# Железный Грааль

Роберт Холдсток

Впервые на русском языке необыкновенные приключения могущественного волшебника Мерлина и легендарного аргонавта Ясона в новом романе Роберта Холдстока «Железный Грааль»!

На далеком туманном острове Альба, где жизнь таинственным образом соседствует со смертью, разрушается хрупкая грань между мирами. Мертвые и Нерожденные осмеливаются посягнуть на царство Живых, и вечный скиталец Мерлин вынужден свернуть с предначертанного пути, чтобы восстановить зыбкое равновесие. Однако великий колдун даже не подозревает, что давно погребенное прошлое явит ему свой лик, а из липкой паутины смерти придется вызволять младшего сына Ясона, ставшего заложником Железного Грааля.

> …Твоя страна в рабстве.

> Скот бродит по дорогам

> пять слезных дней.

> Горе и протяжные вздохи.

> Один против воинства.

> Твоя кровь красной чумою

> запятнала разбитые щиты.

> Клинки и женщины с красными глазами.

> Кровавое поле боя…

> Из «Похищения быка из Куальнге» (Эпос ирландских кельтов)

> Не он ли – отравленный?

> Тела мертвых

> Наполнят криками наши жилища,

> И много будет рассказов.

> Там же

## ПРОЛОГ

Остров Альба, земли корнови, 272 до н.э.

### Глава 1. ТРИ УЖАСНЫЕ ВЕСТНИЦЫ

От равнины МэгКата, где собирались на кровавые игрища Вороны Битвы, насыпь круто поднималась к крепости Тауровинда. В сожженной, опустевшей твердыне стояла тишина. Сумрачный лес, окружавший равнину, подступил к самому крепостному холму. Корявые ветви черного терна, шиповника и чахлых дубов шептались у подножия, их корни пронизывали крутые земляные насыпи стен. Обгоревшие сторожевые башни, казалось, плыли среди облаков, а ворота крепости, в которые давно никто не входил, были открыты теперь лишь для птиц, мертвых да тех, кто неподвластен времени.

Погруженная в траур Тауровинда, твердыня Урты, сильнейшая из пяти крепостей Альбы, еще не покорилась силам земли, несущим разрушение. Она выдержала натиск дождей и ветров. Уже который день она звала меня: манила настойчивым шепотом, посылала призывные запахи, притягивала, уводила из укрывшей меня долины на западе.

Я прошел к холму через тенистую священную рощу, раскинувшуюся в излучине таинственной реки Нантосвельта. Переправу через ее воды и стерегла крепость. Едва ступив на тропу от рощи к воротам, я знал уже, что в тени серых скал и склонившихся дубов за мной следят чьи-то глаза. Покинутая крепость зарастала дубами, как сорной травой. Была еще ранняя весна, но роща и равнина уже дышали летом.

Мощная крутая насыпь, с высоким частоколом из почерневших дубовых бревен, окружала холм. Выше змеилась по склону дорога. Пять ворот преграждали путь страннику, поднимавшемуся по ее изгибам к стенам крепости: на столбах первых ворот были вырезаны черепа быков, на вторых – оленьи рога, на третьих – волчьи морды. В нишах по бокам четвертых скалились человеческие черепа, а на столбах пятых висели лошадиные кости, обернутые в шкуры, и над ними – черепа любимых боевых коней Урты, выкрашенные в красный цвет. Ворота Рианнон. Эти кони мчали в набеги колесницу предводителя, а в мирное время катали троих его детей. Гибель лошадей Урта оплакивал, как оплакивают умершего брата.

Подъем был долог и мрачен – молчаливая темная дорога. От ворот Рианнон уже видны были крыши домов, хижин, конюшен и казарм. Прямо передо мной стоял дом правителя: длинный, с крутыми скатами крыши и крепкой дубовой дверью. После разграбления крепости дом обновили, и, обойдя его кругом, я увидел на северной стене знамена и щиты. Память предков и оружие героев. Но кто мог побывать здесь?

Я дошел до самых западных ворот, откуда открывался вид на заросшие ивняком болота и чахлый лесок. Дальше тянулось скалистое ущелье, а за ним начиналось Царство Теней Героев – Страна Призраков, населенная погибшими или еще не рожденными храбрецами.

Посреди крепости рос густой сад: яблони и ягодные кусты, орешник и березы. Владения друидов – глубокие колодцы и глубокие могильники, каменные алтари из кости, а над ними – лики тех, кто покровительствует круговращению лет.

И здесь тоже звучал лишь голос ветра в листве.

Этот первый зов застал меня врасплох. Я ожидал услышать тот же еле слышный шепот, что привел меня к Тауровинде, но теперь мне почудился жалобный плач, стоны, три голоса мучимых болью созданий. И еще размеренный тихий скрип стропил. Плач доносился из хозяйского дома, и я, снова пройдя мимо ряда разбитых щитов, подошел к широким двойным дверям. Резьба на дубовых досках еще хранила следы красной краски.

Двери теперь стояли раскрытыми настежь. Я рассмотрел, что створки расщеплены, резные головы псов и коней выщерблены и облупились. Внутри было темно, лишь луч света из отверстий дымохода освещал мрачную кровавую картину: трех женщин, подвешенных за шеи к верхней балке стропил, руки связаны, кожа ободрана от горла до бедер. Трупы, по видимости. Но видимость обманчива, и в устремленных на меня взглядах горело нетерпеливое ожидание.

В первое мгновение я опешил, хотя уже встречался с этой троицей. В Греческой земле они известны под именем мойры и приятнее на вид – много приятнее. Там они просто красавицы. В северных краях их называют норнами, а иногда – скальдами. Для северян они – уродливые и жестокие старухи, ненасытно алчущие войн, мужчин и крови. В лесах, где прошло мое детство, они звались скрайзтуки и прикрывали заплатанными плащами из оленьих, шакальих и медвежьих шкур свои тела, рассеченные до кости кремневыми ножами. И в прежних, и в нынешнем воплощении они ведали рождениями, смертями и переломными событиями жизни; под личиной радости они предвещали беду, пророчили удачу, подобную тонкому слою краски на изъеденном червями дереве.

В здешних краях они обычно являлись в представившемся мне обличье и звались Тремя Ужасными Вестницами. Их часто видели на поле битвы или в доме правителя, где вскоре должно было совершиться убийство. Я слыхал, что их зовут здесь общим именем Морриган. Порой они выглядели как трупы, порой представлялись красавицами – как им вздумается. Надежды, что им нужен кто-то другой, было мало, и все же я спросил:

– Вы ждете Урту, верховного вождя корнови? Он еще не вернулся из Греческой земли. Урта тяжело ранен в поединке, но с ним надежные друзья. Верные друзья.

– Не его, – шепнула Морнга, старшая из жуткой троицы.

– Так вы ожидаете старшего сына вождя, Кимона? Он скрывается в Стране Призраков вместе с сестрой, Мундой. Оба еще дети. Они выжили, когда пала крепость, но я пока не жду их домой.

– Не его и не их, – прошептала вторая, Морнбад. Ветер, врываясь в открытую дверь, раскачивал тела, и балка поскрипывала, но глаза вестниц не отрывались от моего лица.

– Стало быть, Куномагла, молочного брата и ближайшего друга правителя, который предал его, покинув Тауровинду и оставив на погибель его жену и младшего сына? Урта отыскал его в Греческой земле и убил. Я видел их поединок. Куномагл не вернется сюда!

– Нет, не того, кто стал добычей псов, – шепнула младшая, Скаальд. – Он скитается вдоль границ Страны Призраков, но ему не проникнуть туда. – Ее почерневшее тело было скрыто длинными рыжими волосами. Пряди липли к сырому мясу грудей. Тем же призывным шепотом она продолжала: – Мы ждем человека, неподвластного Времени, идущего бесконечной Тропой. Владеющего чарами. Юношу, который должен быть старцем.

С искаженных удушьем лиц на меня, не мигая, смотрели ледяные глаза. Три ворона опустились на плечи повешенных и принялись клевать их тела.

– Думаю, вы нашли его, – сказал я.

– Мы знаем, – прозвучал насмешливый ответ. Вороны вдруг встрепенулись, но это просто ветер закружил под крышей.

Скаальд шептала:

– Трое все еще угрожают тебе. И четвертая уже здесь, но сокрыта.

Я ждал объяснений. Но они хотели, чтобы я спросил. Когда я задал вопрос, Скаальд отозвалась:

– Первый – тот, кто нуждается в тебе и, принимая твою помощь, истощит твои силы.

– Второй – тот, кого ты предал, хотя сам думаешь иначе. Он желает убить тебя, и ему легко осуществить свое желание.

– Третий – корабль, который не просто корабль. Он печалится и ждет. Он гниет изнутри. Он унесет тебя к твоей могиле.

Вороны замерли на своих кровавых насестах, словно ждали моего ответа на эти зловещие пророчества.

Слова первых двух Ужасных Вестниц были мне понятны, но намек на корабль озадачивал. Арго, конечно, легендарное судно аргонавта Ясона. Я плавал с ним когда-то. Но почему я должен бояться его? Арго совсем недавно помог мне спастись из Греческой земли, доставил меня назад на этот западный остров…

И он угрожает мне! «Он печалится и ждет. Он унесет меня к могиле».

Бессмыслица! Мы с Арго – друзья, я был в этом уверен. Пожалуй, я что-то упустил из виду.

Когда-нибудь придется увидеть будущее, но не теперь. Пока я просто спросил о четвертой, которая уже на Альбе, хотя ответ знал заранее. Каждая из трех ответила мне.

– Пронзительный Взгляд, – пробормотала Морнга.

– Подруга детства, – шепнула Морнбад.

– Твоя возлюбленная, – с презрительной усмешкой выдохнула Скаальд. – Та, которую ты потерял. Она еще любит тебя, но, покуда твоя память не откроет былое, между вами не будет любви.

Подруга моего детства. Девочка с пронзительным взглядом, которая стала моей возлюбленной, а потом покинула меня, когда мы с ней ступили на Тропу, огибающую мир, и, взращивая в себе колдовские силы, стали забывать прошлое.

Она осталась в Колхиде, стала жрицей Овна и приняла имя, которое хранит легенда.

– Медея, стало быть. Медея уже здесь. Теперь я понимаю. Она послала вас напугать меня в надежде прогнать отсюда!

– Медея, да, одно из многих ее имен.

– Она послала вас!

– Мы – ее подарок тебе.

Подарок! Гниющие зловонные трупы? Я не сразу сообразил, что «подарок» следует понимать как предупреждение.

– Она дарит тебе возможность вернуться на предначертанный путь. Покинь эту землю. Для вас с Медеей еще будет время.

– Где она? Она сейчас здесь? – спросил я.

И услышал ответ:

– В Стране Призраков. Не приближайся к ней. Она скрывается от Отравленного, Несущего Смерть.

«Отравленным», конечно, был Ясон, изменивший Медее семь столетий назад, а теперь, вновь оказавшись с ней в одном времени, стремившийся стереть ее из памяти.

Считалось, что после подобной беседы с парками или норнами следует дать пир и устроить игрища, при которых дозволялось свободное соитие, но мне от одной мысли об этом стало не по себе. Вид мерзких трупов не вызвал во мне ни малейшего восторга, и я с облегчением заметил, что они – без сомнения, прочитав мои мысли – тоже сочли празднество неуместным. В приглушенных смешках прозвучала издевка. В тот же миг вороны расправили крылья и, слетев вниз, выгнали меня из дома правителя.

Но я еще долго сидел на краю запущенного фруктового сада, где под каменными пирамидами скрывались колодцы, и размышлял над услышанным, в особенности над тем, что было сказано об Арго. Арго принес меня сюда, в туманную, таинственную Альбу, где я прятался, зализывая раны. Когда-то он был кораблем Ясона, потом стал его могилой, а спустя века дал ему воскрешение и новую жизнь. И для меня он сделал нечто подобное, хотя по-иному.

Долгие часы сидя под темнеющим небом, затянувшимся грозовыми облаками, я вспоминал и перебирал дела семивековой давности в поисках разгадки пророчества мрачной троицы.

Я видел страшный рассвет над Иолком в Греческой земле, где все начиналось…

### Глава 2. КЛЯТВА НА КРОВИ

Весть об убийстве перелетала от дома к дому, от улицы к улице, от дворца на холме – к рыночной площади, к окраинам и долетела до гавани с молчаливыми кораблями и зловонными причалами, где вопили чайки и гнили под жарким солнцем сети.

«Главка умерла. Убита невеста Ясона. Медея, обманутая жена, убила царевну. Колдовское заклятие с варварского севера! Главка сгорела заживо!»


Девять аргонавтов Ясона остались в Иолке после плавания за руном и обольщения Медеи, его хранительницы.

Каждый из них, услышав эту весть, схватил оружие и устремился по узким улочкам, призывая человека, который когда-то стал капитаном Арго, самого древнего из кораблей, и довел его до края мира.

Один из них, верный, предусмотрительный Тисамин, знавший, каким искусством я владею, отыскал меня. Я, живший в то время под именем Антиох, был в числе девятки.

Я уже готов был покинуть эту теплую сладостную страну и снова ступить на Тропу. Семь лет, проведенных рядом с Ясоном, насытили меня, хотя и грустно было расставаться с этим искателем приключений. Мне нравились в нем жажда жизни и страстный дух, всегда стремившийся к новому, вечно алчущий добычи и чудес – любой добычи и любых чудес. Мы с ним, хотя бы на время, были по одну сторону щита. По другую сторону стояли лень и самодовольство. Тот, кому удалось завоевать хоть малую часть неведомого, слишком часто начинает верить, что он непобедим и неподвластен времени.

Между тем время и губительные последствия самообмана уже настигали Ясона – но я все еще любил этого человека.

Тисамин вбежал ко мне, не дожидаясь приглашения, перепуганный, с диким взглядом.

– Медея погубила Главку! И увела мальчиков к себе во дворец. Сыновей Ясона. Она и их убьет. Она решила покончить со всем, что осталось ей от Ясона. И с нами тоже! Вооружайся, Антиох. Мы нужны Ясону!

Я не ожидал этого. О, я был не настолько слеп, чтобы не увидеть, как мучилась и разгоралась гневом волшебница из Колхиды. Но я не предвидел того, что должно было за этим последовать.

Медея, покинутая Ясоном, удалилась, скрывшись за холодными высокими стенами своего дворца, украшенного зеленым и белым мрамором. Тяжелые бронзовые двери закрылись за ней. Она очень долго горевала, ничего не предпринимая, и вот неожиданно обрушилась весть об убийстве.

Полуодетый, кое-как вооруженный, я с трудом поспевал за легконогим Тисамином. Мы искали Тезея. Герой прибыл в город навестить старых друзей-аргонавтов. Его помощь могла решить все дело. Тезей отменно владел мечом и был знаком с лабиринтами. В переплетающихся коридорах дворца Медеи мог разобраться не каждый.

По пути мы столкнулись с Антосом и Аргастом. Оба при оружии, настороженные – они еще не успели толком понять, что происходит. Потом нас нагнал сам Ясон, а с ним Антеон, Гепаст и остальные.

Муж с красными от слез глазами, запавшими щеками и слипшимися от пота волосами первым взбежал на холм, к подернутым медной зеленью воротам, за которыми укрылась Медея.

Здесь он остановился, обводя диким взглядом центральную стену дворца. До меня донесся запах его пота и страха. Стражники Медеи выстроились в ряд перед огненной стеной. Она вооружила свою охрану длинными копьями и выпуклыми щитами с головой Медузы. Шлемы с забралами в виде черепов овна, блестевшие, как ущербная луна, только одной половиной, выглядели сейчас особенно зловещими. Казалось, оскалившиеся черепа хохочут нам в лицо. Из-за стены дворца слышались женский визг и неумолимые, глухие удары кожаных барабанов, отбивавших дробь на три такта.

Ясон вдруг стиснул мою руку в припадке ярости:

– Почему ты не увидел этого? Антиох! Ты, клянусь кровью богов, можешь увидеть само Время! Ты видишь все, происходящее в обе стороны от сего мига. Почему ты не увидел, что сотворит эта колдунья с мертвым сердцем?

Быть может, он думал, что я его предал? Но я просто был слишком занят плотскими утехами и обильными возлияниями. Взглянув Ясону в лицо, я понял, что сейчас ему недоступны простейшие доводы рассудка. Боль и ярость переполняли его и рвались наружу.

– Я не смотрел, – поколебавшись, признался я. – Нужно было посмотреть…

С полминуты Ясон стоял, уставившись мне в лицо, потом стер со щек следы слез и отвел взгляд. Его страсть к Медее и жажда обладания иссякли много лет назад, едва ли не тогда, когда их старший сын, Тезокор, стал выговаривать первые слова. Этого мальчика называли Маленьким Быкоборцем. В четыре года малыш умудрился запрыгнуть на быка и, схватившись за рога, исполнил на его спине воинственный танец. Как любил Ясон этого мальчика! И Киноса любил. Киноса, Маленького Сновидца, чьи младенческие видения были полны ярких, запоминающихся чар, недетской мудрости и пророчества.

Эта семья, щедро одаренная природой и богами, могла бы изменить облик земли. Они могли бы двигать звезды. Сами мойры стали бы их гостьями, чтобы за обеденным столом обсуждать судьбы мира.

Но горячее, земное очарование Медеи померкло в сердце мужчины.

И все же его любовь к невинной, безупречной и пустоголовой Главке казалась невероятной. Я никак не ожидал такого от Ясона. Нет, я не сомневаюсь, он любил царевну, но это была скорее любовь к ее чистоте и невинности, чем к женщине. Сейчас он глубоко страдал – но даже не вспомнил о Главке. В нем билась только одна мысль: сыновья у Медеи!

А сыновья были единственным его сокровищем.

– Она не убьет их, – бормотал он сквозь рев пламени, глядя на застывших, словно статуи, стражей. – Убьет? Не посмеет! Сердцем Геры клянусь, Антиох! Это же ее плоть и кровь. Неужели она сможет их?..

Тисамин рвался в бой. Он трижды ударил мечом о щит, потом раз – о собственное бедро, нарочно вспоров кожу.

– Мы теряем время, Ясон! О чем тут думать? Долой этих кровопийц с бараньими мордами!

