Патрик О'ЛИРИ
ДВЕРЬ № 3

Пролог

Мы сожгли машину времени в Голливуде.

Будь наша история фильмом, это сразу убило бы всякую надежду на вторую серию. Однако в реальном мире финалы, конечно же, случаются. Настоящие финалы. Иногда даже счастливые. Не знаю, почему я вдруг решил начать именно с этого эпизода, но тогда, в центре мировой столицы подслащенных грез, он казался вожделенной точкой в конце самого сумасшедшего года моей жизни. Если изложить весь сюжет в виде краткого заголовка, получится нечто несусветное, во что не поверят даже читатели самой низкопробной бульварной газетенки: 

Роман с пришельцем. Секреты забытых снов. Я спас Землю от Третьей мировой войны и покончил с собой.

Сами понимаете, я устал как собака.

Стоя в серых сумерках обветшавшего съемочного павильона, мы с Солом вглядывались в горящее янтарным светом окошко мусоросжигательной печи, где завершило свой путь гениальное изобретение – неказистая на вид конструкция вроде больничной койки, которая отправила нас через мост сновидений в будущее. Горела она недолго – каких-нибудь пять минут, и на полу осталась лишь куча золы.

Тогда все это казалось нереальным, да и сейчас кажется. Странно, что такая фиксированная вещь, как прошлое, способна нас удивить – как будто нас там никогда не было. Навязший в зубах Синатра моего детства, вечно гремевший в допотопном отцовском радиоприемнике, превратился, когда мне перевалило за сорок, в тонкого знатока состояний души и искуснейшего интерпретатора вечных истин. Первая жертва путешествий во времени – ощущение связности происходящего. Вырвавшись из единого общего потока, теряешь возможность ретроспективной оценки: посещая то и дело свое прошлое, я обнаруживаю там вовсе не себя, а какого-то незнакомца, чьи поступки совершенно непредсказуемы – нечто вроде дежа-вю, только наоборот.

Попробую объяснить.

Нет, не объяснить – это было бы слишком сложно. Приведу пример.

Мне больше не нужна машина времени.

Я «перескакиваю» сам.

Обычно назад.

Печатая последние пять строк, я оказывался в прошлом пять раз. Я снова был мальчишкой, всматривался в свое отражение на дне темного колодца. Я был юношей и мечтал, лежа в гамаке, о баскетбольном финале Национальной студенческой ассоциации и своей выигрышной подаче. Осоловевшим от пива подростком, который падает с высокого дуба – впереди была сломанная рука – и провожает взглядом проносящиеся мимо голые, покрытые инеем ветки. Плачущим двухлетним младенцем, вцепившимся в прутья детского манежа. А вот первая встреча с моей самой удивительной пациенткой, Лорой: она идет по коридору к двери моего кабинета, ее силуэт в полумраке, покачивание бедер. И снова настоящее: печатный лист перед глазами, расплывающиеся строчки… Я фокусирую взгляд и вижу на клавиатуре диковинную птичку с красным оперением, которая косится на меня, слегка наклонив головку, будто спрашивая: «Ты вернулся?»

Я вернулся.

Добро пожаловать в чудесный мир путешествий во времени!

Выглядит совсем просто и безобидно, не правда ли?

Не торопитесь.

Что, если ваше прошлое так же неожиданно, как и будущее? Что, если вы не просто вспоминаете, а на самом деле переживаете то, что тогда случилось? Ваше «теперешнее» тело остается ждать, а вы перескакиваете в тела своих прошлых «Я». И что, если все это происходит непроизвольно? Возможно, вы перескочите назад почти сразу, а возможно, пробудете там часы, дни, даже недели… а когда вернетесь, попадете туда же, где были прежде. Что, если после каждого такого скачка вы сохраняете все физические ощущения, которые испытывали там, и память тела еще долго бередит ваши нервы, создавая тошнотворную смесь истинных и ложных ощущений?

Влажный сумрак колодца / Баскетбольный мяч, передача, бросок / Ужас падения / Слезы, одиночество, полные подгузники / Прекрасная женская фигура…

Теперь вы понимаете, почему мы решили избавиться от машины времени? Таких переживаний и врагу не пожелаешь.

В каком-то смысле для меня эта история так же полна неожиданностей, как и для вас. Я подобен пациенту с амнезией, который просматривает длинную череду снимков, отображающих основные вехи его прошлой жизни – дни рождения, праздники, выпускные торжества, свадьбы, похороны… впрочем, на похоронах фотографировать, кажется, не принято. Если вами, дорогой мой читатель, движет желание узнать, что будет дальше, то я хочу узнать, с чего все началось, – проследить все беспорядочные зигзаги, которые я проделал, попав сюда, в это странное будущее, в этот новый мир, который, возможно, также невероятен для вас, как для меня прошлое. Помните, какой вечной и неизменной казалась Берлинская стена перед тем, как рухнуть?

Прошлое напоминает забытый сон. Это особый, полный впечатлений и переживаний мир, который заключен где-то внутри нас. Прошлое было, мы не можем его отрицать, и оно осталось, даже если память о нем умерла. Но где оно? Куда мы его запрятали? Какие неосознанные страхи и надежды коренятся в тех забытых снах? Какие сокровища лежат в наших тайных подвалах и ждут, когда их извлекут на свет? Из своих скачков назад, в прежнего себя, я вынес стойкое ощущение, что внутри нас таятся целые миры, и мы, не в силах преодолеть их гравитацию, вращаемся по невидимым орбитам. Эти тайные миры, как бы мы ни отрицали их существование, и есть, по сути, главный источник нашей индивидуальности.

Я стоял и смотрел, как оранжевое пламя поглощает машину времени. К горлу внезапно подступил ком – очередной пузырек памяти всплывал на поверхность.

– Ты что? – обернулся ко мне Сол, лысый человечек с сигарой во рту.

– Да так, вспомнил кое-что из давних лет.

– Бывает, – кивнул он. – Это все скачки во времени. Здорово счищают ржавчину.

– Так, словно оно было вчера.

– Знаю. Дрянь какая-нибудь?

Я кивнул.

– Мне тогда было восемнадцать. Сидел в гостиной у камина и смотрел на огонь. То ли засиделся вечером, то ли отец вернулся раньше обычного. Так или иначе, он не думал меня застать и повел себя очень странно: сел рядом на диван и начал плести… – я проглотил ком, – всякую чушь. Типа того, как он мной гордится, и все такое… Что постоянно хвастается мной у себя в конторе и зовет светлой головой. Как он рад, что хотя бы один из его сыновей окончит колледж.

Сол озадаченно поднял бровь.

– Ну и что тут плохого?

– Ты не понимаешь. От него несло джином.

– Подумаешь… Надо же человеку иногда расслабиться.

– Нет, не так, – покачал я головой. – Он нервничал, чувствовал себя виноватым. И привлекал меня на свою сторону, чтобы я не вздумал доложить матери. – Сол по-прежнему недоуменно морщился. Я вздохнул. – Мой отец пять лет не прикасался к спиртному – она заявила, что иначе бросит его. Он меня подмазывал, понимаешь?

– Вон оно что.

– Он говорил мне то, что сын хочет услышать от отца. И все это было враньем.

Мы молча смотрели на пламя в печи. Я не знал тогда, как много отцы вообще не могут сказать, о трагедии недосказанного. Теперь знаю.

– Может, и так, – тихо проговорил мой приятель. – А может иначе.

– Иначе? – Рядом с Солом я вечно выгляжу идиотом. Думаю, ему это нравится.

Он торжественно поднял пухлый указательный палец и раскатисто продекламировал одну из своих фирменных бессвязных реплик, к которым я давно уже привык:

– Не смотри на того, кто стоит за кулисами!

Я невольно рассмеялся. Он открыл заслонку печи, на нас пахнуло жаром. Внутри уже не было ничего, кроме раскаленных углей. Крупинка золы мелькнула в луче солнечного света и опустилась на куполообразную лысину Сола. Я смахнул ее, на лбу осталась тускло-серая полоска. Последний пункт в повестке дня, заключительная глава в истории наших испытаний, финал безумного путешествия, в котором я не сделал бы ни единого шага, если бы представлял, что ждет впереди. Щелкнуть бы теперь каблуками волшебных башмачков и оказаться дома, в Канзасе, то есть, в моем случае, в Детройте, и долго-долго ничего не делать, совсем ничего, пока вконец расшатанная психика не придет в норму… После бесконечной карусели, в которую превратилась наша жизнь за последний год, мне хотелось покоя, тишины, простой человеческой жизни.

– Ну что ж, все кончено, – вздохнул я.

Коротышка Сол покосился на меня и презрительно хмыкнул. Я понял, что выдал очередную глупость. Если уж взялся тасовать время, будь готов к любым неожиданностям.

– Оно еще и не начиналось, – веско бросил он, перекидывая сигару в другой угол рта. Повернулся и стал смотреть на горящие угли.

И, как всегда, оказался прав. Перемены начались в тот же вечер. Мир, который мы знали прежде, перестал существовать.

1

Однажды, в те времена, когда мы еще общались, мать спросила меня: «А как ты вообще сможешь узнать, что вылечил больного?» Для меня, студента-психолога, вопрос звучал довольно провокационно и вдобавок заключал в себе мощный подтекст родительского неодобрения. Кроме прямого вызова моей профессиональной гордости, в нем чувствовался естественный скептицизм набожного католика по отношению к любым попыткам духовного спасения, предпринятым в обход церкви, скрытый упрек – я тогда только что бросил семинарию, – ну и, само собой, извечное ирландское недоверие к идее мира, избавленного от страданий.

Вообще наши с матерью споры оказались идеальным вводным курсом в избранную мной профессию. Из них я понял, что главное в любой беседе – это невысказанное вслух, некий камень преткновения, вокруг которого, искусно его избегая, кружат потоки слов. Именно оно заставляет нас отрицать, обманывать и умалчивать, диктуя тем самым форму и путь развития всех человеческих конфликтов. Постепенно я привык тщательно отслеживать любые движения того невидимого балета, который мы все обречены исполнять, хотя в простоте душевной считаем, что просто разговариваем. Мне понадобились годы, чтобы научиться распутывать хитросплетения коварства, что таились в ее простых на первый взгляд фразах. Фактически она стала моим первым пациентом. Только благодаря матери я смог как следует усвоить, что человек никогда не бывает тем, чем кажется, и никогда не говорит того, что на самом деле думает, – в особенности если он вас любит.

На ее вопрос, явный и неявный, я постарался ответить достойно:

– Это наука, мама. Доктора умеют разбираться в болезнях своих пациентов. Уж как-нибудь смогу.

– Ну что ж, – вздохнула она с всепрощающим видом, – будем надеяться, что твои неудачи тебя научат.

Я думаю, что это ее «благословение» следовало бы заверить нотариально, заключить в рамочку и повесить на стену у меня в кабинете, печально известном своим беспорядком. Ни один из клиентов еще не удержался, чтобы нe проехаться насчет моего главного принципа украшения интерьера: упало – пусть лежит. Эта крайняя неряшливость закрепилась у меня еще в детстве как своеобразная декларация независимости от образцовой, почти фанатичной чистоты, которая царила в доме родителей. Так и повесить, прямо над кучами мусора и покрытым пеной аквариумом, рядом со всеми моими дипломами – официальный сертификат полного неудачника. И на визитке напечатать: Джон Доннелли, бакалавр психологии, магистр общественных наук, дипломированный психиатр, католик-ренегат, неудачник.

Короче говоря, я вот к чему веду: перед вами история моей самой крупной неудачи. Лора вошла в мою жизнь весной 1990 года. Сказать, что она была моим самым странным пациентом, значило бы ничего не сказать. То, что я ее не вылечил, вообще к делу не относится, смешно даже об этом говорить. Скажем так: она сделала для меня то, что я сам всегда надеялся сделать для своих клиентов, – полностью изменила мой образ мышления, мои чувства, всю мою жизнь. Разделила ее на два четких периода: «до Лоры» и «после Лоры». Она была далеко не единственной пациенткой, в которую я влюбился, но единственной, которую я хотел убить.

Практиковал я тогда уже пятый год. Практика – очень подходящее определение для психотерапии. В своем ремесле я всегда чувствовал себя вечным учеником-подмастерьем. Это настоящая джазовая мешанина из всевозможных наук, перепутанная, без четких критериев, требующая постоянной импровизации. Удачные пассажи, когда попадаешь в такт и наступает блаженная гармония, бывают крайне редко, а фальшивить приходится постоянно. Неудивительно, что люди смотрят на нашего брата с недоверием и побаиваются не меньше, чем зубных врачей.

Как правило, пациенты обращаются ко мне, лишь когда их проблемы достигнут некой критической массы. Обычно это потерянная работа, развод, депрессия, насилие в семье, пагубная зависимость и все такое прочее. Они являются с болью и мукой в глазах или с умоляющей улыбкой, ожесточенные или жалующиеся, растерянные или вообще не понимающие, зачем им лечиться – ведь во всем виноваты не они, а кто-то другой. Однако хуже всего тот, кто апатичен, погружен в себя и сам не осознает своих мучений. Хорошо, если он хотя бы способен признать, что больше не справляется со своей жизнью. В таких случаях я готовлюсь к тяжелой работе. Им бесполезно объяснять, что нужно покопаться в себе и отыскать первопричину, главный источник боли. Если сказать так, они просто уйдут. Я хочу помочь таким людям, наверное, больше, чем они сами хотят помощи. Потому что хорошо понимаю их. В инстинктивной попытке выжить они отгородились от жизни, силой подавили свою боль, полностью лишившись всякой надежды на радость. Я сам побывал там и могу сказать им, что выход существует. Радость и страдание вовсе не исключают друг друга, потому что они проистекают из одного источника. Если его заткнуть, боль станет меньше, но света вы не увидите больше никогда.

Трудно сосчитать, сколько людей приходило ко мне. Они садились в мягкое кресло с синей обивкой, рядом с коробкой бумажных носовых платков и часами – повернутыми ко мне, – и ждали, что свершится чудо, и я распутаю невообразимый клубок, в который превратилась их жизнь. Болтали, улыбались, сыпали забавными историями… потом заготовленный запас иссякал, и, подобно теледиктору, раньше времени закончившему читать текст, они вдруг ощущали гнетущую тишину, гулкое биение сердца, ту неописуемую душевную пустоту, которая боится и в то же время отчаянно жаждет заполнения… Чем? Страхом. Тем единственным страхом, который способен излечить, – страхом быть собой. Как же мы все страдаем, чтобы избежать его! Вот почему возникает эта нелепая искусственная ситуация, когда два абсолютно незнакомых человека сидят друг против друга в пустой комнате и обсуждают личные проблемы. Друзья нас хвалят, семья помогает сохранить лицо, перед соседями мы поддерживаем видимость благополучия, священник напоминает о вечном. В результате психотерапевту достается самая тяжкая работа: он заставляет нас смотреть правде в глаза. Страшной правде. Поэтому ко мне обращаются лишь как к последнему средству, предпочитая сначала хорошенько поискать под уличным фонарем то, что потеряли в темноте.

Я выслушиваю их, говорю сам, стараюсь ободрить, и вместе мы стараемся построить временное убежище, более или менее безопасное место на полпути между внутренним и внешним, где можно ощутить почву под ногами и всерьез заняться поисками реальности. Часто я сам бываю тронут тем, как мои пациенты стараются мне помочь, не сознавая еще, что помогают прежде всего себе. Не могу сказать, что принадлежу к какой-либо определенной школе, мои методы – настоящая сборная солянка. Вообще-то вся эта наука восходит к Фрейду и его ученикам, к психологии бессознательного, к анализу снов, однако… Черт побери, я готов использовать что угодно, лишь бы оно работало! На самом деле к каждому отдельному случаю требуется свой особый подход, а не общие теории. Должен тем не менее признать, что наибольшее влияние на мою работу оказали теории Карла Юнга (мысленно преклоняю колени). Я не его приверженец в строгом смысле слова и не имею соответствующего диплома, но стараюсь применять его идеи на практике и неизменно поражаюсь их действенности, целительной силе и невероятной способности проникновения в человеческую душу. Хотя в нашей профессии существует множество полезных инструментов, юнговские, на мой взгляд, режут глубже, лечат эффективнее и позволяют надежнее оградить личность от последствий травмы. Короче говоря, мой опыт показывает, что они работают. Конец рекламы.

