Роальд Даль

Мой дядюшка Освальд

Время от времени я испытываю непреодолимое желание вспомнить моего дядюшку Освальда и воздать ему должное. Я имею в виду, разумеется, покойного Освальда Хендрикса Корнелиуса, человека тончайшего вкуса, бонвивана, коллекционера пауков, скорпионов и тросточек, ценителя оперы и знатока китайского фарфора, соблазнителя женщин и, без всякого сомнения, рекордсмена всех времен в том, что касается внебрачных связей. Любой другой известный претендент на этот титул выглядит просто смехотворным, если его достижения сравнить с успехами моего дядюшки Освальда.

А чтобы доказать это, предлагаю читателю отрывок из 20-го тома дневников дядюшки Освальда, повествующий о том, как он нашел путь к богатству и наслаждениям.

…Всякое крупное состояние, если только оно не унаследовано, приобретается обычно одним из четырех способов – махинацией, талантом, точным расчетом или везением. Мой случай – сочетание всех четырех.

В 1912 году, когда мне только что исполнилось семнадцать лет, я был принят в Тринити-колледж в Кембридже на отделение естественных наук. Я был не по возрасту развитым юношей и выдержал экзамен на год раньше, чем полагалось. Мой отец решил, что я должен воспользоваться временем, чтобы съездить во Францию для совершенствования в языке. Я же надеялся, что в этой великолепной стране смогу научиться не только языку. К тому времени английские барышни мне уже слегка наскучили. Из надежных источников я узнал, что парижанкам о любви известно кое-что такое, что их лондонским кузинам даже и не снилось.

Вечером, накануне моего отъезда во Францию, я устроил маленький прием в нашем доме на Чейн-Уок. В семь часов мои родители, чтобы не стеснять меня, ушли. Я пригласил с десяток или более приятелей и приятельниц, своих ровесников, и к девяти часам мы все сидели, приятно болтали, попивали вино и ели отлично приготовленную баранину в тесте. В дверь позвонили. На пороге стоял человек средних лет с огромными усами, с красным лицом и саквояжем из свиной кожи. Он представился как майор Граут и спросил моего отца. Я объяснил, что тот сегодня ужинает вне дома.

– Боже мой, – сказал майор Граут, – он же пригласил меня остановиться у него! Я его старый друг.

– Отец, должно быть, забыл, – предположил я. – Мне очень жаль. Может быть, вы войдете?

Жизнерадостно улыбающийся майор, со своими усами и всем прочим, расположился среди нас с полной непринужденностью, несмотря на то, что был раза в три старше любого из нас. Он набросился на баранину и осушил целую бутылку кларета за пятнадцать минут. На полпути к донышку третьей бутылки у него начал развязываться язык. Как он нам объяснил, он работал в англоегипетском Судане и приехал домой в отпуск.

– Удивительная страна Судан. Она полна тайн и загадок. Один из величайших ее секретов, – сказал он, заливая себе в глотку еще один стакан вина, – это маленькое существо, которое называется суданский волдырный жук. Около трех четвертей дюйма в длину. Очень красиво выглядит он со своими радужными, золотисто-зелеными надкрыльями.

– А в чем заключается секрет? – спросили мы.

– Эти маленькие жуки, – сказал майор, – встречаются только в одной части Судана, там, где растет дерево хашаб. В поисках жуков некоторые туземцы проводят всю свою жизнь, их называют охотниками за жуками. Они знают все, что только можно знать о повадках этих крошечных созданий. А когда они их ловят, то убивают, сушат на солнце и толкут в мелкий порошок. Крошечная щепотка этого порошка – самое мощное афродизирующее средство в мире.

– А как он действует? – спросила одна из девушек.

– Господи, – сказал майор. Он разжигает костер под вашими гениталиями. А мужчины теряют всякий контроль и имеют мощнейшую, продолжительную эрекцию. Не могли бы вы передать еще стакан вина, мой мальчик?

Я потянулся за вином. Мои гости вдруг притихли. Завороженные девушки не отрываясь смотрели на майора горящими глазами…

Всю ночь я лежал в постели, на полу стоял мой упакованный багаж, и невероятно дерзкий план начал вырисовываться в моей голове.

На следующее утро решение было принято. Но прежде – в Париж.

Я простился с родителями на перроне вокзала Виктории. В Париже я отправился к семейству по фамилии Буавен, на авеню Марсо, где отец снял для меня комнату.