– Знаю! Все знаю! – выкрикнул в ответ Ясон. – Отнимите у нее мальчиков. Никого и ничего не щадить, пока дети не будут у вас на руках. Изрубите колдунью на куски, если надо, но вырвите мальчиков из ее звенящих янтарем когтей!

Он снова притянул меня к себе, уставился мне лицо больными старческими глазами:

– Посмеет? Убьет их?

– Она старше, чем ты думаешь, – ответил я. – Ее сердце из иного материала. Кровь, которая течет в ее жилах, не такая, как у тебя. На ее призывную песнь являются не те тени, что лежат под нашими ногами.

– Это я знаю. Все это я узнал ночами, после того как привел ее к себе в дом из колхидского святилища. Могучий Зевс, порази ее, – зашептал он. – Гера-защитница, ослепи ее змеиные глаза. Лиши меня левой руки от самого плеча, но не дай этой женщине погубить моих сыновей…

С этим последним стоном он выхватил меч, пятикратно ударил им о щит и с яростным ревом бросился на стражей.

Мы пробили и прорубили себе дорогу к дворцу. Аргаст получил стрелу в горло и умер на месте, но его серый призрак, стеная, вырвался из тела, обвился вокруг стрелка и ослепил колха. Я не дал стрелку опомниться. Другие лучники, устрашенные нашим призрачным союзником, погибли быстро, хотя раненый Тезей остался лежать на земле. Покончив с главной угрозой, Ясон оставил Антеона и Гепаста заканчивать дело в саду, а мы с Тисамином и остальными бросились к пылающей стене, поднявшейся из земли по воле Медеи.

Она сама стояла за огненной завесой, дразня мужа мрачным напевом и смехом. Она казалась высокой, грозной тенью, и на ее черных одеждах звенели медные пряжки, костяные амулеты и блестящие иглы янтарных булавок. Под черной вуалью, закрывавшей лицо, виднелись только глаза, и над ними – нить золотых бус, обвивавших волосы.

В нас вдруг полетел пылающий шар. Ясон вскрикнул и закрыл лицо щитом, словно желая спрятаться от горестного трофея. Потом он одним прыжком проскочил огненную стену и бросился вслед за убегавшей с криками Медеей.

Мы все последовали за ним, даже побелевший от страха Тисамин. Пробившись к дворцу, мы проникли в зеленоватые гулкие мраморные переходы. Впереди мелькнула Медея. Она тащила за руки Киноса и Тезокора. Мальчики смеялись, как видно принимая все происходящее за игру, но смех их звучал неестественно. Дети уже почувствовали неладное.

Она бежала к святилищу Быка. Ясон повел нас туда же, и, только оказавшись перед бронзовой решеткой ворот, захлопнувшихся за обезумевшей женщиной, мы поняли свою ошибку.

За нашими спинами, перекрыв узкий проход, опустилась каменная плита. Впереди рогатая статуя, перед которой стояла торжествующая Медея, неожиданно раздвинулась. Тайный ход! Он открывался прямо на северную дорогу. Там уже ждали колесница и шестеро всадников. Испуганные кони горячились, рвали поводья из рук возницы. Я узнал под шлемом лицо Кретанта, доверенного советника Медеи, последовавшего за ней из Колхиды.

Мальчики с ревом вырывались из рук матери. Видимо, они успели понять, что это вовсе не игра и мать увлекает их к судьбе более страшной, чем ждала их, по ее словам, в доме отца.

Ясон бился о прутья решетки, умоляя одетую в черное женщину отпустить плачущих детей.

– Поздно! Слишком поздно! – прокричала она из-за черной вуали. – Даже моя кровь не спасет их от мести твоей крови! Ты предал тех, кого любил когда-то, Ясон. Ты предал нас из-за той женщины!

– Ты сожгла ее заживо!

– Да! А тебя ждет вечный холод! И мрак! Твое сердце и сердца всех твоих аргонавтов станет пожирать темное отчаяние. Ничто не изменится в тебе отныне, Ясон. Никогда! Ты отравлен! Мертвый, ты будешь повсюду нести смерть. Если бы я могла вырвать из этих детей твою плоть и все же сохранить им жизнь, я бы так и сделала. Но я не могу. Так что прощайся со своими сыновьями, Ясон!

Ясон взвыл, как попавший в ловушку зверь.

– Антиох! – выкрикнул он. – Воспользуйся магией!

– Не могу, – застонал я. – Я ее не чувствую.

Ему было не до моих беспомощных оправданий. Он метнул свой длинный меч, как копье, но удар не задел женщину, и клинок глубоко засел в кедровой мошонке божественного быка.

И в тот же миг Медея осуществила свой ужасный замысел. Она действовала так быстро, что я успел только заметить блеск клинка, перерезавшего два маленьких горла. Она отвернулась от нас и, заслонив собой тела, с безумным проворством склонилась над ними. Ясон выл. Она завернула головы в темное покрывало и швырнула узел Кретанту, который тут же опустил его в мешок, подвешенный к поясу. Медея уже тащила тела к лошадям. Их забросили на колесницу и укрыли попоной.

Еще мгновение – и только пыль от копыт взвилась над святилищем, замаранным невинной кровью. Две беспощадные фурии кружились над аргонавтами, запертыми в логове Медеи.

Ясон упал на колени. Его пальцы еще сжимали прутья решетки. Он разбил себе голову о бронзу, взгляд на покрытом кровоподтеками лице казался бессмысленным, губы кровоточили. Кто-то из наших спутников шарил у каменной плиты, отыскивая рычаг, который открывал ловушку. Я был бессилен. Волшебство мое исчезло в тот миг, когда мы ступили под своды дворца. Я приписывал навалившуюся слабость, ошеломившую меня, чарам Медеи.

Теперь я снова ощущал знакомый звон в крови. Силы вернулись, я сразу догадался, как открывается дверь. И открыл ее. Мы вынесли наружу бесчувственного Ясона. Тисамин положил себе на колени его голову, вытер кровь со лба. Ясон открыл глаза, приподнялся и, вцепившись мне в плечо, прохрипел:

– Антиох! Почему ты не помешал ей? Ведь у тебя в жилах колдовства больше, чем крови!

– Я ведь предупреждал, что она может оказаться могущественней. Я старался, Ясон. Поверь, я сделал все, что мог.

Она выпила мои силы. Медея испытала на мне свои заклинания, замутила зрение и притупила провидческий дар. Как ей это удалось, я тогда не представлял. Чтобы понять это, мне понадобилось семьсот лет.

Ясон горько усмехнулся, но все же он принял мои слова.

– Я знаю. Верю, что ты пытался. Ты всегда был надежным другом. Конечно, ты бы постарался… – Он со стоном приподнялся. – Ну, помоги же мне теперь! Помоги встать, Тисамин! И найдите лошадей. Надо за ними…

– Кони сейчас будут, – заверил я.

– Она мчится на север, Антиох. Я знаю, что у нее на уме. Она хочет добраться до побережья, в тайную гавань за утесами. Мы успеем ее перехватить.

– Конечно, мы постараемся, – сказал я, уже зная, что Медея ускользнула навсегда. Она всегда была умнее Ясона.


Меня не было в Иолке в тот последний роковой день, когда кусок подгнившей мачты Арго, где угасал, дряхлея и сгорая от ненависти к Медее, Ясон, упал и проломил ему череп. Меня, как и других аргонавтов, отыскала Гера. Я следовал своей бесконечной Тропой и зашел слишком далеко в снега севера, чтобы успеть вовремя вернуться. Но другие собрались и встали на берегу, прощально покачивая факелами вслед кораблю, плавно скользившему к луне и Времени. Даже унылая тень Орфея была с ними, отпущенная на землю для последнего прощания. И Геракл тоже, мрачный, выдернутый капризной богиней из своих бессмысленных скитаний, даже он был там и бросил свой факел с высокого берега вслед старому кораблю.

Арго, словно преследуя меня, принес героя на север. Он погрузился в глубины озера близ Туонелы, в безрадостной стране Похйоле. Я часто проходил тем путем и, чтя память старого друга, всегда останавливался ненадолго, стараясь не слышать стонов тени Ясона, все еще оплакивавшего сыновей.

Все изменилось в тот день, когда я открыл, как ловко провела нас Медея.

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРЕ И ПРОТЯЖНЫЕ ВЗДОХИ

### Глава 3. СТАРЫЕ ПРИЗРАКИ

Я все утро переживал давнее прошлое, уйдя в забытые времена и не замечая, как ноги несут меня вдоль стены заброшенной крепости. Косые струи неожиданно начавшегося ливня вернули меня в настоящее. Холодный дождь ворвался в ворота Рианнон. В его потоках двигалась тень человека, ведущего на поводу коня. За ним показались другие. Они осторожно входили в ворота крепости. Осторожно и опасливо.

Первый вдруг рванул вперед, мимо покосившегося навеса, под которым я укрылся от ливня. Другие побежали за ним. Призрачные длинные плащи почти скрывали кожаные туники и доходящие до колен штаны. Рослые кони красовались в богатой сбруе.

Предводитель резко остановился и взглянул в мою сторону, затем шагнул ко мне. Воины вскочили на лошадей и замерли в ожидании.

Его лицо показалось мне знакомым, таким знакомым, что волосы зашевелились на затылке. Взгляд напоминал взгляд Урты, верховного вождя корнови и законного владельца покинутой крепости.

Впрочем, сходство с Уртой обнаруживалось во многих лицах: его многочисленные родичи могли улыбнуться мне чуть ли не за каждой крепостной стеной.

– Ты чародей? Старец, бродящий по кругу, беседуя с самим собой? – Он смеялся, произнося эти слова.

– Я следую по Тропе, что огибает мир. Пятьдесят лет, а порой и больше, уходит на то, чтобы замкнуть один круг. И я говорю сам с собой, потому что мне нравится себя слушать.

– Какое безумие может сподвигнуть человека на подобное? Ходить, ходить…

– Я таким рожден. Родившись, я уже был обречен на это странствие.

– И что ты в нем нашел?

– Что? Проблески понимания того, что недоступно уму, множество ненужных воспоминаний, искусство, которое мне недосуг применить, и богатый опыт в делах, которые меняют лицо царств.

– Такой человек мог бы мне пригодиться, – одобрительно ухмыльнулся призрак, скребя ногтями по щетине на лице. Потом присмотрелся внимательнее. – Я ожидал, что увижу кого-нибудь постарше. Ты едва ли не моложе меня!

– Внешность обманчива.

– Обманчива! Воистину обманчива. Обман убивает вернее железного клинка. Я запомню твое лицо – запомни мое. А теперь иди к реке. Скорее. Кое-кто много дней гонится за тобой. Ты ходишь быстро и выбираешь тайные пути. Там нужна твоя помощь.

Он вдруг насторожился. Где-то вдали прозвучал рог: пронзительный зов или предостережение. Призрачный конь предводителя натянул поводья, спутники встревоженно обернулись к западным воротам в дальней стороне крепости.

– Уходи отсюда сейчас же, – настойчиво повторил он, отворачиваясь. – К реке, к старому святилищу – там жди ее.

Его блестящая тень растворилась в дождевых струях.

– Кто ты? – крикнул я вслед, но он то ли не услышал, то ли не захотел ответить. Всмотревшись в ускользающий силуэт, я вздрогнул, узнав туманную, размытую искру Нерожденного. Лучше было об этом не думать.

Я сбежал вниз, к воротам Рианнон, воротам коней, и торопливо начал спускаться с холма. За спиной уже слышался топот скачущих галопом лошадей: конный отряд ворвался в Тауровинду со стороны Царства Теней Героев.


Древнее святилище у реки было посвящено Нантосвельте – Извилистой – духу ручьев и источников, колодцев и рек, подобных широкому потоку, огибавшему Тауровинду и названному по имени самой богини.

То, что открывалась взгляду, казалось обычной рекой: ивы по берегам, густые заросли камыша, кишащие у берегов мелкой живностью… Однако Нантосвельта текла из Страны Призраков, Царства Теней Героев. Она отделяла западные земли корнови от Иного Мира, принадлежащего их предкам; а также земли паризиев, дуротригов и тевтонов от мира их предков. Плывущий в лодке по этой реке двигался по границе двух миров. Тауровинда, крепость Урты, стерегла пять опасных переправ через ее воды и пять глубоких лощин, уводящих к западу от болот, в самую Страну Призраков.

Святилище было сокрыто в священной роще, среди корявых деревьев, призраками поднимавшихся над развалинами старых храмов. Все, что от них осталось теперь, – выветренные серые камни и груда обломков, но ощущение настороженного, внемлющего присутствия подсказывало, что в древних святынях по-прежнему бьется жизнь.

Дождь не переставал. Я прошел вдоль берега, отыскивая в зарослях женщину, которая, по словам духа, ожидала меня.

Наконец она нашлась, и не одна.

– Куда, во имя ублюдков Ллуда, ты подевал моего ублюдка-зятя?

Густой, сердитый, гулкий голос окликнул меня из рощи. Знакомый голос.

– Арбам!

– Мерлин! Неужто ублюдка пришибли? Или вернулся наконец? И как угораздило мою доченьку – пошли ей добрый бог покой – связаться с мужчиной, для которого какие-то видения важнее долга?

– Твой зять выдержал великую и славную битву.

– Надеюсь, он прихватил с собой голову в доказательство.

– Прихватил, и промасленную, как положено. Он тоже ранен.

– Смертельно?

– Поглядывай на восток. Узнаешь ответ на свой вопрос, когда он появится. Он славно бился, Арбам, и отомстил за твою дочь.

– Рад слышать…

Он шагнул ко мне, отбросив копье и щит и откинув назад плащ. Седой старик, но взгляд острее копейного наконечника. Великий воин Тауровинды, отец погибшей жены Урты, Айламунды, обнял меня, как вернувшегося из долгих странствий сына.

Он испытывал облегчение (понятно: что иное, если не облегчение, могло подвигнуть его на столь жаркие объятия); выплеснув эмоции, он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы и покачал головой:

– Ужас! Весь в грязи! И пес побрезговал бы твоими лохмотьями. Ты слишком долго просидел в своей норе. В сорока конских переходах отсюда есть выводок слепых волчат, так они сейчас учуяли тебя и скулят, чтобы мать отпустила их на охоту.

– Спасибо на добром слове. Ты и сам постарел.

– Тут речь не о возрасте. Просто тебя давно не мыли. Что до меня, мне стареть уже некуда. Что толку белить белый холст? Мне теперь разве что набираться сил. Если уж сила уходит, так уходит сразу. Я запою от радости, когда моя голова скатиться с плеч. Лишь бы рубили чисто, а так нечего жалеть. Жаль только земли и крепость, из которой нас снова выжили мертвецы. И внуков жаль. Я здесь ради них.

– Кимон и Мунда?

– Других у меня нет, Мерлин, если только духи трех мертвых сыновей не проказничали в мире живых! Да, Кимон и Мунда. Я сам толком не понимаю, как это вышло, но здесь одна из их нянек. Она умирает, так что не будем тратить времени.

Он провел меня к яме под нависшим валуном. В жалком укрытии, свернувшись клубком, дрожа, притулилась женщина в черном платье, с белыми нитями в черных волосах. Арбам укрыл ее накидкой. Щеки у нее запали, как у покойницы. Я слышал гулкое эхо у нее в животе, слабое биение сердца, хриплый крик призывавшего ее ворона.

– Совсем плоха. – Арбам опустился на колени, взял старческую руку и стал растирать, словно прикосновение могло пробудить жизнь в теле, из которого она уходила с каждым взмахом крыла пролетающей цапли.

Что я мог сделать? Зная Арбама, его силу в сражении и силу его сердца, силу любви к родным, я чуть коснулся умирающей няньки ее собственной силой. При этом ощутил, что она принадлежит миру призраков, а не миру Урты. Она пересекла границу – Нантосвельту, – и для нее уже не было возврата.

– Я помню тебя, – зашептала женщина. Она потянулась рукой к моей заросшей бородой щеке. – Это ты приводил их отца повидаться с ними. Ты – друг их отца.

Разве она не знала этого, когда, разыскивая меня, ушла из питавшего ее мира в земли, которые должны были убить ее?

– Я приводил к ним Урту. Мы с ним вместе отправились в Греческую землю. Он отомстил за смерть Айламунды и своего сына Уриена.

– Я рада, – прошептала нянька.

И Арбам тоже казался довольным, хотя гордость за победу зятя не отразилась на его лице.

Женщина снова подняла руку, повернув ее ладонью ко мне, и заговорила:

– Доселе им ничего не грозило. Но безопасное время закончилось. Отравленный, Несущий Смерть, близко. Он ищет детей Урты. Он ищет их, как голодный волк. Мерлин! В Стране Призраков бушует гроза, и никто из нас не понимает, откуда она пришла. Вершится что-то ужасное. В этом странном царстве все неверно. Но в детях Урты – и ключ, и спасение. В тебе старая кость, старые чары: мои сестры видели это, когда ты приходил с их отцом, до вашего путешествия в Греческую землю. Ты сумеешь увести их из разбитой гавани в безопасную. Спеши. Спеши.

Ее губы вдруг прижались к моим. Я ощутил живую влагу на ее языке. В глазах уже светилась смерть. Пальцы скребли мой овчинный плащ.

– Оставь меня здесь, – шептала она. – Я сама найду дорогу обратно. – Потом свет погас в ее глазах, видевших неведомое. Остывающий труп лежал у меня на руках: кожа и кости, радостно распрощавшиеся с духом, дававшим жизнь этой хрупкой куколке в ее долгих поисках.

Я нежно поцеловал ее, на сей раз в лоб, закрыл ей глаза и заботливо уложил на землю.

– Умерла? – спросил Арбам.

– Мертвее мертвого. Да ведь она, как я понял, давно мертва.

– Тогда к делу. Ты сумеешь вытащить детей из Страны Призраков?

– А ты поможешь?

Он кисло усмехнулся. Я напугал его своим вопросом.

Мне стало стыдно.

– Добудь мне лошадь, – попросил я его.

– Где я возьму тебе лошадь? По-твоему, лошади растут на деревьях?

– Тогда помоги похоронить эту женщину. Она попросила оставить ее здесь.