Если в моих успехах есть и моя собственная заслуга, то это лишь благодаря тому, что я обладаю особым талантом, той самой инстинктивной сверхнаблюдательностью, которую был вынужден развивать с самого детства. Своего рода радарная система раннего обнаружения, помогавшая мне чувствовать настроение матери, избегать ее гнева, пробираться ощупью сквозь таинственный лабиринт невысказанных требований. Зато теперь я могу с одного взгляда оценить характер и намерения человека – не очень-то приятное наследие беспокойного детства, оказавшееся настоящим кладом для избранной мной профессии.

Вернее, мог оценить – пока не встретил Лору. Ее прочитать я не сумел. Хотя история, которую она рассказала, звучала совершенно невероятно, там не было ни единой зацепки, позволявшей определить тип нарушения, ни единого намека на скрытые тайны, которые обычно приходится месяцами вытаскивать на свет, никаких явных признаков самообмана или прямой лжи… короче, никаких ключей к тому, чтобы понять, зачем такая эффектная, уверенная в себе особа оказалась однажды прохладным майским вечером у меня в кабинете. Не стоило даже пытаться определить этническую принадлежность этой темноволосой девушки с красноватой смуглой кожей индианки, зелеными, по-азиатски миндалевидными глазами и совершенно английским удлиненным лицом и подбородком. Одна только ее генетическая уникальность убедила бы любого, что он имеет дело с каким-то «потусторонним» существом. Однако я тогда видел перед собой лишь молодую женщину, спокойную, с хорошими манерами и необыкновенно красивую – как бывают красивы представители смешанных рас вроде мулатов с европейским типом лица, мягкими курчавыми волосами и золотистой кожей.

Голос у нее был низкий, с хрипотцой. Сначала я подумал, что причина в простуде, однако он не стал ни на ноту выше и после всех наших тридцати с чем-то сеансов. Она сказала, что будет приходить раз в неделю, и согласилась на обычную плату, семьдесят долларов в час. Потом устремила на меня свой пронзительный изумрудный взгляд и заявила, что у нее есть одно условие. Никто не должен ничего знать. Ни одна живая душа.

Даже муж? А родственники? Я удивился. Она решительно покачала головой. Даже врач из клиники? На рецептах требуется его подпись… Нет, никто. Даже в случае крайней необходимости? Она только улыбнулась. Но ведь мне все равно придется делать записи, хотя бы для отчетности по страховке… Она подалась вперед в синем кресле, ее глаза вспыхнули, в них была непреклонная решимость, почти жестокость. Никому. Ни начальству, ни сотрудникам, ни друзьям, ни родной матери, ни подружке. Никому. Проблем со страховкой не будет, плата наличными.

– Но зачем такая таинственность? – пожал я плечами, стараясь разрядить напряжение. – Наши беседы и так будут конфиденциальными. В то же время совет какого-нибудь из моих коллег может оказаться крайне полезным в решении ваших проблем. Я же не буду упоминать ваше имя…

– У меня нет никаких проблем, – грустно улыбнулась она.

– Лора, – мягко сказал я, – если так, то зачем я вам вообще нужен?

Она кивнула, признавая логичность вопроса. Я понял, что сейчас последует нелегкое признание.

– Они дали мне один год. За этот срок я должна убедить хотя бы одного нормального человека, что говорю правду. Если мне это удастся… я смогу остаться.

Иммигрантка? Истекает срок визы? Убедить нормального человека?

– Остаться? – переспросил я.

Она не ответила, но ее глаза дрогнули, в них была мольба и что-то еще, для чего явно не хватало слов. Спокойствие на секунду ей изменило, и я понял, как это для нее важно. Потом она овладела собой и продолжала:

– Поэтому мне нужно, чтобы вы поверили. Единственная проблема – время. В моем распоряжении всего год. Вернее, одиннадцать месяцев.

Я заметил, что слово «время» она произнесла как-то странно, будто оно имело для нее совсем другое значение.

– Только один год? Что вы имеете в виду?

– Через год они вернутся за мной.

– Кто?

Мне трудно выразить, какое действие произвел на меня ее ответ. Казалось, я должен был обрадоваться: вот оно, теперь все понятно. Однако вместо этого все мои годами отточенные инстинкты свидетельствовали о невозможном: она говорила правду!

– Кто вернется? – повторил я вопрос.

– Холоки.

– Хо… локи?

– Ну… такие существа… – Она явно не ожидала, что я поверю. – Из другого мира.

Наступила долгая пауза. В моем сознании мелькнули кадры из «Песни Бернадетты», фильма о крестьянской девочке из Лурда, которой является Богоматерь. Сияя невинностью, юная героиня наголову разбивает профессиональных скептиков из церкви и правительства, рассуждая о святой Марии и непорочном зачатии, хотя почти неграмотна и никак не может разбираться в подобных вопросах, затруднительных даже для богословов. Потом я подумал о недавних подобных же чудесных явлениях в Югославии, когда молящиеся в деревенской церквушке вдруг падали на колени и в течение нескольких минут как завороженные смотрели в одну и ту же точку на стене, будто видели там что-то, скрытое от остальных, а потом снова хором продолжали «Отче наш» – с того самого слова, на котором запнулись.

Так что и против «пришельцев» я в общем-то ничего не имею. Джимми Картер сам, например, видел НЛО. И Джон Леннон видел, и тысячи других свидетелей. Карл Юнг говорил о летающих тарелках как о современном мифе, «психогенной реальности», некоем ритуальном техносимволе, который проецируется подсознанием на обыденную реальность, чтобы восполнить имеющийся вакуум. Если долго разглядывать пол, выложенный шахматной плиткой, то наше сознание начнет вычленять из бесконечного скучного узора случайные геометрические фигуры – и тут примерно то же самое. Мы во всем ищем смысл и значение, что неудивительно. Мне сплошь и рядом приходится иметь дело с жертвами механистического материализма западной культуры, которая так охотно платит нам за отказ от чистого воздуха и воды, спокойного естественного образа жизни и попыток узнать, зачем мы родились на свет. Иными словами, что-то там такое определенно существует. Там или здесь, в нас самих. Во всяком случае, не все эти очевидцы – жулики, простаки, свихнувшиеся неудачники или жители Калифорнии.

– Пришельцы? – уточнил я. – Да.

Снова пауза. Потом я заговорил, медленно и четко, помогая себе жестами, будто стараясь уложить слова в более осмысленную конструкцию:

– Пришельцы… сказали вам… что если вам… удастся убедить меня… то вам… разрешат… остаться. Так?

Она кивнула.

– Остаться на Земле. Да?

Еще кивок.

О боже… Я откашлялся.

– Давайте теперь вернемся немного назад. Где вы родились?

– В другом мире.

– То есть ваши отец и мать…

– У меня не было матери. Только два отца. Своего земного отца я никогда не видела. Мне сказали, что он был из Детройта. А отцом с другой стороны был стиллнер, это что-то вроде проводника в поезде… Его имя Сьюкамон… Сьюки – так я звала его. – Она взглянула па меня искоса и вдруг улыбнулась. – Интересная привычка – накручивать волосы на палец.

– Она вас раздражает?

– Наоборот, нравится. Это так по-детски… Можно я буду звать вас Джоном? Или лучше «доктор»?

– Доктор, Джон – как хотите.

Мы снова замолчали, на этот раз надолго. Тишину нарушила Лора:

– Вы, наверное, хотите узнать, почему я выбрала именно вас.

Еще бы. Ясное дело, хочу.

– Я была на вашей лекции «Сны и память». Вы много знаете и способны понять.

– Спасибо.

Она улыбнулась.

– Никогда раньше не слышала, чтобы сны объясняли по аналогии с туалетом, а психоз сравнивали с запором.

– Это моя любимая теория, – пожал я плечами. – Я никогда не мог понять, почему, если сны, по последним данным, так важны для работы памяти, мы так легко их забываем. Ну и предположил – в лекции это было подано в шуточной форме, – что они играют роль оперативной памяти компьютера: делают свое дело, а потом, когда мы выходим из системы, то есть просыпаемся, становятся не нужны и «смываются». Человек не умеет запоминать сны, потому что они выполняют лишь служебные, организующие функции. Вот почему они кажутся нам такими значимыми и при этом неуловимыми, упорядоченными и в то же время непонятными, полными зашифрованных символов. Представьте, что вы пытаетесь понять содержание пьесы, не имея текста, по одним только сценическим ремаркам вроде «занавес открывается, король входит справа, он озабочен, говорит шепотом, зажигает свечу» и так далее. По моей теории, сны – это как раз не текст, а нечто ироде каталога или указателя. Аудитории сравнение понравилось, я был рад, но вряд ли стоит воспринимать его слишком серьезно.

Лора кивнула.

– Мне запомнилась ваша фраза: «Открытый ум – главный признак душевного здоровья». Вот и захотелось проверить, не расходятся ли у вас слова с делом.

Мне нравился ее голос, низкий и звучный. Казалось, он заставлял вибрировать всю ее грудную клетку. В нем было что-то умиротворяющее. И пахло от нее совсем не так, как от других женщин. Духи тут ни при чем. Звучит глупо, но это был скорее запах дикого животного. Но больше всего в ту нашу первую встречу меня поразило ее невероятное хладнокровие, совершенное владение собой. Не отстраненное самодовольство, которое так часто можно наблюдать у настоящих больных, не высокомерие, а некая особенная манера держать себя, свойственная людям, прошедшим через бесконечный страх и унижение. Такая почти сверхъестественная уверенность в себе встречается, говорят, у бывших узников концлагерей: «Хуже, чем было, мне уже не будет». Можно вспомнить и легендарную выдержку американских индейцев. Такова была и Лора.

– Я изо всех сил стараюсь быть открытым, – улыбнулся я.

– Вот и хорошо. Вы согласны на мое условие?

Я думал недолго – не понимал еще тогда, как это будет трудно.

– Конечно.

Помолчав, она встала и решительно стянула с себя блузку. Я оторопел. Лифчика она не носила, груди у нее были полные и загорелые, соски темно-коричневые… и квадратные. Идеальной квадратной формы.

– Лора, не… – От изумления я открыл рот.

– Такого вы никогда не видели. Может быть, это поможет вам скорее поверить.

Это был лишь первый из многих, многих сюрпризов. Потрясение было столь велико, что я выронил сигарету, и она закатилась и щель кресла. Встав на колени, я поспешно отодрал подушку и, обжигая пальцы, принялся вычищать дымящиеся крошки. Такая передышка была даже кстати. Каким выродкам могло прийти в голову сотворить такое с женским телом? Подавив невольную тошноту, я снова устроился в кресле. Лора уже была одета. Я потянулся за пачкой «Салема» и снова закурил. Потом, неловко откашлявшись, спросил:

– Кто это сделал, Лора?

– Никакой операции не было – я такая родилась. Ваши гены имеют фрактальную органическую структуру, а у них похожи на кристаллы. При смешивании получаются самые странные гибриды. Я вас смутила? Извините… – Она лукаво улыбнулась, словно признаваясь, что эксгибиционизм – одна из ее милых странностей. – Я больше не буду.

2

Эти два четких коричневых квадрата на изящной груди стояли потом у меня перед глазами чуть ли не месяц, не давая спать по ночам. Однажды за завтраком я тупо таращился в свой утренний кофе, снова и снова перебирая в памяти невероятные признания своей новой пациентки. Мой мозг отказывался принимать их, как компьютер – незнакомые команды. Стиллнер Сьюки? Складки пространства? Желеобразная атмосфера? Десять измерений? О боже, как же это все понимать?

– Ну вот, опять… – вздохнула Нэнси, выглядывая из кухни. В смысле, «глядишь в чашку». Так всегда бывает, когда я и дома не могу забыть о работе. С Нэнси я жил уже год, она была толковая, хозяйственная и не совсем еще меня бросила.

– Что? – встрепенулся я. – А, извини.

– Ну и кто там у тебя на сей раз?

– Да никто, так… – пожал я плечами. Она продолжала ехидно улыбаться. – Просто пациентка.

– Крепкий орешек? – кивнула Нэнси, поправляя волосы перед зеркалом.

– Слушай… давай лучше не будем об этом, ладно?

– Ладно.

– Спасибо. Да, в общем, ничего особенного.

– Ну и хорошо. – Она стояла и смотрела на меня. Я снова уставился в кружку. – Хорошенькая?

– Очень, – кивнул я и тут же спохватился. Лицо Нэнси было каменным. – На самом деле я не прочь поговорить о ней, но… не могу, понимаешь?

– Не можешь?

Ох. Начинается обычный допрос с пристрастием. Теперь она будет долбить и долбить в одну точку, пока не доберется до самой сути.

– Я заключил договор. Поклялся молчать.

– У вас так принято? А что, если тебе нужно будет обсудить ее проблемы с врачом из больницы?

– У нее нет проблем, – хмыкнул я.

Нэнси наклонилась над столом, зацепила мой указательный палец мизинцем и потянула к себе. Это был единственный оставшийся у нас интимный жест, но я даже не обратил внимания.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила она.

Я поднял голову. Мне и в самом деле нестерпимо хотелось поговорить.

– Тебе приходилось видеть НЛО?

– Зубы заговариваешь? – фыркнула Нэнси.

– Нет. Их видели многие серьезные люди.

Она подозрительно прищурилась. Черт…

– Я совсем не то имел в виду.

Это было мое любимое ругательное словечко – «серьезный». В смысле «сухой», лишенный воображения. Короче, «достало меня твое занудство». Не помню, кто сказал, что те самые качества, за которые влюбляешься в человека, потом начинают выводить из себя.

– Правда, – улыбнулся я, – я не хотел тебя поддеть.

В глазах Нэнси были нежность и беспокойство, которые она редко позволяла себе показывать.

– Что случилось, Джон?

– Когда-нибудь обязательно расскажу. Не сейчас. Она вышла из комнаты. Я снова уставился в чашку. Итак, диагноз… Сьюки. Десятое измерение. Колесо, которое на самом деле трубка. Внутрь и наружу. Наружу и внутрь. М-м… А атмосфера? Зеленоватое желе. Боже мой…

Потом я вспомнил сон. Вернее, кусочек сна. И странное дело, казалось, я видел его не прошлой ночью, а давным-давно, недели или месяцы назад. Насчет порядка событий не поручусь, это могло быть и начало, и конец, помню только шеренгу людей, изнывающих под слепящим светом в какой-то комнате вроде полицейского участка, белые стены и стойкий всепроникающий запах лимонного желе.

– Повернитесь направо! – командует низкий женский голос из скрытого репродуктора.

Мы послушно поворачиваемся. Нас человек десять, все абсолютно голые. Вспоминаю, как стоял вот так же в ряду других с бутылочкой мочи в руке, ожидая своей очереди на обследование, и как наклонялся вместе со всеми, раздвигая ягодицы, чтобы врач проверил, нет ли у кого грыжи. Значит, это призывной участок? Душно, влажно, пол выложен белой плиткой. Мы стоим, прикрывая наготу сложенными ладонями. Ждем.

– Теперь налево! Снова поворот.

– Номер три… шаг вперед!

Пауза. Прищурившись от яркого света, я вглядываюсь туда, откуда исходит голос, но вижу лишь смутные силуэты за темным стеклом на противоположной стене.

– Номер три! – повторяет голос.

Почему-то я решаю, что команда относится ко мне, и неловко выступаю вперед.

– Имя?

– Джон.

– Полное имя!

Черт… Похоже, начал я не слишком удачно.

– Доктор Джон Доннелли.

– Возраст?

– Сорок лет.

– Вероисповедание?

– Атеист.

Не совсем верно. На самом деле я где-то посередине, однако постарался выбрать ближайший вариант.

– Сексуальная ориентация?

– Брюнетки, – ухмыляюсь я, вспомнив цвет лобковых волос Нэнси.

– Стерео или моно? – уточняет женский голос.

