пассажира. Через некоторое время, Лендер смог даже оторвать одну руку от сиденья, в которое вцепился, и расслабить ноги, которыми изо всех сил уперся в пол.

Задание редакции уже не казалось таким легким, как прежде.

Но вот, временно, к сожалению только временно, страдания молодого человека прекратились. Экипаж подкатил к великолепному холлу отеля «Мажестик Эсайлам». Прямо к черной базальтовой лестнице, на которой для шика по бокам лежали исполинские ржавые цепи двух титанических якорей, служивших колоннами, поддерживающими козырек над входом.

Привратник, в лаковых туфлях с пряжками, распахнул перед сыщиком и журналистом огромные стеклянные двери, и гости вошли в чертог, устланный драгоценными коврами.

Сыщик, чьи пустые, без саквояжа и зонта, перебинтованные бежевой кожей руки казались готовыми к кулачному бою, не уделяя никому внимания, прошествовал прямо к лифту.

– На самый верх, – сказал он, – Улла Рен ждет меня. Юноша со мной.

– Возьмитесь за поручень, – сказал бесстрастно драйвер лифта и передвинул ручку «мельницы» до упора.

Скоростной лифт ударил по пяткам, подпрыгнул и понесся к небесам.

«Мой Последний День», – сокрушенно подумал Лендер, которому казалось, что он глотает свой завтрак во второй раз, уже без аппетита.

– Миляга Клосс предупредил меня! – заревел огромный человечище, простирая навстречу вышедшим из лифта свои мускулистые руки.

– Что стряслось, старый лущитель?[3] – в тон воскликнул Кантор, разводя в приветствии свои забинтованные ладони.

– Стряслось, свалилось, сотряслось! – заверил гигант и, развернувшись, поманил за собой жестом. – Дело задумал! Великое! Равного которому не затевал еще никто! Решил, что либо буду на вершине стоять и дарить окрест взором надменным, либо во прахе валяться. Ох, хо-хо! Такие картины вижу! Воспламеняет!..

От гиганта веяло энергией и безумием. Он таращил глаза, размахивал огромными своими руками, растопыривая пальцы, словно ловил призраков, но его напыщенный слог был удивительно уместен. Если этот человек и был безумен, то самым прекрасным безумием, которое только возможно. Его шаги были огромны, движения величественны, улыбка была под стать Ангелу Последнего Дня, решившему перепутать календарь, с целью приблизить свой выход.

Сказать, что Улла Рен был не от мира сего, было равносильно признанию минуты часом.

«Как он огромен! – только и мог думать бедняга журналист. – Почему никто никогда не писал о том, что он ТАК огромен?!»

Говорить, что Рен был высокого роста, было равносильно тому, чтобы в яркий солнечный день сетовать на дождь и слякоть.

– Дружище, – уже в светлом пустом кабинете с огромным окном, за которым сиял, казалось, весь город, начал урезонивать гиганта Кантор, – я веду расследование. У меня нет времени ни на что. Быстрее говори, что случилось, и я лечу прочь.

– Сценарий! – грохотал Рен. – С тех пор как Урзус Лангеншейдт нарисовал углем карту на разрушенной стене павшего Ромбурга, не было еще написано ничего более окончательного. Это будет мой лучший фильм. Лучший фильм навсегда!

Он бросил свое тело в кресло, крякнувшее под его массой.

– И что? – понижал тональность сыщик. – Что сценарий?

– Роль для тебя. Шериф на фронтире. Дикие нравы. Месть беглого преступника бывшим соратникам. Напряжение и богатство красок оправдывают всё. Размах. Мощь. Каждый тип – главная роль. Прочти.

Он толкнул по черному зеркальному столу толстую папку.

– Мне нужна реальность деталей, – вскочив, снова ревел гигант, – как вытягивается из кобуры револьвер, как врастает в руку рукоять, как блик играет на барабане, когда он проворачивается при взводе. Как делается засада, и птица садится на расстоянии ладони от оружия затаившегося в зарослях шерифа. Прочти. Пройди от первой буквы до последней точки. Ответь на все мои вопросы. Расскажи, как ходят, как говорят, как впрыгивают в седло. Как стелется пыль за погоней. Ты всё это видел. Ты был там. Ты знаешь. Дай мне мир, написанный в этой папке, как он есть в реальности, и я отпущу тебя с миром. За ценой не постою. Ну?