– Это другое дело. Надо похоронить ее под могильной насыпью. Законный владелец не станет возражать, а если и станет, ему придется дождаться, пока мы встретимся в Стране Призраков!


Каков ответ! Вот за что я восхищался этим стариком, вот в чем я ему завидовал. Он рубил сплеча и не тратил времени на чепуху. Больше завидовать было нечему: он был стар, измучен, слаб душой и телом, он видел мир, сложный и многогранный, лишь с одной стороны (в чем, конечно, был не одинок), он никогда не ступал на избранную мной Тропу. И все же со своими малыми делами он справлялся неплохо. В сущности, все мои долгие путешествия ничего не дали мне, кроме воспоминаний. Настоящая мудрость, как мне кажется, приходит с пристальным взглядом на то, что тебя окружает.

Арбам, названый отец Урты, его ментор, его бич и вечный соперник, голос которого слышался Урте в кошмарных сновидениях, умел дать хороший совет, выбрать правильную стратегию, здраво и разумно судить о непростых вещах… но только там, где дело близко касалось его самого.

Я, с моим более широким взглядом на мир, уступал Арбаму в здравомыслии. И сейчас меня влекло к нему, что редко случалось со мной прежде. Его дело – вызволить Кимона и Мунду из Страны Призраков – становилось и моим делом. Никогда прежде мне не случалось так увлекаться…

Впрочем, был еще Ясон.

Ну что ж, правда: когда мой путь скрестился с дорогой молодого Ясона, достраивавшего Арго для плавания за золотым руном, к моей позабытой любовнице, Медее… да, тогда я чувствовал, как мой взгляд проникает все глубже, жизнь встрепенулась во мне, я постигал ее уроки. Боги, не спорю, я поддался очарованию Ясона. Но такие люди встречаются не часто. Скорее честь, чем бесчестье, тратить или терять с ними время. Нет, честь – не то слово. Вернее сказать – удача. Так мало мужчин и женщин вырываются из похлебки человеческой посредственности, придавая миру вкус, который не скоро забывается.

Ясон это умел. А Урта, хотя сам был из того же теста, нес в себе, я всегда это чувствовал, семена чего-то большего.

Арбам уйдет в забвение. Урта, вероятно, тоже будет забыт, но оба они – два порыва дикого ветра – когда-нибудь породят бурю, подобную тем незабываемым бурям, что создали Александра, Радегаста, Рамзеса, Диану, Агамемнона, Одиссея – всех, кто остался в памяти мира, не затерялся тихим шепотом в ветрах Времени.


Когда мы уложили женщину в ее неглубокую могилу, я вышел на берег, заросший осокой, и позвал к себе легкую плоскодонку, в которой возвратился на Альбу. Она была духовным отзвуком самого Арго, тенью его прошлого, посланной мне кораблем и богиней-покровительницей, чтобы спастись из Греческой земли.

Лодка выскользнула из своего укрытия под свисающими к воде ветвями ив на дальнем берегу и коснулась носом отмели перед священной рощей. Арбам дивился, но молчал, стоя позади меня и задумчиво почесывая щеку.

Дно лодки выстилали меха и теплые ткани, носовая фигура – голова лебедя – была покрыта желтой краской. Пурпурный резной узор, фризом тянувшийся вдоль бортов, намекал, что ее выстроили на острове, известном под именем Крит, еще до того, как потоп тысячелетней давности скрыл его землю и народ. Всего лишь малая часть духа Арго, но достаточно крепкая, чтобы пронести меня по реке и подземным потокам, избавив от плавания через моря.

Теперь я предложил ей оставить меня, вернуться к Арго.

– Я остаюсь, – прошептал тихий голос у меня в голове, и я поблагодарил ее. Мы с Арбамом верхами доедем до границы Страны Призраков. Не встретит ли она меня там? Быть может, у меня будет в ней нужда.

Она согласилась.

Итак, мы с Арбамом ушли от реки, пробрались через рощу и поскакали прочь от Тауровинды на запад, к утесам и броду Последнего Прощания, где мертвые переправлялись в Иной Мир.

Я ждал, что он станет расспрашивать еще о зяте, но он сдержал любопытство, пояснив, что, по обычаю, «новости о правителе, доставленные в его отсутствие, должен услышать сначала старший сын правителя – так у нас ведется. Если нет сына, вести услышит жена, и только если нет жены – родители». Он помолчал немного, пока наши кони шагали бок о бок, затем поглядел на меня искоса:

– Но мне до смерти нужно узнать, жив ли Урта. Я готов нарушить запрет.

– Я уже сказал: он жив, победил, хотя и тяжело ранен. Он возвращается, но долгим путем.

Арбам поднял ладонь:

– Как я сказал, для моего спокойствия этого довольно. Благодарю. Остальное оставь для Кимона, если найдешь его, а уж тогда и я услышу весь рассказ. А пока: что там с Ясоном? Ты оживил своего греческого друга, чтобы тот отыскал потерявшихся во Времени сыновей. Он тоже добился успеха?

Мы переглянулись, и Арбам с улыбкой встретил мой недоуменный взгляд. Как проведал он о новом сроке жизни, дарованном Ясону? Я мог бы догадаться.

– Урта рассказал мне, когда вы были здесь в прошлый раз. Как ты поднял корабль из озера с телом Ясона на борту. И о сыновьях, которые все еще живы спустя семь столетий, потому что их мать воззвала к Кроносу и сокрыла их в будущем. – Он широко улыбнулся, качая головой. – Знаешь, Мерлин, я в свое время слышал много возвышенных историй и долгих сказаний. Я сам почитался лучшим сказителем, и мне случалось ночи напролет воспевать свои подвиги, но от этой истории у меня дух захватывает.

У меня самого перехватило дыхание, когда я наконец увидел истинную картину случившегося тогда в Иолке.

Молниеносный надрез на горле каждого мальчика, чтобы пустить кровь и влить в жилы сонное зелье. Дети мгновенно обмякли. Запах свиной крови, которую мы приняли за человечью, заставил нас потерять голову. Медея склоняется над телами и вытаскивает из-под плаща спрятанные там восковые головки с париками из конского волоса, заворачивает их в обрывок вуали. Бросает Кретанту, стоящему поодаль, а потом, собрав все силы, уносит детей к колеснице. Нам видны только волочащиеся по земле ноги.

Так стремительно, так хитро, так убедительно! Блестящая уловка, и я был так же слеп, как другие. Она скрылась, стала изгнанницей, и Ясон, обшарив земли от края до края, от гор до островов, не нашел ее следа. Он прожил остаток жизни в горе и ярости.

Но поразительнее всего – что она сделала напоследок. Прибегла к силам, взывать к которым я никогда бы не посмел.

И, добившись своего, осталась ждать…

– Нашел он своих сыновей?

– Одного нашел, – ответил я. – Старшего, в самом сердце Греческих земель, близ древнего оракула. Юноша взял себе имя Оргеторикс.

Арбам удивленно присвистнул:

– Царь Убийц? Сильное имя. И что, мальчик его оправдал?

– Судя по тому, что я видел, вполне.

Старик кивнул, улыбнулся:

– Рад слышать. Стало быть, Ясон вернул одного из мальчиков.

– В том-то и горе. Мать наполнила сердце Оргеторикса такой ненавистью к Ясону, что он отверг отца, пытался убить его. Я сам видел. Ясон поражен и растерян. Он винит меня в предательстве, потому что я не сказал ему всего, что знал о сыне.

Я и теперь вздрогнул, вспомнив взгляд скорчившегося, задыхавшегося, окровавленного Ясона – взгляд, полный презрения и жажды мести. И слова, которые он бормотал, борясь с подступающей смертью: «Страшись рассвета, когда ты проснешься и увидишь над собой меня! Страшись этого рассвета!»

– И он тоже должен был появиться на Альбе, потому что здесь Медея прятала его младшего сына, Киноса, Маленького Сновидца.

Услышав об этом, Арбам рассмеялся:

– Ну, искать ему придется долго. Эта страна называется островом, но остров весьма обширен. Мало Пяти Королевств, так и на севере от нас множество малых племен, и на юге, и на западе, за Страной Призраков. И повсюду болота, топи, леса, горные ущелья и каменистые равнины. Гог и Магог, хоть и ростом с дерево каждый, спрятались бы здесь без труда.

– Маленький Сновидец должен оставить след, – заверил я Арбама.

Он бросил на меня странный взгляд, хотя губы его улыбались.

– Ты пугаешь меня, – заговорил он немного спустя, когда мы остановились на ночлег в кольце валунов, укрытом склонившимися вязами, на ветви которых мы набросили свои плащи, чтобы защититься от ветра. – Пугаешь. И притом мне с тобой спокойно, и я вовсе не боюсь того, что ты мог бы сотворить, только щелкнув пальцами. Может, это потому, что ты на вид моложе моего сына.

– Твой сын потрепан сражениями. Я – только временем.

– Но стоит тебе появиться, что-нибудь непременно случается. Кажется, та нянюшка изгнанников тебя и дожидалась. Откуда ей было знать, что ты объявишься здесь? Что поплывешь рекой, выйдешь прямо к броду Последнего Прощания? Она ведь сразу хотела догнать тебя, но ты уже скрылся. С тех пор она все искала тебя, пока не повстречалась со мной в горном селении, а уж я привез ее в Тауровинду. И ровно к твоему появлению! Похоже, наши жизни крепко сшиты.

Я рассказал ему о пророчестве Трех Ужасных Вестниц:

– И тут странность: они являются только правителям и их супругам. Иногда еще героям.

И об отряде призрачных всадников, которые послали меня в рощу к Арбаму…

– Да, чувствовал, что за нами следят. И еще было сильное войско, вроде того, что вторично выгнало нас из крепости. Ты что-то потревожил, Мерлин. Что-то, что угрожает изгнанникам.

На мой взгляд, что бы ни творилось на берегах Нантосвельты, оно не имело ко мне отношения, и я сказал об этом Арбаму.

Трое все еще угрожают тебе. И четвертая уже здесь, но сокрыта.

Разгадка придет со временем, но пока для меня все было так же непонятно, как и для него.

### Глава 4. ИЗГНАННИКИ В СТРАНЕ ПРИЗРАКОВ

Я целый день прождал у брода Последнего Прощания. Со мной был Арбам с маленьким отрядом воинов, присоединившихся к нам, когда мы проходили через лагерь изгнанников, переживших налет на Тауровинду и нашедших укрытие в глубокой лощине среди холмов.

На той стороне что-то шевельнулось – украдкой, мимолетно и опасливо. Но стоило Арбаму со своими людьми отойти подальше, на краю леса возникла человеческая фигура в плаще с капюшоном и скользнула от опушки вниз по каменистому береговому откосу. Нелегко было разглядеть ее за широкой полосой Нантосвельты – потока, разделяющего миры. Над ее водами висела туманная дымка. Но мне показалось, что плащ переливается бледными цветами, скрывая женщину от посторонних взглядов. Плащ стал серым, когда женщина задержалась под крутой осыпью, потом зеленым и темным, когда за спиной у нее оказалась стена деревьев, потом пожелтел, сливаясь с сухими стеблями камыша, когда она спустилась к самой воде.

На бледном лице под капюшоном выделялись только темные пятна глаз: она испытующе рассматривала меня издалека.

Одна из нянек, опекавших Кимона и Мунду. Я вспомнил ее – кажется, младшая из трех.

Женщина пока не звала меня переправиться на ее берег, хотя лодка-дух легко перенесла бы меня через реку. Она терпеливо ждала в зарослях камыша, и только лебединая головка выглядывала из-за сухих стеблей. Но переговариваться через широкую реку, воды которой не принадлежали ни одному из миров, было невозможно, и я вызвал птицу. Потемневшее небо над вершинами густого леса Страны Призраков предвещало грозу, но я отказался от мысли о вороне и вызвал вместо него небесного жаворонка – самую голосистую птичку.

Жаворонок возник у меня над головой, описал круг, пронзительно щебеча, и понес мое простое послание через реку:

– Я видел твою сестру. Она послала меня к тебе.

Получив ответ, птичка порхнула обратно.

– Ты ли – тот, кому суждено повести Урту с его детьми в их будущее?

Вопрос застал меня врасплох. В будущее? Год-два, может быть: но слова няньки явно подразумевали большее, чем я готов был пожертвовать для друга, если бы он живым вернулся назад.

Я послал жаворонка с ответом:

– Я уже пересекал эту реку с Уртой; я приводил его повидаться с детьми, прежде чем он встал на дорогу мести. Мы добрались туда и обратно на лодке, не этой, но подобной ей. Я легко могу переправиться к тебе.

Жаворонок взмыл вверх и улетел прочь, навстречу грозовому облаку над дальними холмами. Женщина в плаще подняла руку и поманила меня к себе, затем развернулась и поспешно скрылась в лесу.

Дух лодки откликнулся на мой зов и, покачиваясь, остановился передо мной. Я устроился на подушках, украшенных незнакомой, древней вышивкой, и плоскодонка легко скользнула поперек течения и вскоре мягко коснулась носом полоски земли.

Я снова стоял на краю Царства Теней Героев.

Нянька ждала меня в густом подлеске. Она затаилась, как кошка, поджидающая добычу, и я едва разглядел ее в листве. Но бледное, как луна, лицо и темные лесные озера глаз улыбались мне.

Она спросила об искавшей меня сестре и не удивилась, услышав о ее смерти. Потом заговорила о детях Урты.

– Они долго жили здесь в безопасности, – шепнула она мне, торопливо шагая по тропинке. – В этой стране много надежных пристанищ. Потому-то их и принесли сюда, спасая от ужасного вторжения. Мы здесь уже много веков принимаем и укрываем беглецов. Им ничто не должно было грозить, но в последнее время на границе появилось слишком много военных отрядов. Что-то опасное зародилось за холмами. Все приметы говорят об опасности.

– Они ищут детей? – спросил я, задыхаясь, потому что нелегко было поспевать за ее легкой походкой по извилистой тропе.

– Кое-что заставляет нас думать так. По ночам кто-то зовет их по именам, хотя издалека. Пока наше убежище не раскрыто. Но призраки пересекают реку и селятся на Громовом холме, который снова стал их владениями.

– Знаю. Я только что побывал там.

Мне впервые пришло в голову, что воздвигнутая на холме крепость, названная именем грома, выросла вокруг очень древнего святилища. За ее высокими стенами, в глубине рощи, стояли курганы, лишь слабым эхом откликавшиеся на зов. Мертвые, лежащие под ними, должно быть, очень стары. Тем удивительнее, что тени героев стремятся вернуться туда.

Мне понемногу становилось любопытно.

Няня прервала ход моих размышлений, внезапно остановившись посреди тропы. Я налетел на нее сзади, и ее маленькая ладонь тут же стиснула мою, призывая к молчанию. Впереди виднелась залитая солнцем прогалина. Крупный зверь вдруг выскочил на поляну и тут же скрылся на другой стороне. Матерый вепрь, испуганный, с высоко поднятыми клыками. За ним бесшумно пробежали другие. Над нами в ветвях гомонили потревоженные птицы. На поляне появились четверо всадников в плащах. Они пригнулись в седлах, длинные волосы скрывали их лица, копья были направлены вперед.

Они не гнались за кабанами, даже не взглянули на следы. На прогалине всадники задержались, осматриваясь, прошили взглядами тропу, у которой затаились мы, затем подстегнули коней и скрылись.

Выждав время, женщина выпрямилась и осторожно двинулась вперед. Поляну она пересекла стремительным рывком, сделав мне знак не отставать.

Вскоре мы вышли из леса на галечное русло ручейка. По одну сторону от нас поднимались голые гребни холмов, по другую – серые валуны поросли густым кустарником, и я не удивился, когда моя проводница свернула на еле заметную крутую тропинку к склону холма и через глубокую расщелину вывела меня к укромной гавани, приютившей двоих детей.

Это была яркая поляна, окруженная стеной скал. Пять дверей в ряд открывались в каменной стене: пять келий, в которых жили нянюшки и дети. Рядом со входом в этот укромный уголок виднелся источник. Над ним несли стражу высокие деревянные изваяния Бригги и Ноденса. Над ключом переплетались ветви остролиста, плюща и светящегося красными ягодами терновника. Няня подбежала к воде, опустилась на колени и, смочив подол, умыла лицо и руки. Повинуясь ее знаку, я сделал то же. От воды шел землистый запах, и ее поверхность волновалась, словно вот-вот перельется через каменные берега.

Едва влажная материя коснулась моих глаз, чары, охранявшие поляну, исчезли.

Десяток ребятишек играли в мяч, отбивая его длинными палками, громко смеялись, болтали и толкались. Четыре мастифа, сложив лапы, спокойно присматривали за ними. Рядом рылись в земле цыплята, серые свиньи высовывали пятачки из загона. В маленьком фруктовом саду росло несколько деревьев, и под одним из них девочка тянулась за яблоком. Нянька прикрикнула на нее, и девчушка мигом прыснула в кусты. Не все дети здесь были из Тауровинды. Не все они принадлежали к миру Урты и его воинов. Няня, словно подслушав мои мысли, взглянула на меня с бледной улыбкой:

– Да, это потерянные. Многие из них живут здесь очень давно. Дети, скрывшиеся от беды за рекой. Никто так и не пришел за ними. Но хотя бы двое смогут вернуться домой, правда, что встретит их там, зависит теперь от тебя.

Я спросил:

– Не взять ли остальных? Я бы с радостью увез всех. Та лодочка – друг мне. Она дождется нас.

– Невозможно, – серьезно отвечала няня. – И прошу тебя не говорить об этом с детьми. Им просто нельзя возвращаться. К сожалению. – И она объяснила мне, в чем дело, но потом добавила: – Есть одна девочка, подружка Мунды… она прожила здесь не так уж долго. Может быть, ее… – Она вдруг тронула меня за локоть. – Вон там, в саду, дети Урты. Все охотятся за волшебными яблоками. Иди и скажи им, чтобы оставили яблоню в покое.

Она легонько подтолкнула меня, и я послушно ушел.

Они выглядели ничуть не старше, чем при прошлой нашей встрече. Такую цену приходится платить за пребывание в этом убежище на границе миров. Мунда сразу узнала меня и просияла широкой улыбкой. Кимон, насупившись, озирался. Он, конечно, ожидал увидеть отца.