К такому вопросу я не готовился, но отвечать что-нибудь надо…

– Моно, – выпаливаю я, немного помявшись. Черт побери, так или иначе, тут пятьдесят на пятьдесят.

– Когда в последний раз занимались сексом? Мучительно вспоминаю: я никогда не был силен в датах. К счастью, у нас с Нэнси это больная тема.

– Какое сегодня число? – спрашиваю я.

– Первый день остатка вашей жизни. – За стеклом слышны смешки.

– Э-э… месяцев пять назад.

– Воевать готовы?

– Нет, спасибо.

Допрашивающие обмениваются чуть слышными репликами, словно кто-то зажимает рукой микрофон. Следует новый вопрос:

– Вы пацифист или просто трус?

– Да, – говорю я, гордый своим ответом.

– Принято, – отвечает голос, на этот раз мужской.

– Ваши кумиры?

– Ван Моррисон… Леннон… Юнг… Монк… Лист…

– Это не фамилия! – вмешивается женский голос.

Она сбила меня с мысли. Я как раз пытался вспомнить еще одного, очень важного, его имя вертелось на языке… такой парень с бородой. Еврей, его еще убили… теперь делают статуи, на открытках печатают. С ягнятами как-то связано… и еще что-то про любовь. Его отец любил его, а мать спала с другим. Черт побери, как досадно… и дернуло же их перебивать!

– И последний вопрос. Подумайте как следует, он с подвохом.

Спасибо, что предупредила. Однако задавать не спешит. Пока жду, начинаю представлять, какая она – там, за стеклом. Почему-то вижу ее обнаженной. У нее прекрасное тело, под стать чарующему голосу. Она тоже смотрит на меня… Опускаю глаза и с ужасом обнаруживаю эрекцию. Спрятаться некуда, прикрыть толком не получается. Последний раз такой казус случился со мной в конце школы, в душе после урока физкультуры. Я всегда стеснялся своего тела, потому что сложен как Бобби Джонс, бывший форвард филадельфийцев, – длинный, тощий и костлявый. Скорее бы выйти из этого света… Чего она ждет?

– Да? – спрашиваю.

– Да? – эхом повторяет она. – Это ваш ответ?

– Нет! – протестую я.

– Ваш ответ – «нет»?

Мое сердце отчаянно колотится.

– Не могли бы вы повторить вопрос?

– Вы читали Синюю Книгу? Вы читали Синюю Книгу?

Как это понимать? Два вопроса. А может, в этом и подвох… Ответить дважды? Что еще за Синяя Книга? Скорее всего читал: уж одна-то синяя наверняка попадалась. Или должны быть сразу две синие? Нет, так нечестно.

– Мне надо еще подумать, – лепечу я.

– Спасибо. Вы можете вернуться к остальным.

С облегчением разворачиваюсь и вновь занимаю свое место в строю. Не так уж плохо все прошло. Вдруг замечаю, что все смотрят на меня.

И все они – я.

– Да, – провозглашает низкий женский голос. – Это он.

Вот и все, что я запомнил из своего сна. Запомнил очень хорошо, даже узнал голос Лоры, хоть он и был слегка искажен. Однако я мог поклясться, что сон этот видел задолго до знакомства с Лорой. Не может такого быть…

Тут зазвонил телефон, и моя деловая подружка тут же схватила трубку.

– Тебя, Морж! – крикнула она из соседней комнаты. Нэнси прозвала меня так еще во времена наших первых свиданий, намекая на мое сходство с мертвым битлом и такие же, как у него, очки. В последнее время, однако, в этом шутливом прозвище все чаще звучали язвительные нотки: она почему-то вбила себе в голову, что морж – самое медлительное на свете животное, и к тому же… Впрочем, это долго объяснять.

Прижав трубку к уху, я смотрел в окно на серую чайку, деловито обследующую открытый мусорный бак на дальнем конце автостоянки. Мерзкие птицы. Каждое слово того телефонного разговора должно было, по идее, навеки отпечататься у меня в памяти, но я только помню, что звонил мой брат Хоган. Потом была почему-то затекшая нога, ухо, надавленное трубкой, и голос Нэнси, который будто доносился издалека, из другой временной зоны, постепенно набирая силу, как сигнал приближающегося поезда. Я услышал ее только на третий раз.

– Джон? Джон! Что с тобой? Скажи наконец, что случилось!

– А? Что? – вяло пробормотал я. – Это насчет матери. Наверное, мне придется повидать ее.

Нэнси с облегчением вздохнула и принялась за свой утренний ритуал: методическое заполнение многочисленных отделений коричневого портфеля юридическими документами, справочниками и блокнотами.

– Я думала, вы договорились, – заметила она, глядя в кожаное нутро своего прожорливого любимца и скармливая ему очередную пачку бумаг, которые все чаще приносила с работы, чтобы отвлечься от наших непрерывных ссор.

– Договорились? – поднял я брови. – Когда это нам с ней удавалось о чем-нибудь договориться?

Я знал, что это ее заведет: Нэнси никогда не сдавалась. К тому времени общими у нас остались одни только споры. Мы цеплялись за них, как за соломинку, надеясь если не спасти любовь, то хоть расстаться с иллюзией, что ничего не потеряли, а просто закончили препираться.

Она подняла глаза от портфеля, откинула каштановую прядь со лба и хитро прищурилась.

– Ты говорил, – провозгласила она, словно перед присяжными, – что вы видитесь, только если нет другого выбора.

– Она умирает, – ответил я. – Выбора нет.

Если бы я не был тогда так оглушен новостью, то оценил бы, наверное, то, что услышал в ответ. Услышал в первый раз за все время наших отношений. Никогда не понимал этого обычая. Странный способ разделить боль: взять на себя ответственность за то, в чем не виноват. Однако в последующие дни я слышал эти слова раз за разом и с удивлением чувствовал, что они помогают.

– Прости, Джон. Мне очень жаль, – сказала Нэнси.

3

Отвлечься от мыслей о матери оказалось не так уж трудно: я никак не мог забыть о Лоре – как о больном зубе, который то и дело трогаешь языком. Она была не просто очередной пациенткой, а каким-то наваждением, роковым шифром, который я был полон решимости разгадать ради нее и ради меня самого. То, что начиналось просто как тайна, очень быстро стало настоящим низвержением в ад.

Как она могла сидеть у меня в кабинете среди переполненных пепельниц, недописанных бумаг, криво висящих репродукций и груд использованных пластиковых стаканчиков, поигрывать пыльными листочками моих комнатных цветов и беззаботно, без всяких эмоций рассказывать о таких ужасных, чудовищных вещах?

«Своего земного отца я видела только в одной короткой ленте видеопамяти, которую они сняли. Он был лысый, в подтяжках, сидел парализованный в кресле вроде зубоврачебного и бессвязно бормотал, как в бреду. Они что-то делали с его телом».

«Это трудно даже назвать изнасилованием. Они были как дети, играющие во взрослые игры. Занимались мной по очереди, с разными фаллическими имитаторами. Металлические самые неприятные, те, что из пластика, – лучше. Смех один: они даже пытались издавать звуки, как при сексе. Голоса у них тоненькие, совсем птичьи, в общем, все очень потешно».

«Куклы у них совсем не получались. Глаза и рот еще туда-сюда, а вместо волос – просто пучок проволоки, я палец даже раз обрезала. Они вообще не представляют, насколько важна кожа, прикосновения, чувство осязания».

«Представьте, что вы пытаетесь понять, что такое музыка, не имея ушей. Вот и они примерно такие же, как будто родились без некоторых органов чувств. Очень неуклюжие. Если вы им нужны, просто хватают. Сжимают руку изо всех сил и даже не понимают, что это больно, пока вы не закричите, а тогда пугаются и сажают вас в комнату снов на целый день или больше».

«Они только и делают, что спят. Неподвижность – их нормальное состояние. Иногда мне казалось, что они меня просто не замечают, потому что я двигаюсь слишком быстро. Ну, вы понимаете – как крылышки у колибри».

Как крылышки у колибри. Каждую нашу встречу она изводила меня своими историями, жуткими, странными, полными невероятных подробностей. Рассказывала легко, небрежно, словно такие вещи случаются сплошь и рядом, и это делало то, о чем она говорила, еще страшнее. Слушая, я весь сжимался и, как ни странно, чем дальше, тем больше страшился выздоровления своей пациентки, ибо если эти «пришельцы» – всего лишь ложная память, некий щит, ограждающий ее психику от глубинной травмы, то какой же реальный ужас может прятаться под такими фантазиями!

Никогда не забуду одного мальчика, которого я консультировал. Ему было семь лет, и все семь он провел в ящике в темном подвале. Кормили его через щель. В конце концов его родителей разоблачили. Один покончил с собой, другого посадили. Мальчик вел себя очень робко и все время щурился от света. Глядя на меня, он заискивающе улыбался и был искренне удивлен и благодарен любому знаку внимания. В мою задачу входило помогать ему психологически в течение первого года опеки. Не имея никаких навыков, положенных ребенку его возраста, он тем не менее оказался способным учеником и быстро прогрессировал. Через полгода мой ученик уже вовсю смеялся, рисовал и даже пел песни. Все шло замечательно, пока до него вдруг не дошло, что все остальные дети росли совсем не так, как он – в темноте. Ужас от этого открытия, которое мальчик сделал, увы, благодаря мне, так ошеломил его, что он – не знаю даже, как сказать, – просто рассыпался на части на моих глазах и больше уже не приходил. Я его хорошо понимаю.

Недели проходили одна за другой, а я все бился над диагнозом Лоры. Все мои профессиональные инструменты лежали наготове, по так и не пошли в ход. Мой любимый синий карманный справочник Американской медицинской ассоциации, настоящая библия психотерапевта, был затерт до дыр и оказался совершенно бесполезным. Пытаясь квалифицировать симптоматику нарушений, я метался вверх-вниз по логическому дереву решений, словно обезьяна в поисках фруктов, но так и не пришел ни к чему определенному. Вокруг были лишь обломанные ветви, которые никуда не вели.

В моих внутренних дискуссиях воображаемым оппонентом всегда была Нэнси. Она и в самом деле была экспертом в подобных вопросах, поскольку часто выступала на суде по вопросам о невменяемости подсудимых. Там мы, кстати, и познакомились. Я имел честь выступить в качестве свидетеля-эксперта, поскольку мой шеф в тот раз чем-то отравился и не мог приехать. Нэнси тогда разделала меня под орех. Я испытал такое унижение, что так никогда и не решился повторить подобную попытку. С тех пор так и повелось: как только у меня появляется особенно трудный пациент, я сразу же мысленно моделирую дискуссию с Нэнси.

– Пограничный случай? – спрашивает она, подняв бровь.

– Нет, – решительно качаю головой.

– Расстройство личности?

– Это можно сказать о любом пациенте. Возможно.

– Подавленность?

– Не замечал.

– Депрессия? Маниакальное состояние? Экспансивность?

– Ничего подобного.

– Профессиональные дисфункции?

– Она вообще не работает. Имеет независимые средства.

– Всегда подозревала, что богатые – психи, – ухмыляется Нэнси. – Это утешает. Признаки бреда, галлюцинаций?

– Разумеется.

– Ага. Смотрим психотическую ветвь… Галлюцинации на протяжении месяца и больше?

– Да.

– Навязчивые слуховые или зрительные галлюцинации?

– Скорее вторичные. Но если воспоминания о детстве на другой планете считаются, то да.

– Бредовая дезориентация? Шизоидность?

– Первое – да, второе – нет. – Я вздыхаю. – Такая гибкость мышления вряд ли совместима с шизоидностью.

– Гибкость?

– Шизофреник невероятно конкретен. Ты его спрашиваешь: «Как спите?» Он отвечает: «Лежа». – Я устало потираю лоб. – Тем не менее уже теплее. Смотри «шизоидный тип».

Нэнси прилежно листает синюю книжицу.

– Так. Вот что тут написано. Симптомы должны соответствовать по крайней мере четырем из следующих пунктов. Один: устойчивые эксцентричные идеи…

– Да.

– Два: необычные верования или магическое мышление, например, вера в телепатию, шестое чувство, передачу ощущений и так далее.

– Да.

– Три: необычные ощущения, например, присутствия какого-то человека или внешней силы, которых на самом деле поблизости нет. «Я чувствовал, что моя мать стоит рядом и смотрит на меня».

– О боже, неужели так и написано? Да, конечно.

– Четыре: отсутствие друзей и доверенных лиц, кроме родственников первой ступени.

– Не могу сказать. Первой ступени – это мать…

– Кто у нас пациент – ты, что ли? – фыркает Нэнси.

– Извини. Дальше.

– Пять: эксцентричное поведение, странные привычки.

– Само собой, – отвечаю я, накручивая на палец прядь волос.

– Шесть: аффективное слабоумие или отчужденность.

– Да.

– Семь: подозрительность, параноидальные идеи.

– Инопланетное вторжение годится? – улыбаюсь я.

– А как ты думаешь? – парирует она.

– Тогда пожалуй.

– Отлично. Восемь: странные иллюзии, например, включающие явления, которые считаются невозможными.

– Прямо в точку. – Я мрачно киваю.

Нэнси весело хлопает в ладоши. Завидую ее жизнерадостности.

– Ну вот и все! Шизоидный тип, классика – прямо из учебника. Ясно как день.

– Что-то тут не то… – морщусь я, – мне кажется, мы открываем не ту дверь.

– Вечно ты все усложняешь, Джон.

– Нет, правда. Где-то есть подвох, и я никак не могу понять, где именно.

– Не валяй дурака. Мы явно имеем дело с подавленным бредовым состоянием, усложненным недавним стрессом. Согласен?

– Да, но…

– Факторы стресса сильные?

– Одновременно острые и хронические. Семь баллов по шестибалльной шкале – катастрофический уровень.

Нэнси захлопывает синий справочник.

– Значит, посттравматический стресс?

– Да, но такой силы и продолжительности, с какими я никогда не сталкивался. Абсолютное вытеснение и глубокое подавление… может быть, и ложная память. Свои настоящие кошмары она не помнит и не хочет вспоминать.

– Жестокое обращение? Изнасилование? Инцест?

– Или даже хуже. Страшно даже представить, что там на самом деле, если понадобилась такая непробиваемая защита. Больше всего меня пугает то, как она держится…

– Уверена в себе?

– Не то слово. Никаких признаков перенесенной травмы. Вполне довольна жизнью. Мне иногда кажется…

– Да?

– Может, она все врет? Играет со мной? Привлекает внимание? Просто испорченная невротичка, которая может позволить себе раз в неделю позабавиться с доверчивым идиотом.

– Но ты сам в это не веришь, так ведь? Почему?

– Она говорит, что я ей нужен, и я чувствую, что так и есть. Только зачем, не имею понятия. Мне кажется, она и сама не знает, что вызвало к жизни ее бредовую защитную систему. Подозреваю, что у нее это с детства.

– Значит, ты не удовлетворен диагнозом?

– Насчет шизоидности? Нет, почему же, вполне возможно. Паршиво, если так.

– Ты ведь знаешь, если причина органическая…

– Да, конечно. Было бы неэтично действовать психотерапевтическими методами в случае, например, опухоли мозга.

– Ты это исключаешь?

– Не совсем. Пока еще рано говорить.

– Ну и какой же вывод?

– Трудно сказать.

– А что тебе кажется? – Я передернул плечами.

– Мне кажется, она говорит правду.

– А на что ты надеешься?

– Что она врет.

– И что ты собираешься делать?

– Спроси что полегче.

Есть известная история про психиатра, который лечил знаменитого физика. Тот вообразил себя повелителем какой-то дальней планеты и долгие годы, занимаясь основной работой, втайне лелеял свою фантазию, придумывая историю своего нового мира, обычаи, языки, географию, политику и все такое прочее. Чтобы получше изучить психическое состояние больного и получить необходимую зацепку, врач сделал вид, что верит ему, а сам принялся искать противоречия в его блестящей, хоть и иллюзорной логике. В конечном счете пациент пришел в себя и понял свое заблуждение, однако врач, увлеченный столь тщательно разработанной легендой, продолжал играть и никак не мог остановиться, так что разубеждать его пришлось самому физику.