Семья господина Буавена не выделялась ничем примечательным за исключением девятнадцатилетней мадемуазель Николь – она выглядела настоящей амазонкой. Шести футов и трех дюймов роста, с длинными стройными ногами и парой темных глаз, таящих множество секретов. В моей коллекции немало рослых особей, и я должен признаться, что ценю их гораздо выше, чем их миниатюрных сестер. У женщины высокого роста все члены более мощные и гибкие, да и в целом здесь гораздо больше материала, которым можно заняться.

Когда мы обменялись с мадемуазель Николь рукопожатием, я сжал костяшки ее пальцев чуть сильнее, чем полагалось бы, наблюдая за ее лицом. Ее губы приоткрылись, и я увидел, как кончик языка неожиданно показался между зубами. Прекрасно, юная леди, сказал я себе, вы станете моим номером один в Париже.

Чтобы привести в исполнение план, который бравый майор Граут заронил в мою голову, я сразу же объявил госпоже Буавен, что на следующее утро уеду погостить у друзей в деревне.

В полночь, когда Буавены крепко спали, я выскользнул в коридор и добрался до спальни мадемуазель Николь. Она лежала в огромной кровати, закутавшись в одеяло; на столике рядом с ней горела свечка.

Все слухи o парижских девушках, доходившие до меня, обрели плоть за те несколько часов, что я провел с мадемуазель Николь. Лондонские дебютантки в сравнении с ней стали казаться колодами окаменелого дерева.

Она подкрадывалась ко мне, как мангуста к кобре; внезапно оказалось, что у нее десяток пар рук и дюжина губ, и вдобавок она была настоящей акробаткой, женщиной змеей – несколько раз в вихре рук и ног я успевал разглядеть ее щиколотки, переплетенные за затылком. Эта девушка словно пропускала меня через стиральную машину, подвергая нагрузкам, превосходящим предел прочности. Мое тело представлялось мне длинным, хорошо смазанным поршнем, гладко двигавшимся взад-вперед в цилиндре со стенками из полированной стали. В конце концов, меня привел в чувство спокойный голос

– Неплохо, мсье, достаточно для первого урока. Впрочем, я думаю, что пройдет еще немало времени, прежде чем вы выйдете из стадии детского сада.

Шатаясь, весь синяках и чувствуя себя так, словно меня выпороли, я поплелся в свою комнату и лег спать.

В соответствии с моим планом на следующее утро я попрощался с Буавенами и сел в марсельский поезд. В Марселе я купил билет до Александрии на французский пароход "Императрица Жозефина". Плавание прошло без происшествий, если не считать того, что в первый же день я встретил еще одну высокую женщину. На этот раз турчанку, высокую смуглую крепкую даму, с ног до головы увешанную всевозможными побрякушками, позвякивавшими при ходьбе. Женщина поймала мой взгляд, надменно подняла подбородок, медленно оглядела меня с головы до пяток, сверху вниз, а потом снизу вверх. Через минуту она преспокойно подошла ко мне и пригласила в свою каюту выпить стаканчик абсента. Я охотно пошел за ней и не выходил из каюты, пока мы не пришвартовались в Неаполе три дня спустя. Если, как утверждала мадемуазель Николь, я еще не покинул детского сада, то по этой шкале сама она была шестиклассницей, тогда как турчанка – университетским профессором.

Единственное, что осложняло всю дорогу, это то, что пароход боролся с кошмарным штормом. Много раз я думал, что вот-вот мы перевернемся из-за устрашающей качки. Когда, наконец, мы благополучно бросили якорь в Неаполитанском заливе, я заметил, выходя из каюты:

– Слава Богу, что все обошлось, все-таки шторм был приличный.

– Мой милый мальчик, – сказала она, навешивая на себя очередное ожерелье, – море было гладким, как зеркало.

– О нет, мадам, – возразил я, – шторм был ужасающим.

– Не шторм, – сказала она. – Это была я.

Я быстро учился и усвоил, что иметь дело с турчанками – все равно что пробежать пятьдесят миль до завтрака: следует быть в хорошей форме.

Из Александрии я доехал поездом до Каира, там сделал пересадку и направился в Хартум. Боже, какая жара стояла в Судане!

В Хартуме я остановился в большом отеле, набитом англичанами в шортах цвета хаки и тропических шлемах. У всех были усы и красные щеки, как у майора Граута, и каждый держал в руке стакан с выпивкой. У входа дежурил портье-суданец, красивый парень в белом одеянии и красной феске.

– Не знаю, могли бы вы мне помочь, – сказал я, вынимая из кармана французские банкноты. Он посмотрел на деньги и осклабился. – Волдырные жуки, – сказал я. – Вы слышали о волдырных жуках?

– Все знаю про жука, сахиб, – сказал портье.

– Я хочу знать, куда нужно поехать, чтобы наловить тысячу жуков.

Он перестал улыбаться и уставился на меня, как на сумасшедшего.

– Да зачем вам живые жуки, сахиб? Ничего в них хорошего нет, в живых жуках.

Боже мой, подумал я, майор-таки надул. Портье подошел ближе и положил руку мне на плечо:

– Вы хотите делать туда-сюда, правильно? Вам нужна такая штука, от которой вы будете туда-сюда?

– Что-то в этом роде, – подтвердил я.

– Зачем же тогда живые жуки, сахиб? Вам нужны толченые жуки.

– Сколько стоит порошок? – спросил я.

– А сколько вам нужно?

– Много.

– Надо быть очень осторожным с этим порошком, сахиб. Чтобы принимать, нужна совсем маленькая щепоточка, иначе у вас будут очень серьезные неприятности. Мы, суданцы, чтобы отмерить одну порцию, насыпаем порошок на булавочную головку. То, что на ней остается, – это одна доза.

– Мне нужно пять фунтов, – настаивал я.

– Это обойдется вам в тысячу английских фунтов стерлингов, сахиб, очень дешево.

– Тогда забудем об этом, – сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Пятьсот, – сказал он.

– Пятьдесят, – сказал я. – Я дам тебе пятьдесят.

Он пожал плечами и поднял руки.

– Вы достаете деньги, – сказал он, – я достаю порошок.

В шесть часов я отправился на поиски портье и нашел его в фойе отеля.

– Принес? – спросил я.

Он показал на большой пакет из оберточной бумаги, стоявший на полу рядом с колонной. Через час я уже сидел в каирском поезде, а десять дней спустя стучался в дверь госпожи Буавен на авеню Марсо.

Вечером после ужина я поднялся в свою комнату и запер дверь. Порошок был запакован в две большие жестянки. Я открыл одну из них – бледно-серое вещество походило на муку. Я прилег на кровать и читал до полуночи. Затем разделся, надел пижаму, взял булавку и, держа ее вертикально над открытой банкой, посыпал булавочную головку щепоткой порошка. Крошечная сероватая кучка осталась на булавочной головке. Очень осторожно я поднес ее ко рту и слизнул порошок. Он был совершенно безвкусным. Я засек время и сел на край кровати в ожидании. Ровно через девять минут все мое тело оцепенело, я начал задыхаться и хрипеть. Период оцепенения продолжался не более нескольких секунд. Затем я почувствовал ощущение жжения в области паха. Прошла еще минута, и мой член… Он стал таким же твердым и прямым, как грот-мачта парусной шхуны. Теперь предстояла главная проба.

Я встал, подошел к двери, тихо открыл ее и выскользнул в коридор. Когда я вошел в спальню мадемуазель Николь, она уже ждала меня, лежа в постели.

– Вы пришли получить второй урок, не так ли? – прошептала она. Я ничего не ответил.

Когда я, наконец, спрыгнул с кровати, девушка лежала, задыхаясь, как загнанный олень, так, что я даже подумал, не причинил ли ей какого-нибудь вреда.

– Ну что, мадемуазель, – спросил я, – я все еще в детском саду?

– О нет, мсье! Вы так свирепы… и великолепны!..

Это было приятно слышать. Полный триумф! Майор был прав. Порошок действовал фантастически. И портье из Хартума не обманул. Я был на пути к золотому кладу.

На следующее утро я немедля приступил к делу. Как вы помните, я специализировался в области естественных наук, поэтому мне было известно все о процессе изготовления простой пилюли. В 1912 году, когда происходило дело, фармацевты обычно сами изготавливали большую часть заказанных лекарств и для этого использовали так называемую машинку для пилюль. Я прошелся по магазинам и, в конце концов, в переулочке на левом берегу Сены нашел магазинчик с подержанным фармацевтическим оборудованием. Там я купил превосходную маленькую машинку для пилюль.

Некоторое время спустя передо мной лежали двадцать четыре красные пилюли идеальной формы и прочности. Каждая из них, если я правильно произвел взвешивание и смешивание, содержала точно такое количество порошка, которое могло поместиться на булавочной головке. Я снова вышел на улицы Парижа и нашел торговца коробочками, у которого купил тысячу маленьких кругленьких коробочек в дюйм диаметром каждая. Еще я купил ваты. Затем я отправился в типографию и заказал тысячу маленьких круглых этикеток, на которых велел напечатать по-английски: пилюля потенции профессора Юсупова. Сильнодействующее средство. Рекомендуемая доза – одна таблетка в неделю. Агент по продаже в Европе О. Корнелиус.

Как вы уже давно догадались, я собирался вступить в мир коммерции. Я собирался продавать пилюли для потенции таким клиентам, которые стали бы требовать их еще и еще. Я собирался продавать и поштучно, по одной пилюле в каждой коробочке, и я собирался запрашивать за них бешеную цену. А клиенты? Я уже наметил первую жертву.

Британским послом во Франции в это время был некто сэр Чарльз Мэйкпис, старый приятель отца. Перед моим отъездом из Лондона отец написал письмо сэру Чарльзу с просьбой опекать меня.

Надев лучший костюм, я отправился в британское посольство. Меня провели в вестибюль, я сел и стал ждать. Через пять минут, шурша шелком, в комнату вошла леди Мэйкпис, Она была очень импозантной дамой.

– Пойдемте, сын Уильяма, выпьем чашечку чая и поболтаем, – через мгновение мы оказались в маленьком уютном салоне, где стояли оттоманка и кресло.

– Это, – сказала она, – мой маленький кабинет. Отсюда я руковожу общественной жизнью посольства.

Последовало множество расспросов о моей семье. Мы беседовали, наверное, минут сорок. Потом она сказала:

– Завтра у нас большой прием. Адмирал Жубер не придет. Как вы отнеслись бы к тому, чтобы занять его место?

Я с трудом удержался, чтобы не закричать "ура!".

Это было именно то, чего я хотел. – Сочту за честь, мадам, – ответил я. На следующий вечер ровно в восемь во фраке и белом галстуке я явился в посольство. Посольство сияло огнями, экипажи съезжались к подъезду со всех сторон.

Сэр Чарльз Мэйкпис, маленький человечек с элегантной седой шевелюрой и лицом бисквитного цвета выглядел как-то нездорово.

– Вы сын Уильяма, не так ли? – сказал он, пожимая мне руку. – Как у вас идут дела в Париже? Если я смогу быть чем-нибудь вам полезен, дайте мне знать.

И я погрузился в блистающую толпу, где, кажется, был единственным гостем мужского пола, не украшенным медалями или орденскими ленточками.

Когда ужин закончился, дамы под предводительством леди Мэйкпис покинули комнату. А сэр Чарльз повел за собой стадо мужчин в просторную соседнюю комнату.

Все шло отлично. Вместе со мной в нашей маленькой компании было одиннадцать человек, и сэр Чарльз вежливо представил меня каждому из них по очереди.

Я познакомился с германском, итальянским, венгерским, русским, перуанским и мексиканским послами. Затем я познакомился с министром иностранных дел Франции, генералом французской армии и, наконец, с забавным маленьким темнолицым человечком из Японии, который был представлен просто как господин Мицуко. Все они говорили по-английски.

– Чем вы занимаетесь? – спросил меня сэр Чарльз.

– Наукой, сэр, – ответил я. Вот он, старт! – На самом деле, – сказал я чуточку громче, чтобы все меня услышали, – в одной лаборатории сейчас проводится потрясающее в высшей степени секретное исследование, вы просто не поверите, что они там открыли.

Десять голов поднялись и десять пар глаз оторвались от стаканов с портвейном и от чашечек кофе и посмотрели на меня с вялым интересом.

– А что же именно, позвольте мне спросить, они такого секретного и потрясающего открыли? – в голосе сэра Чарльза звучала некоторая ирония, и кто бы мог его за это осудить?

– Видите ли, сэр… – пробормотал я и замолк, рассчитанно и преднамеренно.

Молчание продолжалось несколько секунд. Девять иностранцев и британский посол неподвижно сидели и вежливо ждали продолжения, глядя на меня со смешанным выражением снисходительности и удивления.

– Я считаю, что это величайшее научное открытие со времен Пастора, – сказал я. – Оно изменит мир. – Я говорю о профессоре Юсупове. Уже много лет он разрабатывает теорию, согласно которой зернышки спелого граната содержат некий ингредиент, обладающий мощной омолаживающей способностью.

В январе прошлого года терпение профессора было, наконец, вознаграждено. Он провел серию экспериментов и доказал, что одна-единственная такая пилюля может ровно за девять минут превратить любого мужчину, даже очень старого, в сексуальную машину.

– Где я могу достать такое вещество?! – воскликнул германский посол.

– И я тоже! – воскликнул русский посол. – Я имею преимущественное право, поскольку это изобретение моего соотечественника. Они заговорили все разом:

– Где бы это достать? Во сколько это обойдется? Я ждал, пока они кончат. Теперь я владел ситуацией. – У меня есть интересное сообщение для вас, – сказал я. Все сразу замолчали.

– То, что я сейчас вам скажу, – исключительно конфиденциальная информация. Могу ли я рассчитывать на то, что вы не станете ее разглашать? Как только я узнал, что еду в Париж, то решил, что просто обязан захватить с собой некоторый запас этих пилюль, особенно для большого друга моего отца сэра Чарльза Мейкписа.

– Мой дорогой мальчик, – воскликнул сэр Чарльз, – какая это великодушная мысль!

– Естественно, я не мог попросить их у профессора, – объяснил я. – Он никогда бы на это не согласился, а помимо того, они еще не рассекречены. Я их сам сделал.

– Блестяще! – воскликнули они. – Великолепно! Неторопливо я полез себе за спину и вытащил одну маленькую круглую коробочку из кармана под фалдами фрака. Я положил ее на низенький столик и открыл крышечку – там, в ватном гнездышке, покоилась одна-единственная алая пилюля. Все наклонились вперед, чтобы ее рассмотреть. И тут я заметил пухлую руку немецкого посла, скользившую по поверхности столика к коробочке. Сэр Чарльз тоже ее заметил и шлепнул немца по руке:

– Ну, Вольфганг, – сказал он, – имейте терпение. – Я хочу пилюлю! – воскликнул посол Германии. Сэр Чарльз накрыл коробочку ладонью. – У вас есть еще? – спросил он. Я порылся в фалдах фрака и достал девять коробочек.

– Вот, по одной для каждого из вас.

Все до единой руки протянулись и схватили коробочки.

– Я плачу, – сказал мистер Мицуко. – Сколько вы хотите?

– Нет, – отказался я. – Это подарки. Попробуйте их, джентльмены, и посмотрим, что вы скажете.

Я заметил, что немецкий посол вытащил маленькую книжечку и делает пометки.

– Сэр, – обратился я к нему, – полагаю, что вы собираетесь поручить вашим ученым исследовать гранатовые зерна? Я не ошибся?

– Это то, о чем я думаю, – признался он.

– Не стоит, – остановил я его, – это пустое.

– Могу ли я спросить, почему?

– Потому что это не гранат, – признался я, – это кое-что другое.

– Значит, вы нам лгали?

– Это единственная неправда во всей этой истории, – сказал я. – Простите меня, но у меня не было другого выхода. Я должен был защитить секрет профессора.

Я тихо выскользнул из комнаты и через полчаса был уже дома, на авеню Марсо.

В ту ночь я спал хорошо. Меня разбудила госпожа Буавен, молотившая в мою дверь обоими кулаками.

– Вставайте, месье Корнелиус! – кричала она. – Немедленно спускайтесь! Там обрывают звонок и требуют вас еще до завтрака.

Я оделся и уже через две минуты был внизу. На булыжниках тротуара у парадного стояло не менее десяти человек. Выяснилось, что все они – курьеры. Они явились из британского, германского, русского, венгерского, итальянского, мексиканского и перуанского посольств. И у каждого было письмо, где говорилось одно и то же: еще пилюль. Я велел курьерам подождать на улице и вернулся к себе в комнату. Там я написал примерно следующее послание в ответ на каждое из писем: "Достопочтенный сэр, следует принять во внимание, что производство пилюль обходится крайне дорого. Весьма сожалею, но вынужден сообщить, что каждая пилюля будет стоить одну тысячу франков".

Прежде чем кончился день, я стал богатым человеком. Один за другим возвращались посланцы из посольств и миссий. Все они имели самые точные инструкции и точно отсчитанные суммы денег.

На следующее утро я нашел для себя просторную квартиру на авеню Иена на первом этаже, с тремя большими комнатами и кухней.

Мой бизнес процветал. Десять первоначальных клиентов шепнули о потрясающей новости своим лучшим друзьям, а эти друзья – своим друзьям… Половина каждого дня уходила на изготовление пилюль.

Но самое главное – я развлекался с женщинами, сколько душе было угодно.

Однажды вечером у меня в гостях была русская дама. Так уж вышло, что она, расхаживая по комнате, увидела таблетки и, прежде чем я успел что-либо сказать, проглотила одну. Я не берусь даже описывать, что было потом…

На следующий день она явилась со всеми своими подругами и потребовала пять сотен пилюль!

Боже мой, подумал я, ну и возня поднимется сегодня ночью в парижских будуарах!

Успех был головокружительным. Мои доходы удвоились, потом они утроились, и к тому времени, когда двенадцать месяцев парижской жизни подошли к концу, в банке у меня было около двух миллионов франков, что составляло сто тысяч фунтов. Мне было почти восемнадцать лет, и я был богат. Год жизни во Франции с полной ясностью показал мне, по какому жизненному пути я хочу следовать. Я был сибаритом и хотел вести жизнь, полную роскоши и досуга. А для этого ста тысяч фунтов было недостаточно. Мне необходим был, по меньшей мере, миллион фунтов, и я чувствовал в себе уверенность, что смогу найти способ его заработать. Но у меня хватало здравого смысла, чтобы понимать, что прежде всего я должен продолжить свое образование.

Итак, летом 1913 года я перевел свои деньги в лондонский банк и вернулся в страну своих предков. А в сентябре я отправился в Кембридж, чтобы начать там учебу. Именно здесь, в Кембридже, началась вторая и финальная фаза накопления моего состояния.

Моего преподавателя химии в Кембридже звали А. Р. Уорсли – низенький человечек средних лет, с брюшком, неряшливо одетый, с серыми усами, концы которых стали охристо-желтыми от никотина, типичный университетский профессор. Он был исключительно одарен, в его лекциях никогда не было рутины, а его ум постоянно пребывал в поисках чего-то необычного. У меня с ним завязались очень приятные взаимоотношения. Иногда он приглашал меня домой выпить шерри. Он был холостяком и жил с сестрой Эммелайн, приземистой и растрепанной особой, с зеленоватым налетом на зубах.

Однажды вечером, в феврале 1919 года, я ужинал у него. Еда была очень невкусной, вино – дешевым. После ужина А. Р. Уорсли и я удалились в кабинет выпить бутылку хорошего портвейна, которую я принес ему в подарок.

Чтобы немножко оживить разговор, я рассказал о том, как проводил время в Париже, когда мне удалось заработать сто тысяч фунтов, продавая пилюли из волдырного жука.

– Ну и лихо же у вас получилось, Корнелиус! – воскликнул А. Р. Уорсли. – Теперь вы богатый человек.

– Недостаточно, – ответил я. – Я намерен сделать миллион фунтов, прежде чем мне исполнится тридцать. – И я верю, что у вас получится, – подхватил он. Мы сидели и пили портвейн. Я с удовольствием курил маленькую гаванскую сигару.

– Ну что же, Корнелиус, – сказал наконец А. Р. Уорсли после некоторого молчания, – вы только что откровенно рассказали о себе, настала моя очередь ответить тем же.

Ровно четырнадцать лет назад, зимой 1905 года, я, случайно заметил золотую рыбку, вмерзшую в лед пруда в моем саду. Через девять дней наступила оттепель, лед растаял, и золотая рыбка поплыла как ни в чем не бывало. Это явление навело меня на размышления. Я стал думать о возможности сохранить при низких температурах бескровную, лишенную крови жизнь – я имею в виду бактерий и тому подобное. Я задал себе вопрос: а какой живой организм скорее, чем любой другой, вы захотели бы поддерживать живым в течение длительного времени? Ответ был ясен – сперматозоиды. Поэтому я начал эксперименты… со своей собственной спермой.

Последовала небольшая пауза, и я почувствовал легкое смущение: передо мной промелькнуло видение неряшливого А. Р. Уорсли в лаборатории и того, что ему пришлось делать ради своих экспериментов.

– Для науки все допустимо, – сказал он. Видно было, что ему передалась моя неловкость. – Я работал один до позднего вечера. Никто не знал, чем я занят. Первой же важной вещью, которую я открыл, было то, что требуются крайне низкие температуры порядка минус 197 градусов для поддержания сперматозоидов живыми в течение любой продолжительности времени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.