Мунда выглядела все так же: веснушчатое личико в обрамлении каштановых волос. Простое зеленое платьице было перехвачено пояском по талии.

Кимон, напротив, обзавелся воинским снаряжением: клетчатые штаны, голубой плащ прихвачен на левом плече блестящей пряжкой. За спиной у него висел маленький овальный щит с изображением коршуна на спине коня.

Он стоял передо мной, насторожившись, стиснув одной рукой рукоять короткого кинжала, висевшего у него на поясе. Другая рука сжималась и разжималась, выдавая волнение. Его прямой взгляд напомнил мне взгляд Урты, когда тот вглядывался, силясь постичь непостижимое, в то время как глаза его упрямо твердили, что все чудеса мира – не его забота.

– Что ты сделал с моим отцом? – спросил вдруг мальчишка.

– Ничего, – отвечал я. – Я путешествовал с ним, я сражался рядом с ним, я видел, как он одолел великого врага.

Оба улыбнулись, уставившись на меня круглыми глазами.

– Он выиграл поединок? – нетерпеливо спросил Кимон.

– Да.

– Изменник Куномагл мертв?

– Да. Поединок в реке, в стране Македонии.

– Так где же он? Где мой отец?

– Возвращается домой сушей. Медленно. Я приплыл на лодке. Коротким путем. Будь терпелив. Вам обоим предстоит срочное дело. Я заберу вас за реку, к вашему деду, Арбаму.

– Мне не придется долго собираться! – восторженно выкрикнул мальчишка.

Сестренка радостно захлопала в ладоши. Однако, пока ее брат стоял, не сводя с меня испытующего взгляда, она бросилась к другим детям, игравшим на поляне. Те немного пошептались, раздались восклицания, смех. И тут же все рассыпались по поляне меж каменных стен, собирая травы и какие-то вещицы. Потом дети снова сбились в кучку, приступив к ребяческому, но очень торжественному обряду прощания.

Кимон не принимал в нем участия. Его пристальный взгляд немного смягчился, и он засыпал меня вопросами, желая выведать все подробности победоносного сражения. По эту сторону реки он был совсем ребенком, но, как все потерянные, оказавшись на другом берегу, должен был повзрослеть сразу на все проведенные здесь годы.

Потому-то почти никто из этой веселой стайки не вернется уже в страну живых.

– Отец ранен? – неожиданно спросил мальчик. – Из-за этого и возвращается так медленно?

– Бой с Куномаглом был тяжелым. Он победил, но сам жестоко изранен.

Мальчик задумался. Зрелый муж возник за его внезапной улыбкой, за его взглядом.

– Всех нас когда-нибудь одолеют раны, – объявил он, словно подбадривая воинов перед боем, – но до того мы проживем с ними не один год!

– Не сомневаюсь, – кивнул я, скрывая улыбку. – Но не хочешь ли пока попрощаться с друзьями?

Он смутился, замялся на минуту:

– У меня есть настоящий друг. Но не здесь. Он не живет с нами. Пойдем покажу, что мы с ним построили!

Оглянувшись на нянек, мальчик вывел меня на узкую тропинку, уходящую за скалы.

– Нам не позволяют сюда ходить, но мне всегда удавалось их обмануть.

Он проводил меня к гроту в сером камне, достаточно глубокому, чтобы и я, и Кимон могли, пригнувшись, войти в него. В скале, выше моего роста, были высечены очертания корабля. Мачта откровенно напоминала фаллос. Видны были головы гребцов: маленькие фигурки в шлемах, с выпученными глазами. Весла в их руках изображались простыми черточками: увеличенные до настоящих размеров, они переломились бы при первом гребке. В пещерке были разбросаны и другие фигурки: соломенные куколки, вооруженные копьями-прутиками. И еще высушенные тушки летучих и полевых мышей.

Кимон захихикал, встретив мой недоуменный взгляд.

– Это – «Место, чтобы звать отца», – пояснил он.

– Вот как?

– Корабль вырезал мой друг осколком гранита. Я приходил сюда подумать об отце. Звал его домой. Он ведь все равно должен вернуться морем.

– Он уже ближе, чем ты думаешь, – сообщил я мальчику. – А как зовут твоего друга?

– Это мальчик-дух. Их много в Стране Призраков. Он говорит на непонятном языке, но мне нравится.

– Отправляемся в страну живых, – напомнил я и первым вернулся на поляну.

Ближайшей подружкой Мунды оказалась совсем маленькая девочка. Зеленоглазая, с колючими медными волосами. Она отзывалась на имя Атанта. Няньки спросили, смогу ли я взять и ее. Мунда ни за что не хотела оставлять подругу, но нянюшки предоставили решать мне. Я взглянул на девчушку, так серьезно ожидавшую моего ответа, – и не смог отказать. Няньки смотрели печально, однако согласились отпустить ее.

В этой девочке я обнаружил кое-что странное: от висков ее тянулись вниз цепочки синих пятнышек. Татуировка резко выделялась среди россыпи веснушек на детском личике. Где-то я уже видел этот узор. Не в землях Урты и не в соседней Коритании, где правил верховный вождь Вортингор. Я никак не мог вспомнить, где видел такие знаки, но сейчас меня больше заботили Кимон и Мунда.

Атанта проявила при сборах большую предусмотрительность: она прихватила с собой горсть эльфийских стрел – тех маленьких каменных наконечников, что прорастают порой из земли, и колчан тонких ясеневых палочек на древки. Весьма разумный выбор для долгого пути и новой жизни, полной неизвестных опасностей.

Кимон и Мунда, несмотря на все мои усилия, думали только о яблоках!

Молодая нянька собралась провожать нас обратно к Нантосвельте. Она выглядела испуганной, и я уговаривал ее остаться, убеждая, что сам сумею найти дорогу через лес. Но, возможно, ей было назначено стать нашим проводником по Иному Миру, и она подчинялась необходимости. К тому же я не проявлял при ней своего дара и должен был казаться молодой женщине обычным человеком.

Едва отойдя от убежища на расстояние полета копья, мы вынуждены были спрятаться у каменистого русла ручья. По гребню холма с грохотом пронесся большой отряд всадников. Головы опущены, плащи развеваются, стальные блики играют на щитах. Бледные лица, растрепанные волосы. Всего их было около трех десятков. Конь одного поскользнулся и выбросил всадника из седла. Он скатился по склону почти к нашим ногам, но его спутники даже не обернулись. Воин-призрак оправился от падения и за повод втянул заупрямившегося скакуна обратно на гребень, потом снова запрыгнул в седло и поскакал вдогонку.

Только тогда я заметил, что Атанта опускает свой дротик с каменным наконечником.

– Я бы добросила, – прошептала она. – Я хорошо бросаю дротики.

И, не дожидаясь ответа, резко взмахнула рукой. Легкая стрела выскользнула из ее пальцев и, к моему изумлению, словно поплыла по воздуху. Она упала как раз там, где проезжал отряд, вонзилась в землю, задрожала и осталась торчать гордым свидетельством искусства Атанты.

Я порадовался, что девочка сдержала свой порыв. Ни к чему было оповещать всадников о нашем присутствии, хотя, судя по их равнодушию к дротику, они, быть может, и не стали бы отвлекаться от своей цели.

Лодка-дух ожидала нас, скрываясь в камышах. Судя по изрытой земле, здесь прошел военный отряд, но никто не заметил укрытого под береговым откосом суденышка.

– Где они переправляются? – спросил я у молодой няньки.

– У брода Промахнувшегося Копья. Путь до него не близкий. Но, кажется, другие переправы для них закрыты. Ту они стерегут и легко переходят реку.

Надо было найти время разобраться с той переправой.

Дети залезли в лодочку и уютно устроились на подушках. Мунда с Атантой держались за руки и напевали песенку, посмеиваясь над чем-то, известным только им двоим. Я сел на корме, и наш маленький корабль, раздвинув носом камыши, вышел на широкую воду, стремясь к зеленой полоске дальнего берега. Я оглянулся, чтобы махнуть рукой няньке, но та уже скрылась. Или, может быть, еще стояла на берегу, невидимая под своим плащом.

Еще немного, и лодочка раздвинула свесившиеся к воде ветви и остановилась на отмели. Кимон тут же перепрыгнул через борт и зашагал к берегу по мутной воде. Мунда, смеясь, последовала за братом, выбралась на берег. Но Атанта?

Она ступила на землю, дрожа, словно на зимнем ветру. Внешность ее пугающе переменилась: жестче стал взгляд, складка губ, кожа натянулась… Еще дитя ростом и телом, она старела на глазах.

Атанта подхватила свой узелок и с горестным криком, бросив затравленный взгляд на маленькую подругу, со всех ног бросилась прочь и скрылась за деревьями. Мунда окликнула ее, потом оглянулась на меня, обиженно и недоуменно.

– Почему она убежала?

– Оставь ее, – сухо проговорил Кимон. Паренек стоял, расправив плечи, и оглядывал землю. Потом заговорил мягче: – У нее, должно быть, свои дела, сестрица. И у нас тоже. Мы возвращаемся в Тауровинду.

– Но почему она убежала? – повторила Мунда.

Что я мог сказать опечаленной, изумленной девочке?

Что Атанту ожидает пытка настигающего Времени? Что ей, проведшей в Ином Мире более десятка лет, предстоит в несколько минут превратиться из ребенка в зрелую женщину? Такие знаки, как у нее на висках, носили члены царского рода в далеком южном королевстве – теперь я вспомнил. Клан, который потерял маленькую Атанту, еще существовал, и ее ожидало возвращение домой. Что она увидит там? Разоренную землю? Могилы родных?

Кимон и Мунда тоже повзрослели на год, стали выше, лица потеряли детскую округлость. Девочка изменилась меньше, но это потому, что она была моложе брата. А в Кимоне уже проглядывал юноша. В решительном взгляде блестела сталь.

Сами они ничего не замечали, разве что одернули одежду, ставшую вдруг слишком короткой и тесной.

– Мы должны вернуться в отцовский дом, – негромко, но твердо повторил мальчик и бросил на меня странный взгляд. – Ведь наш отец еще жив… верно, Мерлин?

– Был жив, когда я видел его в последний раз, – напомнил я, и Кимон кивнул, принимая мою осторожную поправку.

Нам пришлось подождать, пока Арбам отыщет нас. С ним было трое, все в полном вооружении, и еще запасные лошади. Две лошадки годились по росту маленьким всадникам.

Дед и внуки обнялись со слезами на глазах – на глазах Арбама. Он удивлялся, как выросли дети, какими стали сильными. Я снова подумал об Атанте, корчившейся сейчас от боли где-то в чаще.

Арбам обернулся ко мне:

– Доброе утро, Мерлин. Дети целы и невредимы. Клянусь Бригитой, как этот парень похож на отца! Настоящий вождь!

Я присоединился к восторгам деда.

Чуть погодя Арбам продолжил:

– А вот ты, Мерлин, похож на человека, у которого что-то на уме…

– Нянька рассказала мне, где переходит реку войско теней. Для них открыта только одна переправа. Брод Промахнувшегося Копья.

Арбам дернул себя за седую бороду, потом лицо его прояснилось. Он уловил мою мысль:

– Слыхал. Там переходят реку умершие в мире – по дороге на острова. Да, можно подумать, как перекрыть тот брод…

Пролетел ли в тот миг над ним ворон? Если так, я не заметил его.

Арбам еще поговорил с внуками, затем отослал их со своими воинами в долину, где поселились беженцы. Мы с ним неторопливо проехали вдоль реки, не сворачивая на открытый берег и настороженно ловя всякий звук и движение. Кругом стояла такая тишина, словно мы оказались в местах, которые греки назвали полями Элизиума – в той светлой, пустынной стране; или же в стране Эдем, о которой мне еще много предстояло услышать в будущем, но куда никогда не приведет моя долгая Тропа.

Тишина и пустота солнечных прибрежных рощ и лугов убаюкали меня, и, когда из пустоты вылетела стрела, я не сразу понял, что случилось.

Она вонзилась Арбаму в грудь, пробив куртку из бычьей кожи. Сила удара отбросила его на круп коня. Раненый упал на землю и перевернулся, обломав древко стрелы. Вторая застряла в коже моего седла, а третья ударила в плечо, но отскочила от моего защитного одеяния.

Теперь я услышал конский топот и призрачные крики нападающих. Я отворил взгляд – следовало сделать это гораздо раньше, – и пустынные берега наполнились шумом. Перед нами была многолюдная, надежно охраняемая переправа.

В этот миг я заглянул в пространство между мирами.

Они укрепили брод, насыпали земляные валы по обоим берегам Нантосвельты, выстроили башни и окружили их стволами поваленных деревьев. На каждой башне нес вахту грозный страж, охранявший подходы со стороны живущих. Над рекой мелькали призрачные очертания людей и животных. Из этого деловитого муравейника выехали навстречу нам двое. Один уже накладывал на тетиву четвертую стрелу, другой замахивался длинным копьем, изготовляясь к броску. Я ждал стрелы, но всадник вдруг опустил лук и обнажил меч. Арбам был уже на ногах и тоже поднял легкое копье, другой рукой зажимая рану на груди.

У меня были свои средства защиты.

На ближайшего к нам всадника спикировал сокол и вышиб его из седла. Другой уже наезжал на Арбама, но тот нырнул под клинок и задел коня копьем. Тень воина на нашей стороне, очевидно, была столь же уязвима, как и живой человек, так что кинжал Арбама, войдя между шлемом и деревянными пластинами кирасы, прикончила его. Мертвец умер вторично. Что ж, покидая свой мир, он должен был знать, на что идет.

Только теперь я заметил чрезвычайное сходство шлема убитого с греческими шлемами. И на щите – голова Медузы.

Арбам громко застонал, взбираясь в седло. Он сразу пустил коня галопом и, спасая жизнь, поскакал обратно тем же путем, каким мы подъезжали к переправе.

Я отпустил сокола, еще раз оглядел брод со сторожевыми башнями. Любопытное зрелище, но что-то внушало беспокойство. Затем я направил коня вслед за старым воином, подальше от опасности.


Лодка-дух уже отчалила, вернулась в рощу под Тауровиндой. Там она дождется либо меня, либо возвращения Арго, предсказанного Тремя Ужасными Вестницами.

Арбаму, чтобы добраться к своим, надо было выдержать два дня в седле. Он упрямо бодрился.

– Грудина сломана, но сердце еще стучит. Поеду осторожно и как-нибудь доберусь.

Старик не позволил мне заняться раной.

– Лучше ее не трогать, – решил он. – Кожа, ткань, бронзовый наконечник – лучше оставить их в покое, пока нет возможности сделать все как следует.

– Тебе очень больно? – спросил я, обдумывая, чем можно облегчить боль.

– Очень. Но бывало больнее, Мерлин. Сегодня я увидел внуков и не думаю, что боль может причинить мне больший вред. Ты видел, сколько в них жизни? Будущий царь! И подрастающая царица! Это дети моей дочери, Мерлин. Дети Айламунды! Клянусь глазами Ллеу, если бы она могла их видеть, как бы она гордилась ими!

– Может, она их и видит, – предположил я, но услышал в ответ негодование и иронию.

– Видит! Оттуда, где ей приходится скитаться? Вот кому сейчас больно, Мерлин! Что там я!

Я не совсем понял его и потому замолчал.

Хоть Арбам и отказывался от лечения, я собрал кое-какие травы, пригодные для исцеления таких ран. На первом ночлеге, проведенном нами под звездами, он еще крепился, однако на второй день стал шататься в седле, и на лбу выступила испарина. Впечатляющее зрелище. Я упрашивал его дать согласие хоть на слабые чары.

– Нет. Я буду жить или умру, как пожелает добрый бог.

Я дал ему напиться и под уздцы провел его лошадь по извилистой тропе, через буераки, преграждавшие вход в долину. К тому времени, как мы вошли в скалистое устье, он уже бессильно склонился на гриву коня. Пришлось привязать его к седлу, чтобы не свалился, и приложить примочку к воспалившейся ране.

Мельком заглянув в него, я понял, что рана смертельна.

Я с радостью передал умирающее тело в руки его родичей. Те, следуя указаниям друида, раздели Арбама и омыли его. Глаза друида сверкали из-под охры, которой он вымазал себе лицо и стриженные ежиком волосы. Он повторял старинные песни и взывал к Суцеллу-целителю. Кимон стоял рядом, строгий и собранный. Он не вздрогнул, когда бронзовый наконечник после долгих усилий с кровью вышел из грудины старика.

Арбам молчал, его прозрачный взгляд не отрывался от лица внука.

– У нас много дел, – пробормотал Кинос немного погодя. – И мне бы пригодились твоя сила и твой совет. Надеюсь, ты не напрасно отдал свою жизнь.

Он сердито отвернулся и ушел из палатки целителя. Арбам слабо, болезненно улыбнулся.

### Глава 5. НА РАВНИНЕ МЭГКАТА

Той ночью меня навестила поистине нежеланная гостья. Я-то надеялся, что отделался от нее, оставив в далекой Греческой земле.

Жилище, отведенное мне в лагере изгнанников, оказалось по-спартански неуютным: подстилка из тростника под выступом скалы, на котором укрепили кожаный навес, так что все сооружение могло бы сойти за стойло для скотины. Ветер пробирался до костей, а ушастая сова – вестница несчастья, – обосновавшись на столбе-подпорке, превратила мой сон в сущее мучение. Ручей, протекавший по долине, шумел, воображая себя не иначе как горным потоком; новорожденные члены клана изгнанников вопили, испуганные ночной темнотой, и им вторили коровы и привязанные собаки.

У меня не шли из головы те щиты со злобными ликами Медузы. Самое подходящее настроение, чтобы подпустить к себе навязчивую девицу!

Меня звали по имени, настойчиво и жалобно. На все голоса, какие только могут лишить человека покоя: плач обиженного ребенка, последний стон умирающего, вопли роженицы, разверзающей врата для новой жизни… И крик женщины, воображающей себя оскорбленной.

– Мерлин! Я знаю, ты здесь!

Назойливый голос разбудил меня, поднял с жесткого ложа и вывел в звездную ночь. Забеспокоились собаки, заржали кони…

Я шел вдоль ручья, пока не наткнулся на склонившуюся к заводи женщину. Она мыла волосы!