Со мной такого не случилось. Я увлекся не бредом пациентки, а ею самой. Однако после каждой беседы с Лорой я был как выжатый лимон. Голова болела, сердце колотилось, рубашка промокала насквозь от пота. Мне пришлось даже перенести наши сеансы на конец рабочего дня, потому что после Лоры я уже ни на что не годился. Я жаждал отомстить ее хозяевам и потом каждый раз вынужден был напоминать себе, что их на самом деле не существует, что это невозможно, что ее рассказы – всего лишь детально разработанная фантазия, не имеющая под собой никаких оснований. Но слушая их, я каждый раз страдал вместе с Лорой. В конце концов мне пришла в голову такая тактика: чтобы подавить свое недоверие, я буду относиться к «пришельцам» просто как к персонажам некой пьесы. Речь идет о гениальной идее Карла Юнга, рассматривавшего образы бессознательного «как будто они реальные люди». Не навязчивые кошмары из снов, не игра воображения, не абстрактные символы психических комплексов, не привидения, демоны или ангелы, а именно люди. Юнг считал, что внутренний мир нашей психики так же реален, как и тот, что нас окружает. Но лишь поверив в персонажей, населяющих нашу душу, только признав их «автономность» – одно из наиболее революционных и редко принимаемых всерьез открытий Юнга, – мы способны понять то огромное влияние, которое те оказывают на нашу сознательную жизнь.

Если эта идея заставляет вас усмехнуться, вспомните, как удобно чувствует себя фанатик в плену своих предубеждений. Ему никогда не придет в голову сомневаться, скажем, в своем расовом превосходстве. Так же точно мы не позволяем себе сомневаться в превосходстве и абсолютной власти нашего «Я», нашей осознанной сущности. Привычка застит нам глаза, мы даже не задаем себе подобных вопросов. Однако, если подумать, доказательства обратного попадаются буквально на каждом шагу. Разве вам не случалось, скажем, ехать привычным путем на работу и вдруг обнаружить, что не помните ничего за последние двадцать миль? Не торопитесь поздравлять себя с превосходными навыками вождения. Разве не удивительно, что вы смогли совершенно неосознанно управлять машиной в сложных дорожных условиях, где нужно постоянно оценивать обстановку и принимать кучу решений? Кто же все-таки сидел за рулем на протяжении тех двадцати миль?

Итак, я решил поверить. Говорят, вера может возникать подобным образом. Вы исполняете все положенные внешние ритуалы, и они постепенно сами собой преображают душу. Если бы все было так просто. Слова Лоры проникали глубоко и пускали корни в таких уголках, где никакая логика не нужна, но разум оставался отстраненным, продолжал упорно сопротивляться. На протяжении целых месяцев я прилежно выслушивал трагическую повесть ее одиночества, не жалея своих профессиональных навыков, сочувствия, заботы и – да-да! – любви. Однако теперь, по мере того как мы все больше отдаляемся друг от друга и пустота в моей душе с каждым днем растет, сама Лора начинает видеться мне чем-то вроде героини неопубликованной книги, забытой рукописи, которую никто никогда не найдет. Я остался один с этой тайной в руках, настолько непостижимой, что любая попытка описать ее будет выглядеть нелепо. Моей пациентке не нужна была ни моя помощь, ни моя вера, ни моя любовь – ставки в той игре были неизмеримо выше. Я оказался перед чудовищным выбором: она хотела, чтобы я уничтожил мир.

4

Визит к матери в больницу я откладывал как только мог. Наше вынужденное «воссоединение» не было бы искренним: мы не разговаривали друг с другом уже много лет. Я старался убедить себя, что положение ее не может быть так плохо, как мой брат Хоган уверял по телефону. Ведь говорил же он и о лечении, об анализах, о том, что состояние серьезное, но не критическое. И врачи говорят, что надежда еще есть. Хоган вообще долго распространялся о надежде… Мне понадобились недели, чтобы осознать, насколько зловеще звучали его слова.

В конце концов я не мог уже больше откладывать, Меня вызывали к умирающей матери, которая ждала меня. Моя мать… Ярая католичка, превыше всего ценившая благопристойность, она с детства внушала мне ужас. В ее речи еще сохранился ирландский акцент. Перечить ей означало нарываться на неприятности. Представьте себе учителя начальной школы, который умеет и любит унижать учеников, и вы поймете, кем была для меня моя мать. При виде нее я всегда инстинктивно втягивал голову в плечи, не зная, с какой стороны придется словесный удар. Мы с братом, да и отец тоже, хоть и в меньшей степени, постоянно были начеку, следя за ней уголком глаза в ожидании очередного взрыва. Она отлично умела превращать нашу жизнь в ад, знала о своем таланте и не зарывала его в землю.

– Раз… – ровным тоном говорила она. Это значило, что в моих интересах прекратить то, что я делаю, причем немедленно.

– Два… – произносил через несколько мгновений ледяной голос, отдававшийся эхом от стен. Тут уже следовало бросать все, бежать к ней, смотреть ей в рот и ждать дальнейших распоряжений. Ну и разумеется, выполнять их беспрекословно.

До «трех» дело никогда не доходило, мы знали, чем это чревато. Вернее, не хотели узнать. «Три» было точкой, откуда уже нет возврата, дверь, в которую никто не рискнул бы войти.

Однако, сказать по правде, большую часть моего детства я был любимчиком матери, гордостью и надеждой, так сказать. Я был абсолютно непогрешим, что означало – готов был исполнять любое ее желание. Хорошо помню то утро, когда она натянула свои парадные белые перчатки и повела меня к приходскому священнику отцу Райкеру, чтобы заявить о моем желании прислуживать у алтаря. Большая новость для меня, но я не возражал, потому что так хотела она. Священник был немало удивлен, когда услышал, что я выучу все положенные реплики и по-английски, и на латыни.

Он робко заметил, сочувственно глядя на меня, что мальчик может, конечно, если захочет, хотя согласно решениям Второго Ватиканского собора английского было бы вполне достаточно. Они оба посмотрели на меня, и я понял, что от моего ответа зависит очень многое. Встать на сторону матери или нет, оправдать или не оправдать ее ожидания. Не понял я другого – что в тот момент меня лишали собственной личности.

– Буду учить на двух языках, – кивнул я. Мать просияла.

– Мне кажется, святой отец, – заметила она, поправляя перчатки, – что у мальчика призвание свыше!

Следующие восемь лет я принадлежал матери всецело и, пока был достаточно мал, очень этому радовался. На день рождения отец всегда дарил мне новый блестящий серебряный доллар для коллекции, а мать писала открытку с обязательным религиозным нравоучением. В конце неизменно стояло: «Ты мой Божий дар. Твоя мама». Скоро я был уже старшим среди мальчиков у алтаря и дважды присутствовал на службе по воскресеньям, получил специальный наградной значок бойскаутов за благочестие, часто общался с духовенством и стал в их кругу чем-то вроде талисмана. Вместе с матерью мы штудировали жития святых и выписывали массу всяких брошюрок на религиозные темы. Для двенадцатилетнего подростка все эти сутаны, таинство обрядов и запах ладана были настоящей экзотикой, не говоря уже о перешептывании сверстников, почтительном уважении мужчин и кокетливых восторгах пожилых матрон. Я жил особенной, интересной жизнью. О девочках тогда вопрос еще не стоял.

Упиваясь привилегиями общепризнанной святости, я к тому же всячески выставлял ее напоказ, что сделало меня фактически изгоем общества. Удивительно даже, как меня не линчевали, поскольку для мальчишек школьного возраста существует лишь один смертный грех и одна-единственная священная заповедь: «Не донеси». Я же рассказывал все и про всех. Про тех, кто таскал сладости, кто врал, кто списывал контрольные, рисовал на стенах. Когда я выдал Пабло Петроцци, который украл велосипед, и он меня вздул, мать с гордостью врачевала мои раны, цитируя историю о юном христианском мученике, который позволил римским солдатам забить себя до смерти, но не отдал священную облатку, спрятанную за пазухой. Лишь годы спустя я с удивлением осознал, что все время, пока я был «послушником» своей матери, она практически ни разу ко мне не прикоснулась.

Первая трещина появилась, когда я был еще в семинарии. Однажды отец Хоппер сделал попытку отстраненно и очень деликатно объяснить нам то, о чем никто из класса, включая и его самого, не имел понятия: физическую сторону любви. Пока дело ограничивалось словами, все было нормально и вполне безобидно, но потом святой отец допустил роковую ошибку. Он отбросил научный жаргон и, подняв руку, сложенную так, будто хотел схватить воздушный шарик, пояснил со смущенной и глуповатой миной:

– Мужчина ласкает грудь женщины…

В классе словно взорвалась невидимая бомба. Ученики застыли как парализованные. Мы к тому времени уже имели представление о женских грудях – чисто теоретическое, разумеется, – обменивались шуточками и все такое, однако в тот ошеломляющий момент впервые осознали их реальность и то, что их может трогать и даже ласкать мужская рука. Вдобавок каждый из нас понял, хотя бы в глубине души, что самому отцу Хопперу этого восхитительного ощущения познать никогда не дано.

Женский вопрос тут же стал во главу угла. Эфемерные привилегии праведной жизни не могли составить ему никакой конкуренции. Я начал встречаться с девушками – мать поджала губы. У меня завелась постоянная подружка – мать была ранена в самое сердце. Когда я объявил, что не пойду в духовный колледж, а буду поступать в университет, ее лицо окаменело, и она перестала стирать мое белье.

Все предшествующие годы мы с матерью составляли единое целое. Отец полностью принадлежал моему младшему брату. Их общение было столь же молчаливым, как наше – многословным. Хоган и отец давно перешагнули тот уровень, когда нужен язык. Они ходили на гольф, рыбачили, увлеченно мастерили что-то бок о бок, прекрасно обходясь без слов и указаний. Соорудили бассейн на заднем дворе и плескались в нем все лето. Я ни разу к ним не присоединился – отчасти потому, что меня не приглашали, но главным образом из-за страха перед водой. Мать рассказывала, что в пять лет я чуть не утонул, и она спасла меня. В памяти это не сохранилось, но плавать я так никогда и не научился.

Отец был отличным продавцом и мог уболтать любого клиента, но когда он возвращался домой из своего автосалона и снимал костюм, его ораторское искусство мигом улетучивалось, и с Хоганом они общались в основном с помощью жестов и междометий, а может, и телепатии – не знаю. Брат знал, когда отец голоден, а тот – когда Хогану скучно Хоган сразу чувствовал плохое настроение отца, а тот отлично знал, когда брату необходимо было поразмяться. По вечерам у отца под рукой словно сама собой появлялась бутылка пива из холодильника – как раз в тот момент, когда она была нужна. Хоган имел право на первый глоток. Потом они смотрели телевизор: отец в своем любимом кресле, а брат – растянувшись на полу рядом с ним. Даже смеялись они в унисон: полная и мини-версия одной и той же модели – светлые волосы, стриженные «ежиком», футболка, защитного цвета брюки, белые домашние туфли. Когда отец засыпал и его рука расслабленно обвисала, Хоган ловко подхватывал бутылку и уносил ее на кухню.

– Отец – пьяница, – хмыкнул я раз, раздеваясь в нашей детской спальне.

– Не-а, – возразил Хоган, – он просто любит пиво.

– Мама говорит, что про это есть заповедь.

– Мама говорит, мама говорит… – передразнил меня брат. – Если бы я на ней женился, тоже бы пил.

– Хоган, это отвратительно, – поджал я губы. Так всегда говорила мать, когда чья-то искренность претила ее понятиям о благопристойности.

– Неправда, я люблю маму.

И это было правдой. Хоган с детства обладал способностью испытывать в одно и то же время противоположные чувства. Он мог любить человека, совершавшего самые жестокие поступки. Меня, например. Он прощал, не задумываясь, – может быть, потому, что и не ждал от людей слишком многого. Мои же критерии были, наоборот, слишком высоки и все заимствованы у матери.

– Я тоже люблю отца, – признался я, – но он меня не любит.

К счастью, в спальне было темно, иначе, возможно, я бы не сдержал слез. И в самом деле мы с отцом никогда не находили общего языка. Он был хорошим, добрым человеком и любил свою семью, но так ни разу и не сумел притвориться, что интересуется моей жизнью и проблемами. Религией для него была воскресная месса, чтением – спортивные журналы, развлечениями – гольф и рыбалка. Меня все это лишь раздражало. Даже когда я увлекся баскетболом, его лишь силой можно было усадить к телевизору смотреть матч. «Они же никогда не промахиваются! – возмущался он. – Разве это спорт?» Однажды Хоган сломал ногу, играя в футбол на чемпионате в колледже. Мы с отцом сидели на трибуне и все видели. Брата уносили с поля на носилках, и отец плакал, не стесняясь своих слез. Мне так хотелось тогда поменяться с Хоганом местами, хоть на мгновение…

– Ты с ума сошел! – воскликнул Хоган. – Как это не любит? Разве он не подарил тебе подписку на «Спортивное обозрение» в позапрошлое Рождество?

– Он нам обоим подарил, – буркнул я.

– Вот видишь, – обрадовался брат, – значит, он к нам относится одинаково!

Когда мне было двадцать три, у отца случился обширный инфаркт посреди партии в гольф. Помню, как сидел у его постели в больнице, слышал его хрип и никак не мог разобрать, чего он хочет. Смерть его потрясла нас обоих, но Хоган оправился очень быстро – между ними все было ясно, никаких неоконченых дел, – а я переживал долгие месяцы, преследуемый мыслями о человеке, который столько лет находился рядом, но так и остался чужим.

Мать сразу перенесла все внимание на Хогана. После своей неудачной эпопеи в Африке он скоро продвинулся, унаследовав место отца и став преуспевающим агентом по продаже машин. Даже неожиданная женитьба на монашке сошла ему с рук: союз оказался счастливым, и Анджела быстро завоевана сердце нашей матери, нарожав внуков, которые появлялись в чисто католической манере – один за другим и совершенно неожиданно.

Несмотря на свои льстивые манеры торговца, Хоган никогда не вызывал у меня отрицательных чувств. Он обладал неотразимой улыбкой. Став семейным человеком и отрастив брюшко, он вечно ходил с таким видом, словно извинялся по этому поводу. При разговоре он робко заглядывал вам в глаза, стараясь избежать любых конфликтов, и вообще был примерным членом общества, обаятельным, но заурядным до мозга костей. Неудивительно, что мать предпочла его мне.

Окончательно мы разошлись с ней по поводу вьетнамской воины. Бросив семинарию, я по-прежнему оставался набожным католиком. Мне было девятнадцать лет, я учился в колледже на психолога и, что более важно, подлежал призыву. Будучи патриотически настроенной иммигранткой, мать восприняла мой отказ от военной службы по религиозным соображениям как личное оскорбление. Я был искренне шокирован ее готовностью пожертвовать сыном ради своих принципов, ее же ужасало, что я способен пожертвовать ее любовью ради чего бы то ни было. Это было не просто расхождение во взглядах, а столкновение характеров, что означало: один из нас не прав.

Она подалась вперед в своем розовом кресле-качалке, устремила на меня свои пронзительные синие глаза и в последний раз назвала по имени:

– Джон… Я не могу уважать человека, который не хочет драться за свою страну.

– В войне нет ничего заслуживающего уважения, мама, – парировал я холодно, – особенно в этой войне. И у меня нет ни малейшего желания становиться уважаемым трупом, даже чтобы удовлетворить твою гордость.

Это была последняя капля. Я окончательно покинул орбиту влияния матери и лишился ее расположения, низвергнутый в холодные туманные сферы, отведенные для родственников, которые нами пренебрегли, разочаровавших нас друзей, людей не того круга, прихожан, одевавшихся неподобающе, простаков, невротиков, разведенных, принявших протестантство, – короче, тех, кто так или иначе не удовлетворял высоким стандартам нашей семьи. Оставались, конечно, общие праздники, дни рождения, похороны, свадьбы, но в воздухе каждый раз висело напряжение, и нам с матерью нечего было сказать друг другу. Не стало ни обмена улыбками, ни любящих взглядов, ни понимающих кивков. Мы больше не посмеивались над глупостью знакомых, не перемывали косточки тому или иному священнику. Ни разу больше мы не проводили часы за желтым кухонным столом, рассуждая о преследовании католиков в Ирландии, природе греха и о том, сколько чудес нужно, чтобы стать святым.