– Дружище, – наигранно взмолился сыщик, – у меня расследование. Если хочешь, я возьму папку с собой и прочту. Я укажу все неточности, подготовлю рекомендации. Ей же ей, мне приятно слышать о том, что ты хочешь реальных деталей. Не я не могу уделить тебе больше времени, чем имею.

– Да пусть все жулики мира, – взревел Рен, – совершат все преступления, на которые способны в жизни. Пусть сделают это в одночасье! И это не будет стоить ничего, по сравнению с тем, что я намерен создать!

– Я ведь всё сказал, – миролюбиво заметил сыщик, – ты меня знаешь.

Улла Рен замер в позе раздумья, скрестив руки на груди и блуждая глазами. Его щека нервно подергивалась.

– Ты хочешь разлучить меня с моим не рожденным еще миром? – сказал он наконец свирепо. – Пусть так. Мне нужно многое сделать. Разлука пойдет мне на пользу. Бери сценарий. Езжай ловить своих жуликов. Телефонируй, как только будет возможность. Я буду спрашивать.

– Я не буду слишком томить тебя, – заверил Кантор.

И взял сценарий со стола.

– Кстати! – спохватился он. – Вот молодой человек. Известный журналист. Он хотел написать о твоем прошлом.

– В самом деле? – оживился Рен и снова метнул свое тело в кресло, которое испустило предсмертный стон. – О том, как я командовал шайкой бродячих бандитов? Об этом? Ох-хо-хо! Веселые были денечки. Я и сейчас был бы главарем шайки. Мультифотограф сделал меня! А я теперь плачу ему тем же! Делаю мультифотограф! Ох-хо-хо! Да я и сейчас главарь банды! И мы творим разбой и бесчинство. Только силой искусства. Великого искусства мультифотографии! Вот и всё, мистер известный журналист.

Они начали прощаться. Как-то бегло и сумбурно. Когда положенные фразы были произнесены и сыщик с журналистом двинулись к лифтам, Рен открыл боковую дверь кабинета и гаркнул куда-то в глубину комнат, уплотняя могучим басом воздух: «Пипа!»

– Вниз, – сказал сыщик драйверу и, когда лифт тронулся, обратился к потрясенному сочинителю: – Я же говорю, он простой хороший парень, который нашел в жизни свое дело. Я ему немного завидую. Мое дело, конечно, мое, но оно не такое веселое.

Примерка платьев заняла у Лены неожиданно много времени. Но ведь и платьев было неожиданно много!

«Английская гувернантка» время от времени подходила к дверям гардеробной. В какой-то момент она услышала, как девушка напевает. И несмотря на то, что юная леди произносила слова со своим варварским акцентом, голос ее был чистым и мелодию она не упускала:

There's a person on a chair
By the table, by the cupboard,
By the lamp, by the bed
In a room, in my house.
That person on a chair is me.

Мелодия была непривычной, простой и даже «глуповатой», но легкой и приятной. Сродни тем старым песням, что могли распевать соратники Урзуса Лангеншейдта в походе на Восток.

Восток… Да, вот откуда был дикий акцент девушки!

Такие песенки разучивают дети, в памяти которых неосознанно сохраняется простой мелодизм того, что напевала мама за рукодельем, когда дитя еще пребывало в ее чреве, и звуки первых колыбельных, спетых няней у детской кроватки.

Огустина была хорошо вышколенной экономкой. И любые странности любой гостьи ее господина не должны были ее волновать. Но еще Огустина была женщиной, и гостья ее господина не могла не беспокоить ее.

Поначалу Огустина заподозрила Lena в «дурных мыслях». Именно девушка с «дурными мыслями» могла носить странное шутовское одеяние, сесть без стеснения в паромотор незнакомого джентльмена и поехать к нему домой. Да. Только «дурными мыслями» можно было объяснить такое поведение.

Но когда дворецкий Эрнест (Эрнест Шарк Булфер Робинсон – дворецкий в восьмом поколении и в пятом поколении дворецкий рода Ортодоксов) отнес ее в спальню и Огустина (Огустина Лекс Элмер Тараск – экономка в четвертом поколении и в четвертом поколении экономка рода Ортодоксов-Мулеров) раздела девушку, то загадочность Lena стала непомерной.

В первую голову Огустина не смогла определить, из чего сделаны эти странные сетчатые чулки-рейтузы, что были на девушке. Это был неприятный на ощупь и очень тонкий материал. Брезгливо стянув (а как эта гадость растягивалась!) эту часть туалета, Огустина постаралась к ней более не прикасаться.

Вся остальная одежда оказалась не лучше. Чего стоила хотя бы застиранная до белых пятен синяя куртка из плотной мешковины! Кто такую мог бы носить? И в какой стране? Уж в Мире, в этом Огустина разбиралась, никто ничего такого не носил и носить не мог. Ужасающими были и туфли, не прикрывавшие щиколотки!

Но чем дальше, тем было страшнее.

Под блузкой девушки было надето странное сооружение из двух кружевных чашечек на ленточках для поддержания груди. В тот момент вдумчивая Огустина догадалась, что у девушки что-то с грудью. Ну, то есть она так серьезно больна, что вынуждена носить эти поддерживающие чехольчики. И даже подумала, что не стоит снимать это приспособление. Дабы не навредить. Возможно, даже посоветоваться с доктором.

Однако здравый смысл пересилил. Огустина не могла представить, как в этом устройстве можно спать. Ведь, не ровен час, можно и задохнуться. Тем более что ленточки варварски врезались в тело. Как это снималось, экономка тоже не сразу разобрала, и рука уже потянулась под фартук за маленьким «рыбным» ножичком, который домоправительницы носят как атрибут профессии, но в последний момент она поняла, что костяная застежка спереди раскрывается переламыванием половинок косточек, входивших друг в друга.

Кость, из которой была сделана застежка, оказалась мягкой, гибкой и будто мылкой на ощупь. И еще – очень легкой, для кости. Но тут Огустина ничего не могла придумать. Расстегнула и с облегчением в сердце избавила юное существо от неприятного приспособления.

Нет, судя по состоянию грудей, девушка была здорова. Тогда зачем? Зачем надевать на себя ТАКОЕ? Возможно, какой-то дикий народ был недоволен устройством человеческого тела и придумал, чтобы женщины носили приспособления для изменения облика, разве не так? Но насколько варварским должен быть этот народ и насколько деспотичными должны быть мужчины в тех краях!

Огустина знала, что на крайнем юге Мира дикари чернокожей породы часто изменяют данное им от природы тело, нанося на него рисунки, вставляя в уши и носы, да и в другие части тела, кости и ракушки, куски дерева… Но девушка не была похожа на дикарку. Вот разве что изображала дикарку на каком-то эксцентрическом маскараде?

За это говорили другие детали: прическа, коротенькая юбка и маленькие штанишки, из мягкой ткани, только наполовину прикрывающие ягодицы. Огустина уже и не знала, как к этому относиться: порицать девушку или жалеть. Если она переоделась в дикарку ради забавы, то у нее должны быть не просто «дурные мысли» а ОЧЕНЬ ДУРНЫЕ. Если же она была из далеких краев за пределами Мира, то ей можно было бы только посочувствовать.

При этом девушка спала мертвецки! Вздохнув, Огустина развела немного освежающего лосьона в воде, смочила им губку и, попробовав кончиком носа, не холоден ли раствор, протерла безвольное тело, подготовив yang lady ко сну, уложила в постель и укрыла одеялом. Еще раз сочувственно вздохнула, покачала головой и удалилась.

Утром yang lady не перестала удивлять. Она продемонстрировала вопиющие манеры и варварский акцент, невежество в самых простых вещах, касательно уклада жизни Мира и прочее, прочее, прочее…

Как ни странно, Огустина успокоилась, только препроводив девушку в гардеробную. Всё же настоящая женщина, какой бы дикой и неотесанной она ни была, по-настоящему раскрывается именно в отношении к одежде.

А услышав дурацкую песенку, которую yang lady напевала, перемеряя одно за другим платья, Огустина впервые улыбнулась. О «дурных мыслях» не могло быть и речи. Lena была положительно ребенком. Да, совершенно неотесанным, диким и нездешним, но ребенком. Она была чистоплотна, приветлива с прислугой и, главное, любила наряды. Так что Lena хоть и выглядела взрослой, но была именно yang lady. Именно очень yang и по духу – lady. А значит, если на то будет воля господина Остина, то под руководством Огустины она станет reality absolutely lady in fact!

Между тем ничего об этом не подозревавшая Лена так увлеклась в гардеробной, что потеряла счет времени.

Стены комнаты с полом-аквариумом состояли из небольших шкафчиков. В каждом из которых находилось от пяти до восьми платьев или костюмов.

Шкафчиков было всего тридцать. В задней стенке каждого шкафчика вверху была узкая остекленная щель, через которую проникал свет. И когда Лена открывала шкафчики, один за другим, то в помещении становилось чуточку светлее.

Потом она сделала несколько маленьких инженерных открытий. Она догадалась, что круглая комната-гардеробная находится в башенке, а щели-окошки в шкафчиках – это действительно окошки наружу. Дом был построен так, чтобы максимально использовать возможности естественного дневного освещения. Но как же замысловато это было сделано!

Потом Лена между делом заметила, что окошки, дающие свет в шкафы, не были открыты постоянно! Они открывались, когда она открывала дверку, и закрывались задвижными дощечками, когда шкафчик закрывался.

Это и правильно! Зачем позволять солнечному свету падать на одежду, пока она хранится в шкафу? Это может повредить тканям!

Как это всё было остроумно и как непривычно.

Ах да, еще – на внутренней стороне каждой дверки шкафа были зеркала во всю дверку, в рост человека, в отделанных зеленой замшей тонких рамках. И, открывая шкафчики, Лена очутилась в диковинном мире множества зеркал, снопов света, разной интенсивности, падающих под разными углами, водного мира под ногами и НЛО со светящимися иллюминаторами на потолке. Но главное в этом замкнутом мирке было изобилие разнообразной и диковинной одежды.

Одежда была и диковинной, и разнообразной, это точно, но Лена, довольно быстро выделила характерные общие черты. Это был здешний стиль.

Женщинам тут полагалось носить ботиночки или сапожки, реже настоящие ботфорты с длиной голенища от чуть выше щиколотки до середины бедра и прихотливой шнуровкой, подгоняющей кожу обуви так, чтобы она плотно обнимала ногу. Под эту обувь полагалось надевать бежевые чулочки, длина которых соответствовала длине голенища. Поскольку резинок на чулках не было, то они со всей очевидностью фиксировались навыворот наружу поверх голенища. Нужно было обладать недюжинной интуицией и сугубо женским чутьем, для того чтобы понять, как это всё носится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кинкантаер (kinkuntier) от kink – узел и untie – распутывать, развязывать. Чаще говорят проще – untier. Это стало синонимом слова детектив. Жулики, по созвучию, сыщиков называют неряхам и – untidy.

Вернуться

2

Wander – бродить, странствовать, скитаться. Кантор имеет ввиду не странствующие банды из древних баллад об Урзусе Лангеншейдте, а прокатившуюся по World Power десять-двенадцать лет назад волну молодежных объединений. Они назывались wandermens – в честь благородных разбойников прошлого.

Вернуться

3

Лущить – похищать драгоценности. Имеется в виду процесс вскрытия футляров, сходный с раскалыванием орешков. В уголовной среде лущитель – специальность. В богемной – греховодник, совратитель самых миленьких, самых невинных дам. В деловой среде – человек, умеющий добывать средства, сводить воедино заказчика, производителя и финансиста, не знакомя их между собой. Если вы не вполне понимаете, на каком именно сленге говорят в данной компании, то лучше от подобного эпитета воздержаться.

Вернуться