Оскальзываясь на шатких камнях, я спустился к воде, взбаламученной ее густыми прядями. Я заранее знал, кого – или, вернее, чей сон – увижу перед собой.

Ниив обернулась неожиданно. Глаза в ночи блестели серебром, бледные губы приоткрылись в робкой улыбке. Вся – радость узнавания и игривость…

– Не спится, Мерлин?

– Прекрасно спалось, пока ты не явилась.

– А ты думал отделаться от меня? – Она покачала головой, поцокала язычком… – Ничего не выйдет. Я всегда добиваюсь своего.

– Где ты? – спросил я видение.

– Точно не знаю. Плывем к Северной звезде. На востоке скалистые бурые берега. Аргонавты говорят: Галлия. Белые утесы Альбы впереди, уже близко. Арго силен, и Ясон силен, и на веслах пятеро могучих мужей. – Она лукаво усмехнулась. – Не успеешь оглянуться, а мы уже тут как тут!

Тень Ниив откинула волосы со лба. Темные волосы, крашеные. И личико чуть осунулось, но все такое же милое и озорное. Да, девочка по-прежнему хороша. А сколько силы ушло, чтобы дотянуться до меня с шаткой палубы корабля, рассекавшего волны у берегов Галлии. Слишком большая трата для скудных запасов ее магии.

Не дав мне вставить ни слова, она заявила:

– Ты прячешься от меня!

– Прятался. Но не от тебя.

– Я десять раз пролетала над этой землей, высматривая тебя, а нашла только сейчас!

Что ответить на подобное безрассудство?

– Ниив, ты глупа. Твой свет погаснет, как упавшая звезда. Тебе не случалось видеть, как полный сил мужчина вдруг, ни с того ни с сего, падает замертво? Сердце остановилось, к голове прихлынула кровь… Вот что тебя ждет, если ты не прекратишь растрачивать свой невеликий дар!

– Мой невеликий дар и твои великие силы, юность и старость, новорожденная и вечноживущий! Мы составили бы чудную пару. Просто созданы друг для друга! Мерлин, сколько можно повторять? Такому мужчине, как ты, необходима такая спутница, как я. И мне ничего от тебя не нужно, кроме того, что ты сам захочешь дать. Напрасно ты плохо думаешь обо мне. Я ведь люблю тебя! И хочу у тебя учиться. Отчего ты меня боишься?

У наших ног бормотала река. Сквозь тело сидящей девушки просвечивали лунные блики на воде. Сколько лет она отдала старости, на сколько шагов приблизилась к смерти ради безрассудной надежды?

Я знал, откуда это идет. Ниив – правнучка той северянки, с которой у меня была связь больше века назад. Я сознавал тогда, что миг близости в окутанной снегами пустыне породит комок хнычущей плоти – дочь, но не предвидел, что ее кровь столетие спустя заиграет в Ниив и та станет цепляться за меня, словно за саму жизнь.

Мы сами сеем семена грядущего отчаяния и, даже сознавая, что творим, не перестаем разбрасывать зерна.

– Мы с тобой в родстве, – напомнила мне эта «посланница», эта живая тень, – но не в таком близком, чтобы нам нельзя было насладиться друг другом. Дождись меня, Мерлин. Жди меня. Тогда, в Греческой земле, ты меня не понял. Ты был несправедлив ко мне. А какого могущества ты достигли бы вместе!

Я вспомнил, как оглянулся на нее в последний раз, уже вырвавшись из ее цепких объятий. Девчонка пользовалась своей силой, как рыбак – ножом, чтобы выковыривать улиток из каменных расщелин. Она готовы была вскрыть мое тело в поисках записанных на костях знаков, в поисках смерти, притаившейся где-то в ожидании предательства, которое выпустит ее на волю.

Мысль, что она возвращается на Альбу, вызвала у меня содрогание. Похоже, Три Ужасные Вестницы оставили при себе самую ужасную новость…

Наконец Ниив, спящая где-то в открытом море к югу от Альбы, ослабела, и тень ее растаяла в ночи. Я вздохнул с облегчением и не стал терять времени на сожаления. Ведьма-северянка снова зацепила меня? Что ж. Она еще далеко, и будет время подготовиться к встрече.

А пока меня больше тревожили двое детей, сам не знаю как оказавшиеся у меня на руках.

Кимон на этом берегу не просто стал выше ростом. Мальчик повзрослел и проявлял себя весьма решительным молодым человеком. Из-за него мне впервые за много лет пришлось нарушить собственное правило: не вмешиваться в чужие мысли.

После исчезновения Ниив я остался у реки, на восточной стороне долины, и спал чутко. Вода была прозрачна и холодна, она бормотала мне что-то, помогая думать во сне. К рассвету я совсем проснулся и, когда первые лучи стали гасить звезды, услышал приближающийся стук копыт.

Кимон и Мунда медленно проехали мимо. Я окликнул их, и лошадки остановились. Я откинул плащ, и две пары глаз уставились на меня.

Кимон был в боевом снаряжении, с закинутым за спину щитом.

– Мерлин?

– Куда это вы собрались?

Мальчик обдумал мой вопрос и передернул плечами:

– В Тауровинду, куда же еще? Мы там живем.

– В крепости небезопасно. Разве я не говорил вам?

– Я должен посмотреть сам, – огрызнулся Кимон. – Понятно, что обосновавшееся там войско не примет нас с распростертыми объятиями.

– Конечно, – подтвердила Мунда. – А ты не поедешь с нами, Мерлин? Дедушка говорит, ты умеешь бросить в лицо врагу сокола. – Она рассмеялась, представив эту картину. – Как я – камень из пращи.

Я разозлился:

– Вы уже забыли, что вас едва не выследили в убежище? Вам грозит опасность, глупые дети! Я не для того вытаскивал вас из Страны Призраков, чтобы вы сами напоролись на войско теней, как поросенок на вертел!

Они так спешили попасть в беду, что просто не услышали моих слов. Злость всклокоченного спросонья взрослого даже показалась им забавной. Слова были бесполезны, и вот тогда-то мне пришлось прибегнуть к несложному заклинанию.

– Вам нельзя в крепость! – твердо сказал я.

По детским лицам прошла тень.

Кимон немного поразмыслил, почесал подбородок, как мужчина почесал бы бороду.

– Наверно, ты прав. А если поглядеть издали? Мертвые ведь не посмеют войти в зачарованную рощу?

– Ладно, – согласился я, пытаясь скрыть облегчение, и вывел из конюшни лошадь, предупредив попутно Рианту, которую здесь называли Заботницей, куда мы едем. Та дала свое согласие, хотя и взглянула на меня с сомнением.

Дети, оседлавшие быстрых лошадок, каких обычно запрягают в колесницу, успели легко покрыть большое расстояние, пока я, верхом на лучшем боевом коне Арбама, неуверенным галопом пытался поспеть за ними.

Кимону эти места были незнакомы, он знал только, что ехать надо на восток, и я вывел их на лесистый берег реки. Она отделяла южные земли от северных, и крепость Урты стояла над переправами. К концу дня мы добрались до священной рощи с курганами, возведенными над прахом достойных, среди которых был и Уриен, младший сын Урты. Пришельцы из Страны Призраков доселе не вторгались в эти священные места, и чутье подсказывало мне, что так будет и впредь. Здесь нам ничто не грозило. Зато холм, несомненно, был в руках Призраков, хотя глазам Кимона крепость представлялась опустевшей.

А вот Мунда что-то почуяла. Она вывела свою лошадку на опушку и, насупившись, разглядывала высокие стены.

– Там кто-то есть, – сказала девочка, но брат только рассмеялся в ответ.

– Духи наших людей, – предположил он, – те, что еще не ушли в Царство Теней Героев.

– Мне кажется, тут другое, – упрямо заметила Мунда и оглянулась на меня. Как видно, ее чутье было тоньше, чем у брата, а может, девочка просто была благоразумнее.

– Крепость занята, – согласился я с ней.

– Вот только кем? – проворчал Кимон. – Не вижу знамен. И часовых не могу разглядеть. А ты?

Он обращался к сестре. Мунда кивнула.

– Они следят за нами, – предупредила она. – Они здесь еще чужие.

Я не спускал с нее глаз и заметил, что, говоря это, она впала в забытье, хотя всего на мгновение.

– Ты прямо как наши нянюшки, – сердито проворчал Кимон. – Слишком ты мечтательна, сестрица. Лучше доставай пращу и держи под рукой дротик. Мы еще вернемся сюда и наведем порядок у себя в доме, порушенном этими лунными псами.

Последний раз Кимон видел свой дом охваченным пожаром, а на земле между горящими домами и стойлами валялись убитые; между тем налетчики, уничтожившие крепость на Белом холме, так и не показались на глаза.

Он запомнил еще, как Маглерд, мастиф Урты, вынес его из огня и как за ним бросился Гелард, тащивший за платьице Мунду.

Псы неслись во всю прыть, перепрыгивая через рвы и ограды, прорываясь сквозь кусты и бурелом, пока, ведомые неким таинственным чувством, не вынесли детей к безопасной гавани, располагавшейся по иронии судьбы в царстве тех самых мертвецов, что осаждали крепость.

– Мы вернемся и отстроим ее, – громко повторил Кимон.

– Благородное намерение, – заметил я, – вот только сил у вас маловато.

– А кто против нас? Грозовые облака? Сгоревшие крыши? – Мальчик вспыхнул от гнева.

– Против вас – Мертвые. И Нерожденные. Их там множество.

– Я жил в Стране Призраков, – заносчиво напомнил паренек. – Там разъезжают верхом гордые воины. Но ведь здесь они бессильны?

– У них хватило сил разорить крепость и превратить вас в изгнанников.

– Это были не Мертвые, – поморщился Кимон. – Это тринованты, угонщики скота и работорговцы, нарядились призраками.

– Ты уверен? – спросил я заносчивого юнца. – Ты был почти без сознания, тебя вытащили собаки. Откуда ты знаешь, кто напал на Тауровинду?

– У меня было время поразмыслить, – ответил он, облокотившись на щит и с любопытством рассматривая меня прищуренными глазами. – Тринованты – наш главный враг. Такое объяснение кажется самым разумным. – Он бросил мне вызывающий взгляд. – А ты боишься Мертвых, Мерлин?

– Да. Я нахожу их непредсказуемыми.

Ответ его озадачил. Мальчик обернулся к сестре:

– А ты что скажешь, сестрица? По-твоему, кто разорил крепость: призраки или грабители?

– Мерлин прав, – тихо отозвалась Мунда. – Тебя не было в доме, когда умер Уриен, а я была. Я видела.

Решимость Кимона впервые поколебалась, и он, нахмурясь, разглядывал руины на холме. Но мальчик не собирался отказываться от задуманного. Я уловил его шепот:

– Это наши владения. Этого хотел бы отец… и мать, и дед… Это наша крепость.

Если мне на миг подумалось, что он собирается вернуться в лагерь, то я ошибся. Он взлетел в седло своей рыжей кобылки, ударил лошадку пятками по бокам, дернул поводья так, что у бедняги пена показалась на удилах, и она прыжком рванулась из-за деревьев к высоким внешним воротам с побелевшими бычьими черепами. На скаку мальчишка с криком потрясал в воздухе кулаком.

Я не успел и слова сказать, как девочка понеслась за ним, каркая по-вороньи: «Кар, Кар, Кар!» Она мчалась пригнувшись, держа копье наперевес. Что подвигло ее последовать примеру брата, оставалось только догадываться.

Кимон бешено кружил перед Бычьими воротами, выкрикивая оскорбления невидимому, недоступному зрению врагу.

– Вы, Мертвецы! Вы, Нерожденные! – насмешливо повторял он, прибавляя к вызову сочные и пышные ругательства. Странно было слышать эти слова, произносимые чистым мальчишеским голосом. К радости Мунды, весело подхватившей его слова, он продолжал: – Ублюдки! Сыновья трусов, бежавших с поля битвы! Тех, что ползали на четвереньках перед врагом, выставив задницы, подобно трусливым псам. Вскормленные не грудью матери, а пересохшим винным бурдюком! Вскормленные матерями, никогда не мывшими спин, потому что вечно валялись на них! Усыновленные паршивыми суками и вонючими овцами!

Мунда подъехала к нему на расстояние полета стрелы и решилась наконец прервать этот панегирик:

– Хватит, братец. Прибереги свой гнев до того времени, когда ты сумеешь дотянуться до них клинком.

Не слушая сестру, мальчишка вскочил ногами на седло, расставив руки, чтобы удержать равновесие.

– Я не позволю изгнать меня из отцовского дома! – вопил он, и эхо отвечало ему, отражаясь от крутых стен Тауровинды.

Теперь он поднял над головой свой узкий щит. Солнечный луч заиграл на чеканке с коршуном в седле. Я видел, как свет отражается в призрачных глазах. Высоко на гребне стены ряд воинов внимательно вслушивался в каждое слово, что выкрикивал этот дерзкий и опасный юнец, бросивший вызов закрепившемуся на холме войску.

Я думал, на этом все и кончится и мальчик вернется в укрытие, но Кимон поразил меня. Им вдруг овладело безумие. Все так же стоя на седле, прижав к груди стиснутые кулаки, с судорожно исказившимся пепельно-серым лицом, мальчик выкрикивал старинное проклятие – проклятие вызова.

– Горе оставлю я вам и протяжные вздохи, – завывал он прямо в лица над стеной. – Кровь ваша станет красной чумой, и покраснеют глаза ваших женщин. Будет раздолье копьям! В лице моем кровь и ярость, в глазах моих лед и ненависть! Утомленный победой, я стану смотреть, как вороны роются в вашей перепаханной мечами плоти. Мой меч, подобно шипу, пронзит розовый цветок ваших надежд и мечтаний, кровь ваша расцветет у вас на груди, на щитах ваших братьев, розой, теряющей алые лепестки! Я стану срывать эти цветы, пусть цвет вашей жизни ждет от меня пощады!

Это было слишком даже для Мертвых: тех, кто не забыл, как отвечают на такое дерзкое поношение. Мальчишка бросил им вызов: дух разгорается гневом и после смерти.

Ворота распахнулись, и пять тяжелых всадников с грохотом обрушились на Кимона. Мальчишка мигом пришел в себя и упал в седло, развернул лошадь и помчался к священной роще.

Он смеялся на скаку, и сестра смеялась, держась рядом с ним. Оба низко пригнулись к шеям лошадок. Камень из пращи просвистел над ними и едва не задел меня, затаившегося под деревьями, но дети были уже в безопасности. Измученные кони споткнулись, выбросив наездников из седла, но все обошлось парой ссадин и синяков.

Преследователи развернулись в цепь, кони их тяжело дышали, и мрачные взгляды воинов сверлили нас из-под наличников шлемов.

Кимон вышел на опушку, распустил завязки штанов и помочился на траву, холодно глядя в глаза врагов.


Кимон упрямо отказывался вернуться в долину. Дождавшись сумерек, он прошел в рощу, где под каменной насыпью лежали рядом отец и мать Урты. Бабка Кимона, Раймунда, в этой стране почиталась могущественной женщиной. Это благодаря ее силе и искусству земли корнови распростерлись так широко, подступив к самым границам Иного Мира.

О Раймунде рассказывали немало историй. Ее и после смерти видели порой в облике совы с крыльями цвета ореха, пролетающей над крепостью в день зимнего солнцестояния.

Она приглядывала за своими потомками, но, как видно, не сумела помешать разорению родовой крепости.

Все же Кимон теперь пел, обращаясь к ней, и Мунда присоединила свой голосок к голосу брата. Это была не песнь призыва, а песнь отваги, готовности. Он тянулся к спящему духу Раймунды в поисках внутренней силы, чтобы свершить задуманное. Каменная насыпь была просто могилой, но его голос пробудил эхо в Стране Призраков, где она теперь находилась. В той стране было место и для цариц, селившихся поодаль от теней героев.

– Бабушка, – зашептал Кимон под конец, – пусть мне придется встать одному против целой армии, твоя страна не останется в рабстве. Я не могу ждать возвращения правителя. Быть может, он вовсе не вернется. Битва зовет меня. Пошли нам коршуна, бьющего со стороны солнца, и падальщиц-ворон, чтобы очистить поле. Лети над моей головой и криком пробуди, если я промедлю. Но, бабушка… вернись на МэгКата, жди нас на равнине. В твоей тени мне будет спокойнее.


Через два дня после нашего возвращения в долину изгнанников я с грустью увидел женщину, стирающую в реке окровавленную рубаху. Она била полотном по камням, не пытаясь отмыть кровавых пятен. Это был просто знак скорби. Я сразу подумал, что умер Арбам, но оказалось, она оплакивает смерть ребенка, сорвавшегося со скалы, куда тот забрался за птичьими гнездами. Еды в маленьком селении хватало, так что мальчуган, должно быть, задумал искупительное волшебство. Его отец и мать погибли в Тауровинде. Теперь разбитое маленькое тело лежало на погребальных носилках, поднятых повыше от собак, а опекуны спорили, хоронить его или собрать небольшой погребальный костер.

Арбам был еще очень слаб. Лицо бледно, в дыхании чувствовалась гниль, и над головой собирались тени. Глаза погасли, смотрели влажно и рассеянно. Тем не менее он сумел найти немного сил.

– Ты не задумывался, – тихо спросил он меня, – что бывает с теми, кто был убит собственным предком?

Я пробормотал, что это мне неведомо, а любые соображения были бы пустыми догадками. Страна Призраков для меня являлась такой же тайной, как для него.

– Все равно, запомни мои слова, – продолжал он. – Живой или мертвый, я закрою для них переправу. Им не место в этом мире. Положись на меня. И скажи моим внукам, ладно?

– Ты мог бы сказать им сам, – заметил я, но он горько усмехнулся.

– Мунде, пожалуй. Но мальчишка весь в мать. Нетерпелив и вспыльчив. Айламунду тоже всегда злили напрасные смерти.

В этот миг я мог заглянуть в будущее Арбама, но удержался. Он находился между небом и землей, полуживой, полумертвый. Он видел почти пятьдесят зим. Возраст, лежащий на его широких плечах, в его крепких костях, либо работал на него, либо ускорял его уход в Страну Призраков.

Мне не пристало вмешиваться.

Мунда заходила к деду, но Кимон не пришел ни разу. Зато мальчишка собрал совет в самой просторной пещере и потребовал устроить пир. Ему напомнили, что народ оплакивает упавшего со скалы мальчика. Тогда Кимон предложил совместить тризну с призывом к битве.

Для этих обрядов пищу готовили по-разному, и женщины-старейшины с воинами рассаживались в разном порядке, но Кимон сразу разрешил все сложности церемонии, заявив: «Я еще молод, но я – сын своего отца, и мое слово – первое. Я почту умершего мальчика, я устрою ему достойные похороны. Но над нами теперь не крыша родного дома, а свод пещеры в пустыне, лежащей между жизнью и смертью. Нечего поднимать шум вокруг мертвого – слова живых сейчас важнее».

Думаю, он потратил не один час, составляя эту впечатляющую маленькую речь.

Он поместил свой маленький овальный щит с коршуном на коне посреди круга, составленного из деревянных столов, а рядом положил подушку, поставил блюдо и чашу. Я знал, что означает его поступок. Были на востоке земли, где подобные претензии со стороны мальчика были бы встречены снисходительным смехом. Были и такие, где их сочли бы дерзостью, достойной легкого наказания. Но среди кельтов, как я обычно называл эти племена, щит, поставленный посреди круга, вполне мог привести к казни Кимона за попытку без поединка захватить власть отсутствующего правителя – или к спокойному признанию его главенства, просто по праву наследования.

В сущности, Мунда имела большие права на место в середине. Даже теперь, описывая эти события спустя долгий срок, я помню, как высоко ценились женщины Альбы в принятии решений и подготовке к сражениям. Со временем обычай переменился, но во времена Урты он был правой рукой власти, а Айламунда, пока была жива, оставалась ее левой рукой. После смерти они попадали в разные области Страны Призраков, но могли встретиться на тайных тропах, чтобы делиться воспоминаниями и обсуждать дела.

Так что соперниками Кимона были не выжившие утэны его отца, а женщины-старейшины, предки которых опекали детей-изгнанников в Стране Призраков.

Жарили мясо и варили похлебку из дичи; запах кислых лепешек и сладких пирожков плыл по долине. Кислый эль мешали с медом и выставляли на стол в кожаных флягах.

В конце долины, на бурой полянке, выкопали могилу для мальчика. Его опустили в яму без обряда, но рядом положили немного свинины, меч, плащ и оставшиеся на память от родителей вещицы. Кимон скороговоркой пробормотал короткую песнь потерянной надежды в отчаявшемся мире: он призывал дух мальчика вернуться из Иного Мира и помочь под Тауровиндой. Тело засыпали землей, и мы отправились на трапезу.

Кимон молча сидел в центре круга, занятого утэнами, женщинами-старейшинами и Глашатаями прошлого, земли и правителя – другими словами, друидами. За столами пили эль, срезали с костей мясо и передавали по кругу. Когда все насытились и перешли к беседам, Кимон поднялся, взял себе мяса и хлеба, наполнил чашу ключевой водой.

Все взгляды, только теперь заметил я, были обращены на него. Он, казалось, не замечал пристального внимания бородачей, одетых в грубую холстину. Он ел спокойно и неторопливо. Двое детей завели песню войска, но Амалгайд, поэт, пока молчал. Не время было шутить или воспевать подвиги присутствующих.

Внезапно старейший из утэнов швырнул обгрызенную кость на пол рядом с Кимоном. Мальчик спокойно встретил взгляд воина, затем поднял объедки и положил на свое блюдо. С другой стороны прилетела вторая кость. Кимон поднял и ее. Теперь одна из женщин бросила ему маленький красный платок. Кимон обвязал тряпицей запястье. Женщина улыбнулась ему и шепнула что-то сидевшему рядом мужчине. Тот нахмурился, однако вытащил маленький бронзовый нож и осторожно метнул в сторону мальчика. Кимон подхватил нож, подобрал все кости и встал, прикрывшись овальным щитом.

– Если вам нечего больше предложить мне для боя, я буду сражаться тем, что есть.

Двое утэнов встревожились. Они вовсе не собирались предлагать мальчику себя для службы, а хотели только подразнить его. Теперь один из них встал: его звали Горгодумн, рыжеволосый, рыжебородый воин, в неполном боевом облачении – в зеленой куртке, обшитой кожаными пластинами, и с бронзовым ожерельем на мощной шее.

– По какому праву ты занял середину?

– Мне некогда было выучить свои права, – громко ответил Кимон. – Когда началась резня, меня схватили за шкирку и уволокли в Страну Призраков. Я тогда только начинал учение. Но этот щит принадлежит правителю Урте, моему отцу. С ним он шел, когда мы принесли огонь в лес Герна на закате дня в середине зимы. – Мальчишка похлопал ладонью по изображению коршуна на церемониальном щите. – Этот коршун удержался на коне зимой. Он дождался весны. В ночь, когда меня унесли в убежище, этот щит был у меня на спине. Я объявляю его своим! Пусть коршун на коне станет нашим знаменем. Под ним мы отвоюем Тауровинду.

– Там мертвая земля, – кисло проворчал Горгодумн. – Без Урты исполнилось пророчество друида Скиамаха. Три мертвые земли. И на второй мы стоим ныне. Страна захвачена, сожжена и покинута. Нам некуда возвращаться.

Кимон взмахнул доставшейся ему от Горгодумна куриной костью.

– Однако ты вручил мне свой меч и копье, – заявил он и услышал в ответ сдавленные смешки.

– Там не за что сражаться, – не сдавался Горгодумн.

– Не за что? – негодующе повторил Кимон. – Священная роща, сад в крепости, весны, жизни наших предков, страна, которую унаследуют наши дети! Пока мы – все, что осталось от корнови. Но в Стране Призраков ждут Нерожденные, и они населят поля и леса, которые мы возделывали, в которых мы охотились с незапамятных времен.

– Тела моих сыновей лежат непохороненными где-то на МэгКата. Их выкинули на равнину духи, но убило железо.

Кимон на миг запнулся, не находя слов, и тогда слабый голос, девичий голос, пробормотал:

– Если ты не отомстишь за их смерть, то не только земля ляжет мертвой в стране корнови.

Горгодумн хлестнул взглядом Мунду, поднявшуюся со своего места за кругом лавок. Лицо его было мрачно, и он качал головой – но промолчал.

Рядом с ним поднялся его широкоплечий брат, Морводумн. Он положил на стол свой меч, острием к середине.

– Нас слишком мало, чтобы взять крепость, защищенную сильным отрядом.

– Нужно собрать войско, – согласился Кимон. – Из Коритании, дружественной моему отцу, из Тринованты, если они согласятся сражаться за обещанную плату… Можно послать к паризиям. Не может быть, чтобы больше никто не выжил.

Я не стал говорить Кимону, что земли коритани на восток до самого моря тоже пусты, и только деревянные идолы остались вместо всадников и копьеносцев, собиравшихся некогда в сильные отряды.

Теперь заговорил стройный юноша по имени Дренда:

– А кто поведет войско? Ты сын правителя, но ты слишком юн.

– И все же я поведу войско, – властно произнес Кимон. – Однако я жду от каждого из вас мудрых и обдуманных советов. Мы не за славу сражаемся и не за чужие стада. Не за дань. Не за расширение охотничьих угодий. Мы возвращаем нашу землю, изгоняем Мертвых из страны, отсылаем Нерожденных дожидаться своего срока. Я сделаю это в память отца и матери. И моя сестра выкажет такое же мужество. Мы теперь на границе мертвой земли, но Мунда права: пока мы сидим сложа руки, мы так же мертвы, как земля, которую мы называли своим домом.

Все, кроме Горгодумна, смотрели теперь на Кимона с большей теплотой, захваченные, вероятно, скорее его уверенным тоном, чем содержанием речи. Да и сам рыжий воин казался скорее озадаченным, нежели разгневанным.

Позже меня позвали к Арбаму. Ему уже рассказали о выступлении внука перед утэнами и женщинами-старейшинами.

Арбам сообщил мне, что несколько отрядов, уцелевших при осаде Тауровинды, стоят теперь в холмах на севере, в узком извилистом ущелье к югу и на озере в лесу Андиарид – «серебряных рогов».

Потом Арбам сжал мою руку, удивив меня силой пожатия. Я ощутил биение его сердца. Он еще висел между землей и небом, но все больше тянулся к жизни. А жизнь приходит туда, где ее ждут. Он впитывал жизненную силу прямо из влажного воздуха долины!

– Ты не хуже меня знаешь, – заговорил он, – как теснит нас Страна Призраков. Наш отряд окажется против целой армии теней. Я горжусь детьми, но, сдается мне, Урта все-таки вернется, и тогда… Ты понимаешь, что такое для него – узнать, что вся семья погибла? Прошу тебя, позаботься, чтобы при любых обстоятельствах – при любых! – дети остались живы. Ты ведь сумеешь? Скажи, Мерлин?

– Разумеется, это вполне в моих силах, – заверил я старика.

Пальцы, стискивавшие мою руку, разжались. Арбам, прищурившись, следил взглядом за стаей нарисованных зверей, которые как бы текли по потолку этого дома. Словно табун лошадей и рогатых оленей из лихорадочного сна. Странное это было пристанище.

– Не понимаю, в чем дело, – задумчиво проговорил он. – Что гонит их через реку? Я все думал, пока лежал здесь, и никак не могу понять, чем не устраивает Призраков их собственное царство… мне, когда я смотрел с холма Плача, и даже с берега, казалось, что в этих лесах и полях есть все, чего пожелает душа. Я был бы счастлив там. Если эта царапина у меня на сердце откажется зарастать, я не прочь поохотиться в лесах, добраться до островов… Что их так разъярило, что внушило им такую воинственность? – Мы на мгновение встретились взглядами. – Так и слышу, как ты думаешь: не ему, мол, об этом спрашивать. Но ты сам будь начеку, Мерлин. Ты видишь дальше всех, кого я знаю.

– Мне все время об этом говорят.

Он уже не слушал меня. Он сказал все, что хотел, просто и откровенно: заручился моим согласием позаботиться о детях и не пренебрегать своим даром, чтобы разобраться в происходящем.

Утэны между тем словно очнулись от сна. Все рвались в славный поход, ревнуя друг к другу и соперничая между собой. На сбор войска посылали всего четверых, и они затеяли игры и поединки за право покинуть лагерь изгнанников. Среди победителей оказался Горгодумн, Киммен и молодой витязь Мунремур со своим молочным братом Сетерном. Все четверо подстригли бороды, заплели волосы, пропитали воском кожаную одежду и высокие сапоги, смазали бронзовые накладки, которыми прикрывали самые уязвимые части тела. Каждый взял тонкие дротики – «сколько захватит рука». Это оружие годилось и для пешего, и для конного, и для ближнего боя. Кузнецы заботливо выровняли и заточили им длинные железные мечи. Напоследок каждый нацепил обереги на кожаные куртки и штаны.

Амалгайд, поэт, согласился сложить о каждом короткую песнь, хотя ему трудновато оказалось найти доброе слово для Горгодумна. Тот лишь повел плечами, равнодушно заметив: «Язык певца – что бычий уд».

Мы ждали объяснений, но он, видно, счел, что достаточно ясно выразился, и повернулся к слушателям спиной.

Между ними явно что-то произошло, но никто об этом не заговорил. Вражда среди немногочисленных беглецов была неуместна.

Четверо запаслись провизией, заручились покровительством Неметоны, омывшись в источнике, и на рассвете выехали из долины. Они ехали сперва медленно, но скоро подняли коней в легкий галоп. Их волчий вой еще долго эхом разносился среди скал, но к полудню все снова стихло.


Кимон разыскал меня; я лежал, свернувшись под скалой, у ручья, на своем излюбленном месте. Мальчик, кутаясь в накидку от ночной росы, сел рядом, поджав под себя ноги. Волосы его были распущены, но тонкое ожерелье на шее говорило, что в грядущих событиях он выбрал для себя роль воина.

Впрочем, сейчас он смотрел не столь победоносно, задумчивее.

– Как это может быть, чтобы стрела моего, скажем, прадедушки убила меня?

– На нашей стороне Нантосвельты Мертвые опасны – и уязвимы.

– Значит, Мертвого можно убить еще раз. Ты знаешь правила этой игры, Мерлин? Почему мы то видим их, то нет?

– Не знаю. Пытаюсь разобраться. Но ты, кажется, считал, что ваши враги – охотники за добычей из соседнего клана, вздумавшие присвоить опустевшую крепость, а вовсе не Мертвые?

Он пожал плечами, не ответив на мягкий упрек.

– Кажется, твое мнение тоже достойно внимания. Хотя в предательство соседей поверить проще. Но я очень ясно запомнил ночь падения Тауровинды. Это было очень… очень странно.

Я не перебивал. Видимо, мальчику нужно было поговорить с кем-то о гибели матери.

– Я помню, как Куномагл, молочный брат и лучший друг отца, забрал меня из дома, где я воспитывался. Он сказал, пора мне вернуться в Тауровинду. И Уриену, моему брату, тоже.

Мы тогда учились, бегали босиком, сбивали из пращи гусей на озере. Было лето, и в доме нашего воспитателя у нас появились друзья. Мне не хотелось уезжать. А когда Куномагл привез нас домой… мы успели как раз к прощальному пиру. Мунда была еще слишком мала, чтобы понять, что происходит.

Мать и дедушка Арбам так нам обрадовались. Подарили ножи с роговыми рукоятями и новые шерстяные плащи. И провели перед рядами всадников-утэнов… Нас называли «маленькие стражи». Вся крепость звенела песнями. Мы с Уриеном провинились. Зарезали свинью из отцовского стада и отнесли ее потроха и легкие в святилище Секваны. Сожгли их и просили помешать путешествию отца и прислать его домой.

Отец страшно разозлился, когда узнал. Я столько лет не виделся с ним, а он орал на нас с братом. Мы, мол, оскорбили духа – покровителя земель и нарушили один из гейсов. Я тогда не понимал ничего в запретах, лежащих на вожде и членах его семьи, хотя на меня при рождении тоже наложили два запрета. И на Уриена. Брат умер, чтобы не нарушить один из них. Нас на день и ночь заперли в домике у сыромятни. Там воняло кожами. Но отец все-таки зашел попрощаться. Он еще сердился, но сказал, что отправляется на поиски щита Диадара: круглого щита из дуба и ясеня, крытого бронзовой пластиной, в которой можно увидеть будущее. Он знал, где искать – в северной стране. И хотел увидеть в щите Диадара ответ на вопрос, очень важный для него. Что-то о наследовании. Кто примет бразды правления в царстве после его смерти. Он видел пророческий сон и встревожился. А мы, пока он отсутствует, должны были почитать Арбама за отца, вести себя хорошо и не воровать ни поросят, ни гусей. И не гоняться за отбившейся от стада скотиной. Как будто нас не этому всегда учили! Зато нам следовало учиться обращению с оружием и песнопениям – немного – и еще подчиняться одному правилу: в любой ссоре между мной и Уриеном решение Мунды для нас – закон.

Мне последнее правило пришлось совсем не по вкусу, но Уриена убили прежде, чем Мунде выпал случай покомандовать нами.

Плохая была ночь. Отец давно уехал. Всем заправлял Куномагл, его любимый братец. К воротам подъехали всадники, усталые люди с востока. У Арбама было неспокойно на душе, и он велел внукам не показываться на глаза. В ту ночь в крепости пировали, рассказывали истории и обменивались новостями. Но поутру Куномагл уехал, забрав с собой едва ли не всех воинов отца. Уехал на восток попытать счастья. Дедушка Арбам погнался за ними и вернулся в ярости. Нас бросили. Куномагл, друг отца, бросил нас.

А потом? Помню только, на нас напали ночью. Ворвались в ворота крепости, подожгли наши дома. Но я их не видел! Видел, как упала под ударом мать, как Уриен, спасаясь, вбежал в дом отца и за ним несся огромный пес. Все словно помешались. Мы видели коней – но не всадников, факелы – но не руки, державшие их. Я чуял кровь, но не видел клинков, вскрывавших жилы.

Потом пес бросился ко мне, вцепился зубами в одежду. Я отбивался мечом, но тяжелая лапа вышибла клинок у меня из рук, а потом ударила меня. Очнулся я только в болотах за холмами. Меня тащил пес, а второй нес мою сестру. Они целый день несли нас, переплыли реку – а потом отпустили и убежали. Помню еще, Мунда прошептала: «Это наши собаки: Маглерд, Гелард… они спасли нас».

Кимон нахмурился, кинул камешек в ручей, потом резко взглянул на меня, но тут же откинулся назад, опершись на локоть.

– Кажется, пора мне услышать, что сталось с моим отцом, после того как он отправился на поиски своего брата. Расскажешь?

– Конечно.

Мальчик подпер голову кулаком и слушал молча, ни разу не перебив, краткое описание плавания по реке на Арго: как мы больше луны гребли на восток, к берегам великой реки, посвященной богине Даану, а порой тянули корабль волоком.

Я рассказал ему, как мы шли по кровавому следу, оставленному пятидесятитысячным войском кельтов, с телегами и стадами, всадниками и колесницами. Огромная сила собралась, чтобы захватить и разграбить святилище Дельфийского оракула, а Куномагл со своими людьми скрылся где-то в толпе воинов. Это была долгая погоня.

Но в стране Македонии, на север от Греческой земли, Урта наконец настиг брата, двигавшегося с когортой авернийцев, и вызвал его на поединок.

– Они сражались по пояс в речной воде, у самого моря, как мне помнится. Куномагл выбрал тяжелое железное копье и круглый щит: тогда Урта потребовал короткие метательные копья и меч с тонким клинком. Страшная была сеча. Оба истекали кровью. Но для третьей схватки Куномагл отказался от всякого оружия, кроме того, что даст им река. Они бились камнями и плавучими бревнами, как дубинами, боролись на кулаках. Куномагл нанес твоему отцу такой удар, что тот ушел под воду, и из последних сил не давал ему подняться.

Но тут река покраснела от крови и наполнилась плывущими обломками копий. На западе, выше по реке, отряд кельтов попал в засаду и сражался с македонцами. Искромсанные тела и сломанное оружие течение уносило к морю.