Когда приближаешь человека к себе, впускаешь его к себе в душу, как я был внутри матери или она внутри меня, когда открываешь для него самые тайные свои уголки, где ты слаб и беззащитен, то потом бывает очень больно осознать, что этот человек – твой враг. Ты отшатываешься с отвращением и спрашиваешь себя: «Как я мог?» Возможно, ненависть представляет собой некую психологическую разновидность рвотного рефлекса, особый механизм, присущий только человеку, предупреждающий о нарушении наших самых интимных внутренних границ. «Это не мое, оно чужое, уберите его из меня!» Ну и конечно, ненависти, как и любви, приходится учиться. К несчастью, ей научиться легче. У меня был идеальный учитель.

Нам потребовались годы, чтобы выработать приемлемую дистанцию и заключить что-то похожее на перемирие. Мы поглядывали друг на друга с опаской, словно незнакомцы, которые уже раз сделали ошибку, доверившись друг другу. Даже спустя двадцать лет после того, как я покинул дом матери и вырвался из ловушки ее любви, меня преследует ее критический взгляд и инстинктивный страх разочаровать ее – как фантомные боли в ампутированной конечности.

Я позвонил в больницу, чтобы справиться о приемных часах, с таким чувством, будто сам записываюсь на тяжелую операцию. Мне казалось, что это я умираю.

5

По пути я вспоминал последний визит Лоры и думал об архетипах. Мне было все равно, о чем думать, лишь бы отвлечься от предстоявшей встречи с матерью и неизбежной сцены. В голову пришел эксперимент по подсознательному внушению, который когда-то проводился на железнодорожной станции. На платформе было тихо и спокойно – везде, кроме одного небольшого участка, на котором люди почему-то переходили на быстрый шаг. Было установлено, что покрытие в том месте было более гибким, чем в остальных, и пружинило под ногами. Точные датчики могли измерить частоту вибрации, не воспринимаемую человеком сознательно. Оказалось, что пассажиры просто-напросто старались попадать в такт этим колебаниям, сами не сознавая, что делают, – так же, как мы невольно начинаем отбивать ногой ритм звучащей танцевальной мелодии. Юнговскне архетипы представляют собой примерно то же самое: подсознательную хореографию. Я мог лишь предположить, что Лора каким-то образом оказалась подчинена своему подсознанию и попала под власть архетипов. В таком случае мне следовало помочь ей их идентифицировать. Разобраться в структуре своего невроза – значит победить болезнь. Познакомься с призраком поближе, и он испарится. Теперь, глядя назад, я ужасаюсь своей самонадеянности и мысленно морщусь, вспоминая те жалкие попытки.

– Почему они нас избегают? Зачем эта игра в прятки? Не проще ли приземлиться на лужайке перед Белым домом и представиться?

Лора вздохнула, будто ожидала более сложных вопросов.

– Они здесь просто как туристы. Делают снимки, подслушивают разговоры туземцев, наслаждаются видами. Им не нужны близкие отношения, только сувениры на память. Что-то вроде отпуска – едут посмотреть новые интересные места.

– Это шутка?

– Только отчасти, – снова вздохнула она, опустив глаза и рассматривая мой бежевый ковер. Наверное, считала пятна – нелегкая задача. – Дело в том, что вы далеко не самые интересные существа во вселенной. Им до вас нет особого дела, имеет значение лишь то, что от вас можно получить. Так же точно, как вы относитесь к отсталым народам, которые эксплуатируете.

Забавная версия. Немного снобистская, но, во всяком случае, не банальное «они настолько высокоразвиты, что не снисходят…» и т. д. Одна отстраненность чего стоит. Мол, я ни на вашей, ни на их стороне, не человек и не пришелец. Предельно четкая позиция: я нечто иное. Сразу вспоминаются дети, рожденные во Вьетнаме от американских солдат, с каким презрением к ним относились. Отверженные и теми, и другими, они не принадлежали ни к одной культуре. Теперь понятно, откуда ее одиночество.

– Сами подумайте, – продолжала Лора, – станете вы останавливаться и представляться, например, птице? Будете тратить время и учить ее своему языку? Да и согласится ли она? Что, если ваши языки основаны на взаимно непереводимых понятиях? Или, предположим, пришельцы вызывают у вас отвращение. А бывает, что двум народам просто нечего сказать друг другу. Одни едят мясо, а другие – тех, кто ест мясо. – Она машинально сжимала и разжимала кулаки. – Вы говорите, «избегают»… Что за эгоизм! На самом деле это значит: «Как вы смеете не замечать нас!»

– Ну что ж, по крайней мере ясно, – язвительно заметил я. Мне уже не в первый раз хотелось встать на защиту своего вида. Даже странно: всякий раз, когда Лора начинала говорить в подобном тоне, я инстинктивно начинал оправдываться и, отбросив привычную роль наблюдателя и скептика, критикующего устои общества, вдруг становился их ярым защитником.

– На самом деле, – продолжала она, – им просто не до того. Их визиты продолжаются всего около недели. Одна дорога туда и обратно занимает полжизни, так что сил хватает только у молодых, а их, как известно, интересует по большей части лишь собственная персона и собственные впечатления. Так что главное тут – временной фактор. Ну и еще страх.

– Страх?

– Вас это удивляет? – хмыкнула она, устраиваясь поудобнее в кресле.

– Ну да. То есть я, конечно, понимаю… мы не самый безобидный из видов.

Лора взглянула на меня так, будто я сказал, что Гитлер не был самым мудрым из политиков.

– Неужели вы думаете, что высокий уровень интеллекта – нет, скорее, технологии – способен избавить от страха смерти?

– Но какую угрозу мы для них можем представлять? – удивился я. Она молчала. – В конце концов, у вас есть всякие там лучевые ружья…

– Лучевые ружья? – поморщилась она. – Ах, эти… Лазерные пистолеты, бластеры… Понятно.

– Так они у вас есть?

– Вы хотите сказать – «у них»? – Я молча кивнул. – Нет. Оружие – специфика Земли. Мне неизвестны другие виды, использующие предметы для агрессии или самозащиты.

– Не может быть! – Я откинулся в кресле, со скрипом откатившись назад по истоптанному ковру.

– А что тут странного? Как и любой инструмент, оружие предполагает определенные психические установки – желание завоевывать или, наоборот, защищаться. Возможно, это результат происхождения от хищного вида.

– А они-то что едят? – хмыкнул я недоверчиво.

– Морские растения. И еще… – Она замялась. – У них существует каннибализм, они съедают мертвых… но это проделывается очень гигиенично и со всякими специальными ритуалами – не так ужасно, как вы, возможно, представляете.

– А если кто-то не хочет, чтобы его съели?

– Я же сказала – только умерших. Они никого не убивают для еды.

Внутренне передернувшись, я поспешил переменить тему.

– Почему летающие тарелки?

Лора усмехнулась.

– Они только кажутся такими.

– А какие они?

– Как труба. Вы видите только сечение и думаете, что смотрите сбоку. На самом деле ваше «сбоку» для них верх и низ – что-то вроде того, как дети скатываются с горы, сидя в автомобильной покрышке. Более точно мне трудно объяснить – у них слишком сложная техника.

– Как же они движутся?

– Они неподвижны, сдвигается пространство вокруг них. То есть даже не сдвигается, а как бы складывается.

– Складывается?

– Ну… или сворачивается. Как блин. Или американский флаг. Те же звезды, те же полосы, те же цвета, но все в сжатом виде.

– Ничего не понимаю, – вздохнул я. – Трубы, колеса…

Лора потянулась к столу и взяла из стакана соломинку от коктейля. Потом повернулась к аквариуму.

– Это все одно и то же. Посмотрите на конец, видите кружок?

– Ну да.

Она опустила соломинку в воду, распугав моих гуппи.

– Вы можете представить себе двумерную вселенную?

– Вроде листа бумаги?

– Совершенно верно – или плоской поверхности воды. Что вы увидите вместо трубки, если живете на поверхности?

– Круг.

– То есть колесо. Или летающее блюдце. Просто наши измерения пересекаются на поверхности воды.

Весьма занимательно. Я недоверчиво прищурился.

– И сколько у них всего этих измерений?

– Раньше думали, что только шесть. Ваши четыре и еще два у них. Но, по последним данным, на самом деле не меньше десяти.

– Наши четыре? – удивился я. – Почему четыре?

– Вверх-вниз, вперед-назад, влево-вправо, ну и конечно, время.

– Ах да… а какие у них еще два?

– Внутрь и наружу, наружу и внутрь. Что, так трудно представить?

Наверное, я нахмурился. Я всегда хмурюсь, когда силюсь что-то понять. Чем больше конкретных деталей появлялось в Лориных историях, тем более мне становилось не по себе. Наверное, кто-нибудь поумнее меня давно уже разнес бы ее фантазии вдребезги, а я мог лишь задавать наивные вопросы и тонуть во все новых и новых ответных подробностях, стыдясь их чудовищной абсурдности. Мне не раз приходило в голову, что все это какой-то невероятный сон – из тех, которыми можно управлять: общаться со странными вымышленными существами, нарушать законы физики, летать по небу и беседовать с гигантскими жабами, уплетающими шоколадных мух в шикарно отделанном салоне золотого дирижабля. Но как же утомительно было это путешествие в страну снов!

Я вытер пот со лба и глянул на часы. Слава богу, что существует время. «Время». С тех пор, как появилась Лора, я уже не воспринимаю этого слова без мысленных кавычек.

– Нам пора заканчивать.

Обычно после нескольких бесед с пациентом мой первоначальный диагноз подтверждался. На этот раз удача покинула меня. Лора отсчитывала свои обычные три двадцатидолларовые и десятку, а я задумчиво разглядывал ее ногти – пурпурного цвета, неровно раскрашенные короткими горизонтальными мазками, как у маленькой девочки, подражающей матери. Иммигрантка, неловко копирующая моду незнакомой страны? Или…

Иногда я чувствовал себя рабочим из парка аттракционов, который случайно оказался на своей собственной карусели и делает круг за кругом, не в силах дотянуться до щита управления, чтобы покончить с бесконечным вращением. Странная аналогия, я согласен, но и ситуация была не менее странная. Что делать? Как поставить точку?

Я пишу все это и вижу перед собой лицо Лоры – не спокойное и уверенное, как у меня в кабинете на первых беседах, а то, другое, полное хрупкой болезненной красоты, которое я увидел только месяцы спустя. Мы были в постели, когда началась гроза, и отблески молний выхватывали из темноты устремленные на меня зеленые глаза с узкими неподвижными зрачками, в которых светился ужас. Ей было по-настоящему страшно. Я никогда этого не забуду. После целого года общения, в момент максимально возможной близости, когда наслаждение друг другом должно было, казалось, свести на нет наши различия, мы все-таки оставались чужими. Глаза Лоры выражали близость, опасливую близость, словно ее заперли в одну клетку с незнакомым существом, которому опасно доверяться, и в то же время отстраненность – так какая-нибудь рыба рассматривает сквозь прозрачный лед лица грозных великанов, обитающих в ее рыбьих небесах. Мне до сих пор больно вспоминать ту грозу. Мы лежали обнявшись и считали секунды между вспышками и ударами грома, называя одни и те же цифры. Лора подняла глаза и вдруг погладила меня по щеке.

– Я лгала тебе, – прошептала она.

6

Хоган встретил меня в коридоре у двери палаты.

– Что ты так поздно? – спросил он, глядя на часы.

– Да вот, зашел…

– Господи, цветы, а мне и в голову не пришло.

– Как поживаешь, братец?

– Да ничего. Вы разминулись с Энджи, она только что была здесь с девочками. Гватемала – это где?

В этом весь Хоган. Любые дела только отвлекают его от мыслей о чем-то еще более срочном.

– Вроде бы в Центральной Америке.

– Ей пришла в голову идиотская идея поехать туда с миссионерами.

– Да ну?

– Я даже не знаю испанского! И на работе без меня все зависнет.

– А детей куда?

Он застыл как громом пораженный.

– Я и забыл совсем. Ну конечно!

– Может, это просто игра? – задумчиво предположил я. Никогда не могу удержаться, чтобы его не поддеть.

– Ты думаешь? – оживился он. – Типа кризиса среднего возраста? Я читал о таких вещах в дайджесте.

Хоган мнит себя тонким знатоком психологии, но по всем вопросам, касающимся особой породы, именуемой «женщины», он всегда советуется со мной, хотя, впрочем, никогда не следует моим рекомендациям.

– Запросто.

– Надеюсь, что так. Терпеть не могу испанский.

– А как она? – Я кивнул на дверь, из-за которой слышались оживленные голоса – телевикторина или семейный сериал.

Брат покачал головой.

– Совсем плохо, Джонни. Приготовься к худшему.

– Она не в коме?

– Нет, но желтая как лимон. Разлитие желчи. Боже мой, ее как будто намазали маслом.

– Главное, как-то все вдруг…

– Врачи говорят, что она уже несколько месяцев была серьезно больна. И как всегда, никому ни слова. До последнего заправляла в своем совете прихожан. – Наклонившись, он шепнул мне на ухо, будто нас мог кто-нибудь подслушать: – Уже затронут позвоночник, осталось совсем недолго. О тебе спрашивала… – Он опустил глаза и добавил, явно делая над собой усилие: – Слушай, ты только не подумай, что я… Ты не хочешь извиниться?

– За что?

– Ну… ты знаешь. Вообще.

– Нет, – отрезал я. У католиков какой-то пунктик насчет прощения. Мне это всегда казалось делом второстепенным. Слишком много мне приходилось видеть избитых жен, брошенных детей и всевозможных невротиков, которые только счастливы простить своих обидчиков, особенно если по-прежнему их любят. Но это слишком просто. Настоящее понимание и излечение стоит дорого, и для него необходимо вновь пройти через всю боль прошлого.

Хоган замахал руками, словно я его не понял.

– Да нет, не всерьез. Ну… просто чтобы поддержать ее немножко. Поплакать там и все такое.

– Поплакать?

– Послушай, в конце концов, что важнее – твоя гордость или ее настроение? Конечно, это не мое дело, и Энджи тоже сказала мне не лезть, но… ты же сам понимаешь – это как последнее вбрасывание…

– Хоган, не надо спортивных аналогий.

– Я тебя не осуждаю, пойми! История с университетом была сто лет назад.

– Да при чем здесь…

– Я просто прошу тебя подумать! Черт побери, это ведь может помочь ей… О! – вдруг обернулся он. – Это, должно быть, Нэнси?

Я посмотрел в ту сторону и вздрогнул. Это была Лора. Она шла к нам по коридору в открытом бирюзовом платье, приветливо улыбаясь.

– Нэнси? – удивленно переспросила она. Хоган взглянул на меня и смущенно добавил:

– Ну да… Нэнси – твой… э… юрист.

– Хоган, это Лора, – сказал я и запнулся, чуть было не добавив «моя пациентка», потом «моя знакомая», потом «мы работаем вместе». В конце концов я просто промолчал.

Лора с Хоганом обменялись рукопожатием. Его мнение обо мне как об охотнике до «синих чулков», похоже, рассыпалось в прах. Казалось, он сейчас хлопнет меня по плечу.

Брат ушел, чтобы раздобыть вазу для цветов, а я повел Лору в пустую приемную по соседству. Помню, я тогда подумал, что впервые за месяцы знакомства моя пациентка выглядит «настоящей». Цвет ее платья удивительно сочетался с сиянием зеленых глаз. От нее пахло сливочным мороженым. Она смотрела на меня с деловым видом, без всякого смущения, словно имела законное право здесь находиться. Живая, ослепительно красивая, полная достоинства.

И все это меня донельзя раздражало.

– Лора, что ты здесь делаешь?

– Я пришла, как только узнала, – сказала она озабоченно.

– Узнала? Как ты могла узнать?

– Не важно. Как дела?

– Важно, – нахмурился я. Моя секретарша не имела привычки болтать. Кто же тогда?

Лора вздохнула.

– Я пришла на прием к своему врачу, а когда проходила через приемный покой, услышала, как кто-то спрашивает номер палаты Розы Доннелли.

– Но почему ты решила, что речь идет о моей матери? Она сложила на груди руки и покачала головой, словно объясняла непонятливому ребенку.

– Ничего я не решила – просто увидела тебя.

Врет, понял я, тут же удивившись собственному удивлению. Разве не врала она во время всех наших встреч, сознательно или подсознательно? Отчего же теперь я так поражен своим открытием? Неужели стал и в самом деле доверять ей?

– Наверное, это была моя невестка, – предположил я, больше чтобы успокоить себя. И снова реакция Лоры заставила меня насторожиться – слишком уж она была естественна.

– Не знаю, – ответила она немного раздраженно. – Я ее не видела.

– Хорошо, Лора, – вздохнул я. – Спасибо тебе за сочувствие. Встретимся завтра как обычно.

На ее лице отразилось удивление.

– Ты не хочешь, чтобы я осталась?

Она была из тех, кого все время хочется называть по имени.

– Лора… Я сам еще к ней не заходил. Мы сможем поговорить завтра… – Ее лицо напряженно застыло. – Лора, в чем дело?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Я могу помочь.

– Лора… – начал я снова и осекся, вдруг осознав смысл ее слов. – Помочь? Каким образом?

– Боль… Я знаю один способ, но он непростой.

– Не думаю, что это было бы п-п-правильно… – От удивления я начал заикаться. – То есть я хочу сказать, все и так достаточно непросто… Черт побери, зачем ты вообще сюда пришла? – выпалил я наконец то, что вертелось на языке, плюнув на правила общения врача с пациентом.

Лора с улыбкой покачала головой, словно ответ был понятен даже ребенку:

– Потому что я люблю тебя.

Ошарашенный, я не нашел, что сказать. Боже мой…

– Пусти меня туда, – взмолилась она.

Это было уж слишком. Я состроил самую строгую докторскую физиономию, какую только мог, и сухо отчеканил:

– Лора, это невозможно. Ты моя пациентка – не родственница и не друг. Я высоко ценю твое участие, поверь, но очень прошу тебя уйти. – На ее лице появилось обиженное выражение. – Пожалуйста!

Сияющие глаза погасли. Она резко повернулась и зашагала прочь по коридору, завернув за угол. Какой-то толстяке короткой стрижкой в синем костюме, стоявший неподалеку, прислонившись к стене, проводил пристальным взглядом ее ноги. Тогда я еще ничего не заподозрил, лишь вспомнил, что ни разу не позволил себе такого во время визитов Лоры, и порадовался своему невероятному самоконтролю.

Войдя в палату, я сразу вспомнил египетские гробницы. Мать лежала как крошечная высохшая мумия Клеопатры, одетая зачем-то в розовую ночную сорочку. Тело ее отливало тусклой неприятной желтизной, словно не в меру вызолоченный музейный экспонат. Я долгие годы не видел этого лица без косметики – под закрытыми глазами были огромные черные мешки. К ее запястью тянулись трубки от капельницы, похожие на сплетение паутины. Из-под одеяла торчали желтые морщинистые ступни. С минуту я стоял и молча смотрел. Видел ли я когда-нибудь свою мать спящей? Неужели ома всегда была такая маленькая? Когда-то она парила как большая гордая птица, рассекая воздух широкими взмахами крыльев и окидывая грешную землю острым пронзительным взглядом, уверенная в правильности своего пути и сохранявшая величественную осанку даже среди домашних забот. Теперь ее тело напоминало усохший батон хлеба. Я вспомнил, как сидел у матери в ногах и слушал молитвы. Одной рукой она перебирала четки, а другой накручивала на палец мои волосы. Тогда я обожал ее…

Я протянул руку к телевизору, бормотание телешоу смолкло. Больная открыла глаза.

– Ты!

Так она обращалась ко мне все последние годы, будто каждый раз напоминала о моем предательстве в ожидании того дня, когда я возвращусь в лоно истинной веры и вновь обрету право на собственное имя.

– Привет, мам, – тихо сказал я, прикрывая ее ноги одеялом.

– Я слышала, Хоган говорил что-то про цветы…

– Да, я принес тебе лилии.

– Лилии… Как приятно.

Боже мой, даже белки глаз у нее были желтые.

– За тобой хорошо ухаживают?

– Врачи очень внимательны, а сестры – те никуда не годятся, – фыркнула она. – Ничего не могут сделать правильно.

– Тебе… удобно?

– Нет, – усмехнулась она.

Я опустил глаза. Глупый вопрос. Наступила неизбежная минута тишины: мы решали, как дальше вести разговор. Мать шевельнулась под одеялом.

– Хорошо, что твой отец не видит меня такой. Я теперь для всех обуза.

Сколько себя помню, она всегда называла его «твой отец». Никогда Робертом – только так: «твой отец». Словно он не имел к ней никакого отношения, только ко мне.

– Тебе что-нибудь принести? – спросил я. Мать покачала головой.

– Отец Отто причастил меня сегодня. Мы помолились вместе. Такой приятный молодой человек, в нем есть что-то святое… что-то целомудренное. – Взглянула на меня и, разочарованно вздохнув, добавила: – Анджела сказала, что девочки тоже молятся за меня. – И отвернулась к окну.

– Да, конечно, – кивнул я.

– Мне как-то даже странно становится: они молятся на ночь и поминают меня как твоего покойного отца – как будто я уже святая.

Слово «святая» прозвучало без всякого тщеславия – это просто то, чем становится мертвый католик, если ему повезет. Тем не менее я очень надеялся, что тема не получит продолжения: обсуждать с моей матерью вопросы религии всегда было небезопасно. Никогда не знаешь, где споткнешься.

– Тебе молиться необязательно, – добавила она, – так что не беспокойся.

– Я больше не молюсь, мама, ты же знаешь. – Она снова вздохнула и посмотрела в окно.

– Просто в голове не укладывается – как моя плоть и кровь могла так легко отвергнуть истинную веру.

Твою веру, хотелось мне ответить. Твои правила, твои законы, твои предрассудки. Вот почему Хоган так и не научился элементарному сочувствию. Он принял твой близорукий взгляд на мир. Истинная церковь, истинная вера. Истинная истина. Тебе никогда не приходило в голову, что кто-то может смотреть на вещи иначе. Есть только истина – и предательство. Если твоей последней просьбой на смертном одре станет мое обращение к Богу, повернусь и уйду.

– И все-таки твой отец очень любил тебя… Как странно в самом деле.

– Мы с ним слишком мало знали друг о друге.

В ее глазах промелькнул… страх? Нет, показалось.

– Ты никогда не понимал его. Он был очень добрым человеком и делал все, что мог для Хогана и для тебя, – твердо сказала она.

– Почему мы говорим об отце? – раздраженно спросил я.

– Не знаю. Вчера я видела его во сне. Или сегодня, не помню. Он был в смешном красном свитере и ругал меня, а я отвечала, что не позволю говорить с собой в таком тоне.

– Джон? – тихо позвал кто-то из-за двери.

– О боже! – пробормотал я, увидев входящую Лору.

– Джон, это срочно. Я могу с тобой поговорить?

– Я же просил тебя уйти! – прошипел я, подскочив к ней.

– Она умирает!

– Знаю!

– Я хочу сказать – вот-вот умрет! Мне надо до нее дотронуться, – настойчиво шепнула она.

– Что?! Лора, это уж слишком!

– Нет времени! – Она ринулась мимо меня к постели больной. – Миссис Доннелли? Меня зовут Лора.

Мать нахмурилась.

– Вы нас прервали, юная леди! Вам следовало хотя бы извиниться!

– Мама… – начал я, вне себя от гнева и смущения.

– Простите, миссис Доннелли, я всего на минутку…

Я не верил своим глазам. Незваная гостья поспешно откинула одеяло и полезла рукой под ночную сорочку матери. Если бы та была в силах, то вскочила бы и отвесила нахалке оплеуху, но смогла лишь судорожно отстраниться.

– Лора, стой! – рявкнул я, хватая ее за руку. Молниеносным, почти незаметным движением она толкнула меня в грудь – с такой невероятной силой, что я отлетел на несколько шагов и врезался спиной в стену. Оглушенный ударом, я тупо смотрел, как ее рука круговыми движениями массирует живот больной. Иссохшие ноги торчали в стороны, кожа на них отливала тусклым золотом.

– Прекратите сейчас же! Почему вы… Что вы со мной делаете?

– Это просто для того, чтобы вы чувствовали себя лучше.

– Вы не медсестра! Вы здесь не работаете!

– Я хочу помочь, – отрезала Лора. Ее лицо застыло в напряжении.

– Лора! – Я шагнул к постели.

– Убери ее отсюда! – потребовала мать.

– Еще секунду!

Мать взглянула на меня с яростью.

– Сейчас же!

Я схватил Лору за плечо и тут же получил локтем в живот. Дыхание перехватило, комната закружилась перед глазами, и я тяжело плюхнулся на пол. Несколько ужасных секунд я разглядывал солнечные блики на стальных колесиках больничной койки, слушая стоны и гортанные всхлипывания матери. Потом наступила тишина. Когда я, шатаясь, поднялся на ноги, то снова не поверил глазам. Мать лежала как прежде, укрытая одеялом… и улыбалась блаженной улыбкой. Лора гладила ее по голове.

– Милая девочка! – прошептала больная. – Откуда ты появилась?

– Из дальних краев, – улыбнулась Лора, отнимая руку. Старушка пристально вгляделась ей в лицо.

– Ты любишь моего сына?

– Очень.

– А он любит тебя?

– Еще нет.

Мать раздраженно закатила глаза.

– Этот мальчишка опоздает даже на собственные похороны! Погоди, дай ему время.

Изменение ее настроения было столь внезапным, что я не сразу пришел в себя. Будто кто-то переключил телеканал – с криминальной драмы на слащавый больничный сериал. Поморщившись, я потер живот, думая о будущих синяках. Странно: оба раза живот, и два противоположных результата – блаженство и боль. Я шагнул ближе, ощутив все тот же знакомый аромат, похожий на запах дикого зверя. Мать взглянула на меня так, как не смотрела никогда. Ее глаза были полны света.

– Все кончилось. Она это сделала… Как?

– Не знаю, – буркнул я.

– Где Хоган?

– Он сейчас придет.

Она заглянула за мое плечо и шепнула:

– Надеюсь, вы не обидитесь – у нас тут семейный разговор.

Лора с улыбкой дотронулась до ее руки:

– Ничего, мне и так уже пора. – И, заметив, что я все еще держусь за живот, добавила: – Извини. Завтра увидимся?

Совершенно сбитый столку, как, впрочем, и всегда после общения с Лорой, я тупо кивнул. Во что же я, черт возьми, ввязался?

Проводив девушку взглядом, мать довольно кивнула:

– Какая хорошенькая. Ты не мог бы… Я поспешно приблизился.

– Да, мама?

– Я хочу тебе кое-что сказать.

Взяв ее за руку, бессильно свисавшую с кровати, я попытался вспомнить, сколько лет мы не касались друг друга. Рука была холодна как лед.

– Ближе, – сказала мать совсем тихо. Я наклонился.

– Еще ближе.

Мое ухо почти касалось ее губ. В голове мелькнула идиотская мысль: а что, если она его откусит?

Она с усилием набрала в грудь воздуха и еле слышно шепнула:

– Прости меня, Джон.

Не в силах пошевелиться, я еще чувствовал тепло ее дыхания, но все вокруг уже было не таким, как прежде, словно внезапная тень затмила сияние солнца. Прошло не менее минуты, прежде чем я понял, что матери больше нет.

Хоган шел по коридору, бережно неся перед собой вазу с лилиями. Увидев меня у дверей палаты, он вздрогнул и остановился как вкопанный.

– Что? О боже! Что случилось?

«Она умерла», – хотел сказать я, но почему-то сказал совсем другое:

– Она извинилась.

Он долго смотрел на меня, потом вздохнул:

– Я опоздал, да? Все плохо?

Я молча кивнул, и мы обнялись. Странная сцена: двое взрослых мужчин обнимаются, держа в руках цветы. Потом, неловко глядя в сторону, он наконец сказал то, что думал:

– Мне ведь тоже несладко приходилось, Джонни. – Почему же я все-таки заплакал? Наверное, потому что вспомнил те времена, когда сам был любимчиком, а Хоган – мальчиком для битья, то самодовольство, которое испытывал, когда его сравнивали со мной, превознося мои успехи и усердие. Ему приходилось лезть из кожи вон, чтобы заслужить хотя бы частичку тех похвал, которые расточались на меня так обильно, что я их уже почти не замечал. Я знал, какого труда ему сейчас стоило сказать что-нибудь нелестное в адрес матери – в знак внимания к моим чувствам, – и был глубоко тронут, тем более что эти слова исходили от человека, настолько не способного сопереживать, что мотивы поступков окружающих всегда были для него неразрешимой загадкой.

Я снова обратил внимание на внушительного толстяка со стрижкой «ежиком» в мешковатом синем костюме, который по-прежнему ошивался неподалеку. В руках у него было что-то похожее на мобильный телефон, и он явно наблюдал за нами. Охранник в штатском? Брат тоже оглянулся и резко бросил ему:

– Что вы смотрите? Это больница! Люди здесь плачут, бывает!

7

Наверное, все это кажется довольно бессвязным. Если так, прошу прощения. Мысли у меня путаются, воспоминания тоже. Как я уже сказал, с появлением Лоры время стало для меня несколько расплывчатым и противоречивым понятием. Я просто не способен сколько-нибудь логически выстроить события последнего года, проведенного с ней. Даже если расположить их в строго хронологическом порядке, смысла в моем рассказе нисколько не прибавится. Так что, раз уж я проговорился, что вступил в связь с клиенткой, то могу лишь сказать в свое оправдание, что никогда раньше – да и позже – такого себе не позволял. На самом деле к тому моменту, когда это произошло, наши отношения уже вышли далеко за рамки сеансов психотерапии. Я давно уже перестал видеть в ней пациентку: она не была больна и в помощи моей не нуждалась. Кем она была на самом деле, я узнал, когда уже было слишком поздно, и, более того, сам долго не сознавал, что люблю ее. Пожалуй, за несколько месяцев наших бесед, напряженных, головокружительных, шокирующих, сводящих с ума, она стала для меня скорее соперницей, чем объектом профессионального внимания – как будто это меня надо было убедить в ошибочности моих представлений. Сами подумайте: что я мог противопоставить женщине, которая рассказывала жуткий миф о каннибализме также беззаботно, как детскую сказку?

– Однажды два отца поспорили из-за своего сына, – начала она. – «Сын принадлежит мне, – решил один, – я выносил и родил его, значит, он мой!» «Как ты можешь так думать? – возмутился другой. – Я передал тебе семя, дал сыну имя, научил его Слову! Он мой!» Сыну было очень горько слушать их. «Вы мои отцы, а я ваш сын, – подумал он. – Каждому хватит». В конце концов отцы пришли к соглашению. Они решили поделить сына поровну и съесть его, откусывая по очереди, чтобы никому не было обидно. Один взял себе голову и туловище, а другой – бедра и ноги. И сын подумал: «Вы мои отцы, а я ваш сын – каждому хватит». Так они его и съели: один начал с ног, а другой с головы, и встретились ровно посередине. А потом поняли, что сына у них больше нет – каждый остался ни с чем! Когда семья узнала о том, что произошло, оба отца были отвергнуты. Тогда и было решено, что впредь сын будет съедать отца после его смерти, – хихикая, заключила Лора.

Весь похолодев, я смотрел, как она корчится от смеха в моем синем кресле, прижав ладони к раскрасневшимся щекам. Наконец она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и удивленно взглянула на меня.

– Ты разве не понял? Это же так смешно!

Так проходила неделя за неделей. Я чувствовал, что постепенно схожу с ума. Никакого прогресса, полный ноль. В то же время – полное отсутствие очевидной патологии. Никаких «проблем». Может быть, я ни на что не гожусь? Вообще-то каждый психотерапевт время от времени начинает сомневаться в своей компетентности, но это совсем из другой оперы. Неужели я просто шарлатан?

– Фонтан? – донесся голос Нэнси сквозь шум воды. – Какой фонтан?

– Я фонтан! – рассмеялся я, сидя на унитазе и разглядывая ее силуэт сквозь пластиковую занавеску. – Фонтан без воды.

Она выключила душ и отдернула занавеску.

– Придумаешь тоже… – наверняка добавив про себя: «У этого человека полный бардак в голове, и что я только в нем нашла?» Я смотрел, как она вытирается мохнатым полотенцем, и думал, как близоруки мы в отношении собственных привычек, считая, что все делают то же самое. Вот она, к примеру, ставит ногу на борт ванны, чтобы вытереть, а я ни за что не стал бы. Но по крайней мере я не поднимаю из-за этого шум и не учу других, как себя вести. Нэнси вечно ходила за мной и что-нибудь поправляла. Когда я занимался домашней уборкой, она то переставляла книги на полке, то двигала стол или стул – чуть-чуть, как бы добавляя последний штрих. На концертах то и дело отпускала комментарии – сразу, не дожидаясь конца. «Фальшивит», – говорила она, скривив рот. Просто наслаждаться, не высказав немедленно своего мнения, для нее было немыслимо. «Мясо неплохое, но чуть-чуть…» Именно эта критическая отстраненность, бесстрастность, здравомыслие – называйте как хотите – и обрекла наш союз на неудачу.

Она была просто помешана на честности. Лезла на стенку от моей медлительности. «И ты еще говоришь об осознании реальности!» Постоянно прохаживалась по поводу моей плохой памяти. «Да нет же, все было не так!» Просто взвилась, когда узнала, что я разрешаю пациентам называть себя доктором. Мне-то было наплевать, как меня называют, лишь бы им было удобно, а она… «Ты же психолог, консультант по социальным проблемам! Совсем другой уровень!» Так и слышу ее голос: «Я просто говорю то, что думаю. Разве ты сам не восхищался моей честностью? Хочешь, чтобы я тебе врала?»

«Нет, – ответил бы я, – мне хочется, чтобы ты относилась ко мне снисходительно. Скажи, что мои методы выше всяких похвал, даже если погрешишь при этом против своей хваленой честности. Соври, черт побери, да, соври! Скажи, что я лучше всех! Что никто не ценит моей тотальности. Хотя бы раз похвали меня без всяких оговорок!»

Она не могла. Ее рассудительность могла свести с ума. Вот почему я влюбился в нее. И вот почему в конце концов дошел до того, что не мог находиться с ней в одной комнате.

От наших встреч с Лорой я тоже имел мало радости. Эта женщина вызывала у меня ощущение неполноценности. Только мне начинало казаться, что я на верном пути, как она ускользала с ловкостью кошки. Ее истории звучали как символические фантазии, но имели смысл лишь будучи воспринятые как истинная правда, и даже в этом случае оставались полным абсурдом! Я измучился в ожидании хоть какой-то зацепки, обмолвки – чего угодно, лишь бы поймать ее на лжи, – но она продолжала нанизывать один за другим свои нелепые «факты», которые я не мог опровергнуть. Лорина «реальность» была выстроена настолько последовательно, что я уже начал подозревать, что за всей этой психотерапией кроется элементарная попытка обеспечить себе алиби. Что же такое чудовищное совершила моя инопланетянка? Я готов был вообразить себе любые ужасы, кроме одного – что она говорит правду, ибо это означало бы полный пересмотр всех человеческих представлений. Легче было признать себя неудачником или шарлатаном.

Само собой, я предпочел свалить все «шарлатанство» на нее – человеческая искренность, даже перед самим собой, имеет пределы. Ну хорошо, пускай Лора врет – от начала до конца, последовательно, ловко, изощренно. Неужели все-таки нет ни единого способа вывести ее на чистую воду? Ведь она-то сама настоящая – в отличие от всех этих историй. И ее отчаяние вполне реально и ощутимо, даже если причина его коренится в фантазиях. Опровергать их на словах, говорить, что такого не бывает, бесполезно. Нужны доказательства.

И тогда я сменил тактику. Стал чем-то вроде частного детектива. Все началось, когда Лора забыла у меня в кабинете сумочку. Полуоткрытую. Я заглянул – она была наполнена шоколадками «Херши». Болезненное пристрастие к сладкому? Гипогликемия? Черт побери, загадка за загадкой! Так или иначе, сейчас есть удобный повод. Пора положить конец тайнам и выяснить, чем занимается моя пациентка за стенами кабинета. И я занялся слежкой.

Она стояла, голосуя, на Восьмой миле – там, где обычно кучкуются уличные девицы. Неужели проститутка? Доехав до Истлендской аллеи, вышла и направилась в большой книжный магазин. Я смотрел, как она задумчиво проводит пальцем по корешкам дешевых издании: материнство, роды, уход за новорожденным… Потеряла ребенка? Возможно.

А если она меня заметит? Что я скажу? Ладно, не поверит так не поверит, алиби у меня есть – сумочка. После книжного она зашла в аптеку, подала в окошечко рецепт, расплатилась, достав деньги из кармана, и вышла на улицу. Я шел следом и вдруг ударил себя по лбу. Рецепт! Значит, у нее есть врач. Вот и зацепка!

Из-за сильных очков темные глаза аптекаря казались вдвое больше. Растрепанная черная борода сильно напоминала волосы под мышками.

– Извините, – запыхавшись, проговорил я. – Моя фамилия Джонсон, я муж Лоры. Не могли бы вы проверить ее рецепт?

– Простите?

– Его можно использовать повторно? Он снял со штыря наколотую бумажку.

– Нет, нельзя. Ста таблеток хватит больше, чем на месяц.

– Ее врач посоветовал присматривать за ней. Она иногда пьет их слишком много, и я немного беспокоюсь. Ну… вы понимаете.

Аптекарь внимательно посмотрел на меня, вздохнул и снова перечитал рецепт.

– Все правильно. Стюарт – единственный врач, чей почерк можно толком разобрать. Сто таблеток. Обычный валиум.

Вот вам и совершенное Лорино хладнокровие. Я перевел дух и повернулся к выходу. Дюжий мужчина в мешковатом синем костюме внимательно изучал стойку с презервативами. Я готов был поклясться, что это тот самый, из больницы. Мир тесен.

В телефонной книге оказалось три доктора Стюарта. Двое из них были хирургами. Я позвонил в клинику Генри Форда и назвал имя. К телефону подошла медсестра.

– Доктора Стюарта, пожалуйста. – Опять гудки.

– Стюарт слушает.

Я представился, упомянул Лору, и он сразу же согласился встретиться со мной на следующий день за обедом. Во взгляде его читалось откровенное любопытство, что меня нисколько не удивило: каждый, кто видел Лору, должен был попасть под ее чары. Удивило другое – Стюарт был похож на меня как брат-близнец. Даже заказали мы одно и то же: ветчину со швейцарским сыром на ржаном хлебе и чай со льдом.

– Я не ожидал, что Лора встречается с кем-то еще, – начал он. Эти слова и то, как они были сказаны, должны были меня насторожить, но в тот момент я не обратил внимания.

– Она часто к вам ходит?

– Раз в месяц. Странная девушка. Ей многое пришлось перенести.

– Да, я знаю, – кивнул я. А знал ли он?

– Сейчас она по крайней мере немного набрала вес. Видели бы вы ее раньше – вся желтая, истощенная, то и дело заговаривалась.

– Так вы ее осматривали?

– Ну конечно. – Он внимательно взглянул на меня. – Вы имеете в виду ее соски? Неужели показывала? – На его лице мелькнула тень улыбки, тут же сменившись хмурой гримасой. – Отвратительное зрелище. Я бы тому хирургу шею свернул.

– Когда вы ее в первый раз увидели?

– Это было… да, в апреле. Я ловил корюшку на озере возле мыса Пили с канадской стороны и вдруг услышал шум на берегу. Народ сбегался со всех сторон. Она запуталась в сетях у рыбаков. Перепугались все страшно. Когда я подошел, они как раз разрезали сети, чтобы ее вытащить. Никогда не забуду: вся в песке, тело отливает золотом в свете фонарей, вокруг прыгают мелкие рыбешки. Я подумал, что выловили труп.

– Утопленница? – поднял я брови.

– Почти. Я сделал массаж сердца, и она сама выкашляла всю воду из легких. И знаете, когда она открыла глаза, мне стало как-то очень не по себе.

– Почему?

– Будь я проклят, если знаю. Вам приходилось испытывать чувство, будто вы проваливаетесь в сон? Очень странное ощущение…

– Так что это было – попытка самоубийства? – перебил я.

– Вполне возможно. Вообще возле мыса очень опасное подводное течение… – Он улыбнулся. – Лора, разумеется, заявила, что просто купалась.

– Немного рановато для купального сезона.

– Вот именно, – фыркнул он. – Между прочим, се одежду так и не нашли. Само собой, в купание не поверил. Кроме того, она была в очень плохом состоянии еще до того, как оказалась в воде. Явное недоедание, разлитие желчи плюс переохлаждение и шок. Так что ей еще повезло.

– И каково же ваше объяснение?

– Боттичелли. Рождение Венеры из пены морской, – усмехнулся Стюарт. Не удержавшись, я тоже рассмеялся. Он продолжал уже более серьезно: – Мышцы у нее были сокращены и при этом атрофированы, как будто она провела долгое время, скорчившись в позе эмбриона. Я заподозрил похищение – какой-то маньяк связал ее и кинул в багажник. А может быть, дело рук мафии.

Человек в багажнике… Или ребенок в автомобильной покрышке?

– Следы изнасилования были?

– Нет, – покачал он головой.

– Ваш прогноз?

– А ваш?

– Пока ни малейшего представления.

– У меня тоже. Могу только сказать, что она перенесла тяжелую травму и поразительно быстро оправилась.

– Как же вы переправили ее через границу? – поинтересовался я.

– Лора сказала, что у нее в Детройте дядя. Ее передали на мое попечение, и я доехал с ней на «скорой» до клиники форда.

Мы долго молчали, окутанные атмосферой тайны.

– Опухоль мозга? – спросил я наконец. Это было последней моей надеждой.

– Никаких признаков. Она вполне здорова. Есть, правда, небольшие аномалии, но…

– Аномалии?

– Вы обратили внимание на глаза? – спросил он так, будто говорил о лабораторном образце. – Зрачки фиксированы – не сокращаются и не расширяются. В темноте у нее наверняка проблемы. К сожалению, от большинства анализов она отказалась. По религиозным соображениям.

Его тон показался мне странным, он явно что-то недоговаривал. Я решил сделать пробный выстрел.

– Лора вас просила жениться на ней? – Стюарт вздрогнул от неожиданности.

– Как, она вам рассказала?

– Нет, – ответил я. – Меня она тоже просила.

8

Не знаю, как вышло, что у нас с Лорой зашла речь о браке, но разговаривали мы об этом полушутя, как бывает во время сеансов, когда нужно отвлечься и передохнуть. Помню, я списал ее заигрывания на обычный психологический перенос, который бывает у пациентов. Это, как правило, временное явление, нормальное и вполне здоровое – один из обычных уровней общения врача с пациентом, не чреватый никакими осложнениями. То есть так я тогда думал. Разговор случился примерно через неделю после смерти моей матери. На работе все удивились, что я не взял отпуск, но я сказал, что со мной все в порядке и отвлечься даже полезно. Это, разумеется, было неправдой.

– Почему бы нам не пожениться? – сказала Лора. – Чем я тебе не пара? Красива. Могу быть доброй. И еще я очень умная.

– А ногой за ухом почесать можешь? – усмехнулся я. Она странно посмотрела на меня. У этой девушки было совершенно непредсказуемое чувство юмора. С каламбурами, даже сложными, у нас проблем никогда не возникало, но иногда даже самые простые шутки до нее просто не доходили. Видимо, отлично владея языком, Лора была лишена тех тонких культурных ассоциаций, которые, собственно, и делают смешное смешным.

– Ты шутишь, – наконец догадалась она.

– Конечно.

– Мне нужен ответ.

– Лора, – снова улыбнулся я, – мы говорили о сексе. Мне кажется, ты несколько отошла от темы.

– Ну хорошо, – вздохнула она. – Я расскажу тебе про свой первый раз, но только если ты расскажешь про свой.

Как правило, я не посвящал пациентов в подробности своей личной жизни. Лора явно провоцировала меня. Она вела себя так с самой первой встречи, но меня это почему-то не беспокоило, хотя и должно было.

– А надо ли? – засомневался я.

– Так будет честно, – упрямо кивнула она.

Я задумался. Интересно, насколько сильный отпечаток накладывает на наше сознание первый сексуальный опыт? Не пытаемся ли мы потом всю жизнь разыгрывать тот же сценарий в безуспешной попытке вновь пережить сладостное ощущение открытия? Между прочим, в моем случае, насколько я помню, первый шаг всегда делала женщина – как и в тот, первый раз.

– Ты стесняешься? – спросила Лора невинно.

– Еще бы, – усмехнулся я, проваливаясь в гущу воспоминаний.

Мне было девятнадцать. Мы оба работали в больнице: она секретаршей, а я – уборщиком. Дело было к вечеру, и она позвала меня, чтобы помочь достать папку с верхней полки в кладовке. Повод не слишком убедительный – я был на голову ниже нее, – но он сработал. Я забрался на табурет, и вдруг наступила темнота: дверь закрылась. Вне себя от изумления, я почувствовал руку секретарши у себя на лодыжке. Она тихо сказала, что мы одни и никто сюда не придет. Решительная девица. Расстегивая мою рубашку и джинсы, она принялась шептать мне на ухо всякие непристойности, которые звучали для моего нежного возраста как пророчества ангелов. Наверное, немалую роль сыграл страх быть пойманными: какой-нибудь старикашка уж точно отдал бы концы от счастья, заглянув в кладовку. Не знаю, может быть. Так или иначе, это было нечто особенное. Полная темнота: наготу друг друга мы могли лишь представить. Казалось, наши тела стали огромными, запахи и все ощущения неимоверно усилились, слова звучали как-то по-особому таинственно и многозначительно. В зрительной памяти не осталось ничего. Помню тесноту, падающие папки с бумагами, запах пыли и плесени. Но детали не имеют значения. Главное – темнота. Прикосновения в темноте.

Я поднял глаза на Лору, с трудом вырвавшись из вихря давно забытых ощущений, и смущенно покраснел. Глупо даже думать о том, чтобы делиться такими вещами с пациентом.

– Скажем так: это были самые сладостные мгновения в моей жизни, – решил я отшутиться.

Она улыбнулась.

– Сладость мгновений… Ты даже представить себе не можешь, насколько иронически это звучит.

То ли под влиянием эротических воспоминаний, то ли позволив себе наконец осознать запретную притягательность своей клиентки, я вдруг ощутил невероятный прилив желания. Мне с трудом удалось, унимая дрожь, отвести взгляд от ее тела и лица. Казалось, рассеялась какая-то пелена, и совершенная женская красота внезапно предстала во всем своем блеске. Просто невероятно. То есть я нормальный мужчина и возбуждаюсь так же легко, как и всякий другой, но тут впервые понял, что такое настоящий инстинкт продолжения рода. Во всяком случае, на работе подобного не случалось никогда. Хуже того, я был уверен, что она отлично все видит. Хрупкий мостик контакта между врачом и пациентом, столь необходимый для успешного сеанса, вдруг превратился в тоненькую ниточку, висящую над клокочущей бездной. Я почувствовал, что вот-вот разобьюсь насмерть, и, к стыду своему, не смог придумать ничего лучше, чем списать все на тривиальную похоть. Мол, влюблялся и раньше, ничего, справлюсь. Однако принять равнодушный вид мне удалось лишь ценой неимоверных усилий.

– Теперь твоя очередь, – хмыкнул я.

Скрестив ноги в синем кресле, Лора устремила на меня пристальный взгляд и не отводила его в течение всего рассказа. В ее глазах появился вызов, почти враждебность. Она будто бы говорила: «До сих пор были одни только сказочки, теперь держись».

– Ладно, слушай. Мне тогда было двенадцать. Они хорошо изучили биологию человека и не стали ждать, пока начнутся месячные. Им требовался подопытный экземпляр, и вот он появился – первый человек, родившийся в неволе.

– И как они собирались экспериментировать? Использовать образцы спермы?

– Нет, разводить людей им было ни к чему. Их интересовало межвидовое скрещивание – такие, как я.

– Но ты же говорила, у тебя было два отца. Почему бы просто не повторить процесс?

– Они хотели мальчика.

– Ничего не понимаю.

– Пол ребенка определяет отец, так ведь? Девочку они получили, теперь требовался мальчик – чтобы у меня был партнер, понимаешь? Они очень старались.

– Каким образом?

– Они так устроены, что могут по желанию изменять форму своего тела.

– Да, ты говорила, – вздохнул я. «Оборотни». Одна из самых фантастических ее выдумок.

– Как ящерицы, у которых снова вырастает хвост, вроде этого. Они занимались мной по очереди, подходили и тыкали своими отростками. Кстати, если хочешь знать, они и кончать умеют. И смазку разную пробовали – единственная поблажка, которую я получила, если это можно так назвать. Все очень оживились, когда первый вынул свой член, и он оказался в крови. Потом дело пошло быстрее – один подходил за другим, а остальные стояли вокруг и смотрели. Да, я забыла: я лежала на столе, как в операционной. Короче, удовольствие весьма сомнительное.

Я почувствовал тошноту.

– И сколько их было?

– Сотни. Я заснула, а когда проснулась, они еще продолжали, только уже со всякими приспособлениями, очень похоже все сделано, и издавали звуки, как при сексе…

И так далее. Про металл и пластик уже говорилось раньше.

Лора замолчала. Я опустил глаза и обнаружил в пепельнице две зажженные сигареты.

– Тебе было двенадцать…

– Да.

Ее зеленые глаза были пусты. Ни единого намека на эмоции.

– Ты когда-нибудь занималась любовью с мужчиной? – спросил я, помолчав.

– Нет. Я много читала об этом… и память смотрела.

– И что ты чувствовала? Лора задумчиво прищурилась.

– Не знаю, странно как-то. Первые двенадцать лет моей жизни они ко мне почти не прикасались… а потом вдруг все это. Почувствовала, наверное, свою значительность – в каком-то смысле – и облегчение. – Она медленно провела пальцем по обнаженной щиколотке. – Кожа тоже требует внимания, как и остальное тело. Они в этом ничего не понимают – отчасти потому и позволили мне вернуться. Хотят включить осязательные ощущения в видеопамять. С цветом и звуком там все в порядке, а вот смысл прикосновений для них – полная тайна. Забавно… – улыбнулась она. – Гениальные инженеры, создатели невероятных машин, фактически раса ремесленников – и вдруг такое. Может, при настолько тесном психическом контакте важнее сохранять физическую дистанцию? Так сказать, дружить на расстоянии? Не могу точно сказать. Я жила там год за годом, все время чувствуя непонятный сверлящий голод, и каждый раз, когда кто-нибудь из них подходил ближе, так и замирала в ожидании… но ничего не случалось. Снова и снова пересматривала память – все эти ласки, поцелуи, – никак не могла насмотреться. Только потом до меня дошло, в чем дело. Прикосновение. Простое человеческое прикосновение – вот что мне было нужно.

По моим щекам текли слезы. Я встал, подошел к Лоре и дотронулся до ее лица. Кожа была холодной как лед. Зеленые глаза продолжали неотрывно глядеть на меня.

– Вот такое, да? – тихо спросил я. Она опустила голову.

Мы встречались уже несколько месяцев, когда я вдруг вспомнил, что Лора ни разу не рассказывала мне о своих снах. Солидное упущение – в нашей работе такими данными пренебрегать нельзя. Когда я спросил ее, она лишь пожала плечами и сказала, что теперь не видит снов.

– Как это – теперь? В смысле – не помнишь?

– Нет, вообще не вижу. Здесь не вижу.

– Послушай, Лора… каждый из нас видит сны. В среднем шесть снов каждую ночь. – Я развел руками. – Все видят.

– Я не такая, как все, – улыбнулась она.

На эту тему мы больше не говорили. В последующие недели я видел столько странных снов, что хватило бы на двоих. И, что еще удивительнее, я все их помнил, хотя обычно забываю. Они были такими же живыми и насыщенными, как настоящая память. Цвета, звуки, запахи – все оставалось невероятно отчетливым. Повторяющиеся сны видит каждый, однако в моих был повторяющийся персонаж – мальчик лет десяти в мешковатом малиновом свитере. Он то и дело появлялся на краю моего поля зрения, как второстепенная фигура, не участвующая в действии, но неизменно – будто ждал от меня чего-то. Детали сна постепенно забывались, только этот образ всегда оставался четким, словно вырезанный из камня, отвлекая на себя внимание. Один раз я заметил его на встречном эскалаторе: я поднимался, он спускался. В другом сне я ждал свой заказ у прилавка супермаркета, а он доставал горсть ярко-красных шариков жевательной резинки из контейнера – мне еще пришло з голову, насколько уместен его толстый шерстяной свитер среди мясных рядов с исходящим от них арктическим холодом. На ногах – черно-белые кроссовки с болтающимися шнурками, будто из моего собственного детства. Вихрастые волосы торчат во все стороны, нечесаные и немытые бог знает сколько. Мальчишка присутствовал в любых снах: в эротических, в кошмарах – везде. Дошло до того, что я, засыпая, гадал, где он появится на этот раз. Мы ни разу не разговаривали, да и глазами встретились лишь однажды, но так, словно старые друзья, понимающие друг друга без слов. Я сидел в машине в очереди к окошечку банка, и он вдруг улыбнулся мне – теплой печальной улыбкой.

Наконец – как раз после того, как Лора сделала мне предложение, – я попытался погнаться за ним. Однако, как это часто бывает во сне, он постоянно ускользал от меня, все время оказываясь за соседним углом, увертливый, как надоедливый комар, которого никак не удается прихлопнуть. Мелькнул красным пятном в путанице торговых рядов Восточного рынка… Промчался мимо на остановке, глядя на меня сквозь замутненное дыханием окно трамвая. Выбившись из сил, я присел на бетонную плиту набережной реки Детройт и стал смотреть на воду. Повернул голову, и вот он снова – барахтается, весь промокший, в струе фонтана на площади. Я встал и незаметно подошел сзади. Мальчик оглянулся. С промокших вихров по лицу стекали извилистые ручейки. Долго и пристально он глядел на меня, потом совершенно непринужденно, словно как всегда, взял меня за руку и потянул к лотку со сладостями.

– Морожен-ное, – странно выговорил он, и я купил ему клубничное на палочке в форме ракеты. Он тут же принялся жадно поглощать лакомство, подбирая капли языком и пачкая губы красным. Мы уселись на скамью в самом верхнем ряду амфитеатра напротив отеля «Понтшартрен». В воздухе проплыл синий воздушный шарик, поднимаясь все выше и выше, пока не превратился в едва заметную точку на голубом небе.

– Откуда ты? – спросил я.

Он беспокойно заерзал, совсем по-детски, и не ответил.

– Кто твои родители?

Пустой взгляд. Молчание.

– Где ты живешь?

– Покажи свои часы, – попросил он и, взяв их в руки, принялся увлеченно нажимать кнопки.

Я начал терять терпение.

– Да кто ты, в конце концов? Привидение?

– Я не привидение. У привидений не бывает снов.

– Зачем ты здесь?

Лицо мальчика внезапно изменилось, выражая радость и удивление, словно какая-то дверь, до сих пор запертая, наконец открылась.

– Вот! Правильный вопрос. – Он с облегчением вздохнул. – Я думал, ты так и не спросишь. – И, скрестив ноги на скамье, повернулся ко мне. – Спасибо за угощение, док.

– На здоровье.

И тут снова, как и в прошлых снах, на меня вдруг накатила какая-то вселенская грусть – без всякой видимой причины, столь неожиданно, что я понял: это не мои чувства, а чужие. Да что же, черт возьми, такое происходит? Я консультирую инопланетянку, моя девушка не хочет со мной разговаривать (к тому времени наши отношения с Нэнси совсем разладились), голова ноет не переставая, «Детройт Пистонс» опять проиграли, и, в довершение всего, меня взялся преследовать какой-то мальчишка с… и ведь я знал, отлично знал, кто он и откуда!

– Ты один из них! Ты оттуда!

– Ну да, – кивнул он.

– Но зачем? Что тебе нужно? Почему именно я?

– Дело в том… – Он вдруг осекся и осторожно дотронулся до моей руки. – Какой ты волосатый! – Потом продолжал: – Просто я решил… Понимаешь, когда ты еще маленький, они просто берут тебя и сажают в комнату снов. Там вообще нечего делать, можно только спать и смотреть сны, иначе совсем скучно, нет даже картинок – пустые стены, и все. Они ждут, когда ты начнешь о чем-нибудь думать, потому что любят картинки, особенно картинки из снов. Вот как эта. Только записывать сны не могут. Понимаешь? У них только фильмы памяти. Иногда дают увидеться с матерью, но ненадолго, и не дают до нее дотронуться и все такое – не любят они этого. Мы просто разговариваем, и вес. Вот она и рассказала мне о тебе. Я захотел встретиться, и…

Полный бред.

– С ними с ума сойдешь, пока заставишь себя выслушать, – продолжал он, – но иногда они разрешают посмотреть ленту-другую. Я оттуда и узнал о бейсболе и об Элвисе тоже. Ты его видел?

– Только в фильмах.

– Я тоже. Элвис – это сила! Вот кто умеет петь!

– Он умер, – заметил я и тут же понял, что допустил бестактность.

Глаза мальчика налились слезами, рот искривился печальным полумесяцем.

– Черт! Правда?

– Да. Извини.

– Черт… – повторил он, в сердцах ударив своим маленьким кулачком о бетон. Повертел в руках палочку от мороженого и продолжал: – Ну, в общем, я пришел сказать тебе, что там паршиво. Чертовски паршиво на самом деле. Не поиграешь и заняться нечем. Я все фильмы уже по два раза пересмотрел… – Он поднял на меня пристальный взгляд. – Не думаю, что стоит это делать.

– Что?

– Понимаешь… Ты мой единственный выход. Так что забудь все это! – Он решительно помахал рукой перед моим лицом, будто стирая что-то. – Ну зачем тебе трогать эту женщину? – Потом вздохнул, поднимаясь на ноги. – Ладно, мне пора. Ты уже просыпаешься. – И потрусил прочь. Я кинулся следом. Он обернулся. – Брось, все равно не догонишь.

Нас разделяло метра три. Я рванулся вперед изо всех сил и в падении успел схватить его за ногу. Мне почему-то казалось, что так я узнаю наверняка, настоящий ли он. Мальчик задумчиво посмотрел на мою руку, потом мне в глаза.

– Точно как они.

– Да кто ты такой, черт побери? – вспылил я.

– Твой будущий сын, – пожал он плечами. Я отпустил его и сел на траву.

– Но ты не думай… оно того не стоит… папочка, – проговорил он с дрожащей улыбкой. – Я не… не хочу быть… никем. Только не там.

Я закрыл глаза, не в силах вынести его взгляд. Когда снова открыл, его уже не было. Потом я проснулся, весь обмотанный влажными простынями.

Одна фраза из этого сна преследовала меня потом очень долго, звуча каждый раз на особый лад:

– Ну зачем тебе трогать эту женщину?

– Ну зачем тебе трогать эту женщину?

– Ну зачем тебе трогать эту женщину?

9

По большому счету, следующий визит Лоры следовало бы отменить. Накануне у нас с Нэнси произошел окончательный разрыв, и я явно был не в том состоянии, чтобы вникать еще и в чужие проблемы. Она забрала вещи и съехала с квартиры месяцем раньше, но встречаться мы продолжали – наверное, потому, что не имели других вариантов. В тот вечер мы засиделись допоздна: Нэнси была полна решимости «выяснить отношения» до конца. Сначала мы просто разговаривали, потом начали спорить. Потом она чем-то в меня кинула, то ли книгой, то ли будильником – не помню точно, было темно. Стыдно признаться, но я был страшно рад, что Нэнси наконец пришлось расстаться со своим драгоценным хладнокровием. Это был кульминационный пункт, завершивший бесконечный ряд всевозможных «ты всегда то», «ты никогда это», «если бы ты меня любил» и «как мне осточертело». Раунд за раундом, без всякого толку. Бесполезный выброс энергии, как у машины, буксующей в размытой колее. Тупик.

Нэнси, как я уже говорил, женщина необычайно здравомыслящая. Это качество просто неоценимо, когда вы покупаете мебель или составляете налоговую декларацию, но в других случаях чертовски раздражает. Очень трудно жить под одной крышей с человеком, который неизменно корректен и чьи суждения безупречно логически выверены и окончательны. К субъективистскому взгляду на мир Нэнси всегда относилась с презрением, снисходительно выслушивая чужую точку зрения – разумеется, неправильную. Впрочем, мы, пожалуй, подходили друг другу. Противоположности, как известно, притягиваются. Тот факт, что я ее в конце концов бросил, больше говорит обо мне, чем о ней. Я сплошь и рядом руководствуюсь одними эмоциями, слишком доверяя своей интуиции, с пеной у рта отстаиваю самые невероятные идеи вроде той, со снами и оперативной памятью, а люди вокруг косятся на меня как на придурка. Нэнси так и не смогла смириться с квантовыми скачками моей логики, со всеми этими дурацкими предчувствиями. «Слава богу, что ты не игрок, – фыркнула она как-то раз. – Вечно надеешься на счастливый случай».

Я должен был сознавать, что ступаю на зыбкую почву, заводя с Лорой беседу о сексе и греховности. Какими бы мотивами она ни руководствовалась, обратившись ко мне, надежда соблазнить меня была одной из первых. К сожалению, жертвы насилия часто стремятся к подобным отношениям с психотерапевтом. Я хорошо сознавал опасность, много читал на эту тему, но не слишком беспокоился. Мы всегда слишком в себе уверены, когда речь идет об искушениях, в которые нам еще не приходилось впадать.

– Так что, у них там вообще нет понятия греха? – недоверчиво хмыкнул я.

– Грех как таковой предполагает существование высшего закона, объективной морали. Они слишком практичны для этого.

– И никогда не испытывают угрызений совести – например, похищая людей?

Лора вновь пожала плечами, удивляясь моей наивности.

– Нет. А с какой стати? Люди им нужны, вот и все. В этом отношении они мало отличаются от вас, только им никогда не приходит в голову искать оправдания своим поступкам. Может быть, у них и нет морали, зато нет и лицемерия. «Веление судьбы», «будущее человечества», «отечество превыше всего»… Продолжать?

– Кто-то сказал, что чувство вины есть главный признак цивилизованности.

Она презрительно скривилась.

– Это все равно что сказать: «Неудача – главный признак успеха».

– Неужели ты можешь им простить то, как с тобой обращались?

– А как дети, подвергавшиеся насилию в семье, относятся к родителям? – прищурилась Лора. – Разве они не защищают их?

– Верно, – вздохнул я.

– На них трудно обижаться, – продолжала она, откинув назад длинные волосы. – Они не желали мне зла, просто так уж они устроены: если делают больно, то не нарочно, а потому только, что так получается. Во всяком случае, это лучше, чем привычное лицемерие вашего вида. Хотите их понять, принимайте такими, как есть. Не такие уж они исчадия ада: ваши добрые христиане, истинные арийцы и бескорыстные марксисты во сто раз хуже. А они просто дети…

Я терпел все это месяц за месяцем. Вежливо улыбался, стиснув зубы, изображал понимание и сочувствие. Но теперь, после вчерашней изматывающей сцены, моя выдержка мне изменила. Уставившись на старое кофейное пятно, украшавшее ковер под ногами, я чувствовал, что медленно вскипаю. Какого черта тут вообще делает уборщица – за что мы ей платим? Неужели так трудно просто взять и сделать свою работу?! Меня вдруг затрясло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes