Пэт Мэрфи
Город несколько лет спустя

Посвящается Неду, который понимает Дэнни-боя, как я никогда не понимала, и Ричарду, которому пора бы уже привыкнуть: все, что я делаю, я делаю ради него.

ПРОЛОГ

Свежий утренний ветер шевелил усики фасоли и ажурные морковные хвостики на грядках в Юнион-сквер. Сан-Франциско спал. Над Городом летали сны.

В отеле святого Франциска, неподалеку от Юнион-сквер, Дэнни-бою снилась небесная синева. При помощи малярного валика на длинной ручке в течение уже многих часов он раскрашивал небо. Там, куда художник еще не дотянулся, оно оставалось тревожным, свинцово-серым. Зато почти половина поверхности над головой переливалась и искрила множеством оттенков, как речная вода на солнечном свету. Васильковый переходил в цвет морской волны, затем в нежный, почти лиловый оттенок, который на горизонте превращался в неустойчивый зелено-серо-синий цвет океана на рассвете.

Постоянно меняющиеся темно-синие линии вдруг образовали контуры женского лица. Сверху за Дэнни-боем наблюдала серо-голубыми прозрачными глазами молодая женщина. Когда их взгляды пересеклись, она, смущенная, спустилась с неба ему навстречу.

Город спал, и его сны витали над домами, проникая в мысли обитателей, тревожа их покой.

Человек, который называл себя Роботом, спал, свернувшись калачиком на узком топчане в задней комнате своей мастерской. Во сне он тоже творил – собирал Ангела из кучи строительного мусора. Водопроводные трубы, которые он нашел в одном из старинных домов, стали костями Ангела, мотки медной проволоки, выдернутые из проложенных под землей кабелей, – его мускулами. Огромные крылья прекрасного создания переливались золотом, собранные на манер рыбьей чешуи из тысяч перекрывающих друг друга бутылочных крышек.

Робот приладил последнюю крышку и сделал шаг назад, чтобы полюбоваться творением своих рук. Подняв глаза, он понял, чего не хватало Ангелу. В его груди зияла черная пустота. Не было сердца.

Тихие шаги за спиной заставили творца обернуться. К нему приближалась женщина, бережно неся что-то в руках. Робот не видел ее ноши, но слышал сердцебиение, становившееся все отчетливее с каждым ее шагом.

Над Городом занималась заря. Блеклый серый свет упал на каменные здания, окружающие Сивик Сентер Плаза, оживил безучастные лица статуй на фасаде Публичной Библиотеки, в ногах которых вот уже много лет ворчливые голуби вили свои гнезда.

В ветвях одного из деревьев на Плаза самой старой из населяющих Город обезьян приснились Гималаи. Она видела, как в ярких лучах весеннего солнца тают длинные сосульки, свисающие с крыш храмов. Капли падают на колокола, и те отзываются мелодичным звоном. В тающих снегах начинают журчать первые ручьи, вода утекает, и старая обезьяна морщит во сне седую мордочку. На Город надвигаются перемены.

Солнце уже встало. Вдоль Киркхэм-стрит по направлению к океану движется маленькая женская фигурка. Женщина не торопится. В руках у нее нелегкая ноша – хозяйственная сумка, набитая бутылками из зеленого стекла. Когда она спускается по каменным ступенькам к пляжу, бутылки позвякивают, распугивая чаек. Пронзительно крича, разозленные птицы поднимаются в воздух, словно обрывки бумаги, подхваченные ветром. Не обращая на них внимания, маленькая женщина продолжает свой путь вдоль берега, на котором отлив оставил водоросли и какие-то щепки. По дороге домой она соберет щепки и растопит ими свой камин.

Имя женщины – мисс Мигсдэйл. Одета она крайне практично: удобные прогулочные ботинки на тонкой подошве, шерстяные носки, твидовая юбка и куртка мужского покроя. Дисгармонию в наряд вносят инкрустированные бриллиантами изящные золотые часы на запястье. Следует оговориться, мисс Мигсдэйл любит все прочное, практичное и долговечное, а часы она нашла в пыли рядом с одним ювелирным магазином. Очевидно, мародеры обронили их, убегая. Честная женщина никогда не прикоснулась ни к одной драгоценной безделушке, которые украшали витрины когда-то фешенебельных улиц, но подобрала часы из грязи. Она ведь не украла их, а нашла. Что упало, то пропало.

До Чумы мисс Мигсдэйл жила одна и работала библиотекаршей в соседней начальной школе. После Чумы посвятила жизнь изданию собственной газеты – «Вести Нового Города». Она все еще жила в маленьком одиноком домике, и каждое утро ходила на пляж отправлять послания. Город привык к ее ритуалу.

Вот и сейчас, подойдя к кромке воды, она ставит сумку на песок и выбирает бутылку. Чтобы размять мускулы, женщина совершает круговые движения правой рукой, а затем, подождав, пока вода отхлынет от берега, разбегается и кидает послание в океан движением, отточенным за последние годы до совершенства.

Когда-то в бутылках было вино. Сейчас каждая хранит маленький прямоугольник с напечатанным текстом. Все послания разные. Иногда это крылатые выражения (что-то вроде «Сколько людей, столько и мнений»), иногда – ее собственные убеждения («Я не верю в Бога; наверное, поэтому Бог тоже не верит в меня»), реже попадаются короткие стихи – хайку или сонеты.

Отступив на шаг, чтобы набегающие волны не замочили ноги, мисс Мигсдэйл провожает своих посланников взглядом. Это ее любимое время, когда Сан-Франциско спит, а она уже бодрствует. Иногда она делит с Городом его сны: русалка с длинными спутанными волосами поет ей прекрасные песни на неизвестном языке, а огромный волк с красным платком на шее проносится мимо по пляжу, приветствуя ее улыбкой, как заведено между добрыми соседями.

Вздохнув, мисс Мигсдэйл подхватила сумку и пошла вдоль кромки воды. Мимо нее по песку с пронзительными криками пронеслась стайка мелких птичек, похожих на заводные игрушки. Натолкнувшись на препятствие в виде кучи водорослей, стайка рассыпалась, чтобы вновь сойтись через несколько метров.

Мисс Мигсдэйл тоже остановилась рядом с водорослями, заметив тусклый блеск бутылочного стекла между спутанных плетей. Иногда она находила свои собственные послания, прибитые волнами к берегу. Носком туфли она отчистила находку от растений. Янтарно-желтая бутылка из-под виски – у нее никогда не было таких. Женщина наклонилась и подняла бутылку. Сквозь желтое стекло отчетливо видно письмо – скомканный листок бумаги. Дрожащими руками мисс Мигсдэйл открутила крышку. За пятнадцать лет она ни разу – ни разу! – не получила ответа. Тряся бутылку, мисс Мигсдэйл попробовала извлечь послание, но бумага застряла в горлышке. Поняв тщетность своих попыток, она бросила сумку и поспешила к волнорезу, около которого громоздились камни различных размеров, прибитые к берегу штормами. Размахнувшись, женщина разбила бутылку об один из валунов. Нашарив дрожащими пальцами письмо среди осколков, она развернула его.

Бумага была вырезана из газеты, выпускавшейся до Чумы.

Незнакомец принесет интересные вести. Окружите себя единомышленниками и никому не позволяйте вмешиваться в ваши дела. Будьте начеку.

Стиль письма и шрифт она узнала сразу – ежедневный гороскоп, который публиковался в одной из местных газет. Еще раз прочитав слова, спрятала листок в карман; быстро, пренебрегая обычным ритуалом, выбросила в море оставшиеся бутылки и поспешила домой.

– Окружите себя единомышленниками, – бормотала она про себя. – Интересно, что скажет Эдгар Браун.

Большая часть жителей Города называла Эдгара Брауна Ученым. Сейчас он внимательно вчитывался в послание, разложив его на коленях, а мисс Мигсдэйл ждала, еле сдерживая нетерпение. Он, конечно, ее друг, но иногда просто невыносим. Спроси его, как сварить яйцо в мешочек, а он взглянет, как будто у тебя выросла вторая голова, и только пожмет плечами. Зато через неделю зануда представит полный отчет из своей библиотеки с подробным описанием всех стадий процесса, начиная от денатурирования протеинов при 100 градусах Цельсия и заканчивая местом яиц в китайской литературе. До Чумы Ученый занимался исследованиями в библиотеке Сан-Франциско, и привычка применять научный подход к житейским проблемам не покинула его до сих пор. Наконец он откашлялся и начал:

– На мой взгляд, отрывок взят из газеты, скорее всего из «Обозревателя», но, чтобы быть уверенным, я должен сверить шрифт…

– Это ясно и без тебя, – потеряла терпение мисс Мигсдэйл. – Что ты думаешь о послании?

Не давая ему ответить, она продолжила:

– Я лично думаю, что нас ждут неприятности. Надвигается беда.

– Мне твои выводы представляются поспешными, Эльвира, – возразил Ученый.

– Возможно, они и поспешные, но это совсем не значит, что я не права.

Мисс Мигсдэйл наклонилась и задумчиво оглядела Сивик Сентер Плаза. Они сидели на ступенях библиотеки, где жил Ученый, и могли наблюдать, как Гамбит и Дэнни сооружают что-то из блестящих алюминиевых отражателей и проволоки.

– Гамбит хочет сделать воздушную арфу. Для этого надо натянуть проволоку от верхушки Сити-Холла до Плаза. Ветер будет играть на струнах, а рефлекторы усилят звук, – задумчиво произнес Ученый.

Мисс Мигсдэйл мрачно взглянула на него.

– Не меняй тему.

Он вздохнул.

– Возможно, ты права, и нас ждет новая беда. Но вспомни, что было, когда Черные Драконы попробовали захватить Даунтаун. Город сам расставил все на свои места.

– Привидения… – проворчала женщина. – Город напугал их привидениями. А что, если нам придется противостоять тому, кого не страшат бесплотные духи?

– Не понимаю я твоей паники. Если что-то должно произойти, оно произойдет, и, что бы то ни было, мы найдем способ встретить его достойно.

Она лишь пожала плечами, задумчиво наблюдая за Дэнни-боем и Гамбитом. Маленький Томми, сын Руби, помогал им, точнее, путался под ногами. Луч света упал на рефлектор, и вокруг запрыгали солнечные зайчики, а мисс Мигсдэйл вдруг почувствовала пронзительную грусть. Так бывает, когда смотришь на фотографию из счастливого прошлого, вспоминая лучшие дни.

– И о Леоне ничего не слышно, – прошептала она, выдав наконец истинную причину своей тревоги.

Торговец Леон был одним из тех, кто приносил ей новости из всех уголков штата Калифорния. Она ждала его еще неделю назад, а он все не появлялся, и тревога росла…

– Мало ли, что могло его задержать, – попытался успокоить ее Ученый.

– Конечно, ты прав. Но по ночам мне кажется, что волны шепчут предупреждения.

Она зябко поежилась и, заметив, как Ученый сжал кулаки, грустно добавила:

– Не говори мне, что ты не чувствуешь ничего такого.

– Да, возможно, – неохотно признал тот, обнимая ее.

Мисс Мигсдэйл почувствовала слабое облегчение. Упрямый зануда, но до чего отличный друг! Вместе они встретят любую беду.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГОРОД СНОВ

ГЛАВА 1

За шестнадцать лет до того, как мисс Мигсдэйл нашла послание в бутылке, Мэри Лоренсон произвела на свет дочь. Лежа на двуспальной кровати в заброшенном сельском доме и изо всех сил цепляясь за латунное изголовье, женщина пыталась сдержать крики боли. Впрочем, уже очень скоро она бросила бесполезные попытки – какой смысл истязать себя, если никто все равно не услышит. Казалось, что стонет кто-то другой, – да, эти звуки родятся в ее горле, но она имеет над ними не больше власти, чем над своим измученным телом.

Мэри была одна. А ведь в Сан-Франциско одиночество казалось таким желанным! Тогда она мечтала убежать на край света и спрятаться, отгородиться от всего мира. Теперь пришло время расплаты. Схватки начались ближе к вечеру, в полночь отошли воды. Сейчас снова был день, солнечный и теплый.

Когда адская мука разжимала на несколько минут когти, Мэри слышала пение птиц в ветвях миндального дерева, протягивающего ветви в распахнутое окно. Но потом снова начинались схватки, и она не слышала ничего, кроме собственных стонов и бешеного стука сердца. На протяжении долгих часов женщина отчаянно старалась дышать правильно, расслабляться, как учили на курсах, но тело отказывалось повиноваться. Она сдалась в этой изнурительной борьбе и теперь лишь пыталась найти удобное положение, чтобы хоть как-то ослабить боль. Ее руки метались по постели, цепляясь за влажные от пота простыни, но облегчения не наступало.

Разум тоже отказывался повиноваться. Мысли вышли из-под контроля, и в редкие минуты просветления несчастная осознавала, что галлюцинирует. Сначала рядом с ней на кровати сидел покойный муж. Сострадательно глядя женщине в лицо и нежно сжимая ее пальцы, он шептал слова утешения и убеждал дышать по правилам. Она пыталась объяснить ему, что ей сейчас ну совсем не до этого, что она устала, ей страшно и невыразимо больно.

– Помоги мне! Черт бы тебя побрал, разве ты не видишь, как мне плохо, ну помоги же!

Призрак безмолвно растаял в солнечном свете, заполняющем комнату, а она, выкарабкиваясь из бездны отчаяния, осознала, что вовсе не солнце освещает ее лицо. Сияние и тепло исходили от фигуры, склонившейся над ее изголовьем. Сквозь слезы Мэри увидела крылья за спиной Ангела.

– Я помогу тебе, не бойся. Только позволь мне дать имя твоему ребенку.

Мэри ощущала присутствие божественного создания физически, как за несколько секунд до этого чувствовала схватки, боль и смерть, присевшую на краешек ее кровати.

– Господи, что угодно, только помоги мне, – простонала она, выгибаясь навстречу спокойному теплу.

Вспышка света заставила ее зажмуриться, она собрала последние силы и сконцентрировалась. Тужась, женщина ощутила, что ребенок готов покинуть ее тело. Когда это произошло, боль наконец-то отступила.

Несколько мгновений мать лежала неподвижно, не в силах пошевелиться, но, почувствовав теплый кусочек плоти у своего бедра, приподнялась и взяла ребенка на руки. Когда она краешком простыни стирала с лица дочери кровь и слизь, девочка открыла глаза и громко заревела. Улыбаясь, Мэри положила ребенка на грудь и провалилась в сон, тревожимый только порывами ночного ветра за окном.

Она так и не дала дочери имени, обращаясь к ней «детка», «ребенок» и иногда «дочка». Мэри не знала, вернется ли Ангел, но справедливо сочла, что самое мудрое в таком деле – просто ждать. Потеряв семью и друзей во время Чумы, она научилась осторожности. Иногда ей казалось, что имя привлечет к ребенку внимание враждебного мира, и безымянность виделась своеобразной защитой от злых сил. А иногда, пытаясь рассудить здраво, она понимала, что все это вздор, но здравый смысл не играл теперь в ее жизни сколько-нибудь заметной роли. Кроме того, девочка объективно не нуждалась в имени. Услышав «Иди ко мне!», она бежала к матери, потому что больше звать было некого. Они были одни.

Мэри видела, что дочь растет замкнутым и очень вольнолюбивым ребенком. Днем она бегала по окрестным пустынным лугам, иногда приводя одичавший скот, пасшийся неподалеку. Казалось, страх ей неведом. Что такое доверие, правда, она тоже не знала. Матери это казалось вполне резонным.

Ночью, когда девочка уже спала, женщина прокрадывалась в детскую и подолгу смотрела на дочь. Девочка лежала, свернувшись клубочком, как лиса в своей норе, и мать старалась приноровить свое дыхание к ее, ровному и глубокому. Покой детской комнаты, ее живое тепло дарили Мэри утешение, но не могли избавить от тайной тревоги. В такую ночь, грезилось ей, Ангел с золотыми крыльями спустится и украдет ее последнее сокровище. Она боялась выйти из комнаты и засыпала в кресле рядом с кроваткой, а проснувшись, чувствовала первые лучи солнца на лице и находила постель дочери пустой – непоседливый ребенок сбегал из дома по влажной от росы траве, оставив вместо себя только смятые простыни. Девочка искала птичьи гнезда в лесу, охотилась на кроликов, ловила раков в ручье, протекавшем рядом с фермой. Но больше всего она любила залезать в соседние фермерские дома, оставленные жителями много лет назад. Найденные вещи они с матерью продавали или выменивали на необходимые товары.

* * *

Когда ей исполнилось девять, в одном из заброшенных жилищ дочь Мэри нашла волшебную игрушку – прозрачный стеклянный шар, внутри которого помещалась крошечная модель города. Сокровище стояло на каминной полке, среди множества фарфоровых безделушек, китайских Микки-Маусов и металлической фигурки «Эмпайр стейт билдинг». Взяв шар в руки, девочка почувствовала, как гладкая поверхность нагревается от ее тепла. Стерев с него толстый слой пыли, она долго разглядывала в призрачном свете пасмурного осеннего дня крошечные фигурки внутри. Когда она потрясла шар, над городом прошел дождь из золотой пыли.

Восхищенная, зачарованная, малышка выбежала из сумрачного дома на улицу, чтобы как следует рассмотреть свою находку. Прямоугольные домики с крошечными окнами выстроились по обеим сторонам улиц, казалось, стоит присмотреться, и можно увидеть маленьких людей, сидящих в машинах, припаркованных на обочине. Самое высокое здание по форме напоминало пирамиду. Она еще раз потрясла игрушку, золотые крошки засверкали на солнце и, кружась, покрыли прозрачным мерцающим покрывалом здания. Ничего прекраснее девочка еще не видела.

Вертя шар в руках, она заметила маленькую наклейку на подставке – «На память о Сан-Франциско».

Мать рассказывала ей о Сан-Франциско, но девочка не вслушивалась в эти странные, бессвязные истории, эпизоды из прошлой жизни, которые всегда начинались со слов: «Однажды в Сан-Франциско, еще до Чумы…»

Мэри часто вспоминала парады на китайский Новый год, радостное возбуждение, витающее в воздухе, смешанное с запахом пороха от фейерверка. Иногда она рассказывала о своих соседях – старой деве, у которой было двадцать девять кошек, или о молодом человеке, который каждое утро занимался карате на крыше.

Воображение помогло девочке воссоздать из обрывков воспоминаний свой Сан-Франциско, наполненный, как страна Оз, чудесами, где через огромные изумрудные холмы проложены удивительные канатные дороги. Город манил ее, и однажды она осмелилась спросить у матери, почему они не могут вернуться туда. Мэри только грустно покачала головой:

– Не можем, и точка. Слишком много призраков встретит меня там.

В тот день вместе со стеклянным шаром девочка принесла домой раскладной нож с перламутровой ручкой, изящные маленькие ножницы для рукоделия и колоду карт с обнаженными женщинами. Карты и нож она отложила для торговли на рынке, ножницы отдала матери, а стеклянный шар оставила себе. Ночью, прежде чем заснуть, девочка много раз встряхивала игрушку и сонно наблюдала, как золотые пылинки, кружась, застилают город.

Взрослея, дочь Мэри научилась охотиться. Рядом с их домом переезд шоссе был разрушен землетрясением, и вздыбившиеся бетонные плиты образовали причудливые лабиринты, которые облюбовали кролики и прочая мелкая живность. Сначала она ловила их при помощи хитроумных петель из рыболовной лески, которые прятала в траве, где зоркий взгляд мог различить еле видные тропки, протоптанные зверьками. Несколько лет спустя при помощи ржавого обода от велосипеда и куска шины девочка смастерила рогатку. Притаившись за каменной плитой, она долгие часы поджидала, когда неосторожный кролик выберется на свет за пропитанием. Даже в сумерках зоркость редко ее подводила.

В одном из заброшенных домов девочка наткнулась на иллюстрированную энциклопедию. Мать научила ее читать, но больше всего девочку заворожили картинки, которыми изобиловала книга. Пять дней она перетаскивала тяжелые тома, пока наконец не собрала дома весь алфавит. Теперь, долгими зимними вечерами, лежа перед весело потрескивающим в камине огнем, она пролистывала страницы, изучая фотографии далеких стран и неизвестных предметов.

В томе «О» девочка наткнулась на статью об оружии. Изображение арбалета сразу же привлекло ее внимание, и она приступила к работе. Истребив небольшую рощу молодых побегов миндаля, ей удалось найти достаточно гибкое деревце. Основной ствол она тщательно выстругала из толстого полена, валявшегося в сарае. Летом девочка упорно тренировалась в саду, стараясь попасть в намеченную цель. Вскоре она стала первоклассным стрелком.

Шли годы, мало что меняя в их жизни. Лето приносило жару, весна – буйство красок в саду и аромат цветущих миндальных деревьев, осенью они с матерью собирали орехи для продажи, а зимой – жаловались на постоянные дожди. Каждую ночь, ложась спать, безымянное дитя подолгу любовалось миниатюрным городом в стекле, иногда встряхивая шар. Она начала видеть Сан-Франциско во сне.

ГЛАВА 2

Когда ему было восемь, Дэнни-бой узнал, что искусство может изменить мир. Урок состоялся на Мишн-стрит в Сан-Франциско, где мальчик, скорчившись за мусорным баком, приоткрыв от изумления и восторга рот, наблюдал, как художник раскрашивает кирпичную стену.

Худощавый, по пояс обнаженный мужчина, на котором из одежды были лишь обрезанные по колено тертые джинсы и красный шейный платок, стоял, окруженный огромными раскрытыми раковинами морских моллюсков. В каждой раковине курились травы, распространяя терпкий аромат. Босые ноги художника отбивали на асфальте ритм, мальчик слышал его речитатив, но не мог разобрать слов, не понимал даже, есть ли там слова или это всего лишь набор бессвязных слогов.

Дым курений, застилавший Дэнни-бою глаза, мешал разглядеть картины, которые артист наносил на безликую стену широкими, резкими движениями краской из двух баллончиков. Но он все же смог различить стадо диких лошадей с развевающимися жесткими гривами, стремящихся выскочить из кирпичной поверхности и промчаться по Городу; увидел гордого оленя, поднявшего увенчанную развесистыми рогами голову к пасмурному небу. Сейчас странный человек заканчивал глаза разъяренного быка, изогнувшего темно-рыжую спину.

Все движения творца – когда он рисовал, когда отходил, чтобы осмотреть работу издали, или выбрасывал пустой баллончик – стали частью его первобытного танца. Подпрыгивая, он рисовал на стене птиц, точнее говоря, их силуэты, и Дэнни-бою казалось, что он видит стаю диких гусей, летящую по осеннему небу.

Не до конца осмелев, настороженный, готовый при первом же знаке опасности шмыгнуть назад в свое убежище, он все же начал потихоньку красться ближе. Должно быть, мальчик наступил на что-то, художник услышал его шаги и обернулся. Дэнни замер, но танцор лишь улыбнулся, блеснув белоснежной полоской зубов на смуглом лице, и кивнул на стопку трав рядом со стеной. Взяв немного шалфея уерба буэна, Дэнни подкинул его в огонь и задохнулся от дыма. Голова его закружилась, реальность отодвинулась, и он начал повторять за мужчиной движения его танца.

Художник улыбнулся и начертил на стене широкую голубую линию. Под ней он изобразил стайку рыб и гладкую спину огромного кита. Песня начала меняться, становилась громче, ритм убыстрялся. Спина артиста блестела от пота. Мальчик танцевал уже сам, размахивая веткой шалфея, чтобы разогнать дым. На стене тем временем появились пугливые лани и дикие быки. Последним мужчина нарисовал волка, а затем неожиданно отбросил баллончики с краской и одним широким прыжком оказался за спиной Дэнни-боя.

В ушах зазвенело от наступившей тишины. Художник тяжело дышал. Его тело цвета красного дерева было покрыто черными кудрявыми волосами. Расслабленная поза, за которой чувствовалась готовность к прыжку, напомнила Дэнни повадки одичавших собак, скитавшихся по Городу. Странно, но мальчик не чувствовал страха.

– Привет, меня зовут Дэнни-бой.

– Можешь называть меня Рэнделл, – с улыбкой ответил мужчина.

Он подошел к раковинам, где все еще тлели травы, высыпал пепел себе на ладонь и втер его в кожу. Перехватив удивленный взгляд ребенка, протянул ему другую раковину:

– Возьми, не бойся. Отличная вещь, очищает.

Дэнни-бой торопливо, словно опасаясь, что Рэнделл передумает, стянул майку и растерся пеплом.

– Пойдем, – поманил его художник, и они направились вниз по улице, параллельной Восьмой авеню.

За долгие годы вода размыла здесь асфальт, теперь под ногами хрустели песок и камни, из расщелин пробивалась сочная, ярко-изумрудная трава. Приблизившись к маленькому ручью, Рэнделл присел на корточки и начал смывать ледяной водой пепел с лица и тела, громким фырканьем распугивая лягушек. Подрагивая от холода, мальчик последовал его примеру. Умывшись, он растерся своей майкой и растянулся на теплом тротуаре, наслаждаясь солнечными лучами. Новый друг сел рядом, и Дэнни с любопытством на него уставился. Вопросы вертелись у мальчика на языке.

– Почему ты рисовал на той стене? – не выдержал он.

– Город опустел. Нам нужно больше жизни. Больше оленей, быков, рыбы.

– Да, но при чем здесь твои рисунки?

Мальчик нахмурился. Никакой связи он не улавливал.

Художник сорвал травинку и, покусывая кончик стебля, надолго задумался. Он молчал так долго, что Дэнни отчаялся получить ответ на свой вопрос. Наконец, резко отбросив стебель, Рэнделл пристально взглянул на ребенка.

– Понимаешь, если я все сделал правильно, мои рисунки помогут вернуть сюда жизнь. Я чероки только на одну шестнадцатую, вырос среди белых, воспитывался в их школах, поэтому не помню ритуалы предков. Но что-то во мне, то, что идет отсюда, – он положил ладонь на смуглую грудь, – подсказывает, как надо поступать. Я чувствую, что все делаю правильно.

– Значит, ты хочешь вернуть сюда жизнь и веришь, что твои рисунки сделают это… Но зачем же ты нарисовал волка? Никто не хочет, чтобы в Городе было больше волков.

Рэнделл внезапно расхохотался, скаля белоснежные зубы. Дэнни тоже заулыбался, хотя, признаться, не очень понимал, что так развеселило его нового друга.

– Я рисовал всего лишь символы, – отсмеявшись, пояснил художник. – Хотя… Кто знает, я не возражал бы, если в Городе появятся волки. Хотя бы несколько.

Дэнни-бой родился еще до Чумы и вырос в Сан-Франциско. Все, что было «До», он помнил очень слабо. Густой туман, из которого внезапно возникали воспоминания о плюшевом зайке – любимой игрушке – или о маминых руках и ее встревоженном лице, когда она помогала ему подняться с асфальта и стирала тонкую струйку крови, сочившейся из разбитой коленки.

Жизнь началась для него уже «После». Женщина по имени Эсмеральда подобрала его, когда он скитался по вымершим улицам, дала приют и новое имя – Дэнни-бой, как в песенке, которую она часто напевала.

Эсмеральда жила, как будто балансируя на грани между реальностью и другим, призрачным миром. Иногда она забывала, где находится; грезила, что Дэнни – новый Мессия, ее сын, зачатый непорочно. Потом женщина приходила в себя. В такие дни она рассказывала мальчику долгие истории о Жизни До Чумы.

В детстве Дэнни любил забираться в бизнес-центры, выстроившиеся вдоль Маркет-стрит. Кабинеты на первых этажах чаще всего оказывались разграбленными мародерами и представляли печальное зрелище: перевернутые столы, разбитые стеклянные перегородки, выпотрошенные папки. Он старался избегать картин разгрома и искал нетронутые офисы, где толстые слои пушистой пыли покрывали мебель, технику и даже яркие глянцевые листья искусственной зелени.

Здесь мальчик долго бродил по обитым дубовыми панелями переговорным, вдыхая запах заброшенности и забвения. Ученый, живший в библиотеке, обучил его грамоте, и иногда он читал бумаги, разбросанные на столах. Ничего интересного в них, как правило, не было – сообщения о слияниях и финансовые отчеты уже несуществующих корпораций. Но все равно Дэнни-бою казалось, что офисы не умерли, а погрузились в заколдованный тысячелетний сон. Стоит только кому-нибудь прийти, смахнуть пыль с мониторов, разогнать мышей, грызущих мебель, и сразу начнут разрываться от неотложных звонков телефоны, застучат клавиши на клавиатурах и люди с бумажками забегают по коридорам.

Дыхание перехватывало от предвкушения и страха – а вдруг и правда она вернется сейчас, прошлая жизнь?

Во время одной из таких прогулок он наткнулся на красный рычаг – «Пожарная тревога». Ничего не подозревая, мальчик потянул рычаг, и здание вокруг него ожило, наполнившись пронзительным воем, который зародился где-то в отдалении и становился с каждой секундой все громче. Под потолком с резким треском замигали флюоресцентные лампы, залив коридор больничным синеватым светом. Из вентиляционных отверстий повалил холодный, затхлый пар, сдувая со столов пыль, копившуюся здесь уже больше десятка лет. Пол под ногами вибрировал, и эта дрожь передавалась Дэнни. Он замерз и очень испугался, но ждал, не сдвигаясь с места.

Больше ничего не произошло. Мальчик побежал по коридорам, оглядываясь на любой шорох, будь то жужжание ксерокса, шелест кондиционера или еле слышные щелчки, с которыми стрелки электронных часов отмеряли минуты давно минувших дней. Но позади оставались только его собственные следы на пыльном паркете.

Скитаясь по заброшенному зданию, Дэнни-бой добрел до стойки секретаря, на которой стоял маленький кассетный плеер. Очистив верхнюю панель от пыли, он нерешительно нажал на «воспроизведение» и сквозь мутный пластик увидел, что пленка начала вращаться. Из свисающих со стола наушников послышались тоненькие звуки, и мальчик робко поднес наушник ближе к уху: «…работников не хватает… дефицит наблюдается в следующих регионах…», – забубнила непонятная штуковина, и он, охваченный первобытным страхом, бросился прочь от голоса. Ему почудилось, что прошлое вернулось в это здание, чтобы собрать с жителей Города старые долги. Эсмеральда часто рассказывала мальчику о людях в дорогих серых костюмах, которые каждое утро приходили на Маркет-стрит. Вдруг они и сейчас придут, а он играет с их вещами? Страх перед безликими серыми призраками прошлого гнал ребенка прочь от бизнес-центра. Больше он сюда не возвращался.

А еще, когда Дэнни-бою было восемь, погибла Эсмеральда. Однажды ночью, наполненной прозрачным лунным светом, она выпала из окна пятого этажа дома, где они жили. Ее приемный сын никогда не узнал, почему это произошло, но в глубине души всегда верил, что она потянулась за луной, которая в ту ночь казалась особенно близкой.

ГЛАВА 3

Робот переболел любовью в пятнадцать лет. Само собой, это произошло до Чумы. Отец называл его Джонатаном, и Робот был уверен, что является человеком, правда, совсем не похожим на других.

В то время он посещал частную школу для одаренных студентов и был в глазах взрослых «трудным подростком». Мальчик смог убедиться в этом, взломав школьную базу данных и забравшись в конфиденциальные личные дела. Учителя считали его асоциальным, и психолог, доктор Уард, которого юноша посещал каждую неделю, полностью подтверждал такой диагноз. Джонатан проявлял мало интереса к занятиям, не общался с одноклассниками, не увлекался общественной работой, ненавидел спорт, избегал публичных выступлений.

Нельзя сказать, чтобы его расстроило то, что о нем писали в личном деле. Джонатан считал своих сокурсников тупоголовыми отморозками, а занятия – бездарной тратой времени. Во время уроков он разрабатывал изощренные механизмы, вычерчивал шарниры для шагающей машины, сверла для бурильного аппарата или лопасти для летательного.

Его родители занимались научными исследованиями в области роботостроения. Мать бросила отца, когда Роботу было шесть, и навещала их только по праздникам, прилетая из Токио, где она работала в огромной транснациональной корпорации. Во время этих недолгих визитов отец, лысеющий мужчина с безвольным подбородком и яркими голубыми глазами, держал себя безупречно вежливо и расспрашивал ее о последних разработках.

Мать чувствовала себя с ними неловко, неуютно, и осталась для Робота приятно пахнущей незнакомкой, привозящей ему заводные японские игрушки. Игрушки он тщательно разбирал в своей мастерской, изучал хитрый механизм и снова собирал, каждый раз немного усовершенствовав.

Влюбился Робот в свою учительницу биологии, стройную темноволосую женщину, чем-то похожую на его мать. Это была любовь с первого взгляда. Когда в начале учебного года мисс Брунер вошла в класс, улыбнулась ему и попросила сесть вперед, Джонатан понял, что наконец хоть один школьный предмет станет ему интересен. Когда учительница рассказывала о митохондриях, опираясь на парту, его сердце бешено билось. Робот по-прежнему не принимал участия в дискуссиях, сидел тихонько, улыбался ей и был уверен, что она улыбается ему в ответ по-особому, не так, как всем.

В начале учебного года Джонатан приступил к работе над проектом для научной ярмарки. После шестимесячного исследования он решил представить шестиногую шагающую машину, но мисс Брунер внесла сумятицу в его мысли и спутала планы. Юноша долго ломал голову, что может произвести впечатление на учительницу, и наконец остановил свой выбор на искусственной руке. Ему казалось, предмет его обожания непременно оценит общий интерфейс между человеком и машиной. Несколько месяцев ушло на изучение анатомии и протезирования. Он с головой ушел во всемирную паутину, где, пользуясь паролями отца, изучал сайты, посвященные последним исследованиям возможностей интеграции механических приборов и человеческого тела.

Началась упорная работа. Долгие часы Джонатан проводил теперь в мастерской, подгоняя крошечные детали. Он мог бы использовать пластик или силикон, но остался верен металлу – тяжелый холод и блеск внушали ему спокойную уверенность.

Раздобыть сенсоры, которые улавливали бы мышечные импульсы и передавали их искусственной руке, ему помогла кредитная карточка отца. Научная ярмарка уже давно закончилась, а Джонатан все трудился, мечтая о восхищенном взгляде мисс Брунер, когда она увидит плод его многомесячной работы.

Его творение и в самом деле вышло на редкость изящным – неотличимый от оригинала из плоти и крови протез по замыслу создателя крепился к правой руке и повиновался импульсам мышц брюшного пресса. Многие месяцы занятий йогой научили Джонатана контролировать дыхание, пульс, сокращать и расслаблять мускулы, и он добился полного контроля над третьей рукой. Для юноши не составляло труда сгибать протез в запястье, поднимать не только тяжелые предметы, но и крошечные инструменты при помощи большого и указательного пальцев. Двигаясь, суставы руки тихонько щелкали, как заводные японские игрушки. Джонатан был счастлив и не мог сдержать улыбки, предвкушая момент, когда мисс Брунер увидит работу.

В последний день школьного года он наконец принес руку в школу, тщательно запаковав ее в картонную коробку. Ему совсем не улыбалось демонстрировать свою гордость при всем классе, поэтому он, сгорая от нетерпения, ждал вечера.

– Ты сегодня такой веселый, – обратилась к Джонатану мисс Брунер, заметив его радостное волнение. – Предвкушаешь каникулы?

Джонатан поднял голову от парты, от которой он отскребал налепленную жвачку, помогая учительнице с уборкой.

– Нет… Я хочу вам что-то показать, – быстро проговорил он, боясь растерять решимость. – После занятий, можно?

Она на мгновение заколебалась, потом пожала плечами.

– Хорошо, почему бы и нет.

Весь остаток дня Джонатан не мог найти себе места: ему не давала покоя тень сомнения на ее лице. Он рассчитывал на другую реакцию, но к вечеру убедил все-таки сам себя, что она, конечно же, будет в восхищении от руки. Он покажет ей, что умеет писать, причесываться и делать массу полезных вещей, не прибегая к помощи собственных рук. Ей должно понравиться!!!

После последнего урока он поспешил к своему ящичку. Однокашники шумно болтали вокруг, обсуждая планы на лето. Против обыкновения, никто не обращал на него внимания, не дразнил и не подзуживал. Взяв руку, юноша поспешил удалиться, бережно прижимая сверток к груди. Школа опустела, он торопливо шагал по коридорам, но перед дверью класса остановился, пытаясь справиться с волнением и предвкушая триумф. Джонатан уже повернул ручку, когда услышал за дверью голоса. Мисс Брунер беседовала с мистером Пирсом, учителем математики. Юноша замер – он не хотел показывать руку никому, кроме нее.

– Я бы с радостью сходила куда-нибудь, но должен подойти Монро. Он что-то хотел показать мне после уроков.

Мистер Пирс что-то недовольно пробурчал. После того как учитель математики отнял несколько отличных чертежей для бурильного аппарата и разорвал их на мелкие клочки перед всем классом, Джонатан проникся к нему острой неприязнью. Ответ мисс Брунер на невнятное ворчание он расслышал хорошо.

– Да, вы правы, очень странный мальчик. Он всегда так непонятно улыбается на моих занятиях. Что из него вырастет? Иногда кажется, серийный убийца. А может, и гений, как его отец.

Джонатан похолодел, прижимая к груди сверток, а Пирс снова что-то забубнил. На сей раз учительница расхохоталась.

– Влюбился в меня? Надеюсь, что нет. Слава Богу, учебный год закончился, а в следующем Монро уже не будет в моем классе!

Послышался скрип отодвигаемых стульев, и последнее, что услышал юноша, были ее слова:

– Конечно, пойдемте. Не могу же я, в самом деле, торчать здесь весь вечер.

Джонатан шмыгнул за угол, подождал, пока они уйдут, и выбежал из школы. Отец ждал его в машине. Увидев сверток, он поинтересовался, что в нем. «Так, ерунда», – ответил сын.

Тем летом в Город пришла Чума. Первые симптомы заболевания появились у отца на работе, и коллеги отвезли его в больницу. Разговаривая с Джонатаном по телефону, безмерно усталый врач попытался успокоить мальчика:

– Мы делаем все возможное. Пожалуйста, не надо приезжать сюда. Ему ты помочь все равно не сможешь. Лучше держись, не подцепи заразу. Пока голос у тебя здоровый.

На следующий день, когда он попытался связаться с больницей, номер был постоянно занят. Поставив телефон на автодозвон, он слонялся по пустому дому, через каждые пять минут прислушиваясь к коротким гудкам. По телевизору шли только новости. Бледный корреспондент зачитывал списки больниц, где еще остались свободные койки. Линия была занята и на следующий день.

Новости вел уже другой корреспондент. Джонатан попробовал дозвониться куда-нибудь еще.

У доктора Уарда был включен автоответчик.

– Добрый день, сейчас, к сожалению, я не могу вам ответить. Оставьте ваше сообщение после звукового сигнала.

– Здравствуйте, это Джонатан Монро. – Мальчик заколебался, не зная, как продолжить. – Папа в больнице, а я… Я не знаю, что делать. Не могли бы вы перезвонить мне?

Доктор Уард так и не перезвонил.

Из новостей мальчик узнал, что президент объявил чрезвычайное положение в связи с эпидемией. Вскоре после этого он умер. Страну возглавил вице-президент, но его Чума тоже не пощадила.

«Полиция предупреждает граждан – не покидайте своих домов и соблюдайте спокойствие», – сообщали ему новости, и он не покидал дома и оставался спокойным. Джонатан смотрел спутниковые каналы, узнавая о забастовках и панике в Нью-Йорке, Вашингтоне, Токио, Париже. На шестой день, набрав номер больницы, он наконец-то услышал долгожданные длинные гудки. Но на другой стороне провода никто так и не снял трубку.

Месяц мальчик жил в пустом доме, питаясь консервами и замороженными продуктами. Картины уличных боев, увиденные в новостях, поселили в нем страх перед внешним миром. Он боялся людей и не доверял им. В эти сумасшедшие дни Джонатан научился полагаться только на машины. Домашний компьютер будил его каждое утро и каждый вечер сообщал, что пора ложиться спать. Свет во внутреннем дворике сам включался, когда становилось темно, машины стирали его вещи и мыли посуду. Маленький робот, взятый для испытаний из лаборатории в Стэнфорде, тихонько жужжа, перемещался по комнатам, всасывая пушистые хлопья пыли, крошки и прочий мусор. Иногда Джонатан играл с ним, как с котенком, разбрасывая по полу рваные бумажки. Компьютер с играми и обучающими программами стал его самым верным другом.

Когда запасы продовольствия иссякли, ему пришлось выбраться наружу и совершить набег на соседний дом. Юноша совсем не удивился, когда обнаружил его пустым. Быстро собрав запасы консервов на кухне, он вернулся в свое убежище. Со временем Джонатан обошел все соседские дома. Впервые наткнувшись на разлагающийся труп, он не смог сдержать рвоты, но вскоре подобная тошнотворная картина стала обыденной, и он научился сдерживать отвращение.

Гниющие тела помогли Джонатану осознать правду. Почему его тело здоровое и крепкое, а все знакомые, ненавистные одноклассники и учителя мертвы? Все люди умерли и разложились, живут лишь машины. Значит, он не человек.

Поразмыслив, Джонатан пришел к выводу, что родители разработали, начертили и собрали его. Все встало на свои места, нашлись ответы на прежде неразрешимые вопросы. Почему ему так трудно найти общий язык с ровесниками? Он ведь машина, он совсем другой. Почему мать не любит и избегает его? Логично предположить, что его характеристики не соответствуют ее высоким требованиям – она надеялась на большее.

Юноша решил, что нечестно и бессмысленно продолжать называть себя Джонатаном Монро, и дал себе новое имя – Робот. Теперь он знал свое предназначение – создавать новые машины – и удивлялся, почему так долго не мог этого понять. Жизнь обрела смысл.

ГЛАВА 4

Когда дочери Мэри Лоренсон было шестнадцать, ее жизнь резко изменилась. Ей казалось, что все началось с поездки в Вудлэнд на рынок.

В то утро они с матерью встали затемно, когда лишь слабая светлая линия на горизонте предвещала рождение нового дня. Мэри собрала в седельные мешки товары, приготовленные на продажу: миндаль из сада, заячьи шкурки и домашнее абрикосовое бренди. Девушка тоже приготовила сокровища, найденные во время вылазок в соседние дома: два перочинных ножика и острый охотничий нож, связку ключей, карманные часы, все еще показывающие точное время, музыкальную шкатулку, играющую «Джингл Беллз», и кучу всяких побрякушек.

Ей нравились украшения, она сама носила тонкие золотые и серебряные браслеты на запястьях, дешевенькое колечко с кровавым гранатом на одной руке и обручальное кольцо с искрящимся бриллиантом – на другой. В сером свете утра они двинулись в путь – впереди мать на своей навьюченной кобыле, за ней дочь, без седла, на молоденькой лошадке, которую звали Малышка. Друг, их золотой ретривер, остался охранять дом.

Дорога в Вудлэнд занимала не меньше двух часов и вилась через луга, которые вновь, после стольких лет, начинали возделывать. Заборы из колючей проволоки, охранявшие когда-то границы неприкосновенной частной собственности, давно проржавели. Сохранились лишь некогда грозные предупредительные знаки, торчащие гнилыми пеньками из высокой, сочной травы. Одичавшие коровы, пасшиеся в лугах, поднимали головы и провожали наездниц долгими взглядами печальных глаз.

На полпути к рынку мать и дочь наткнулись на большой трехколесный велосипед, прислоненный к развесистому ореховому дереву. Между задними колесами помещалась большая металлическая корзина, забитая какими-то свертками. Об их содержимом сообщала табличка на корзине: «КНИГИ НА ПРОДАЖУ».

Молодой человек, отдыхающий в тени дерева, окликнул женщин:

– Привет! Не скажете, далеко еще до Вудлэндского рынка?

Мэри натянула поводья, сдерживая кобылу.

– Не очень, около часа верхом.

– Впереди еще будут холмы?

– Не припомню, вроде нет.

Молодой человек, худощавый и сильно загорелый, улыбнулся им и потянулся, заложив руки за голову. Но женщина не ответила на улыбку, она выглядела задумчивой.

– Какие книги вы везете? – наконец спросила она.

– О, много разных, – с готовностью отозвался торговец. – История, политика, религия, философия. Несколько легких романов, чтобы не впасть в меланхолию. И конечно, книги по домашнему хозяйству – как построить дистиллятор или ветряную мельницу, кулинарные рецепты, медицина. С миру по нитке, как говорится.

Девушка наблюдала за хмурым лицом матери. Несколько минут тишину нарушали лишь пение птиц на деревьях и гудение пчел.

– Вы здесь впервые, – промолвила женщина.

– Точно, я приехал с юга, из Сиэтла. По дороге заехал уже в несколько поселений, кое-что продал.

– Ваши политические книги…

– Так вы интересуетесь политикой? – оживился юноша. – У меня довольно богатый выбор, от Маркса до…

– Нет, – резко прервала его Мэри. – Я лишь хочу предупредить вас – люди генерала Майлза наверняка сочтут некоторые из ваших книг сомнительными и вредными. В наших краях не стоит слишком увлекаться политикой.

– Генерал Майлз? Четырехзвездный генерал? Тот самый парень, которого у нас зовут Звездуном?

Мать печально покачала головой.

– Послушайте моего совета, здесь называйте его генералом Майлзом, ему не очень-то нравится это прозвище. Политическая ситуация у нас такова… – Она замялась. – В общем, все очень консервативно. Поэтому лучше спрячьте подальше либеральные книги.

– Но у меня нет ничего сомнительного. Везде, где я до сих пор был, люди принимали меня с распростертыми объятиями, – растерянно пробормотал торговец.

– О, вы просто не представляете, какие книги военные могут счесть вредными.

Молодой человек беззаботно ухмыльнулся, прогоняя тревогу.

– И все же я попробую!

Мэри открыла было рот, чтобы сказать что-то еще, но, видно, передумала. Пожав плечами, она лишь пожелала незнакомцу удачи и пришпорила лошадь. Девушка же помахала симпатичному торговцу на прощание.

– Надеюсь, встретимся в Вудлэнде!

На въезде в город женщин окликнул человек в военной форме цвета хаки, приказывая остановиться. К ним подошли два вооруженных солдата, третий держал в руке листок бумаги.

– Едете на рынок? – отрывисто бросил офицер с опросником, и мать коротко кивнула. – Вам придется спешиться, мэм, чтобы ответить на наши вопросы. Это распоряжение генерала Майлза. Мы пытаемся отследить товаропоток и выявить причину дефицита.

– Ясно.

На застывшем лице Мэри девушка не смогла прочитать никаких эмоций. Женщина соскочила с лошади и дочь нехотя последовала ее примеру. Она ненавидела пропускной пункт и сейчас стояла, прижавшись к теплому боку Малышки, настороженно глядя на военных.

Как град по крыше, забарабанили отрывистые вопросы:

– Имя? Адрес постоянного местожительства? Какие товары везете на продажу? Количество каждого товара? Сколько человек в вашей семье?

– А как тебя зовут? – спросил шепотом у девушки один из солдат, прыщавый и стриженный так коротко, что через волосы просвечивала розовая кожа.

Он держал Малышку под уздцы и поглаживал по носу. Девушка промолчала. Ее настораживали эти люди, их форма и оружие. Но молодец не отставал:

– Ты останешься в Вудлэнде? Сегодня вечером будут танцы, хочешь пойти со мной?

Она покачала головой, изо всех сил стараясь выглядеть такой же отчужденной и холодно-спокойной, как ее мать.

– Ты любишь танцевать? – Видно, солдата обескуражило ее молчание. – Что-то ты не очень дружелюбна.

Девушка рассматривала горизонт вдали, не обращая внимания на его липкий взгляд.

– Оружие? – сыпались монотонные вопросы. Девушка показала свой арбалет, мать – старое ружье.

Военный что-то пометил в опроснике.

– Сейчас мы быстро осмотрим содержимое ваших мешков, и можете быть свободны.

Офицер начал быстро рыться в миндале, обнюхал бренди и, наконец, добрался до ножа. Вытащив его из кожаных ножен, полюбовался блестящим лезвием.

– Отличная вещица, – пробормотал он, и прыщавый солдат, все еще стоящий рядом с Малышкой, отозвался:

– Армии не хватает острых ножей, не так ли, сержант?

– Именно так, рядовой. Холодное оружие для нас на вес золота, но я уверен, милые дамы – настоящие патриотки и… – он поднял голову от лезвия, – наверняка не откажутся пожертвовать свое сокровище для правого дела.

Девушка уставилась на офицера бешеными глазами, но мать, не повышая голоса, ответила:

– Безусловно, сержант, учитывая сложившиеся обстоятельства, мы будем рады внести свой посильный вклад в общее дело.

Военный удовлетворенно кивнул, засунул клинок в ножны и протянул женщине опись.

– Распишитесь и проезжайте.

Мать расписалась и вскочила в седло. Девушка вырвала поводья у ухмыляющегося солдата и последовала за ней.

– Прости, доченька, – произнесла Мэри, когда они отъехали на приличное расстояние от поста.

– Все в порядке, – зло пробурчала дочь.

Рынок раскинулся на парковке одного из супермаркетов. Чтобы спрятаться от палящих лучей солнца, каждый торговец натягивал над своим прилавком тент на высоких подпорках, поэтому вся огромная площадь была накрыта разноцветным полотном, натягивавшимся от ветра.

Мать и дочь привязали лошадей с краю и зашли на рынок. Мэри сразу же остановилась возле торговца керосином, а девушка проскользнула вперед. Она ходила между прилавками, разглядывая людей и товары, прислушиваясь к разговорам. Солнце, просачиваясь через натянутые полотна, разукрашивало торговые ряды цветными квадратами. Было жарко, и над рынком витали запахи – смесь гнилых овощей, жарящегося мяса, лошадиного и людского пота.

Уши закладывало от разноголосого гомона, в котором переплетались блеяние козлов, кудахтанье кур, крики продавцов: «Соль, качественная и недорогая морская соль!», «Дыни, сочные дыни!» и монотонный речитатив проповедника, читающего Библию. Надо всем этим колыхалось цветное лоскутное полотно, словно громадный воздушный змей, рвущийся из рук в небо. Волнующая атмосфера карнавала, возбуждение и радость наполнили девушку, и ей захотелось тоже взмыть в воздух, паря над долиной. Хотя на земле было не менее интересно, так много новых людей и разных вещей.

Она загляделась на чернокожую женщину с ребенком – никогда еще девушка не видела такой лоснящейся и темной кожи. Затем ее внимание привлек проповедник – его борода так забавно дергалась, пока он мрачно бубнил что-то себе под нос. В следующем ряду группа людей в темных одеждах пела песни о Боге под аккомпанемент гитары. Она хотела послушать, но один из них окликнул ее и, испуганная, девушка поспешила смешаться с толпой.

Прилавки ломились от сокровищ. Здесь были блестящие алюминиевые ведра, кастрюли и сковородки, острейшие ножи и сверкающие кольца, колье и браслеты. Народ стекался со всей округи, даже из Фресно и Модесто, чтобы выменять или купить необходимые товары.

Запах мяса привел ее к палатке, где чумазый малыш старательно поджаривал на вертеле тушку поросенка. Колечко с гранатом девушка отдала его матери, черноглазой испанке, в обмен на сочный буррито.

Из дальнего угла рынка послышались скрипучие звуки военного марша, грохочущего из старенького репродуктора, и девушка направилась в ту сторону. Проходя мимо прилавка с виски и крепким сидром, она услышала, как пьяный человек разглагольствует перед небольшой толпой:

– Чертовы предатели, вот кто они! Мы имеем полное право прийти в Сан-Франциско и взять то, что нам надо! Полное право!

Дойдя до края прилавка, девушка увидела возведенную из досок трибуну. С каждого ее края стоял навытяжку молодой солдат. Народ толпился вокруг, и девушка, пробравшись поближе, спросила у мужчины, продающего травы, амулеты, витамины и лекарства:

– Что здесь происходит? Так много народу, не меньше сотни человек!

– Генерал Майлз будет выступать.

Внезапно музыка смолкла. На трибуну поднялся высокий человек с нездоровым одутловатым лицом. Подойдя к микрофону, он заговорил, но треск помех искажал его голос, мешая слушать. Девушка различала обрывки фраз: «Я имею честь представить вам», – хлопки, как оружейные залпы, – «объединить некогда великую нацию, сохранить наш образ жизни, защитить наш…», – пронзительный звук, похожий на поросячий визг, – «итак, генерал Александр Майлз, человек, который…» Остаток речи потонул в овациях и приветственных выкриках.

Девушка вытянула шею, чтобы увидеть, кого так горячо приветствует толпа. На возвышении стоял человек плотного телосложения, с квадратным лицом и седыми волосами, остриженными «ежиком». Несмотря на жару, он был одет в форму цвета хаки. На рукавах тускло поблескивали золотые звезды; на лице сверкали очень яркие голубые глаза.

Генерал Майлз жестом отказался от предложенного микрофона. Над толпой зазвучал его чистый, звучный голос, заставляя всех умолкнуть и внимательно вслушиваться.

– Друзья! Я рад приветствовать вас здесь, рад, что все мы собрались, чтобы устроить праздник. Для меня честь, что я могу присоединиться к вам в такой чудесный день.

Ветер рванул тент, но никто даже не пошевелился, вслушиваясь в слова генерала.

– Люди должны иметь возможность собраться вместе. В дни одиночества и отчаяния значение таких собраний сложно переоценить, это самое ценное, что нам осталось. – Его голос зазвенел. – Поодиночке мы слабы, вместе – мы сила, каждый из нас беден, но вместе мы богаты. Поодиночке мы беззащитны и уязвимы, вместе мы Американцы! Я мечтаю о том дне, когда нация воссоединится и достигнет былого величия. Я верю в единый народ, хранимый Богом. Гордый народ, с множеством голосов, с миллионом рук, но тем не менее единый. Я мечтаю о стране, где будут расти наши дети в мире и благополучии.

Девушка стерла пот со лба. Название «Америка» она слышала от матери, но никак не могла взять в толк, почему голос взрослого мужчины начинает дрожать при его упоминании. Его поведение напомнило ей проповедника на рынке. Генерал говорил об этой неизвестной Америке с таким же благоговением и священным трепетом, как священник – об Иисусе. Его глаза шарили по толпе, как будто пытаясь заглянуть в душу каждого слушателя. Перехватив этот лихорадочный взгляд, девушка вздрогнула.

– Нельзя забывать, что мы американцы. Каждый из нас – лишь частица огромной силы. Грядет великое объединение, к нам уже примкнули Фресно, Модесто, Стоктон. Все поселения до Чикаго уже с нами. – Генерал повысил голос, его рука, поднятая в воздух, сжалась в кулак. – Но есть те, кто забыл о нашем наследии, отбросил традиции, как ненужный хлам. Я говорю о кучке изменников, осевших в Сан-Франциско. Они подрывают наше единство, сеют раздор и ненависть, пренебрегают нашими призывами к объединению. – Теперь он говорил как разгневанный отец, возмущенный поведением родного чада, переполнившим чашу терпения. – В некогда великом городе царит анархия, мародеры расхищают сокровища наших предков. Их действия не имеют оправдания перед людьми и Богом.

Майлз продолжал перечислять бесчинства обитателей Сан-Франциско, обвинив их в дефиците керосина и инструментов, намекнув на то, что именно их безответственное поведение привело к эпидемии Чумы, предостерегая, что ничто не остановит их, если они решат напасть на долину.

– Мы должны действовать, если хотим защитить себя, свою землю и будущее наших детей. Мы не хотим войны, но если она наступит, мы будем сражаться плечом к плечу.

У солдат, вытянувшихся на карауле, возбужденно горели глаза, толпа ликовала.

Но девушка уже не слушала. Она оцепенела, представив себе Майлза и его солдат, марширующих грубыми ботинками по улицам города, того, которым она каждый вечер любовалась в стеклянном шаре. Мать нашла ее бледную и молчаливую, окруженную шумными, воодушевленными людьми.

Они покидали город через тот же пропускной пункт. Солдаты были все еще там, разжигая маленький костер. Симпатичный велосипедист из Сиэтла с лицом, измазанным в грязи, с фиолетовым кровоподтеком под глазом, стоял там же, потерянно глядя куда-то вдаль. Он больше не улыбался. Проезжая, женщины увидели, как прыщавый солдат кидает в огонь очередную книгу.

ГЛАВА 5

Своими проектами Дэнни-бой отгонял прошлое от стен Сан-Франциско. Он мечтал изменить Город так, чтобы серые призраки не узнали его, даже если бы решили вернуться. Начал он с малого.

Под лестницей, ведущей к библиотеке, в тайном уголке, Дэнни построил маленькую деревушку из деревянных дощечек. Домики были без окон, крытые соломой – юноша видел такие на фотографии африканского поселения в «Национальном географическом журнале». К каждой миниатюрной двери вели аккуратные тропинки, выложенные ракушками и отполированными камешками. Эта деревня была не единственная – несколько других, построенных по обычаям разных народов, он спрятал в заброшенных углах Города.

Он собрал пустые картинные рамки и развесил их там, где они обрамляли значительные, по его мнению, панорамы. На тротуаре, под тем местом, где висела рамка, Дэнни рисовал следы ног – они указывали, как должен встать зритель, чтобы увидеть замысел художника. Резная дубовая рама, прибитая к дорожному знаку «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА» на улице Дивисадеро, фокусировала внимание на Золотых Воротах. Маленький стальной прямоугольник, помещенный между решетками изгороди в финансовом центре, служил естественным обрамлением для чудного вида на пирамиду «Трансамерики». Алькатрас Дэнни-бой любил наблюдать из округа Марин, через простую черную деревянную рамку.

С годами пришло понимание: он не единственный хочет изменить Город. То там, то здесь он находил украшения, созданные другими обитателями. Дэнни начал помогать людям.

Сидя на нагретых солнцем ступенях собора святой Моники, он с улыбкой слушал размышления Роуз Малони:

– Я все-таки думаю, для северной стороны подойдет плющ. Ему не надо много солнца, и лет этак через десять он покроет всю стену.

Роуз намеревалась засадить Город зеленью и цветами.

Сидя у костра, Гамбит рассказывал юноше о музыке, которая слышна на улицах:

– Ты знаешь, как телеграфные провода поют на ветру? Я хочу построить ветряную арфу, чтобы все слышали песни Города. Если натянуть струны через Сивик Сентер Плаза…

Собственные проекты Дэнни-боя становились все более амбициозными. Раскопав мили тесьмы и кружев в галантерейном отделе универмага «Мэйсис», он украсил узкие улочки в нижней части Города переплетениями, имитирующими буйный рост виноградной лозы и плюща. В полдень, когда солнце стояло в зените, тени от конструкции разрисовывали асфальт замысловатыми узорами.

На лестнице, ведущей от Тэйлор-стрит к Бродвею, он расставил три сотни пар женской обуви. Казалось, невидимые женщины, обутые в туфли на каблуках, кроссовки и лодочки, присели отдохнуть по дороге наверх.

Но идея самого грандиозного проекта посетила Дэнни-боя во время разговора с Даффом. В Городе, населенном художниками, Дафф умудрился остаться бизнесменом. Этот трудолюбивый яйцеголовый человек, муж трех женщин и отец бессчетных детей, построил свою империю на берегу Маунтин-лейк – крупнейшего водоема Сан-Франциско. Выбор места не замедлил оправдать себя, и дела пошли в гору. За несколько лет Дафф создал себе отличную деловую репутацию. В Городе говорили: «Не можешь найти чего-то у Даффа – не найдешь нигде, уж будь уверен!» Кукурузный самогон, виски, оставшееся со старых добрых времен, молоко и яйца, сыр из Марина, яблоки из Севастополя, икра из магазинов деликатесов, вяленая рыба, консервы, драгоценные камни, сварочные станки, метан, стиральные порошки, нагреватели воды – вот далеко не полный перечень товаров, которые продавал или обменивал этот предприимчивый человек.

Однажды теплым весенним вечером ноги сами привели Дэнни к торговому центру. Были сумерки, и неподвижная гладь озера отражала небо, сине-розовое на закате. Ветки эвкалиптов сгибались к самой воде под собственной тяжестью. Покой озера нарушался лишь рыбами, выскакивающими на поверхность за мошкарой, да звонкими голосами четырех отпрысков Даффа, удящих с лодки. Над головой равномерно жужжал генератор, снабжающий жилище электричеством.

Хозяин, сидящий на мраморной скамье, окликнул юношу и пригласил зайти, поболтать и выкурить косячок.

– Ну, как твои дела? – спросил он, скручивая джойнт и забивая его марихуаной, которая буйно произрастала у него на заднем дворе. – Что-то давненько ты ничего не приносил на продажу.

Дэнни кивнул.

– Да, занят был, помогал Роуз пересаживать некоторые ее растения. У нее есть каучуковое дерево высотой около пятнадцати футов. Мы пересадили его в собор святой Моники, теперь оно стоит рядом с купелью.

– Зачем ты занимаешься всей этой ерундой?

Дафф затянулся и передал косяк Дэнни.

– Не знаю… Роуз нравится выращивать цветы и деревья.

– Это никуда тебя не приведет.

– А куда мне надо идти?

Дэнни выпустил облачко дыма и проследил, как оно тает в темном небе. Солнце зашло. На пляже весело горел яркий костер, вокруг которого собрались художники и бродяги. Они громко болтали и пили виски.

– Посмотри на них! – махнул рукой в направлении пляжа Дафф. – Говорят, говорят, а толку никакого.

Дэнни поразила горечь, прозвучавшая в его голосе, но он возразил:

– Зачем ты так? Они делают много полезного.

– Чего, например? Брось, вы живете за счет того, что осталось от разрушенного мира! Кто-нибудь из вас создал хоть что-нибудь полезное? Какое там, занимаетесь всякой ерундой!

Молодой человек молчал, пуская кольца дыма.

– Ты только не обижайся, я не только о тебе, я обо всех тех, кто живет здесь и причисляет себя к артистам. Если бы вы объединились, то могли бы чего-то добиться, что-то создать.

– Но что нам надо создавать? – лениво поинтересовался Дэнни.

Он хотел отдать косяк торговцу, но тот отмахнулся, захваченный своей мыслью. Молодой человек только улыбнулся и сделал еще одну затяжку. Что ж, чем больше Дафф говорит, тем меньше он курит.

– Предположим, тебе нужна марихуана. Что ты будешь делать? – продолжал тем временем хозяин.

– Ну, я пойду и нарву ее на Мишн-стрит, я знаю одно место, трава там ростом с меня.

– Дикарь! – вспылил Дафф. – Предположим, такой же умник уже все оборвал там до тебя. Что теперь?

– Узнаю, может, Змей одолжит мне немного.

Дэнни-бой был готов предлагать варианты бесконечно, но торговец прервал его:

– А если ты ничего ни у кого не найдешь, то придешь ко мне, так?

– Конечно, у тебя всегда можно купить отличной травы.

– Купить в обмен на что-то, найденное в развалинах? Та-ак. А почему ты пойдешь ко мне? Что есть у меня такого, чего нет у тебя?

– Как что, марихуана! – оторопел юноша.

– Да, целая теплица марихуаны. И у тебя тоже может быть такая теплица! Посмотри, материалы валяются вокруг. Собирай, строй, небольшое усилие – и ты самодостаточен!!!

Но молодой человек уже утратил интерес к дискуссии. Откинувшись на спинку скамьи, он сонно созерцал водную гладь.

Дафф и сам остыл.

– Если бы все работали со мной, мы восстановили бы Город, – произнес он уже тише.

– Зачем? Мне нравится и так.

– Ты не видел Сан-Франциско до…

Дэнни-бой пожал плечами:

– Иногда я вижу это во сне, и знаешь что? Сейчас точно лучше.

Но Дафф уже не слышал, завороженный собственными видениями.

– Нам надо работать вместе. Ты только подумай – ведь один человек не построил бы Золотые Ворота, и семья не построила бы, а вот сотни людей, объединившись, сделали это! Поэтому я и говорю – хотите чего-то, трудитесь сообща! Вот, предположим, тебе нужна теплица…

– Нет, не нужна…

– Хорошо, тебе нужен генератор…

– Нет, тоже не нужен.

Дафф затряс головой от злости.

– Да как ты не понимаешь, это не суть! Предположим, ты чего-то хочешь, ну чего угодно, да хоть выкрасить Золотые Ворота синей краской! Одному тебе это не под силу. Но если собрать людей, готовых работать сообща, это вопрос нескольких недель. Кооперация – это цивилизация, без нее вы все дикари!

Дэнни-бой хмурился, наконец-то внимательно вслушиваясь.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Интересно, почему мне это никогда не приходило в голову…

– Что не приходило? – тревожно взглянул на него Дафф.

Он, казалось, был ошарашен таким вниманием слушателя.

– Ну, я всегда работал один. Может, пришло время попробовать совершить крупный проект?

– Теплицу? – с надеждой спросил торговец.

– Да нет, мост! Синий – очень хороший цвет… Ну, я, пожалуй, пошел.

Отдав оторопевшему Даффу окурок и любезно улыбнувшись на прощание, Дэнни-бой растворился в темноте.

Со следующей недели он начал собирать синюю краску.

ГЛАВА 6

Вскоре после выступления генерала Майлза Мэри и ее дочь познакомились с Леоном. Это произошло в самом начале осени, в один из солнечных дней. Теплый ветер едва шевелил все еще зеленые листья орехового дерева, росшего рядом с крыльцом, в воздухе вокруг последних цветов деловито гудели пчелы. Девушка обирала жуков с кустов помидоров, когда услышала вдали цоканье копыт и звон конской сбруи. Их собака, Друг, почувствовав приближение незнакомцев, замерла у калитки, принюхиваясь, а затем залаяла. В ответ раздалось тоненькое тявканье. Девушка, отчасти чтобы отвлечься от нудного занятия, помчалась в дом за матерью, голося:

– Кто-то едет!

Вскарабкавшись на миндальное дерево, она разглядела сквозь листву цветастый фургон, на боку которого был намалеван Сан-Франциско – она узнала Город по силуэту пирамидального здания. Повозка ярким пятном выделялась на фоне пыльного пейзажа равнины. Девушка вытянула шею, изо всех сил стараясь рассмотреть возницу. Когда ей это наконец удалось, она была немного разочарована – экипажем правил худой мужчина среднего возраста с жиденькими русыми волосами. Чего уж таить, она ожидала большего.

Мэри встретила новоприбывшего любезным приветствием, держа, однако, старенькое ружье в руках. Она была одета в джинсы и выгоревшую синюю майку, ветер трепал распущенные волосы.

– Приветствую вас, милая дама! Может быть, вас заинтересуют мои товары, проделавшие длинный путь от Сан-Франциско? – прокричал возница, натягивая поводья.

Друг, недоверчиво косясь на задиристого терьера, обнюхивал колеса повозки.

Мать, щурясь на солнце, пристально всматривалась в торговца, а тот продолжал расхваливать свое добро:

– Гвозди, болты, инструменты, ткани на любой вкус, семена, керосин…

– Вы из Сан-Франциско? – оборвала его женщина на полуслове.

– Ну да!

– Вы живете в Хайте, – медленно произнесла она.

– Точно, но как вы…

– Я вас знаю! – воскликнула мать, роняя ружье. – У вас еще был киоск, я всегда покупала там журналы! Боже мой, я не знаю, как вас зовут, но ваше лицо! Я помню его так отчетливо! А вы, вы меня помните?!

Сквозь листву девушка увидела, как худощавый человек спрыгивает с козел и быстрыми шагами идет к крыльцу. Мать обняла его, всхлипывая. Дочь была потрясена теплым приемом, который обычно сдержанная и подозрительная женщина оказала торговцу. Друг, тоже, очевидно, удивленный, осторожно обнюхивал ноги незнакомца.

Звали торговца Леоном, и он остался на обед в их доме. Лежа в гамаке рядом с крыльцом, девушка сквозь дрему слышала приглушенные разговоры.

– Это так глупо, но я не могу остановить слезы. Просто… просто все это было так давно, сто лет назад! Сейчас мне иногда кажется, что прошлой жизни не было, я увидела ее во сне, и все никак не могу забыть.

– Как вы оказались здесь?

– Наверное, после смерти мужа я запаниковала. Сейчас я думаю, что была не в себе в те дни. Села в нашу машину и поехала, не зная, куда и зачем. Где-то возле Сакраменто свернула с главного шоссе и попала сюда. Единственное, почему я осталась здесь, – у меня кончился бензин.

– Одинокая перепуганная беременная женщина… Тяжело вам пришлось.

– Я плохо помню те дни. Все делалось на автомате.

– Вам тут не скучно? Есть соседи?

– Немного, да и с теми мы почти не общаемся. Большинство местных жителей винят Сан-Франциско в том, что произошло. Нас сторонятся, не доверяют. Ну а как вы? Что сейчас происходит в Городе?

– Жизнь налаживается. Человек по имени Дафф создал торговый центр неподалеку от Пресидио. Кучка людей выжила в Чайна-тауне, несколько семей поселились около Причала – ловят рыбу, тем и живут. А центр… Вот в центре происходят странные вещи.

– Что вы имеете в виду?

– Это вотчина тех, кто называет себя артистами. Художники, музыканты, скульпторы, писатели, поэты и те, кто не подходит ни под одно из классических определений, творят там, создают свои произведения.

– Какие?

– Очень сложно описать. Они все немного сумасшедшие и имеют в своем распоряжении все ресурсы Города. Я не понимаю половину вещей, которые они делают, где уж тут передать словами. Это надо видеть.

– Я бы очень хотела… – прошептала Мэри.

– Через пару дней я возвращаюсь в Сан-Франциско. В моем фургоне найдется место для нескольких пассажиров. Если вы хотите…

Долгое молчание. Девушка, стряхнув последние остатки дремоты, прислушивалась. Наконец мать задумчиво произнесла:

– Не знаю, смогу ли я. Слишком много призраков, слишком много потерь – муж, дети, все друзья… Я не знаю.

– Не надо бояться призраков, и все из-за того, что… – Леон замялся, и незаконченная фраза повисла в воздухе. – Я ведь тоже вас узнал, не сразу, но узнал. Не волнуйтесь, никто не винит вас ни в чем. Люди забыли.

– Но я не забыла!

– Обезьяны заселили весь Город, а люди продолжают жить. Время залечивает раны.

Молчание. Дочь нахмурилась – смысл разговора ускользал от нее. Леон мягко продолжал:

– Я все понимаю, но вы все-таки подумайте. Я сам не так много времени провожу в Городе, но это мой дом, там мои друзья. Я привожу в Сан-Франциско новости, рассказываю, что происходит в других частях страны.

– Должно быть, вам тоже иногда бывает одиноко в пути.

– Бывает, но я стараюсь отвлечься от грустных мыслей.

Молчание, затем Леон быстро проговорил, словно боясь передумать:

– Я пишу книгу.

– Книгу?

– Мисс Мигсдэйл, редактор газеты в Сан-Франциско, иногда выпускает книги. Стихи, хроники Чумы, техническая литература – как построить летний душ и все в таком роде. – В голосе торговца послышался энтузиазм. – Я записываю то, что происходит со мной в дороге. Это не просто путевые заметки, скорее, советы путешественникам – куда стоит съездить, а какие места лучше обойти стороной. Есть истории людей, которых я встречал. У меня всегда с собой печатная машинка, я записываю самые яркие впечатления сразу же, пока ничего не забыл. Мне кажется, получится интересно. Глава про Лос-Анджелес самая удачная. Там происходят странные вещи. Мисс Мигсдэйл прочитала то, что получается, и ей понравилось.

Мать рассмеялась, и девушка внезапно осознала, что почти никогда не слышала ее смеха.

– Боже, я просто не верю! В Сан-Франциско печатают книги, это замечательно! И ваша идея – просто чудо. Расскажите мне про Лос-Анджелес.

– Сумасшедшее место! Они всегда стояли на краю пропасти, Чума подтолкнула их. Всем заправляет Церковь Апокалипсиса. Мужчины носят только черное, женщины кутаются в длинные одеяния даже в сорокаградусную жару. Над городом летают молитвы, молитвы с утра до вечера. Они убеждены, что Чума – Божье наказание за наши грехи, и хотят поделиться своим знанием с миром. Погодите немного, и до вас доберутся их миссионеры. Мрачное местечко, что и говорить.

– Ну, у нас хватает своих фанатиков.

– Да, слышал об этом. Похоже, ваш Звездун установил тут небольшую военную диктатуру?

– Не произносите здесь этого прозвища! Для нас он генерал Майлз, и точка. У него наполеоновские планы. Леон, предупредите людей в Сан-Франциско, он хочет власти и собирается расширять свои владения.

– Да, похоже, Чума не изменила природы человека.

– Ничуть. – Снова тишина. – Леон, может быть, чаю? Или лучше домашнего бренди?

Хлопок пробки, звон бокалов. Мать предложила тост:

– За вашу книгу!

Тихое журчание их неторопливой беседы убаюкало девушку, она крепко заснула и во сне гуляла по улицам Сан-Франциско.

На следующий день Леон остался, чтобы помочь Мэри починить протекающую крышу дома. Девушка с самого утра ускользнула на волю, сказав, что идет охотиться. Найдя в саду развесистое дерево, она улеглась на одной из верхних ветвей и, оставаясь незамеченной, наблюдала, как Леон и мать вытаскивают из сарая деревянную лестницу и карабкаются на крышу. Ветер доносил до нее отзвуки их дружеской болтовни. Она никак не могла понять, как Мэри, такая замкнутая и нелюдимая, нашла общий язык с незнакомцем за какие-то несколько часов и теперь весело смеется над его шутками. Потом мысли ее переключились на Сан-Франциско. Наконец ноги затекли от долгого лежания в неудобной позе, девушка спрыгнула с дерева и отправилась на поиски добычи.

И на следующий день Леон не уехал, на сей раз помогая рубить поваленное бурей дерево для обогрева дома в холодные зимние месяцы. И еще через день тоже, и девушка не возражала. Его присутствие благотворно влияло на мать – она стала чаще улыбаться, больше разговаривала и, казалось, чувствовала себя в безопасности. Ночью, засыпая, дочь слушала их разговоры – воспоминания о безвозвратно ушедших временах.

– Как ты думаешь, моя история попадет в твою книгу? «Печально известная жительница Сан-Франциско нашла убежище на Центральной Равнине»?

Леон ненадолго задумался, а затем мягко произнес:

– Я бы не хотел, чтобы ты была всего лишь историей. Поехали со мной, тебе здесь не место. Вместе мы победим призраков.

– Может быть, ты прав. Может быть.

– Я прав. Решайся.

– Наверное, я готова. Да, мы едем с тобой.

Девушка лежала с широко распахнутыми глазами, слушая, как они обсуждают приготовления. Вещей у них немного, можно собраться за день. Решено, отъезд назначили на послезавтра.

Она проснулась, когда трава была еще мокрая от росы, вскочила на лошадь и умчалась из дома. Девушка хотела навестить свои любимые места: разрушенный переезд, где так славно шла охота все эти годы; ручей, где росли кувшинки; заброшенный дом, где она нашла стеклянный шар. Ее переполняло радостное волнение, Сан-Франциско заполнил все ее мысли. Интересно, как выглядит Город? Наверное, похож на рынок в Вудлэнде, только в сто или даже тысячу раз больше!

Около полудня она направила лошадь к дому. Издали послышался лай – Друг захлебывался яростно и бессильно, маленький терьер Леона злобно вторил ему. Глухой выстрел, еще один, и собаки смолкли. Почувствовав опасность, девушка спешилась, привязала Малышку к дереву и, надежно укрытая высокой травой, подкралась к забору. Теперь ей был виден весь двор. Маленький терьер лежал около насоса в луже крови, Друг – рядом с крыльцом. Лошади, привязанные к перилам, косились на мертвых собак, раздували ноздри и переминались с ноги на ногу.

Из дома вышли два солдата. Один из них, плотный белобрысый парень не старше двадцати лет, вытолкнул на крыльцо Леона. Руки торговца были связаны за спиной, по лицу текла кровь из разбитого лба. За ними шла Мэри. Второй солдат держал пистолет у ее лба, но она, казалось, не видела ничего вокруг. Руки ее были прижаты к груди, как для молитвы.

Девушка замерла в своем укрытии. Все ее чувства обострились, она видела каждую морщинку на лице матери, грохот солдатских сапог гулко отдавался в мозгу, ноздри раздувались от запаха пороха и крови.

Последним на крыльцо вышел офицер в хаки, с золотыми звездами на погонах. Она вцепилась в арбалет и постаралась трезво оценить свои шансы. Три солдата с заряженными ружьями, револьвер в кобуре у офицера – ей не справиться. В этот момент Леон попытался что-то сказать, но военный ударил его наотмашь по лицу.

– Молчать! Будешь говорить, когда спросят!

Солдат вывел лошадей из загона на заднем дворе и запряг их в фургон торговца. Кобылу матери привязали сзади. Белобрысый рядовой втолкнул Леона в повозку. За ним, неуклюже из-за связанных рук, забралась Мэри.

Девушка опустила голову и вжалась в землю, испугавшись, что военные смогут разглядеть ее в траве. Глотая пыль из-под лошадиных копыт, она слышала, как зазвенела сбруя. Только когда голоса стихли вдали, она осмелилась выйти из укрытия. Ей не требовалось следить за ними, девушка знала, куда едет процессия. Мать однажды показала ей военный штаб в Вудлэнде.

Солдаты разворошили их дом. Кухонный пол был усыпан осколками посуды. В гостиной они перевернули книжные шкафы, распотрошили книги, и страницы, как осенние листья, покрывали комнату. Зеркало над камином треснуло, безделушки с каминной полки валялись, раздавленные тяжелыми сапогами. Дом, где она родилась и выросла, стал чужим, оскверненный грубыми солдафонами. Она стояла посреди гостиной, до боли в руках сжимая арбалет. Девушка чувствовала отвратительный липкий страх и щемящую пустоту, как в те дни, когда залезала в заброшенные дома, покинутые жителями во время Чумы. В углах поселились тени и чужие запахи – пороха, пота, сигаретного дыма.

Похоронив собак и расставив мамины книги по полкам, она почувствовала, что больше ей здесь делать нечего. Собрав теплые вещи, легкое одеяло и драгоценности для продажи, девушка оседлала Малышку и направилась в Вудлэнд.

Штаб-квартира армии располагалась в бывшем здании банка, недалеко от центра города. Ей ничего не удалось добиться от караульных, но повозка Леона стояла во внутреннем дворе. Девушка заночевала в заброшенном доме на окраине.

Мать выпустили только через неделю. Каждое утро дочь приходила в штаб расспрашивать о ее судьбе. В первый день немолодой полный сержант на КПП отказался с ней разговаривать, но она не сдавалась. На второй день, сердито оглядываясь на солдат, толпившихся в вестибюле, он задал ей несколько вопросов. Девушка утверждала, что впервые слышит о Леоне. Она соврала, что отсутствовала дома несколько дней, охотясь в лесу, а когда вернулась, матери уже не было. Соседи рассказали, что ее увели солдаты.

Вечером она снова пришла, на сей раз застав сержанта одного в пустынном вестибюле. Он поговорил с ней уже ласковее:

– Девочка, возвращайся домой. У тебя есть родственники?

Она отрицательно покачала головой и заметила в глазах военного сочувствие.

Так шли дни. Наступали холода, девушка просыпалась, дрожа от холода под тоненьким одеялом. Город угнетал, угрюмые жители внимательно рассматривали ее на улицах, это раздражало, поэтому она старалась проводить здесь как можно меньше времени, охотясь днем в пригороде. Утром и вечером она наведывалась в штаб. Однажды, когда никого не было поблизости, добрый сержант, тронув ее за руку, сказал:

– А ведь у меня тоже была дочка. Если бы она выжила во время Чумы, вы сейчас были бы ровесницами.

Девушка молча смотрела на него, стараясь понять, к чему он клонит. Она не знала, как ответить, а сержант продолжал:

– Я попробую помочь твоей матери. Ничего не обещаю, но она, похоже, и в самом деле ничего не знает. Приходи завтра.

Она кивнула, не отводя пристального взгляда от его лица.

– Спасибо, но… А как же торговец?

– Почему ты спрашиваешь? Ты же говорила, что не знаешь его.

– Да, но… Просто интересно. – Девушка пожала плечами, кляня себя за такую неосторожность и пытаясь сохранить невозмутимый вид.

– С ним будут разбираться. Мне нет до него никакого дела, да и тебе тоже. Так что давай беги.

– Да, я приду завтра, и… Спасибо вам!

– Не благодари, пока не за что! – пробормотал сержант.

Она молниеносным движением пожала ему руку, резко развернулась и растворилась в темноте.

На следующий день дочь с ужасом смотрела на мать, пока три охранника вели ее через вестибюль к выходу. Заключение надломило Мэри, ее кожа приобрела нездоровый серый оттенок, под глазами залегли скорбные тени. Она все еще была одета в джинсы и легкую майку, худенькие плечи дрожали от холода, когда девушка бережно обняла ее.

– Доченька, – дрожащим голосом повторяла мать, – доченька, неужели это и правда ты?

– Да, мама, я здесь, и все будет хорошо, – успокаивала ее Мэри, укутывая своей курткой.

– Да, ты здесь, – удивленно произнесла Мэри. – И ты не призрак.

– Можете ехать домой, – не глядя на них, с кажущимся безучастием проговорил сержант.

Девушка бросила на него последний взгляд, исполненный признательности, и повела мать к выходу.

Дорога к дому заняла, казалось, целую вечность. Дочь усадила Мэри в седло перед собой и крепко держала за талию. Ее пугала лихорадка, сотрясавшая хрупкое тело матери. Казалось, что с каждым шагом лошади силы покидают мать, и девушка изо всех сил пришпоривала Малышку, сбивчиво шепча:

– Мама, мамочка, мы едем домой, дома все наладится… Я сделаю для тебя горячий бульон, и тебе станет лучше, пожалуйста, верь мне.

Она не знала, кого пытается успокоить, себя или ее.

Наконец они приехали домой. Мэри всегда была сильнее духом, нежели телом. Сейчас она совсем исхудала и ослабла, и дрожала даже под шерстяным одеялом перед ярко горящим камином. Ночью кашель раздирал ее тело. Дочь выбивалась из сил, убирая бедлам, созданный солдатами, готовя отвары и бульоны, разжигая камин в безрезультатных попытках согреть Мэри. Ничего не помогало, больная ела совсем мало, и лихорадка не покидала ее. Даже во сне призраки не отставляли ее в покое, она металась и стонала, а испуганная девушка пыталась успокоить ее:

– Спи, мама, здесь нет никого. Завтра тебе станет лучше.

– Мне страшно! – услышала она однажды ночью. – Мне всегда так страшно!

Приблизившись к кровати, девушка увидела, что глаза матери широко открыты, она смотрит в пустоту и повторяет:

– Им так легко убить тебя. Стоит нажать на кнопку, и мы все умрем. Мир взлетит на воздух… Мир взлетит на воздух. Мы умрем в огне.

– Это лихорадка, мама, тебе жарко. Здесь нет огня, посмотри, камин потух. – Девушка заливала тлеющие угли, протирала лоб матери влажной губкой. – У тебя жар.

– Жар… Жар убивает всех, всех. Я должна помочь! Я должна! – Она отталкивала руки дочери, пытаясь встать. – Это моя вина, что они все умирают, но я же не знала! Я не хотела мира такой ценой!

Девушка нежно удерживала больную, умоляя ее:

– Пожалуйста, ложись, тебе необходим отдых!

Больше всего ее пугали разговоры матери о смерти.

Свет керосиновой лампы становился бледнее, в комнату входили тени. Угли в камине потрескивали, заставляя ее вздрагивать.

– Это моя вина! Моя!

Мать продолжала метаться по постели.

– Ш-ш-ш-ш-ш… Засыпай, – мягко уговаривала ее дочь.

– Но мы просто хотели мира! – Внезапно голос Мэри окреп. – Люди устали от войны. Я не знала, что придется платить за мир такую цену!

Она продолжала бормотать что-то, но дочь уже не могла разобрать слов. Девушка вновь обтерла ее влажной губкой, чтобы сбить температуру, положила на лоб холодное полотенце. Женщина затихла. Дочь, измотанная бессонными ночами, сидела у ее изголовья, периодически смачивая полотенце. Она была в полудреме.

Керосиновая лампа вспыхнула и потухла. Девушка понимала, что надо вновь зажечь ее, но не могла заставить себя пошевелиться. Тлеющие угли в камине освещали комнату зыбким красноватым светом. Их свечение завораживало, притягивало взгляд. В сумрачном состоянии, между сном и явью, девушке казалось, что на нее смотрят чьи-то глаза-звезды.

– Прости, что так и не дала тебе имени. – Она вздрогнула, услышав ровный мамин голос. – Ангел назовет тебя.

Девушка заморгала, стряхивая последние остатки дремы. Глаза матери были широко открыты, в них отражались горящие угольки. Дочь взяла ее за руку.

– Я возвращаюсь в Сан-Франциско, у меня там остались незавершенные дела.

– Когда ты поправишься, мы поедем вместе. Я найду лошадей для нас, и мы…

Мэри покачала головой.

– Нет, мне уже пора. Ты последуешь за мной, когда сможешь.

Она смотрела сквозь дочь куда-то вдаль.

– Я знаю, будет новая война. Ты должна предупредить жителей Сан-Франциско об угрозе, о том, что «четырежды генерал» приближается.

Теперь ее лихорадочно блестящие глаза проникали в самое сердце девушки. Сжимая ее руку, мать твердила:

– Обещай, что ты пойдешь в Сан-Франциско и поможешь им… Обещай!

– Я обещаю, мама. Но ты пойдешь со мной, вот только поправишься, и мы…

В этот момент дом наполнился золотым светом, как будто огромный солнечный зайчик заглянул в пыльное окно. Девушка поднесла руку к лицу и, щурясь, увидела, что мать скидывает с себя одеяло, встает с кровати и идет на звук, похожий на хлопанье огромных крыльев. Дочь однажды слышала такой, только во много раз тише, спугнув на болоте цаплю. Сияние стало невыносимо ярким, и она зажмурилась.

Открыв глаза, девушка оглянулась. Сквозь мутные стекла пробивался бледный свет пасмурного утра. На кровати лежала мертвая женщина, закутанная в одеяло. Черты заострившегося лица чем-то напоминали ее мать, и она внимательно изучала его. Да, сходство есть, но это не Мэри, не ее глаза, не ее губы. Мэри ушла в Сан-Франциско за Ангелом, дочь точно это знала. На минуту ей показалось, что на подушке сверкнуло золотое перо, оброненное небесным созданием, но стоило протянуть руку, и оно растворилось, оказавшись всего лишь одиноким лучом солнца.

Девушка еще долго сидела рядом с худеньким телом незнакомки и ждала, ждала, сама не зная чего. Она дрожала от холода, но не разжигала огня в камине, ей казалось, что холод стал хозяином этого дома.

Через несколько часов, стряхнув с себя оцепенение, она поняла, что надо действовать. Выбрав одно из самых красивых платьев матери, девушка надела его на незнакомку, зная, что Мэри поступила бы так же. Непокорные темные волосы покойной она расчесала и перевязала красивой голубой лентой. Девушка похоронила женщину под развесистым деревом в саду, завернув тело в шерстяное одеяло, чтобы защитить от холодной сырой земли.

Ночью она долго ворочалась без сна, снедаемая беспокойством, и проснулась на рассвете. Потерянно бродя по ледяным комнатам, девушка никак не могла сообразить, какие вещи могут понадобиться в дороге. Наконец все самое дорогое, включая стеклянный шар, ножи, стрелы для арбалета, было упаковано в рюкзак и седельные сумки. Собрав осенних цветов, она положила их на могилу и долго стояла рядом, зябко ежась от пронзительного ветра. Последнюю ночь в когда-то родном доме девушка провела почти без сна и уже с первыми лучами солнца была на ногах.

В долине клубился серый густой туман, скрывающий очертания фруктовых деревьев. Кутаясь в кожаную куртку, девушка оседлала Малышку и пустила ее галопом. Отъехав от дома, оглянулась. Туман поглотил ее прошлое, исчез родной дом, фруктовые деревья, могила неизвестной женщины. Остались пустота и холодный туман. Девушка отвернулась, застегнула куртку на молнию и пришпорила Малышку. Она направлялась к трассе I-80, вьющейся между холмами. Леон рассказывал, что по ней можно быстро и безопасно добраться до Сан-Франциско.

К полудню, когда знакомая местность уже осталась позади, туман рассеялся. Девушка с интересом разглядывала незнакомые дома, стада враждебно провожающих ее темными глазами диких быков; волнение охватывало ее и передавалось Малышке. Лошадь храпела и рвалась вперед. Несколько раз из-под копыт с треском вырывались толстые перепела, так что лечь спать голодной путнице уже не грозило.

На ночь она остановилась в заброшенном доме. На втором этаже в спальне все еще сохранились останки обитателей, но девушке такие находки были не в диковинку. Она просто поплотнее прикрыла дверь, развела огонь в камине и улеглась на диване в гостиной. Обивка сильно пахла пылью, но по крайней мере не отсырела. Девушка смотрела на пляшущие огоньки пламени, и ее не покидала тревога. Она испытывала смутный страх и одиночество, поэтому, услышав в отдалении лай диких собак, завела в гостиную Малышку. Тепло и тихое сопение лошади успокоили ее, и девушка наконец уснула. Ей снились улицы Сан-Франциско, по которым она плутала в поисках чего-то неведомого.

Три дня девушка провела в пути, на ночь останавливаясь в заброшенных жилищах. Пищей ей служили кролики и перепела, а однажды ей даже посчастливилось наткнуться на придорожный ресторан, где сохранился солидный запас консервов. Правда, мыши обгрызли этикетки, срок годности на банках уже давно истек, они проржавели и заплесневели, но консервированные бобы оказались пригодны для пищи, и девушка разогрела их на огне.

На исходе четвертого дня путница оказалась на вершине холма, с которого ей открылся вид на развалины Беркли и сверкающую гладь залива Сан-Франциско. Лента дороги вилась вдоль побережья к темным прямоугольникам домов. Вдали сверкал в лучах вечернего солнца Сан-Франциско. Пирамида, которую Леон назвал зданием «Трансатлантик», возвышалась над Городом, словно палец, поднятый для предостережения. Город и развалины Беркли соединялись белой тонкой полоской – мостом Бэй-Бридж.

Стоя над Городом, девушка впервые усомнилась в целесообразности своего похода. Город в стеклянном шаре стал ей родным и знакомым, и она не ожидала, что реальный Сан-Франциско окажется таким огромным и таким странным. На миг ее неудержимо потянуло назад, в родную долину, которую она изучила как свои пять пальцев и с закрытыми глазами могла показать лучшие места для охоты на кроликов, пастбища оленей, перепелиные гнезда. Но ей удалось преодолеть минутную слабость, и, решительно вскинув голову, девушка направила Малышку по дороге вниз, навстречу Городу.

На полпути с холма ей попался на глаза странный дорожный знак. «НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ», было написано красной краской, и стояла подпись: «Черные Драконы». Интересно, что это за Драконы и к чему нельзя приближаться?

Въезжая в Город, девушка увидела следы старой автомобильной катастрофы. Черный «БМВ», покореженный со стороны водителя, врезался в разделитель, перевернувшись до этого, судя по следам на асфальте, несколько раз. Чуть дальше на дороге лежал перевернутый кабриолет, уставившись колесами в сумрачное небо. На обочине виднелись почерневшие от огня останки грузовика, снесшего бордюр.

Однако внимание девушки недолго задержалось на этой картине. Город потряс ее, заворожил, все было так ново и непривычно: высокие здания, стоящие так близко друг к другу, широкие улицы, ведущие в неизвестность. Некоторые участки оказались полностью выжжены, через сорняки пробивались только ржавые остовы домов, да хрустели под лошадиными копытами битые стекла.

Город присматривался к ней, девушка чувствовала это кожей, и где-то в животе у нее рос противный тревожный ком. Пахло пеплом и опасностью, а небо напоминало избитую плоть – сине-серые тяжелые облака, сквозь которые пробивались малиновые и пурпурные лучи заката. Небо давит на Город, словно низкая крыша, не дает вздохнуть. Девушка чувствовала, что воздух вибрирует, как от отдаленной грозы. Постепенно вибрация переросла в глухой, низкий звук, потом в явственный шум, шедший откуда-то с улиц. Она пришпорила лошадь.

В тот момент, когда появился первый мотоциклист, наездница переезжала эстакаду. Она увидела их только мельком – черные мотоциклы, по пояс обнаженные наездники с развевающимися на ветру волосами. Один из них поднял голову и заметил ее. Девушка увидела, как он машет рукой, привлекая внимание остальных. Мотоциклисты развернулись, и она поняла, что они ищут въезд на магистраль. Ей не понадобилось пришпоривать Малышку – лошадь, перепуганная воем моторов, рванула вперед, прижав уши к голове и вытянув шею. Девушка пригнулась к лошадиной холке, прислушиваясь к шуму машин, то затихающему, то вновь усиливающемуся. Оглянувшись, она едва не ослепла от света фар.

Перед ней был мост, девушка уже видела его очертания в темноте, но въезд преграждали обломки машин – черные тени, среди которых Малышка, повинуясь инстинкту самосохранения, лавировала, не замедляя галопа. Сзади завыла сирена, и девушка, не выдержав, снова оглянулась. В этот момент лошадь приготовилась к прыжку, и наездница, потеряв от неожиданности равновесие, не смогла удержаться в седле и упала на асфальт. Боль пронзила ее плечо, но времени концентрироваться на этом не было. Не задумываясь, она поползла к ближайшей покореженной машине, волоча за собой рюкзак. Лежа неподвижно между колесами, девушка напряженно вслушивалась в звуки приближающихся, а затем удаляющихся моторов. Опасность миновала, но вернулась боль, пульсирующая в голове.

В глазах потемнело, и в этой темноте зажглись яркие салатовые пятна. Сил не было. Она безучастно слушала, как мотоциклы проносятся мимо нее во второй раз. Наконец, собрав всю волю в кулак, девушка выбралась из-под машины. За каждое движение ей приходилось платить резкой болью. Одна рука была разбита и кровоточила, пришлось кое-как перевязать ее платком. Немного отдышавшись, вестница беды закинула рюкзак на невредимое плечо и начала долгое, очень долгое путешествие к пирамидам Города.

ГЛАВА 7

Тигр был художником. Для своего искусства он выбрал самый совершенный объект – человеческую кожу. При помощи тонких игл и тату-машинки, мурчащей, как котенок, которому чешут ушко, он наносил прекраснейшие картины на тела всех желающих.

Много лет назад, сразу после Чумы, во время кислотного путешествия, украшенного причудливыми видениями, Тигр бросил взгляд на зеркало. Гладкая поверхность отразила его лицо, на котором солнце, проникающее в комнату через разноцветные венецианские окна, начертило строгие геометрические узоры. Без малейших колебаний он схватил машинку и сделал диагональные линии вечными.

Но вообще Тигру больше нравилось работать на других людях, свое тело он разрисовывал, только когда долго не мог найти добровольцев. За тот год, что Лили, рыжеволосый скульптор, прожила с ним, на ее спине пышно зацвели дикие растения – лютики, колокольчики, ромашки, ирисы и люпины. Цветущие плети обвивали ее лопатки, на пояснице притаились незабудки. Издали буйство цветов сливалось и образовывало картины – ирисы становились глазами, розовые бутоны – сосками, а плети – очертаниями груди. Сад скрывал портрет самой Лили, обнаженной, улыбающейся чуть неуверенно.

После того как Тигр закончил картину, Лили его бросила. Она жаловалась друзьям, что никак не может понять – любит ли он ее или пустые участки ее бледной кожи, которые служат для него идеальным холстом. Тигру не удалось удержать ее. Вопрос – любишь меня или мою кожу? – озадачил его. Конечно, он любил ее кожу, но за то, что она является частичкой самой Лили. Смотря на возлюбленную, он видел рисунки, пока спрятанные за поверхностью. Его искусство могло сделать их видимыми. Художник подозревал, что Лили испугалась, увидев его картины, потому что они чересчур громко кричали о ее сущности. Тигр слишком хорошо знал эту женщину, и она струсила, сбежала. Сомнения, которые он так и не смог внятно развеять, отдалили ее, сделали чужой.

После разрыва с любимой Тигр обратился к своему телу, разрисовав его там, где только мог. Левую руку украшали пересекающиеся геометрические узоры, для ног он выбрал ритуальные узоры маори. На животе множество ящериц переплетались и шевелились, когда он дышал.

Поскольку Тигр был правшой и не мог доверить своего тела никому, его правая рука оставалась нетронутой. Однажды утром он заметил темные линии, проступающие на нежной белой коже внутренней стороны запястья. Сначала линии были еле видны, как небольшой синяк, и он пытался отмыть их. Безрезультатно. Кожа зудела, как незажившая татуировка.

На следующий день линии начали темнеть, проступили очертания слова. Тигр редко использовал слова в своих произведениях, но это ему определенно нравилось. Буквы темнели с течением дней, между ними появились алые розы с черными шипами. Художник часто подолгу любовался своей новой татуировкой, шепча про себя краткое слово, вмещающее в себя так много: ВОЙНА.

Перед ней по мосту шли призраки – рождающиеся в тумане над заливом бледные видения, которые в клочья рвал ледяной ветер. Луна бросала на них обманчивый тревожный свет сквозь туман. Чайки, устроившиеся на ночлег между перекладинами моста, тревожно хлопали крыльями и пронзительно кричали при их приближении. Девушке во всем виделись дурные предзнаменования. Она споткнулась о разломанный асфальт, но удержала равновесие, потревожив при этом раненую руку. Боль пульсировала в голове, путая мысли. Странница передохнула минуту и, превозмогая себя, продолжила свой путь.

Ее лицо горело, и даже капельки тумана не могли охладить его. Вокруг тонкими сиплыми голосами шептались призраки. Девушка видела огни, танцующие в тумане, очертания лиц, которые таяли, стоило в них вглядеться. Иногда белые фигуры тянули к ней руки, пытались схватить, удержать, но стоило сделать шаг вперед – и они исчезали, превращаясь в бесплотный клубящийся дым. Но девушка не давала себя обмануть, она твердо знала, призраки – не просто мокрый воздух, это реальность, которая изгнала из Города ее мать.

Она брела, потеряв счет времени, вслушиваясь в собственные шаги, когда тишину разорвал пронзительный звук, похожий на вопль огромной раненой птицы. Жуткий крик повис в тумане. Секунда – и она прячется за перилами моста, сжимая нож, готовая к отпору. Все стихло, но девушка не спешила покинуть свое укрытие. Двигаясь медленно, она достала арбалет из рюкзака, зарядила его, морщась от боли, сжала нож в свободной руке и осторожно сделала шаг вперед.

Туман клубился в лунном свете, и девушка вновь услышала скрипучий звук, на сей раз сопровождающийся звонким постукиванием, как будто по жестяной крыше забегали сотни крыс со стальными коготками. Пауза, затем жуткий скрежет, как будто стальной клинок засовывают в металлические же тесные ножны. Напрягшись, она пыталась вычислить источник странного шума, замирая в тишине и подкрадываясь, когда звуки возобновлялись.

На горизонте, где туман чуть рассеялся, забрезжили первые лучи солнца, и девушка смогла наконец различить темный прямоугольный дорожный знак. К нему были подвешены странные предметы, раскачивающиеся на ветру. Озадаченная, она подошла ближе и смогла рассмотреть их, что, однако, ни на каплю не приблизило ее к пониманию, для чего могла бы предназначаться странная конструкция. Обычный домашний эмалированный бак крепился к знаку толстой металлической цепью. Эмаль уже облупилась, и поверхность бака была изъедена ржавчиной. Сей предмет домашнего обихода окружал богатый ассортимент металлической утвари, как-то: потускневшие латунные тарелки, меч с выгравированными надписями на незнакомых языках, множество вилок, металлические пружины и еще куча всякой всячины, которая скрипела, стучала, дребезжала на ветру и, очевидно, произвела все те жуткие звуки, напугавшие девушку.

Она отошла на шаг, рассматривая чудное сооружение, и вновь подивилась, кому пришло в голову соорудить такое и, главное, зачем. Вилка ударила по баку, произведя дребезжащий звон, и девушку передернуло. Обойдя знак, девушка поспешила по дороге к невидимым пока домам Города.

Центр Города: серый свет падает на серые здания. Нет, не верно, здания не все серые, но тусклое освещение крадет краски даже у яркого кирпича. Ветер с залива играет голубиными перьями, заставляя их кружиться над мостовой в причудливом танце. Сорняки растут в расщелинах асфальта, но пасмурное утро украло и их краски тоже. Девушка прошла мимо старого «мерседеса», заглянув внутрь. Когда-то роскошная кожаная обивка подрана, из нее торчат сор и плесень, вскормленная все тем же туманом, тянущим свои щупальца в разбитые окна.

На улицах пустынно. Пока странница встретила лишь черную кошку в дверном проеме, фыркающую на туман. Девушка прислушивалась к звуку собственных шагов в полной тишине. Разбитые окна, как глаза мертвецов, ревниво следили за каждым ее шагом. Дома – огромные глыбы бетона и стекла, с пятнами лишайника и птичьего помета – поднимались ввысь, бросая вызов небу. Последние этажи были скрыты туманом, поэтому ей казалось, что здания бесконечны.

Девушка, измотанная и бесконечно усталая, брела в полусне-полубреду по Маркет-стрит. Ей безумно хотелось спать, но инстинкт не позволял расслабиться, зайти в один из офисов и свернуться калачиком на диване. Она продолжала идти, уже не удивляясь чудесам, населяющим Город.

На улицах слышалась приглушенная органная музыка. Из-за угла выскочила машина, напоминающая огромного металлического паука, и, скрипя железными суставами, устремилась вниз по улице по трамвайным рельсам. Подняв голову, девушка вздрогнула, увидев, как кто-то улыбается ей сверху, но почти сразу поняла, что это лишь очертания женских лиц, нанесенные тушью на уличные фонари.

Дойдя наконец до «Трансатлантика», девушка остановилась, чтобы полюбоваться на огромное здание. Со стен на нее смотрели странные существа с человеческими телами и головами зверей. Огромный, ядовито-яркий змей обвивал пирамиду, поднимаясь к вершине, скрытой в клубящемся тумане. У девушки закружилась голова. Жар от раны играл с ней странные шутки – змея, казалось, извивается и шипит. Стряхнув с себя оцепенение, путница побрела дальше.

На одном из перекрестков, в сером призрачном свете она увидела группу людей в темных одеждах. Они стояли неподвижно на открытом пространстве, и ветер доносил звук их голосов. Девушка, притаившись за бетонной стеной, попробовала разобрать слова, уловить движения, чтобы определить, могут ли эти люди представлять опасность. Наконец, не поняв ни слова и продрогнув до костей в ледяном тумане, она решилась подойти к группе, держа арбалет наготове.

Люди были сделаны из темного металла, на котором туман осел мелкими капельками. Порывы ветра раскачивали их металлические челюсти, крепившиеся к черепам шарнирами, и из пустых глоток раздавался чудной гул, который девушка и приняла за речь. Пустые глазницы изучали незнакомку, и она, вновь не выдержав безмолвного напряжения, обошла конструкцию и поспешила вниз по улице.

Вдруг над ее головой послышалось хлопанье крыльев, как будто огромная птица летела низко-низко над улицами Сан-Франциско. Она подняла голову и увидела Ангела – он летел вперед, обгоняя ее, освещая серые стены домов золотым сиянием крыльев. Не раздумывая ни секунды, девушка собрала последние силы и устремилась за посланником свыше. Теперь ее вел не страх, но вера – вера, что Ангел приведет ее к матери.

Дорога виляла по узким аллеям, где высокие дома, стоящие тесным строем, закрывали небо. Голова разламывалась от боли, становилось трудно дышать, в глазах потемнело. Девушке начало казаться, что враждебные здания надвигаются на нее, давят, не дают вздохнуть полной грудью. Оглянувшись, она краем глаза заметила, что дома движутся, меняются местами, сходятся в одном месте и расходятся в другом, до неузнаваемости меняя улицу и отнимая возможность выйти тем же путем, что и вошла. Но ей все уже стало не важно, забылась даже боль в плече. Значение имело лишь одно – догнать Ангела, не потерять этот свет в сером тумане. Золотое сияние крыльев не давало ей заблудиться.

Силы тем временем по капле покидали девушку. Каждый шаг давался все тяжелее, ватные ноги подгибались и дрожали, голова, казалось, превратилась в огромный воздушный шар, наполненный болью вместо воздуха. Готовая сдаться, она завернула за угол и замерла, ослепленная ярким сиянием. Ангел стоял перед ней.

Правая часть его прекрасного лица ласково улыбалась ей. Но слева кожа была разодрана, обнажая металлические пластины. На скуле, где сходились две пластины, виднелась ржавчина. Левый глаз, обезображенный, лишенный века и ресниц, горел золотым огнем, но неверным, мерцающим. Девушка не могла оторвать взгляда от огонька, боясь, что он погаснет навек, но сияние, потухнув, вновь вспыхивало в полную силу. Ангел был обнажен. Его когда-то ровная и гладкая кожа износилась, особенно на суставах, и там и тут проглядывали металлические соединения. Гениталии отсутствовали, и на их месте была все та же гладкая и чуть мерцающая кожа.

Скрипя проржавевшим механизмом, Ангел протянул к ней руки. Девушка, стоя неподвижно, изучала бесстрастное лицо, ей снова стало холодно и одиноко, но надежда отказывалась покидать ее сердце.

– Где моя мама? Скажи, ну пожалуйста! – прошептала она. Ангел не отвечал, и ее начала охватывать злость, смешанная с отчаянием. Голос задрожал. – Ну что ты молчишь, где моя мама?

Ангел, все так же безмолвно, вновь протянул к ней руку, но девушка отступила, прошептав:

– Нет!

Девушка пятилась, не в силах отвести взгляд от мерцающего золотого глаза, но тут ее отвлек шорох в темноте, за спиной Ангела. На девушку любопытными глазами-бусинками смотрело маленькое животное. Память услужливо напомнила полузабытую картинку из детского букваря – Обезьяна – начинается на круглую букву «О». Обезьянка рассмотрела человека, затем тявкнула – как-то даже повелительно – и устремилась вниз по улице.

Собрав последние силы, девушка кинулась вслед, вновь петляя по лабиринту улиц. Теперь ее пугал звук крыльев, по спине бежали мурашки от прикосновения холодных металлических пальцев.

Но вот дома, казалось, расступились, вокруг посветлело, дышать стало легче. Она вновь очутилась у разбитого «мерседеса». Обезьянка уселась на его крышу и принялась неторопливо разыскивать в шерстке блох. К девушке она, казалось, потеряла всяческий интерес. Та оглянулась – улица за ее спиной была пуста. Ангел исчез. Истощенная, испуганная и потерянная, она поняла, что больше не может идти, искать, бежать. Открыв заднюю дверцу машины, девушка скользнула на сиденье. Ростки аниса пробивались через ветхую обивку, наполняя машину своим ароматом. Девушка провалилась в сон.

Дэнни-бой весело крутил педали своего велосипеда по Маркет-стрит, направляясь к складам в южной части Города. Строго говоря, то, на чем он ехал, могло называться велосипедом с известной натяжкой: неуклюжая, зато крайне функциональная конструкция, корпус повозки бакалейщика на колесах от горного велосипеда. Она скрипела и подпрыгивала на дороге, но Дэнни не обращал на это внимания, занятый своими мыслями. Вчера он нашел на пепелище дома три электрические лампочки, уцелевшие каким-то чудом, и теперь возвращался поискать еще. Интересно, осталось ли там еще что – на продажу. Помимо этого, ему нужна синяя краска для Золотых Ворот.

Изабель, дворняжка, которую он приютил еще щенком, трусила за гибридом повозки и велосипеда, изредка замирая у очередной машины – там часто селились одичавшие кошки. Было раннее утро, и туман еще не успел до конца рассеяться. Серая дымка кралась по улицам, обнимая фонарные столбы и прижимаясь к стенам домов. Дэнни любовался изящными завитками и причудливыми узорами тумана. Черные мертвые окна казались украшенными кружевными занавесками, как те, которые он однажды видел в богатом доме на Пасифик-Хайтс. Интересно, можно ли сделать что-нибудь интересное из тех занавесок? Ну, что-то типа скульптуры, которая меняла бы очертания от ветра? Надо не забыть поделиться этой идеей с Затчем или кем-нибудь еще из скульпторов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.