Куномагл схватил копье и ударил Урту в грудь, но силы его уже иссякали, хотя такой удар нанес тяжелую рану. Тогда и Урта подхватил обломок дрота, проплывавший мимо. Он убил брата одним могучим ударом.

В тот же миг Маглерд, его огромный пес, кинулся в реку и позаботился, чтобы Куномагл остался под водой, удерживая его там, пока река не унесла тело к морю.

Глаза Кимона вспыхнули гордостью. Мальчик вскочил на ноги. Мунда болезненно рассмеялась, встревоженная кровавым видением.

– Так его, Собачьего вожака! – воскликнул мальчик. – Мне не дозволено взывать к богам, но клянусь силой в моих волосах, нет охотника, нет преследователя, сильнее мстящего за предательство!

Все певцы должны выучить наизусть твой рассказ, Мерлин! Я назову эту песнь «Битва сломанных копий»! Ты сможешь сложить в стихах? Выйдет рассказ на полночи!

Напомнив Кимону, что я не друид и не певец, я обещал ему, что подробно перескажу свою повесть более подходящему человеку. Его это, кажется, вполне устроило.


Через десять дней у нас было уже двадцать опытных воинов, десяток юношей, обучающихся обращению с оружием, и пятнадцать женщин, которым учиться не приходилось и которые были вполне готовы обратить свое умение против призрачного врага. Эти новобранцы явились с Кимменом и Мунремуром. Они принесли с собой припасы, привели запасных лошадей и даже четыре колесницы, которые быстро привели в боевую готовность.

Немного позже вернулся Сетерн с парой Волчьих Голов, заклинателей, почти друидов, изгнанных правителем. Они были грязны, бледны и одеты в серые и голубые шкуры диких зверей. Кроме того, Сетерн привел четверку рабов, скрывшихся из Фердаха, крепости вождя дубнониев, и полгода скитавшихся по лесам. У всех были отрублены пальцы правой руки, которыми натягивают тетиву, и подрезаны левые лодыжки, но они доказали, что выучились стрелять левой рукой и, как звероподобные великаны из Эрина, фоморы, проворно передвигались на одной ноге. Зрелище было странное, но все они твердо решились отвоевать себе свободу. Эти четверо были последними, кто остался в живых из команды морских разбойников, приплывших из-за западного моря, из эринского царства Меат. Среди них оказалась женщина, Катах, считавшая своей прародительницей Скатах, легендарную наставницу героев.

Что до Волчьих Голов, мне чудилось в них что-то знакомое, но, к своему стыду, я не узнал их сразу. Истина подобна псу, готовому прыгнуть на добычу.

Однако куда же подевался Горгодумн?

Через два дня к лагерю прибилась его лошадь. Она устало шагала по ручью, ведомая чутьем. Поводья волочились по земле, а в седельных ножнах не было оружия. Грива почернела и свалялась от запекшейся крови.

Доложили Арбаму.

Тот помрачнел:

– Потеряли Горгодумна? Он был лучшим, и не только в воинском деле. Предусмотрительность была его бесценным даром. Кимону теперь следует выбрать в советники самого опытного из нас, живущих в долине или пришедших недавно. И скажите Мерлину, пусть отбросит в сторону свою о сторожность, а взгляд обратит в Страну Призраков. Мы должны знать, какая сила стоит за этим вторжением, – и добавил, как мне рассказали: – И на что мы можем надеяться.

Кимон, услышав эту весть, приказал соорудить из земли маленькую Тауровинду, по памяти тех, кто хорошо знал крепость, с ее воротами, укреплениями и подходами по равнине. Лес и болота устроили из прутиков. Предводители собрались вокруг нее, обсуждая маневры. Вид крепости, какой она представляется парящему в вышине коршуну, произвел на них впечатление. Однако к концу дня стало ясно, что крепость Урты слишком хорошо выстроена и, пока ее обороняют, прямой удар через пять главных ворот ничего не даст. Западные ворота, пробитые в скале, выходящей на болота с топями и зарослями кустарника, доступны были, как заметил кто-то, разве что армии призраков.

Между прочим, как любезно напомнили болтуну, именно так и была захвачена Тауровинда.

Кимон потерял терпение и снова попытался давить на воинов своей властью:

– Дело не в том, сколько врагов за стенами – десяток или сотня. Главное, их увидеть. Если правда, что это Мертвые, а не бродяги с юга, как мне сдается, то нам придется сражаться с пустотой. Но тут нам поможет Мерлин. Он владеет особым даром, как сам говорит. Не верю, что ему не под силу разогнать темноту перед нашими глазами, так чтобы мы увидели врага. И если я тебя правильно понял, Мерлин, в нашей стране эти призраки, эти тени, так же смертны, как живые!

Я кивнул, и мальчик повернулся в другую сторону.

За кругом воинов стояла Мунда. Ее глаза спрашивали меня: «Ты сделаешь это для нас?»

«Сделаю, если смогу», – взглядом ответил я. Она, кажется, поняла безмолвный ответ, а может быть, просто почувствовала, где находится предел моих возможностей.

### Глава 6. ЗОВ БИТВЫ, ЛЕД В СЕРДЦЕ

После долгих споров было решено, что возвращение в Тауровинду, с боем или мирным путем, состоится на рассвете второго дня. Мунда немедля отправилась на поиски предзнаменований, с дозволения Рианты-Заботницы. С ней отправили нянюшку.

Утэны и равные им по положению мужчины других кланов состязались за места в рядах и на колесницах, которыми располагало маленькое войско.

Кимон неустанно совершенствовался в «приемах», как говорится у кельтов. Под этим словом подразумевалось умение перехватить копье, брошенное врагом, и тем же движением метнуть его обратно; использовать щит как оружие; пробежать по колесничному дышлу и, стоя на дуге, метнуть копье, а затем тут же вернуться обратно и иные умения, напоминавшие мне порой прежних греческих гимнастов, – например, способность в высоком прыжке перекувырнуться вперед или назад, совмещая с этим движением выпад мечом или копьем.

Под искусным руководством эринской рабыни Катах Кимон прошел заключительный курс обучения в «приветствии удару». Тут требовалось изогнуться или вывернуться всем телом так, чтобы нанесенный удар причинил как можно меньше вреда, а также зажать тяжелую рану на время, требуемое, чтобы дождаться спасения.

Катах, крепкая рыжеволосая женщина, свободно открывала свое покрытое шрамами тело, и все видели, что многие из полученных ею ран могли оказаться смертельными. Хуже всего была искалеченная лодыжка, но женщина одной силой воли справилась с увечьем.

– Мало напасть, – без устали повторяла она, – надо еще продержаться до конца. Как твой отец в той чужеземной реке. Мясом, которое срубил с его тела Куномагл, можно было до отвала накормить пса, но он сумел продержаться до третьей схватки и все-таки прикончил собачьего вожака.

К концу дня у Кимона стал получаться прием, который Катах называла «четыре копья». Четыре легких дротика одним движением вылетали из руки вперед, назад и в обе стороны. Мальчишка совсем вымотался, но сиял от гордости, добившись аплодисментов кучки утэнов, кисло поморщившихся, когда паренек вызвал их на состязание. Разумеется, они тоже когда-то прошли обучение, но от долгого бездействия обленились и потеряли ловкость.

– Завтра, – объявила Катах своим сочным эринским голосом, – завтра всем найдется дело.

– И Мерлину тоже, – ухмыльнулся, отдуваясь, Кимон, – и Мунде… – Он вдруг завертел головой. – Где она? Почему не учится?

Он пожал плечами, отбрасывая заботу, сменил учебную одежду на более удобную (учение проводилось в сандалиях, простой тунике и тяжелом кожаном нагруднике) и отправился перекусить и поговорить с немощным Арбамом. Но мне он напомнил, что я весь день не видел ни Мунды, ни ее нянюшки. Ее желание отправиться на поиски знамений я счел детской прихотью, потому что девочка, при всей своей чуткости, не обучена была искусству предсказаний и отыскивания знаков, предвещающих судьбу. Но куда она подевалась?

Мне приходило в голову, что пребывание в Стране Призраков могло усилить ее прирожденный волшебный дар, но я был уверен, что няньки, конечно, предупредили бы меня.

Как же я был слеп!

Я вышел из долины, следуя вдоль ручья к месту его слияния с небольшой речкой. Берега ее густо поросли плакучими ивами; вода журчала по мелкому каменистому руслу. Нянюшка, сама еще девочка, дремала под развесистым дубом. Где-то поблизости слышалась песня.

Мунда сидела, поджав ноги, на большом камне и водила по воде древком тонкой стрелы. Взгляд ее был устремлен на дальний берег, где стояла высокая женщина, полускрытая кустами и темным плащом. Длинные ярко-рыжие волосы окаймляли ее узкое бледное лицо, но не скрывали цепочки синих точек, протянувшихся вниз от висков.

Едва заметив меня, незнакомка махнула рукой и скрылась в зарослях. Мунда оборвала песню и подняла на меня влажный взгляд. Я увидел вокруг ее глаз мерцающий ореол, и на мгновение она показалась призрачной, как видение.

А слова, произнесенные девочкой, ошеломили меня.

– Ничто не скрыто, – еле слышно выдохнула она. – Я вижу, как белеет. Я вижу кости.

Я присел. Ее взгляд последовал за мной, но она меня не видела. Все кончилось внезапно. Погасло свечение вокруг ее тела, и она улыбнулась, словно только теперь заметив меня.

Подняла стрелу с «наконечником эльфов».

– Это от Атанты, – проговорила она. – Она мне прислала. Та женщина принесла мне от нее. Значит, я еще встречусь с Атантой. Она сказала, что никогда не оставит меня.

– Ну конечно, – отозвался я, помогая девочке встать. У нее от долгого сидения затекли ноги.

– Нашла знамения? – спросил я. – На завтрашний день?

Что она ответит? Помнит ли о том, что владело ею минуту назад? Я не в первый раз слышал эти слова и знал, что они означают. Не многие женщины наделены от рождения этим даром, и он становится либо проклятием, либо светом их жизни. Женщины-старейшины и друиды называли его «имбас фораснай» – Свет прозрения. Малый дар в сравнении с моим, зато более зловещий, потому что видения приходят неожиданно, часто бывают жестокими и, явившись, заставляют говорить. Провидицы не в силах промолчать или дождаться подходящего времени.

Сколько битв было выиграно или проиграно оттого, что за внезапными словами «ничто не скрыто» следовали страшные пророчества.

Я вижу, как белеет. Я вижу кости.

Она что-то видела, но помнит ли об этом? Как видно, нет. На мой вопрос о знамениях она стала перечислять более простые приметы:

– Несколько! И Марис тоже видела. Она вернулась в долину. Ты с ней говорил?

– Нет. Расскажи мне о знамениях.

Мы шли назад вдоль ручья, и Мунда рассказывала о том, что видела:

– В полдень три сокола пролетели вместе с востока на запад. Три воробья летели с запада на восток, и соколы сбили их, но разделились и клевали добычу поодиночке. Очень странно. Потом я видела, как щука выпрыгнула из воды на берег и билась там. У нее в пасти застряла маленькая колючая рыбка, и шипастый плавник проколол ей небо. Щука должна была умереть, и рыбка тоже, но я вынула колючую рыбку из ее пасти и бросила обеих в воду. Может, они выживут, может, умрут. Тоже очень странно.

Потом я услышала, что меня зовет Атанта. И эта стрела прилетела от нее через реку. Но вместо Атанты я увидела только няньку, похожую на тех, что заботились о нас, когда собаки нас спасли. Я думаю, Атанта попала под землю, но хочет сказать мне, что жива и здорова. Вот и все знамения, Мерлин… Как ты их истолкуешь?

– А ты? – вопросом на вопрос ответил я.

Девочка пожала плечами:

– Ну, три сокола сбили трех воробьев: может, это значит, что те, кто теперь вместе, все эти воины, разделятся после захвата крепости. Это дурной знак. Щука была ранена маленькой рыбкой, но чужая рука пришла им на помощь. Думаю, это значит, что в этот раз нам не победить и придется еще раз сражаться с духами. Третий знак, стрела от моей подруги, говорит мне, что все можно увидеть, но не все, что видишь, правда. Меня тревожит щука. Кимон твердо решил воевать, но, по-моему, он упустил что-то важное.

Что ж, знамения явились Мунде, а не мне. Но вот три сокола, летящие вместе? Знак предвещал единство, а не разброд. Пир и битва должны быть единым действом; но примета предвещала верность, а не измену.

Мунда хитро разгадала загадку со щукой и колючей рыбешкой. Но, опять же, представляла ли рыбешка кельтов? Или пришельцев из Страны Призраков, осторожно нащупывающих дорогу в наш мир?

Можно было только пожалеть девочку, потерявшую подругу. Здесь не было знамения: только крепкая дружба, разорванная теперь годами, обрушившимися на Атанту после возвращения из Иного Мира. Я не сумел найти слов, чтобы объяснить девочке, что ее подружка пропала навечно и в то же время всегда будет с ней. Повзрослев, Мунда сама найдет способ смириться с тем, что произошло.

– А ты, Мерлин? – вдруг весело спросила она. – Какие ты видел приметы?

Я принял мрачный вид:

– Видел я мужчину, который выбился из сил, стараясь метнуть пять копий за время, какое нужно, чтоб крикнуть: «Лови!» И всякий раз, не справившись с этой задачей, он был осыпаем насмешками. Ужасное знамение!

Мунда встревожилась:

– И что это значит?

– Это значит, что твой братец учится быть вождем, – ответил я, – и дал волю рыжеволосой гарпии замучить до изнеможения все население лагеря.

Я ждал, что завтрашний день будет трудным, очень трудным. А замученный мужчина в моей шутке был я сам.

– Никакое это не знамение, – засмеялась Мунда, поймав мой смущенный взгляд и мгновенно ухватив намек. – Это необходимость.

– Ты, конечно, права. И кстати, тебе тоже следовало бы подготовиться к битве. Необходимость не выбирает возраста!

– Откуда ей знать! Но в молодом теле жилы крепче!

Она вдруг разбежалась, трижды перекувырнулась через упавшие стволы, перепрыгнула большой валун и приземлилась на руки, подняв головку, чтобы видеть меня. Так, стоя вверх ногами, она обратилась ко мне, подражая отцу:

– Такое умение полезно. Но полезнее всего – иметь ясное зрение. А твои глаза не просто видят, Мерлин. Так что, если Кимон потребует от тебя слишком многого по части приемов, пошли его ко мне.

– Ну, спасибо! Так я и сделаю!

И ты, если твой провидческий дар будет расти, окажешься на моем месте.

Она прыжком встала на ноги, оглянулась на берег, откуда смотрела на нее женщина в черном, потом отвернулась и первой побежала в лагерь.


На второе утро, в темный предрассветный час, нас поднял на ноги резкий звук бычьего рога, пронзительный и тяжеловесный. За ним зазвучал второй, третий. Долина вдруг ожила, загорелись факелы. Весь лагерь двинулся к верховьям ручья.

Никто не мучился головной болью: обошлись без пиршества, какое по обряду полагалось устраивать накануне боя. Не знаю, благоразумие было тому причиной или недостаток припасов. Отряды нашего маленького войска, которому предстояло отбить крепость, порознь готовились к этому дню. Каждый пробуждал воинственный дух, обращаясь к тайному покровителю своего клана или к воспоминаниям о предках. Обучение боевым приемам завершилось – я освоил два и был весь в синяках, зато сумел бы теперь перепрыгнуть через колесницу или на лету перехватить копье!

Войско в сорок два человека выстроилось по берегам ручья: тридцать мужчин и юношей, двенадцать крепких угрюмых женщин, все опираются на высокие овальные щиты, порой совсем новые, без украшений. Я стоял в общем ряду, сжимая ореховый посох, вырезанный мне в подарок Глашатаем Прошлого. Мы хором пели и скандировали, пока первые лучи солнца не прорезали стену леса на востоке.

Встречая долгожданное солнце, Киммен шагнул к ручью, опустил наземь свой щит и омыл его, плеснув пригоршню воды на серебряного оленя. Он повторил это три раза, а четвертую горсть выплеснул себе на правую руку – руку меча. За ним омыл свой щит Мунремур. Бронзовая фигура волка на его щите блеснула под струей, и глаза его словно вспыхнули живым светом.

Один за другим, в молчании, воины омывали щиты, таким образом в последний раз мысленно обращаясь к жизни – здесь ли или в Царстве Теней Героев. Когда же этот тщательно исполняемый обряд был завершен, все потянулись обратно, чтобы вооружиться для боя.

Каждый из них помнил, что, погибнув, мгновенно отправится в страну, духи которой, их собственные предки, были ныне их врагами.

После гибели Горгодумна вождем отряда стал Киммен, переживший двадцать четыре сражения, угнавший триста одиннадцать голов скота и повергнувший семерых героев без пролития крови. Он не просил звания вождя, но, как видно, женщины-старейшины, в особенности Заботница, обсудили достоинства каждого воина и сделали единственно возможный выбор.

Киммен был достаточно рассудителен, чтобы поставить Кимона по правую руку от себя, и достаточно благоразумен, чтобы понимать: по левую руку должен встать искусный боец. Он выбрал Катах, наставницу воинов. В Греции или в Иллирии такое решение вызвало бы мятеж. В пользу этих диких, затерянных в глуши кельтов скажу, что они безропотно приняли решение Киммена – и хорошо сделали: она одна стоила троих мужчин.

Щиты были омыты, затем все воинское снаряжение сложили в две повозки. Военный отряд молча двинулся из долины, начиная двухдневное путешествие к священной роще и Громовому холму.


Мы шли по древней земле, и места, по которым мы проходили, носили имена, данные им еще предками. Выйдя из долины, перешли перевал Молочных братьев, к югу от холма Подающей Знак, куда дважды в жизни приходили женщины-старейшины, чтобы открылись глаза их души. Вдоль мелкой речушки мы вышли в долину Лунного Оборота, где раз в девятнадцать лет псы и зайцы оборачиваются людьми. Затем по равнине, названной Грохот Колесницы, где два героя одиннадцать лет бились и, не в силах одолеть друг друга, умерли. Направляя навстречу противнику грохочущие плетеные повозки, мы вышли к Нантосвельте, принесли реке кровавую жертву и снова повернули на восток, чтобы в сумерках скрыться в священной роще.

Здесь мы раскинули лагерь, дали отдых усталым животным и искупались в прохладной речной воде. За ночь собрали колесницы и скрыли их под ветвями вечнозеленых деревьев и гибкими лапами тиса. Выбрали возничих, и мне выпало стать одним из них. Мое новообретенное умение прыгать через колесницу убедило Киммена, что мне по силам совладать с парой коней и крутыми поворотами.

Мне полегчало, когда Дренда, отличный копейщик, согласился ехать на моей колеснице. Он знал, что попадет в руки недоучки, но счел, что меня все-таки хватит на то, чтобы довезти его до места, дать время спрыгнуть и вступить в битву, а самому отъехать и ждать в сторонке, пока он меня позовет.

– Тоже важное дело, – заверил он меня и добавил с ухмылкой: – Только будь добр, не вскакивай на дышло на всем скаку!

Я охотно обещал исполнить его просьбу.

Думаю, они просто не желали допускать меня до сражения, считая, что как боец я недорого стою, а в других отношениях слишком ценен.

Разместив колесницы и воинов, мы приготовились к битве.

Киммен вооружился первым. Он снял с железного шлема султан из волчьего хвоста и заменил его пучком перьев цапли, обычным в этой части земель гипербореев.

Тяжелые доспехи из бычьей шкуры он надел поверх льняной рубахи, чтобы не натереть кожу до кости. Шкура в четыре слоя прикрывала ему плечи и грудь, а на спине спускалась до поясницы. Закаленным во льду железным клинкам северян нужно было двадцать ударов, чтобы рассечь такую броню. Живот защищал широкий бронзовый пояс, горло – тонкая полоска железа вокруг шеи, а поверх полосатых красно-синих штанов спускался длинный передник из мягкой оленьей кожи. Серые козловые сапоги и поручи из черненой конской кожи завершали одеяние. Киммен откинул плащ за спину и прошелся перед нами с уверенным видом, призывая либо отбить крепость, либо заслужить честь беседовать с отцами и матерями в Ином Мире.

Он был блестящ и могуч. Утренний свет блестел на рыжих волосах и рыжих усах, отражался от пяти отогнутых в разные стороны наконечников его кайбулга – тяжелого копья, способного выпотрошить врага одним ударом.

Все сняли султаны-тотемы с боевых шлемов и прикрепили их к знаменам: кабан-секач, волки, соколы и коршуны, прыгающая форель, лисицы, выдры, совы, псы удачи… Знамен было едва ли не больше, чем людей. Шлемы украшали теперь настоящие или бронзовые перья – знак того, что воин готов, получив один из семи смертельных ударов, птицей улететь к предкам.

Кимон облачился в детские доспехи, такие же, как у Киммена, но из мягкой кожи, с тонкими, подбитыми тканью железными щитками на животе и в районе сердца.

Мунда оделась так же, как брат, хотя и не собиралась сражаться. Это был всего лишь символический жест. На ее маленьком щите охрой был выполнен лик Бригиты. Кроме того, Бригита, как дух-покровитель, нашептывала предостережения в уши девочки, когда та становилась женщиной, хотя от чего она предостерегала, я никогда не спрашивал, и еще она была духом Земли, к которому порой обращались эти кельты во времена перемен или принятия решений.

Случайно или сознательно избрала Мунда ее лик, но выбор был удачен.

И вот Кимон вышел на берег Нантосвельты, и с ним шли Глашатай правителя и Рианта-Заботница. Он прокричал свою песнь крови со всей силой зрелого мужа. Из тростников взлетели испуганные цапли. Птицы собрались в стаю и закружили над плакучими ивами дальнего берега.

Наши лица бледнее луны,
А одежды в засохшей крови,
Берегитесь, враги!
Это мертвое войско идет,
Это смерть несут мертвецы
Тем живым, кто встал на пути.
Берегитесь, враги!
Слышишь лязг боевых колесниц?
Слышишь эхо тяжелых шагов?
Это мертвые кельты идут.
Мертвецы, но доблесть жива:
Мертвецы, но ветра быстрей,
Мертвецы, но тверды как скала,
Мертвецы, но бури сильней.
Смерть в оскале вражьих голов,
Что на поясе нашем висят.
Смерть сверкает на наших мечах,
Смерть сочится из ран мертвецов,
Выступает от наших врагов
На зеленом покрове земли.
Обагрим ее нежную грудь,
Алой кровью вражьей зальем,
Чтобы красные воды река,
Весть о нашей победе неся,
От поверженных наших твердынь
Вдаль катила и чтоб на полях
Завтра алая встала трава.
Кровь и золото, кровь и мечи —
Вот что нынче на солнце блестит.
И слетается уж воронье
И пророчит вам скорую смерть,
Клювы точит – вам очи клевать.
То-то славный готовится пир!
То-то пьяное будет вино!
Берегитесь, враги!
Это мертвое войско идет.


Солнце стояло уже высоко, когда мы, развернувшись в цепь, выступили из-за деревьев рощи на равнину МэгКата и двинулись к темным крутым склонам холма Тауровинды.

Сразу стало ясно, что с последнего нашего визита силы Теней Героев пополнились. Опушка рощи отмечена была высокими деревянными фигурами мужчин, грубыми до уродства, стоявшими на широко расставленных ногах и сжимавших в руках кто щит, кто дубину. Лица всех этих истуканов были обращены к роще. Они яснее ясного говорили: ни шагу дальше.

На гребне крепостной стены хлопали на ветру черные и желтые вымпелы, объявляя о присутствии множества Мертвых и Нерожденных.

Но главные ворота были по-прежнему распахнуты настежь.

Кимон не медлил. Стоя в головной колеснице, – возничим у него был великан Иал, более известный под гордым именем Дикарь, – он пронесся по высокой траве. За ним на поле оставалась широкая борозда. Колесница встала на расстоянии броска из пращи от главных ворот. Мы разбились на три отряда: восемь воинов Кимона выдвинулись вперед вслед за ним, образовав полукруг позади колесницы. Я отвел свою колесницу и людей чуть к северу, а Сетерн – к югу. Наши воины топтались по лугу, расчищая место для битвы. Нэдкрантайл Эринский и паризий Ларен скакали, растянув между собой длинную цепь, цеплявшую и выворачивавшую с корнем кусты терновника и дубовую поросль, пробравшуюся на равнину, возвращенную под власть Иерноса Сажателя лесов. Мы подняли много шума, крича и звеня оружием, а потом остались ждать под холодным светлым небом, следя за облаками, в опасении, как бы солнце, выглянув в прорыв между тучами, не ослепило нас. Киммен с шестеркой бойцов разъезжал перед воротами на своем тяжеловесном скакуне, вызывая Мертвых на бой.

Колесница Кимона подкатила к моей. Мальчик гонял по равнинной узкой полосе луга под восточными валами. Бессмысленное движение, но ему было не усидеть на месте. Он свирепо хмурил брови, распущенные волосы развевались на ветру.

– Я не могу больше ждать! Дай нам увидеть их, Мерлин! А если не можешь, скажи хоть, что ты видишь!

Я вижу, как белеет. Я вижу кости…

Я вздрогнул, припомнив слова Мунды. Над холмом стояла тишина, распахнутые ворота казались входом в ловушку. Я чувствовал тайную угрозу, но, призвав сокола и пролетев над крепостью, увидел только пустынную дорогу, безлюдные укрепления, разрушенные дома.

Сокол описал круг и вернулся. Мне не хотелось слишком надолго оставлять свое тело без присмотра, но в последний миг его призрачного существования он заметил – я заметил – рябь в траве за нашими спинами.

Я прокричал Кимону и его копьеносцу Иале:

– Сзади! – и сам развернул легкую повозку лицом к засаде.

Тридцать высоких воинов, в ржавых кольчугах, в черненых шлемах, уже бежали на нас, по пояс в высокой траве. Такие доспехи – простые, старинные, тяжелые – мне случалось видеть во многих землях. Мертвые – некогда великие герои, теперь – просто мясники. Простые длинные блестящие мечи в их руках равнодушно делали свое дело. Внезапно взлетевшие в воздух дротики застали нас всех врасплох. Несколько человек упали навзничь. Кимон бросил свою колесницу вперед, одной рукой сжимая поводья, другой размахивая длинным копьем. Я слышал его крик:

– Один на один! Я требую поединка!

Но решить этот спор поединком предводителей представлялось теперь недостижимой мечтой.

Мунремур, нападавший пешим, упал под ударом меча. Копье, пронзившее горло, сбросило с колесницы Иалу. Враги подступали к самой колеснице Кимона, но Дренда спрыгнул с моей повозки и щитом и копьем прикрыл мальчика. Враги, окружив одинокого бойца, быстро свалили его, но я видел, что ему удалось отползти, скрываясь в траве. Кимон хлестнул поводьями лошадей, разворачивая колесницу, пинком сшиб воина, запрыгнувшего к нему и пытавшегося схватить мальчика. Мертвый перевернулся в воздухе, и мое копье достало его. Я уже гнал коней за колесницей сына Урты.

Кимон развернулся в высокой траве и изготовился к новой атаке. На губах у него выступила пена. Страх и ярость! Он обнажил меч. Молодой Ларен, желая защитить сына правителя, вскочил в его колесницу. В руке у него были зажаты дротики.

Кимон краем глаза заметил меня и выкрикнул:

– Мы их побьем, Мерлин!

– Нет! – возразил я. – Это ловушка! Они на холме, поджидают тебя! Возьмут заложником!

– Ха! – выкрикнул он. Это был не смех – сигнал коням. Они рванулись назад, в сечу. Ларен использовал прием «четырех копий», но это был последний подвиг в его жизни.

Кимон пригнулся: кровь залила его от глаз до пояса. Ларен потерял жизнь вместе с головой, когда один из врагов, перепрыгивая через колесницу, в полете нанес удар.

Вижу, как белеет. Вижу кости.

Если Урта вернется живым, как я взгляну ему в глаза, если среди костей, белеющих в поле, будут кости его сына? Колесница Кимона уже проскочила ряды сражающихся, и он хлестал коней, гоня их к Бычьим воротам.

И тут из-за стены показалась конница. Боевые кони выбежали на равнину, неся в седлах тех самых всадников в серых плащах, что загнали Кимона в рощу после его безумного вызова под стенами крепости.

Киммен и Катах уже бежали ему на помощь, и я тоже спешил выручить мальчика.

Но всадники, окружив его колесницу, не подступали ближе: серые воины стеной отгородили сына правителя от поля боя. Кимон метался, нанося удары во все стороны, прорываясь, но всадники, отступая и возвращаясь, удерживали его на месте.

Их предводитель проехал взад-вперед вдоль ряда своих воинов. Его серые глаза смотрели прямо на меня: сейчас, я знал это твердо, он ясно видел меня. Я приоткрыл свой слух и уловил его шепот:

– Уходи с холма. Мальчик наш…

Я узнал голос. Это он говорил со мной в крепости сквозь ливень – человек, похожий на Урту.

Но я уже разогнал свою колесницу. Легкое копье пробило борт, стрела ранила в шею левого в паре коней. Стройный скакун словно не заметил раны. Кимон видел меня и выкрикивал что-то. Воины в кольчугах прыгнули ко мне. Я голыми руками сбросил их вниз.

Камах, Сетерн и еще четверо наших воинов стояли наготове. Высокий воин на могучем коне выскочил мне наперерез, заслонив кричащего, мечущегося мальчика. А мальчик рвался в бой, не выпуская поводьев, потрясая мечом.

Мелькнула мысль призвать волка. Волк с колесницы мог бы перепрыгнуть стену всадников, схватить Кимона и умчать его от опасности. Я уже начал призывать чары, которые бы уподобили меня волку, дали силу зверя, затуманили бы глаза смотрящих, чтобы образ волка представился их взглядам.

Кимон избавил меня от лишних трудов. Он высоко подпрыгнул, перевернулся в прыжке. Еще один прыжок, а с третьего он перескочил стену серых плащей, метнулся в сторону, метнув в другую свой короткий меч в наезжавшего на него всадника. Клинок, дрожа, застрял в горле воина, и тот опрокинулся назад, вываливаясь из седла. Кимон подтянулся через борт моей разбитой повозки, подхватил мой щит, снова спрыгнул вниз, трижды прокрутился на месте и плашмя метнул тяжелый щит над примятой травой. Мой призрачный собеседник вылетел из седла, сбитый ударом.

Будь у моего щита острая, заточенная кромка, воина разрубило бы пополам – с такой силой метнул юный Кимон тяжелый овал крытых бронзой деревянных пластин.

Он в кувырке вернулся на колесницу, страшный, залитый кровью, струившейся из рассеченной щеки. В глазах стояли слезы, он выкрикивал:

– Разбиты! Мы разбиты! Отец станет стыдиться меня.

– Не разбиты! Просто отступаем. Отец будет гордиться тобой!

Я развернул коней и погнал их сквозь высокую траву. Всего одиннадцать человек из нашего войска, верхом на конях или бегом, бросились за нами. Всадники в плащах возвращались в крепость неспешным шагом, а прочие обитатели Страны Призраков склонялись над нашими убитыми, собирая мрачные трофеи и насаживая их на копья.

За первыми деревьями рощи мы оказались в безопасности. Но Кимон растерянно и беспомощно оглядывался: его советчик, мудрый молодой Ларен, лежал порубленный на той самой земле, на которую положили когда-то новорожденного Кимона, чтобы он узрел звезды над родным домом, прежде чем отослать ребенка к приемным родителям клана корнови. Он стоял в тени, угрюмо глядя на равнину, над которой уже начали собираться вороны.

– Отец станет стыдиться меня, – тихо повторил он и резко добавил, не дав мне вставить слова: – И не разубеждай меня. Плохой это был день для всех нас!

– Хуже – для тех, кто остался на копьях. Но твои кости не белеют под небом.

Он не слушал утешений, мрачно уставившись на головы, выставленные над Бычьими воротами.

– Я был не прав. Это моей голове следовало таращиться с копья. Права была Мунда!

Мунда? Значит, она говорила и с братом? Я спросил Кимона, что сказала ему сестра.

– Выждать время. Собраться с силами. – Он оглянулся на меня, в глазах его стояло отчаяние. – Я должен теперь предложить себя в заложники, Мерлин… но пока Урта не вернулся, я не могу! Нет, я не боюсь. Но отцу понадобится сын, когда он вернется из своей Греции. Разве не так?

– Так. – Это было все, что я мог сказать мальчику.

Добрые боги, на моих глазах этот хрупкий юнец совершил подвиг, каких не совершали всадники и щитоносцы на Фермопилах! Если бы враг наш принадлежал к живущим, честь требовала бы от него теперь предложить себя в заложники, хотя, по правде сказать, он был еще слишком молод. Никогда не брали в заложники детей правителя, не закончивших срок пребывания в приемной семье. Убить такого было можно, но взять в заложники – нет.

Однако все это были праздные умствования. Мы сражались с Мертвыми, и немалой победой было лишить их такой добычи, как сын правителя.

Оставив мучимого раскаянием Кимона одного, – мне казалось, что ему это будет на пользу, – я вернулся на равнину и смотрел, как мясники заканчивают свою работу. Я удивился, увидев рысцой подъезжающего ко мне предводителя всадников. Он ехал один, безоружный, закинув за спину щит и обнажив голову. Нерожденный, теперь в этом не было сомнений. Он предстал передо мной в облике средних лет своей будущей жизни – как видно, самого в ней богатого приключениями времени. Развернулся ко мне правым боком – в знак мирных намерений, полагаю.

– Кто ты? – окликнул он меня.

– Тот, кто старше белых костей, лежащих под этим холмом, – ответствовал я. – Старше дуба, срубленного для первых ворот его крепости, старше земли, засыпанной в первые стены; столь старый, что вхожу в Страну Призраков и выхожу обратно, не замечая различия…

– Мертвый, стало быть. И все же живой. Так мне кажется.

– А ты? Кто ты такой?

– Хороший вопрос, – засмеялся всадник. – Хотел бы я знать ответ. Но это мои места: я здешний. Этот холм я видел во сне. Не могу дождаться, пока займу его. Мальчику не будет вреда… от меня. У тебя есть имя?

– Такого, какое можно назвать, – нет. А ты? Ты получил имя?

– Порой мне кажется, да, а порой – нет. Это проклятие тех, кто ни там, ни здесь. Я не желал мальчику вреда…

– Это я знаю.

– Но есть другие. Их больше, чем нас. И все мы твердо решились остаться в этой крепости. Так что если хочешь сохранить кровь и мозг своего чудо-прыгуна, держи его отсюда подальше. Поверь, если он вернется, я сам нанесу смертельный удар. Пусть сердится, пусть краснеет. Пусть лучше кровь приливает к щекам, чем льется на траву. Я думаю, ты понимаешь. Ты видишь, что будет. Видишь кровь. Видишь пир воронов…

– Кто ты? – выкрикнул я, открывая глаза, но туман, отделявший меня от Страны Призраков, застилал зрение.

Еще не рожденный, но муж великой мощи; он сидел в седле своего горячего скакуна и в то же время скитался в лесах в поисках собственных ответов. В одном я был уверен: нам с незнакомцем суждено встретиться снова в его настоящей жизни.

– Кто ты? – снова прошептал я и по наклону его головы понял, что вопрос услышан.

– Не знаю, – последовал ответ после долгого молчания. – Мне не дано знать. Но в одном я уверен: гниль завелась в сердце страны за рекой. Там Отравленный, Несущий Смерть. Он берет пленников и внушает им, что они – повелители. А я не хочу быть среди них!

– Почему же ты среди них?

– Потому что я – пленник и верю, что я повелитель.

Он еще помедлил, испытывая тревогу на грани двух миров, двух состояний духа.

Потом проговорил шепотом, доступным только моему слуху:

– Мне снилось имя, незнакомое имя. Быть может, мое. Быть может, нет.

– Ты скажешь мне?

– Пендрагон. Звучит странно на мой слух. А на твой? И не скажешь ли ты мне теперь своего?

– Мерлин! – выкрикнул я. – Это всего лишь прозвище, но я ношу его дольше других.

– Это имя я запомню.

Он уже повернул коня и уезжал.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru