# Поцелуй разбойника

Мэри Грин

О Полночном разбойнике, покорявшем женщин своим магическим обаянием, ходили легенды. Но кто бы мог поверить, что под маской загадочного «джентльмена удачи» скрывается знатный лорд, избравший столь странный род развлечений, дабы избавиться от скуки! Никто, кроме прелестной девушки, которую Полночный разбойник взял в заложницы, – взял, еще не подозревая, что невинная прелесть юной пленницы зажжет в его сердце пожар великой страсти, противостоять которой не в силах ни мужчина, ни женщина!..

## Глава 1

Суссекс, 1749 год

Слишком поздно!..

Будь он в свое время понастойчивее, сейчас стоял бы перед алтарем на месте жениха Маргерит. Ник Терстон смотрел, как женщина, которую он любил больше жизни, идет по выложенному плитами полу церкви к Чарлзу Бойнтону, лорду Рэнсфорду, его лучшему другу. Сколько препятствий пришлось преодолеть Чарлзу и Маргерит, чтобы спасти свою любовь, – разлука, мерзкие сплетни да еще этот негодяй Монтегю Ренни, неоднократно пытавшийся оклеветать Маргерит в глазах общества. Но все это позади, и теперь они вместе.

Соперничество Ника и Чарлза началось еще тогда, когда они пытались защитить Маргерит от угрозы, которую представлял для нее Ренни. В конце концов ее любовь завоевал Чарлз, но это отнюдь не облегчило боль в сердце Ника.

На Маргерит было кремовое парчовое платье с пеной из кружев, обрамлявших рукава и вырез лифа. Волосы ее были уложены в высокую прическу, напудрены и украшены жемчужными нитями. Сверкающее бриллиантовое ожерелье на нежной шейке – она была само очарование!

Ее сияющая улыбка наполнила душу Ника щемящей тоской, от которой сжималось сердце и слезы наворачивались на глаза. Когда в последний раз его мир лежал в руинах? Наверное, когда умер отец. Как ненавистно ему это беспомощное отчаяние безвозвратной утраты!

Сегодня самый счастливый день для Чарлза и Маргерит. Ему бы порадоваться за них, да он и в самом деле рад, но это не мешает ему испытывать горечь потери. Ну почему он не боролся за нее? Почему так легко сдался и уступил ее другому?

Ник сказал Чарлзу, что не будет присутствовать на церемонии венчания, но не смог не прийти. Он должен был стать свидетелем их счастья. Забившись в полутемный угол церкви, он с завистью смотрел на улыбающегося Чарлза. «Черт, не следовало мне сюда приходить. Зачем себя мучить?»

В расшитом золотом кремовом атласном камзоле и в золотистом парчовом жилете Чарлз выглядел как король, король червей, который получил свой самый главный в жизни приз – любовь.

Конечно, Чарлзу чертовски повезло, но ведь он и сам проявил редкую настойчивость, и холодный отказ Маргерит его ничуть не смутил. Чарлз помог ей пролить свет на тайну прошлого, которая пятном легла на ее репутацию, а попутно завоевал и ее сердце.

Маргерит дала Чарлзу руку, и Нику почудилось, что он слышит, как бьются в унисон их сердца. Любовь поднялась к высоким каменным сводам старинной церкви Мортимерс-Мидоу, вырвалась на простор и заполнила собой все вокруг – весь Суссекс. Благодать, да и только, черт побери!

Ник проглотил комок, подкативший к горлу. Глаза заволокло влажной пеленой. Да, он счастлив за них, чума его возьми совсем! Они созданы друг для друга – он знал это с самого начала, Может, именно поэтому он не особенно старался завоевать расположение Маргерит?

Нет, надо быть честным хотя бы перед самим собой. По правде сказать, он просто боялся сократить расстояние между ними, особенно после того, как она заявила, что все его ухаживания ни к чему не приведут.

Он не был готов к отказу, а в том, что она ему откажет, он не сомневался. Хватит с него разочарований. Он больше не намерен подвергать себя подобным унижениям.

Сладкий аромат роз одурманивал, отпечатывая в памяти день свадьбы Маргерит. Отныне воспоминания о ней будут неразрывно связаны с розами. Через несколько секунд она станет маркизой Рэнсфорд, и он потеряет ее навсегда. Чарлз увезет ее к свадебному столу, а потом, оставшись с ней наедине, заключит в объятия, и их сердца исполнят гимн любви.

Ник закрыл глаза, проклиная свое малодушие и в который раз спрашивая себя: зачем он явился сюда? До него смутно долетал гул голосов, шуршание шелков, слова клятвы, которые произносили влюбленные у алтаря.

Гости столпились в проходах церкви. Ник почувствовал, что задыхается, и, пошатываясь, как пьяный, вышел на улицу. Кто-то окликнул его, но он, сделав вид, что не слышит, зашагал вперед.

Прочь… прочь от боли и воспоминаний.

С сегодняшнего дня он целиком посвятит себя тому, что стало единственным смыслом его существования, – сиротскому приюту. От него, Ника, зависит судьба ста с лишним детей, и их улыбки сполна окупят беспутную жизнь праздного аристократа Николаса Терстона.

Нет, он никогда не считал себя настоящим аристократом, но его в свое время официально усыновил баронет, один из самых достойных людей, каких приходилось встречать Нику.

Сэр Джеймс Левертон был человеком добрым и терпимым, и Нику очень не хватало сейчас приемного отца. С тех пор как три года назад гроб с его телом опустили в могилу, в душе Ника образовалась ноющая пустота.

Ник, как старший из сыновей, получил в наследство вместо титула ответственность за семью. Это бремя он нес скрепя сердце. К печали примешивалась досада: ему было не под силу исцелить гнилую сердцевину этого семейства. Что Ник мог сделать, если Итан старательно разрушал все, что он пытался построить? У Итана, законного главы семьи, в жизни была одна цель – как можно скорее загубить свою жизнь пьянством и азартными играми.

Ник повернулся спиной к церкви и к своему прошлому. Надо забыть Маргерит и двигаться дальше, подумал он, взял поводья своего жеребца у конюха и вскочил в седло. Как только стемнеет, он выйдет «па работу».

Ночь принесла с собой порывистый ветер и запах влажной земли и прелых листьев. К концу сентября становилось все холоднее – приближалась зима. В зимние месяцы Ник обычно не совершал ночных набегов: и путешественников на дорогах становилось все меньше, и погода могла подвести. Но до зимы пока еще далеко.

Он натянул черную рубашку, черный бархатный сюртук И небрежным узлом завязал черный шейный платок. Единственным светлым пятном в его костюме были белые перчатки – визитная карточка ночного грабителя, когда тот протягивал руку за кошельками и драгоценностями, которые его жертвы швыряли ему в бессильной ярости.

Ник надел черную кожаную маску, почти полностью скрывавшую его лицо, кроме глаз и губ. Стянув волосы лентой, он спрятал их под напудренным париком и накинул на плечи черный плащ. Он затаился в домике, спрятанном в чаще леса к северу от Кэкфилда.

Лачуга и земля принадлежали Ною Бишопу, старому конюху, который служил семейству Левертон почти тридцать лет. Ной был преданным слугой и другом Ника и обладал многими талантами.

Без сообщников в таком деле не обойтись, и у Ника их было двое. Один из них – Ной – присматривал за Пегасом, вороным жеребцом с белыми чулочками на передних ногах. Пегас – разбойничий конь, не понаслышке известный путешественникам.

Второй сообщник – Рафаэль Ховард, разбойник с большой дороги – присоединился к Нику однажды ночью, когда они одновременно напали на одну и ту же карету. Ник почти ничего не знал о Рафе – тот страдал частичной потерей памяти после возвращения с войны. Эта странная дружба возникла между ними в прошлом году.

Ник пообещал помочь Рафу разузнать о его жизни до войны, но Раф заявил, что еще не готов к встрече с прошлым. Он всегда появлялся ровно в десять вечера, если намеревался принять участие в ночном разбое. Он, как правило, был пунктуален, говорил мало и никогда не улыбался.

Ник услышал бой часов и посмотрел на циферблат: было ровно десять. В очаге пылал огонь, освещая и делая более уютной бедно обставленную комнату с изъеденными молью одеялами на кроватях.

Дверь открылась, и на пороге появился Раф, одетый в черное и молчаливый, как обычно.

Ник усмехнулся:

– Точен, как всегда. – Бросив взгляд на скрытое маской лицо друга, он ощутил холодную собранность Рафа. Ему всегда казалось, что тот старается не показывать, что страдает от боли, пронзающей его тело. Раф никогда не упоминал о своих ранениях, а Ник не хотел проявлять излишнего любопытства. Если Раф захочет рассказать о себе, тогда другое дело.

– Я готов, – сказал Раф. Голос у него был низкий, глубокий. – Я слышал, герцог Этвуд устраивает бал в честь совершеннолетия своего сына. Дамы увешаны драгоценностями. Хорошо бы собрать урожай, когда гости начнут разъезжаться.

Ник ухмыльнулся.

– Этвуд? – Да уж, ограбить гостей верховного судьи – шаг достаточно рискованный и дерзкий.

«Дамы увешаны драгоценностями». Он знавал таких – они презирают нищих и считают, что бедность и голод посланы этим несчастным за их грехи! Как будто ребенок волен выбирать бедность или богатство. «Будь они прокляты!» – мысленно выругался Ник, и застарелая ненависть всколыхнулась в нем с прежней силой.

– Что ж, забавно было бы обчистить гостей Этвуда. Раф не улыбнулся, только склонил голову набок, как бы раздумывая, в самом ли деле это так забавно, как кажется, – ограбить тех, кто мечтает увидеть Полуночного разбойника на виселице.

– Это вызов, и мы обязаны его принять. Ник надвинул на глаза треуголку.

– Ты прав. Я готов. Едем!

Пегас нетерпеливо загарцевал – почувствовал, что хозяин насторожился, услышав стук колес приближающегося экипажа. Ветер рвал листья с деревьев, раскачивал кроны, и ветки исполняли какой-то безумный танец.

Ник переглянулся с Рафом. Глаза его привыкли к полумраку, и он различал рядом напряженно застывшую фигуру своего сообщника. Всегда есть риск, что ограбление сорвется. Меткий выстрел кучера – и конец. Или поймают тебя и повесят на городской площади.

– Бал, наверное, закончился. Гости разъезжаются, – еле слышно прошептал Раф. – Посмотрим, нет ли у них охраны.

Карета, слабо освещенная двумя фонариками по бокам, проехала мимо.

– Верховых нет, – заключил Ник. – Вот глупцы!

– Может, они живут неподалеку, – высказал предположение Раф и повернул коня на тропинку, петлявшую в лесу параллельно главной дороге.

Ник последовал за ним. Через несколько минут они обогнали карету и, поскакав наискосок через заросли придорожных кустов, выехали на дорогу. Ник выхватил один из заряженных пистолетов, притороченных к седлу, и, направив его на кучера, в сопровождении Рафа двинулся навстречу карете.

Лошади в упряжке шарахнулись в сторону и испуганно заржали, когда Пегас выскочил на них из темноты. Раф, не теряя времени, запрыгнул на крышу кареты и приставил пистолет к виску кучера.

– Жизнь или кошелек! – крикнул Ник, соскочил с коня и просунул пистолет в окошко кареты. – Давайте сюда все ценное и не вздумайте сопротивляться, иначе вам несдобровать! – Он прижался к стенке кареты, на случай если кто-нибудь целится в него из окошка, и осторожно отворил дверцу. – Выходите!

Два путешественника, высокий худой мужчина и полная дама, неохотно вышли из кареты. На джентльмене был бархатный камзол с серебряным шитьем, напудренный парик, шейный платок с алмазной булавкой и туфли с серебряными пряжками. Лицо его исказила гримаса гнева, и он замахнулся на Ника тростью.

Ник ловко увернулся и выхватил у него трость. Джентльмен выругался и отпрянул назад.

Леди, хоть и тряслась от страха, смерила Ника высокомерным взглядом. Ник заметил у нее на шее алмазное ожерелье. Он молча протянул руку, и дама стала торопливо расстегивать застежку.

– Ты грабитель! – в бешенстве возопил джентльмен.

– А вы, сударь, богатый толстосум, наживший себе состояние за счет своих крестьян.

– Это ложь! – возмутился тот.

Ник ловко опустил ожерелье в карман сюртука!

– Кольца и серебряные пряжки также принимаются, – процедил он, наставив пистолет на джентльмена. – Пошевеливайтесь!

– Тебя повесят, мерзавец! – прошипел незнакомец. – Герцог Этвуд – мой лучший друг.

– Если он ваш друг, то вы наверняка с легкостью пожертвуете эти побрякушки на благое дело.

– Как я буду жить без бриллиантов! – запричитала дама, покачнувшись, словно собиралась упасть в обморок.

Ник взял ее руку и отвесил галантный поклон, не спуская глаз с ее сопровождающего.

– Миледи, мне жаль огорчать вас, но пусть вас утешит мысль, что ваши бриллианты помогут накормить голодных.

– Я не подаю нищим, – высокомерно заметил джентльмен. – Жалкие твари! Ленивые, невежественные, да к тому же еще и плодятся, как мыши. – Он швырнул пряжки Нику, и тот ловко поймал их одной рукой. Злость охватила его, но он промолчал, зная, что с аристократом спорить бесполезно. Ведь тот просто высказал общее мнение знати.

– В таком случае, сэр, вы поделитесь с ними против своей воли.

– Ты ответишь за это, негодяй! Я получу обратно свои ценности, да еще и выгадаю на этом.

– Человечество погубит алчность, – вздохнул Ник и процитировал стишок, который вместе с белыми перчатками стал визитной карточкой Полуночного разбойника:

Путешественник богатый,
Не жалей о том,
Что придется распрощаться
С толстым кошельком.
Жадность – грех.
Полуночный разбойник
Позднею порой
Вмиг облегчит твой карман
Заодно с душой.

– Это просто возмутительно! – фыркнул джентльмен.

– А теперь ваш кошелек, сэр, и можете следовать дальше.

Ник поклонился даме, которая, всхлипывая, обмахивалась веером. Он процитировал еще одно стихотворение, которое вычитал в третьем томе популярного поэта Роуза:

Мы встречались на рассвете.
Пред твоею красотой
Трепетал я вновь и вновь.
И в долине меж холмов
Отыскал любовь.

– Слушай, ты, негодяй! Прекрати оскорблять нежные уши моей супруги всякой дребеденью! – взвизгнул джентльмен. Он бросил кожаный кошелек на землю, схватил даму за руку и потянул ее к карете.

Дама прижала пухлую руку к груди и завороженно уставилась на Ника. Ник усмехнулся – несмотря на темноту, он был почти уверен, что щеки ее залились румянцем. Ник отвесил ей галантный поклон. Этот дурацкий стишок всегда безотказно действует на благородных леди. Хорошо он все-таки придумал – читать романтические вирши своим жертвам. Так они охотнее расставались со своими драгоценностями.

Ник подобрал кошелек и вскочил в седло. Раф спрыгнул с крыши кареты на спину своего коня и огрел хлыстом коренника. Карета рванулась вперед.

Ник и Раф растворились в непроглядном мраке лесной чащи.

Ник знал, что их жертва поднимет шум примерно через час.

– Нам лучше удалиться в южную часть поместья Этвуда и попытать счастья там. Наши преследователи не допускают мысли, что мы появимся рядом с особняком верховного судьи после первого же нападения.

– Ты прав, – согласился Раф. – У нас будет время пощупать не один туго набитый карман, прежде чем капитан Эмерсон разгадает нашу хитрость.

Ник рассмеялся.

– Эмерсон думает, что мы промышляем севернее, по дороге на Лондон. Наша новая стратегия собьет его с толку, и только через месяц он сообразит, что к чему. Впрочем, вряд ли его это остановит – этот упрямец достоин уважения. Кроме того, он мой друг..

– Он как заноза под ногтем! – крикнул Раф, несясь галопом рядом с Ником через луг.

– Шотландское упрямство. Ни за что не сдастся, пока не отловит очередного злодея. Я слышал, на прошлой неделе он поймал с поличным шайку контрабандистов. Это были хитрые бестии, но он затаился и терпеливо ждал, когда они себя обнаружат.

– Пока он не поймает с поличным нас с тобой, мне нет никакого дела до его подвигов, – возразил Раф, пришпоривая коня.

Великолепный жеребец полетел как птица над пожухлой травой. Пегас прибавил ходу, чтобы нагнать своего товарища. Нику нравилась быстрая езда. Как хорошо, что у него есть такой четвероногий друг, думал он, придерживая рукой треуголку.

Они ограбили еще одну карету, пополнив притороченные к седлам сумки бриллиантами и рубиновой диадемой. Еще один экипаж, и довольно, решил Ник, пока они скакали вдоль петляющей дороги по лесу к восточной части необъятного поместья Этвудов. Рядом пролегала дорога на Лондон, предоставлявшая множество укромных уголков для засады – разумеется, если ты знаешь лес как свои пять пальцев. Ник был как раз одним из таких знатоков. Он выбрал незаметную тропинку, на которой они и затаились, чтобы встретить легкомысленных гостей Этвуда, отважившихся пуститься в путь без охраны.

Пегас нетерпеливо пританцовывал, взрывая копытами землю. Аромат влажной земли и мха щекотал ноздри. В воздухе пахло дождем.

– Смотри-ка, вот и карета, которую мы ждем, – прошептал Раф.

Со стороны дороги послышался скрип плохо смазанных колес. Экипаж несся на большой скорости, и Ник подумал было, не подождать ли более медлительных гостей, но Раф прервал его раздумья.

– Вперед! – крикнул он. – Охраны нет.

Они выехали на дорогу в тот момент, когда лошади, запряженные в карету, чуть замедлили ход на крутом повороте.

– Тпру! – крикнул кучер и со всей силы натянул поводья.

Лошади поднялись на дыбы; карета накренилась, встав на два колеса, потом с громким скрежетом колеса опустились на землю.

– Давай закончим с ним поскорее, – сказал Ник. Раф, как обычно, подъехал к карете и наставил пистолет на кучера. Ник направил Пегаса к дверце кареты и, склонившись, рывком распахнул ее и просунул пистолет внутрь.

– Выходите! – крикнул он.

Ни звука. Мертвая тишина. И тут тишину разорвал выстрел. Треуголка слетела с головы Ника – пуля прошла в нескольких дюймах от виска. Он быстро пригнулся. Едкий запах пороха наполнил воздух.

Пегас, испуганно заржав, взвился на дыбы. Ник с трудом его успокоил. Из кареты показалось черное дуло мушкетона.

Да, похоже, этот путешественник неплохо подготовился ко всем неожиданностям долгого пути, подумал Ник, поворачивая Пегаса, чтобы объехать карету сзади.

Он свистнул – это был условный сигнал Рафу: пора уносить ноги, пока их тут не перестреляли как куропаток.

Но Раф, казалось, его не слышал. Из-за туч показалась луна, и в этот момент путешественник осторожно вылез из кареты. Серебристый свет выхватил из мрака женскую фигурку в плаще, отороченном мехом, и широкой шляпе с перьями. В дрожащих руках женщина сжимала мушкетон. Успела ли она перезарядить его? Ник этого не знал и потому решил быть осторожнее.

Она сделала несколько неуверенных шагов. Ник наблюдал за ней из-за кареты. Перья на ее шляпке колыхались при каждом шаге.

Она его не видела, но по ее напряженной позе было ясно, что она напугана. Ник объехал карету и увидел, что та заляпана грязью по самые окна.

Значит, это не гостья Этвуда. Она проехала долгий путь, но в одиночку ли? Он заглянул в окошко кареты. Сквозь запыленное стекло внутрь проник лунный свет. Никого.

Ник бесшумно соскользнул на землю. Пегас в ожидании хозяина остался стоять неподвижно. Ник бросил поводья Рафу и снова затаился в тени кареты, наблюдая за женщиной, стоящей к нему спиной.

Наконец Ник подскочил к незнакомке и обхватил ее за талию. Широкий кринолин и бархатный плащ делали ее неповоротливой и неуклюжей. От неожиданности женщина пальнула, чуть не оглушив Ника.

Его добыча лягалась, шипела и брыкалась, но Ник крепко держал ее. Улучив момент, он вырвал мушкетон из ее рук и отшвырнул его в сторону.

Женщина вывернулась из его объятий и со всей силы ударила его кулаком сначала в грудь, а затем в челюсть.

Ник поморщился и схватил ее за руки.

– У леди вспыльчивый характер?

Ее лицо было так близко, что он видел, как гневно сверкают ее глаза. Грудь ее порывисто вздымалась. Невысокого роста, стройная, она едва доходила ему до плеча. Луна освещала ее силуэт, но лицо оставалось в тени.

– Пусти меня, мерзавец! – Она пнула его в ногу и скривилась от боли.

Он крепко сжал ее кулачки.

– Я не мерзавец, – вкрадчиво произнес он. – Я Полуночный разбойник, и благородные леди от меня без ума. Ни один волос не упадет с вашей головы, если вы добровольно отдадите мне свои драгоценности.

– Я не собираюсь выполнять твои приказания, негодяй, – высокомерно заявила она.

– А вы к тому же чертовски упрямы, – усмехнулся он. – Что ж, придется вам помочь. У меня большой опыт по части расстегивания дамских корсажей и извлечения оттуда бриллиантов.

– Мне наплевать на твои способности, разбойник. Отпусти меня!

Он не мог ее обыскать. Он понял это уже тогда, когда обнаружил, что она одна, без охраны. И все же… он не мог ее отпустить, хотя видел, как она трясется от страха. Испуганные глаза казались огромными, и Нику оставалось только гадать, как выглядят черты, которые скрывает от него ночная тьма. Какого цвета ее волосы – каштановые? А глаза – голубые? Ему никогда этого не узнать.

– Куда вы так спешите? И почему одна?

– Я не одна! Мой кучер…

– Да, превосходный защитник, нечего сказать, – рассмеялся Ник. Он коснулся рукой в белой перчатке ее шеи и почувствовал, как бьется под его пальцами тоненькая жилка. Она уперлась кулачками ему в грудь и напряженно замерла, как дикая испуганная кошка, в любую секунду готовая выпустить когти.

И вдруг одним ловким быстрым движением она сорвала с его лица полумаску. Напудренный парик упал на землю, и Ник ошарашенно уставился на, нее, а она внимательно разглядывала его лицо, стараясь запомнить черты до мельчайших подробностей. Бросив взгляд на его белые перчатки, она воскликнула:

– Так ты Полуночный разбойник! Я про тебя слышала. Но в отличие от других жертв она увидела его лицо!

– Я подробно опишу, как ты выглядишь! – сердито выкрикнула она. – Тебя поймают и повесят.

– Это мы еще посмотрим, – прошипел он.

В этот момент тишину нарушил отдаленный топот копыт. С севера по дороге мчались всадники, сквозь ветви деревьев в бледном лунном свете замелькали мундиры солдат, послышались выстрелы. Но почему они на лошадях? Солдаты ополчения всегда были пехотинцами. Чья-то конная гвардия? Некогда гадать. Надо поскорее уносить ноги.

– Черт бы их побрал, – пробурчал Ник.

Раф окликнул его, вскочил на лошадь и взял под уздцы Пегаса. Ник бросился к своему коню, крепко обхватив за талию пленницу.

– Пусти меня! – крикнула она.

– Брось ее, – посоветовал Раф, но Ник не послушался. Не мог же он допустить, чтобы она описала его внешность властям. Он взобрался на коня и посадил женщину перед собой, не обращая внимания на ее отчаянные попытки вырваться.

Раф растворился в темноте. Гвардейцы уже почти поравнялись с Ником. Он прижал женщину к себе и пришпорил Пегаса. Конь перелетел через придорожную канаву и, рассекая подлесок, бросился в чащу.

Ветки хлестали Ника по лицу и цеплялись за плащ. Он пригнулся к шее коня, уткнувшись лицом в бархатный плащ своей пленницы. Она брыкалась и молотила его кулачками. Вдруг платье ее зацепилось за куст и порвалось, и женщина вскрикнула от боли. Ник выругался и крепче обхватил ее за талию.

Пегас рванулся вперед и выскочил из кустов на простор. Между деревьями вилась тропинка, и конь поскакал по знакомому маршруту. Гвардейцы были совсем близко, но еще не появились из зарослей.

Ник повернул коня с дороги в лес. Только так можно оторваться от преследователей. Конь понесся по поросшим мхом камням, то и дело спотыкаясь на кочках.

Незнакомка осыпала его проклятиями, потом вдруг громко взвизгнула, так что Ник чуть не оглох.

– Заткнись, – рявкнул он, – или я тебя сброшу и ты сломаешь себе шею!

Очевидно, такая перспектива не на шутку ее испугала, потому что она тут же умолкла.

Ник изучил все лесные тропинки и уверенно гнал коня вперед. Пегас, обогнув огромный валун, перепрыгнул через поваленное дерево. Женщина ударилась затылком о подбородок Ника, и он невольно охнул от боли. Руки его ныли от усталости, он с трудом удерживал пленницу.

Пегас перелетел через ручей и выскочил на дорогу. Прежде чем свернуть на неприметную трону, ведущую к уединенной хижине, где их ждал Ной, Ник натянул поводья и оглянулся. Всадников не было видно, но вдалеке слышался топот копыт. Вряд ли солдаты заметят в темноте заросшую тропинку к его убежищу.

С облегчением переведя дух, Ник повернул коня к дому. Они ушли от опасности – пока. Женщина безвольно висела у него на руках.

Пегас медленно ступал по опавшей листве, пока не вышел к приземистой хижине. Рафа не было видно, но Ник не сомневался, что приятелю удалось ускользнуть от преследователей. Он никогда за него не беспокоился.

Придерживая пленницу за руку, Ник осторожно спустил ее на землю. Она молча повалилась на траву. Ник соскочил с коня и склонился над ней. Она была в обмороке. Он поднял ее на руки и понес к хижине.

Дверь со скрипом отворилась, и Ной высунул голову в проем.

– Это вы, мистер Ник?

– Да, открывай-ка дверь пошире, Ной. У нас гостья. – Он пронес женщину в полутемную комнату и положил на кровать, на которой иногда отсыпался после ночных набегов на дороги Суссекса.

Руки незнакомки были в ссадинах и царапинах. Блестящие длинные локоны, такие же черные, как и ресницы, выбились из прически. Шляпка с перьями потерялась по дороге.

Ник бросил взгляд на ее бледное личико и заметил опущенные уголки пухлых губ и усталые тени вокруг глаз. Она выглядела так, словно не смыкала глаз целую неделю.

– Черт возьми, – пробормотал Ник, быстро снимая перчатки, плащ и сюртук.

– Богатый улов сегодня? – спросил Ной, тревожно поблескивая карими глазами.

– Богатый, это точно. Ее надо бы покормить. Похоже, она в пути не один день.

– Я тут сварил похлебку – думаю, вы проголодались. И хлеба кусок припас.

Ник перевязал волосы, присел на край кровати и принялся растирать тонкие руки пленницы. Он уже знал, что она невелика ростом, но ее хрупкое сложение несколько скрадывал пышный кринолин, грудь скромно прикрывала муслиновая косынка. На шее не было драгоценностей, и от этого она казалась тонкой и беззащитной. Ник внезапно ощутил неодолимое желание коснуться ее и провести ладонью по щеке, чтобы она пришла в себя и посмотрела ему в глаза.

Несмотря на помятую одежду и растрепанную прическу, незнакомка принадлежала к высшим слоям общества, к тому же в ней чувствовалась скрытая женственность, и Ник ощутил… Нет, не прилив безудержной страсти, пока только влечение – и это очень удивило, ведь они не сказали друг другу еще и двух слов.

Пленница вздохнула, застонала и открыла глаза. Темно-синие, миндалевидные, они казались печальными. Женщина увидела Ника, узнала в нем своего похитителя и гневно нахмурилась.

– Ты все испортил, – прошипела она осипшим голосом и закашлялась. – Пропади ты пропадом!

– Зачем же так грубо? Я не сделал тебе ничего плохого. Она прикрыла глаза ладонью, и Ник заметил, что се рука до локтя покрыта царапинами – результат их бешеной скачки сквозь лесную чащу.

– Почему ты меня похитил? – устало спросила она. – Лучше бы позволил мне продолжить свой путь.

– Чтобы ты снабдила блюстителей закона подробным описанием моей внешности? Нет уж, благодарю покорно, мисс…

– Я скорее откушу себе язык, чем назову свое имя, – холодно отрезала она и взглянула на него темными загадочными глазами. Стоило ей только обратить на него взгляд, как его тут же охватило странное беспокойство. Он никогда раньше не видел таких печальных, недоверчивых глаз у молодой женщины. На него смотрели бездонные синие озера, наполненные болью и тоской.

«Боже правый!» – мысленно воскликнул потрясенный Ник, судорожно проглотив комок, подступивший к горлу. С трудом переведя дух, он произнес:

– Мне все равно, как тебя зовут. Можешь звать себя хоть Евой. А я тогда буду Адам.

Губы ее скривились в презрительной усмешке.

– И тебя так же легко обвести вокруг пальца, как и его?

– Меня уже однажды обманули, но я не настолько глуп, чтобы дважды попасться в одну и ту же ловушку. Во всяком случае, я горжусь тем, что меня обманула женщина, а не змей-искуситель. – Он хотел помочь ей сесть, но она его оттолкнула.

– Не прикасайся ко мне! – взвизгнула она.

– Хорошо, Ева, как скажешь. – Он поднялся и потянулся, потом подсел к огню рядом с Ноем и взял миску с ячменной похлебкой. Уминая за обе щеки незатейливый ужин, он краем глаза следил за пленницей.

Она попыталась сесть, и он увидел у нее на щиколотке запекшуюся кровь. Ник отставил миску и шагнул к кровати.

– Да ты поранилась, – удивился он и опустился на колени, чтобы осмотреть ее ногу. Он ожидал сопротивления, но незнакомка покорно позволила ему потрогать рану. «Слишком устала, чтобы брыкаться, – подумал он. – Надо перевязать».

Он обернулся к Ною:

– Принеси-ка миску с горячей водой и лоскут чистой ткани.

Он бросил взгляд на ее лицо, обрамленное черными шелковистыми локонами, и понял, что она сейчас снова потеряет сознание. С ее губ слетел прерывистый усталый вздох. Он коснулся ее побледневшей щеки – холодна как мрамор.

Ник взял ее за плечи и уложил на кровать. Сказочная фея, возникшая из тумана. Вот сейчас она вздохнет еще раз – и растворится в воздухе.

– Я так… так… – еле слышно прошептала она.

– …устала, – закончил он фразу и укрыл ее старым одеялом, изъеденным молью.

Ник взял миску с горячей водой и чистые лоскуты ткани у Ноя, который давно уже стоял рядом, почесывая затылок и что-то бормоча себе под нос.

– Пойди накорми лошадей, а я пока ее перевяжу, – буркнул он, и старик покорно вышел.

Надо бы потом снять с нее одежду, чтобы ей было легче дышать, подумал Ник и осторожно высвободил ее ногу из-под одеяла. Она попыталась ее отдернуть, но Ник крепко держал ее за лодыжку. Женщина тяжело вздохнула и закрыла глаза. Ник аккуратно промыл рану и туго перевязал, чтобы остановить кровотечение. Вокруг раны проступил темный синяк от ушиба. Ей наверняка было больно, но она не издала ни звука – только прикусила губу. Ника восхитила ее сила воли.

Затем он развязал шнурки верхней юбки и, приподняв женщину, стащил с нее мятый бархат. Он пощупал дорогую ткань. Судя по одежде, перед ним благородная леди, но кто она такая?

Ник проворно снял с нее кринолин и нижние юбки и ахнул – красота и совершенство форм его поразили. Округлые бедра и икры, изящные лодыжки, сквозь шелковую сорочку виднеется темный треугольник. Ник завороженно уставился на соблазнительную наготу, едва прикрытую тончайшим шелком.

Сжав кулаки, он боролся с охватившей его похотью. Как долго он ждал, когда Маргерит наконец утолит его страсть! Увы, он этого так и не дождался, и вот теперь сидит тут, уставясь как дурак на женские прелести. Такое тело способно кого угодно свести с ума и вызвать приступ вожделения.

Ник, проклиная свою слабость, с трудом заставил себя расшнуровать ее корсаж. Его внезапно вспыхнувшая страсть оскорбляла беспомощную измученную незнакомку, а он не привык брать женщин силой. Наконец он снял с нее корсаж и расшитый серебром лиф. Верх сорочки был обшит кружевами, И взгляд Ника невольно остановился на ее груди. Запретный плод.

«Ты смешон, Ник», – сказал он себе и возвел глаза к потолку, потирая шею и стараясь переключить свое внимание на что-нибудь безопасное.

Он представил себе бородавки на бабушкином подбородке, и это немного охладило его пыл. А воспоминание о черных жестких волосках, торчащих у нее из носа, и суровом взгляде окончательно привело его в чувство.

Вот и это соблазнительное тело когда-нибудь состарится и покроется бородавками и морщинами. Ник перевел дух – он сумел справиться с нахлынувшими эмоциями. Но, едва взглянув на свою пленницу, он засомневался: вряд ли из нее получится деспотичная старуха вроде его бабки.

Ник провел ладонью по ее телу и задержался на соблазнительной груди. Сквозь тонкую ткань он почувствовал затвердевший сосок. Она застонала и томно пошевелила бедрами. Черт бы ее побрал!

Сердце его бешено колотилось, когда он просунул под нее руку и стал ласкать соблазнительно округлые ягодицы сквозь скользкий шелк. Ее бедра задвигались в ответ, и он быстро прикрыл ее одеялом. Проклятая обольстительница! У нее на редкость аппетитные формы, и он с трудом сдерживался, чтобы не навалиться на нее и не прижаться к ее телу.

Он нежно провел рукой вдоль плавных изгибов ее ноги. Этот жест пробудил в нем нечто большее, чем просто желание. Странное чувство теснило ему грудь. На мгновение ему показалось, что он сейчас заплачет, но слезы не пролились, и он так и не понял, откуда возникло это желание.

Она повернула голову и внимательно посмотрела на него. Стыдно плакать в присутствии женщины, которая, кажется, видит его насквозь. Ночные грабители никогда не плачут. И он плакать не станет.

## Глава 2

Серина проснулась, когда сквозь грязные стекла в хижину уже заглядывало утреннее солнце. Она пошевелилась и поморщилась от боли. Тело ныло от ушибов, и особенно беспокоила нога. Она помнила, как ее охватил трепет, когда незнакомец нежно провел пальцем по ее ступне.

Странно, но этот жест тронул ее до глубины души, так же как и его взгляд. Она до сих пор ощущала тепло его ладони на своей коже…

И как он закусил губу – словно стрела пронзила ему грудь. На мгновение ей почудилось, что в глазах его блеснули слезы, но этого просто не могло быть.

Она попыталась сесть в постели. Можно подумать, ее вчера отдубасили кочергой – так болело все тело. Чтобы прийти в скверное расположение духа, достаточно и двух-трех синяков. Серина же получила их не меньше дюжины, и теперь красная пелена гнева застилала ей глаза.

– Что я здесь делаю? – крикнула она, окинув взглядом комнату, и замолотила кулаками по подушке. – Я ехала себе, никого не трогала – и вот, пожалуйста!

Разбойник спал на полу рядом с ее кроватью, прикрывшись старым одеялом и подложив под голову какое-то тряпье. В комнате больше никого не было. Разбуженный ее воплями, он неохотно высунул голову из-под одеяла.

– В таком хрупком теле и такой голосище, – протянул он, зевая. Темная щетина покрывала его скулы и подбородок. Серина никогда раньше не видела небритых мужчин. Там, где она жила, джентльмены всегда были чисто выбриты и безукоризненно одеты.

Впрочем, и в хижине бедняков ей тоже никогда не приходилось бывать. Грязь и нищета ужаснули ее, и она со страхом подумала: неужели и крестьяне ее отца – теперь сэра Лютера – живут в такой же бедности в Хай-Кресенте? Похоже, так оно и есть.

– Немедленно верни мой экипаж! – заявила она, смерив его властным – так ей казалось – взглядом. – Я не желаю больше быть пешкой в твоей игре.

– Мисс Ева, я обдумываю следующий ход, и вы будете повиноваться мне, хотите вы того или нет, – проговорил он с ленивой усмешкой и заложил руки за голову. Видимо, он намеревался проваляться так весь день.

Вот лежебока! Преступник, Полуночный разбойник!

Ее прямо колотило от злости. Обычно Серине удавалось укрощать свой нрав, но этот человек, похоже, нарочно испытывает ее терпение.

– Я не просила похищать меня и запирать в какой-то жалкой лачуге, – огрызнулась она, откидывая одеяло. – У меня нет времени здесь прохлаждаться.

– Насколько мне известно, дверь не заперта. У нас здесь нет ни воров, ни разбойников. И мы не вешаем замки на дверь.

– Я весьма удивлена, – высокомерно процедила она. – Мне казалось, вор не упустит возможности ограбить собрата по ремеслу. – Тут Серина решила оправить платье, опустила взгляд вниз и ахнула: платье и нижние юбки исчезли, и ее наготу прикрывали только сорочка и один белый чулок с голубой подвязкой. Другой чулок валялся на полу. Она хотела прикрыться руками, но его насмешливый взгляд, казалось, проникал сквозь тонкую ткань сорочки. Ее обдало жаром.

– Вчера ты была бледнее, – ухмыльнулся он, заметив, как вспыхнули ее щеки.

– Где моя одежда?

– Я решил, что тугой корсаж затрудняет дыхание. Сняв его, я снял и все остальное. Но не волнуйся, Ева, я не воспользовался твоей беспомощностью.

– Рада слышать, – съязвила она и поспешно завернулась в колючее грубое одеяло, подозрительно попахивающее конским потом. До сих пор она каждый день принимала ванну и никогда не укрывалась лошадиной попоной. Она хотела возмутиться, но сдержалась. Если она рассердит своего похитителя, он ни за что не выпустит ее из этого проклятого места. Впрочем, порядочной даме думать об этом не пристало.

– Будь любезен, скажи, что стало с моим кучером? Я беспокоюсь за него.

Разбойник снова ухмыльнулся. Она опасливо покосилась на него. У мерзавца оказалась обаятельная улыбка. Кроме того, широкие плечи, длинные черные густые, как и у нее, волосы, высокий лоб. Не хватает только золотой серьги в ухе и полосатой фуфайки – а так настоящий пират. Проницательные голубые глаза обрамлены темными длинными ресницами. Тонкий аристократический нос, чувственный рот и задиристый подбородок.

– Вероятно, он давно уже в Лондоне, – ответил он, несколько смягчив тон, словно догадался, что она и так напугана. – Он не стал ждать, пока его нагонит пуля.

– Твое легкомыслие меня раздражает, – пробурчала она, сжав кулаки. С каким удовольствием она ударила бы его в челюсть, но это не поможет ей обрести свободу. Он гораздо сильнее ее – она поняла это еще вчера. – Мне надо в Лондон.

– Полагаю, это можно устроить, но твоя лодыжка опухла, и ты не сможешь ходить.

– И все это по твоей вине! Если бы ты не потащил меня через лес, как мешок с мукой, я бы не поранилась. Не в моих правилах убегать от опасности.

– Но, мисс Ева, вы именно так и поступили. Ваша карета неслась по дороге в кромешной темноте. Рядом с вами не было никого, кто мог бы вас защитить. Вещей при вас тоже не было, равно как и сопровождающей дамы, без которой порядочная леди вряд ли отправится в путешествие. Куда вы так спешили? Вот вопрос, который меня интересует.

– Можешь гадать сколько угодно, я не собираюсь с тобой откровенничать. – Серина встала и тут же, охнув, закусила губу от боли в ноге. У нее потемнело в глазах, но она быстро справилась с собой, как справилась и с горем, которое на нее навалилось.

В спешке и суматохе последних событий печаль ее отошла на второй план, но Серина боялась, что горе может вновь навалиться на нее. Вот уже и сердце мучительно заныло. Нет, она не станет плакать. Ни за что не станет. Слез не осталось. Она стиснула зубы, чтобы не дать пролиться слезам.

Наклонившись, она собрала с пола измятую одежду. Подол платья был испачкан, простеганная нижняя юбка на кринолине порвалась и напоминала теперь растерзанную подушку.

Прижав к груди лохмотья, бывшие еще вчера элегантным платьем, она смущенно осведомилась:

– Где я могу умыться и одеться?

Он кивнул в угол, где на столике стояли кувшин и тазик с водой. Она окинула скептическим взглядом умывальные принадлежности.

– Мне необходим дорожный сундучок. Он остался в карете. – Серина солгала, но эта ложь придавала ей респектабельности.

– Боюсь, тебе придется довольствоваться гребнем и кожаным шнурком для волос. Сундучок давно уже в Лондоне.

Серина зажмурилась, чтобы взять себя в руки. Она не станет жаловаться на судьбу, хотя действительность оказалась ужаснее самых страшных снов.

Главное – она осталась жива. Впрочем это слабое утешение. Если Лютеру удастся ее отыскать, он ее убьет.

Картины жестокой драки, крови и смерти вновь встали перед ее глазами, и тошнота подкатила к горлу, а ноги стали ватными. Нельзя поддаваться минутной слабости – иначе прошлое одержит над ней верх, и тогда ей уже не спастись.

– Тебе больно? – участливо спросил разбойник, положив руку ей на плечо. – Ты побледнела.

Серина не слышала, как он подошел сзади.

– Я чувствую себя прекрасно, – отрезала она. – Просто замечательно. Подай-ка мне гребень – если только на нем нет вшей.

Она протянула руку за спину, но вместо гребня сжала его пальцы. Он рассмеялся. Негодяй! Ему смешно! И это в то время, как ее отец лежит непогребенный неизвестно где и больше никогда не откроет свои серые глаза и не улыбнется, не закричит на нее и не станет бранить. Наверняка тело его спрятали, но ведь он должен быть похоронен, как и всякий христианин.

– Не вижу ничего смешного, – огрызнулась она, вырвала у него свою руку и на нетвердых ногах направилась к умывальному столику. – Быть похищенной разбойником не слишком-то весело, если хочешь знать.

– Ты сама виновата, – пожал он плечами и принялся разводить огонь в очаге.

– Вздор. – По комнате поплыл аромат дыма, несущий с собой запах осени, прелых листьев и сухих поленьев. Серина покосилась на него, не решаясь скинуть с себя одеяло. Он распрямился быстрым гибким движением и стрельнул глазами в ее сторону. В воздухе повисло напряженное молчание. Она первой отвела взгляд. Ее сердце гулко колотилось в груди. – Что ты на меня уставился?

– Ты первая посмотрела, – парировал он.

– Я хотела удостовериться, что ты за мной не подглядываешь, – объяснила она, поплотнее заворачиваясь в одеяло.

– Я уже видел все, что хотел. Для этого не обязательно снимать всю одежду. Да на такое безумство я и не рискну, пока твои глаза мечут убийственные молнии.

Она отвернулась к потрескавшейся стене. «Убийственные»… Почему он употребил именно это слово? Ужас охватил ее.

– Я никогда никого не убивала, – дрожащим голосом возразила она.

– Прошлой ночью ты пыталась раздробить мне голову из мушкета.

– В целях самозащиты.

В этот момент она услышала за окном стук копыт. Это был вчерашний старик крестьянин, хозяин хижины. Он сидел на лошади и вел еще двух лошадей в поводу.

– Ваше желание ехать в Лондон будет удовлетворено, как только вы соблаговолите одеться, – с подчеркнутой галантностью произнес разбойник.

Серина облегченно вздохнула, сбросила наконец одеяло и начала быстро одеваться. Платье местами порвалось, местами испачкалось, к подолу прилипли комья грязи. Затянув желтую шнуровку на лифе, она расправила мятые кружева.

Серина готова была плакать от досады – такое платье погибло! – но лишь молча стиснула зубы.

Он протянул ей гребень. Она с опаской покосилась на него.

– Не бойся, это мой. У меня вшей нет.

Подавая ей гребень, он снова коснулся ее руки. Странно. Теперь прикосновение было нежным, и это смягчило ее сердце, но лишь на мгновение. С трудом расчесывая спутанные локоны, она невольно поморщилась от боли.

– Я, конечно, не горничная, но могу предложить свои услуги. – Он взял прядь ее волос, но она отшатнулась от него, и локон выскользнул из его ладони.

– Не надо, – сказала она и, закрутив волосы в пучок, закрепила его на макушке. Взглянув на свое отражение в зеркале, она увидела огромные испуганные глаза. Казалось, они вобрали в себя весь ужас недавних событий. Как ей жить дальше с таким грузом?

Серина нащупала в потайном кармане юбки ключ на атласной ленточке. Ключ и шкатулку она забрала из отцовского стола перед своим бегством.

– Насколько я понимаю, шкатулку с деньгами ты забрал? Иначе ты не был бы разбойником.

– При других обстоятельствах непременно забрал бы, но, если ты помнишь, мы спасались от погони. И вся награда за мои труды – сбитая твоей пулей треуголка.

– Как жаль, что я промахнулась! – хмыкнула она, поднимая с пола свой порванный плащ. – Темнота виновата – вообще-то я отлично стреляю.

Ник рассмеялся, поправляя измятый галстук, и надел камзол и жилет. Она заметила, что сегодня они уже не черного, а голубого цвета с золотым шитьем. Преступник, одетый как джентльмен?

– Кто ты? – спросила она, завязывая грязный плащ под подбородком.

– Адам – первый мужчина, ставший жертвой женского коварства.

– Нет, правда?

– Зови меня Ник. «Старина Ник» – так зовут сатану.

– Меня раздражает твой легкомысленный тон, и я знаю, что ты скрываешь свое истинное лицо, – процедила она, осторожно ступая босыми ногами по дощатому полу. Ее атласные туфельки, изорванные и перепачканные, валялись у кровати, и она надела их с гримасой отвращения.

– То же можно сказать и про тебя, – парировал он и снял котелок с молоком с таганка. Налив молока в оловянную кружку, он протянул ее пленнице. – Это все же лучше, чем ничего.

Она не стала возражать, поскольку ее желудок давно уже выводил рулады, несовместимые с образом благовоспитанной леди. Не отказалась она и от куска хлеба и, присев на кровать, впилась в него зубами.

В хижину вошел Ной и снял потрепанную треуголку.

– Лошади готовы.

Ник кивнул и быстро допил молоко.

– А карета?

– Ждет вас на дороге. Конюх мне сперва не поверил, когда я ему сказал, что вам нужен экипаж. Но я ему наплел, что вы поедете впереди остальных гостей, а карета вам нужна, чтобы отвезти домой мисс Делицию.

Ник ухмыльнулся.

– Какое счастливое совпадение – сестры сегодня нет дома. Она слишком любопытна.

Он повернулся к Серине, которая с интересом слушала их разговор.

– Я отвезу вас в столицу, а ваши пожитки вам вернут, как только мы отыщем кучера. Куда направлялась ваша карета?

– Постоялый двор «Гусь и свинья» на Пэлл-Мэлл. – Серина потупилась, чтобы он не прочел по ее глазам, что она лжет.

– Странно. Никогда не слышал о таком, а я хорошо знаю Лондон.

Она не могла сказать ему о своем единственном предполагаемом пристанище – у модистки на Хеймаркет, родственницы ее старой няньки. Скорее всего кучер направился прямо туда или обратился в ближайший магистрат.

Она поежилась, подумав о том, чем ей это грозит. Если они узнают… Если узнает Лютер… Нет, только не он! Она отставила кружку.

– Терпеть не могу молоко с пенкой, – капризно протянула она, чтобы отвлечь его внимание. На самом деле и молоко, и хлеб пришлись ей по вкусу.

Он бросил на нее презрительный взгляд.

– О да, этот сарай недостоин истинной леди. Бесконечно сожалею, что ваши ноги ступают по грязному полу ветхой лачуги.

Прекрасно понимая, что его это еще больше разозлит, она высокомерно вздернула нос.

– Я тоже. Так мы едем? Грязь и нищета действуют мне на нервы.

– Вы бессердечная, избалованная дамочка, мисс Ева. – разозлился Ник, накидывая плащ. Затем он стряхнул пыль с черной треуголки, отороченной мехом, и нахлобучил ее на голову.

Ной смерил Серину угрюмым взглядом, и она мысленно попросила у него прощения. Она знала, что такое нищета, хотя и выросла в роскоши. Да, она никогда не заходила в крестьянскую лачугу, но сердце ее сжималось от боли при виде бедняков.

Отец ее был жестоким, холодным и безжалостным человеком. Она ненавидела его и любила. И даже сейчас она ощущала над собой его мрачную тень. Две недели назад она стала совершеннолетней, и впереди забрезжила свобода, но тут случилось несчастье…

Она обхватила плечи руками, чтобы унять дрожь.

– Идем, – поторопил ее Ник. – Если мы хотим приехать в Лондон до темноты, надо поторапливаться.

Он помог ей забраться на серую кобылку, и двадцать минут спустя они уже неслись во весь опор по дороге на Лондон в старой карете, которая не шла ни в какое сравнение с ее щегольским экипажем – обивка обветшала, и оси скрипели.

Ник за всю дорогу не промолвил ни слова. Он даже не смотрел в ее сторону. Ясно, он только о том и мечтает, как бы поскорее от нее избавиться.

– Я удивлена, что вы согласились сопровождать меня в Лондон, мистер Ник. – Она добавила язвительное «мистер», чтобы он почувствовал разделяющую их пропасть. – Ваш род занятий предполагает скорее жестокость и бессердечие.

– Пусть так, но я хотел удостовериться, что вы доедете благополучно. Леди может путешествовать одна, но коль скоро вы в моей власти, честь обязывает меня защищать вас.

– Честь, сэр? Да вы шутите! Сомневаюсь, что вам известно значение этого слова. По вас виселица плачет.

Она плотнее закуталась в рваный плащ и посмотрела ему прямо в глаза. Щеки его вспыхнули, глаза гневно сверкнули. И хотя он и пальцем не пошевелил, его ярость ударила ее так, что у нее перехватило дыхание.

– Мистер Ник, я надеюсь, вы остановитесь у первой же приличной гостиницы в Лондоне и отпустите меня. Там наши дороги разойдутся.

В его голубых глазах горела ярость, лицо побледнело.

– Думаю, нет. Я вам не доверяю. Вы видели мое лицо. Я мог бы проводить вас прямо к Генри Филдингу, верховному судье Вестминстера, чтобы вы меня выдали властям. Полагаю, он мечтает очистить дороги, ведущие в Лондон, от разбойников и грабителей.

– И ты один из них! Преступник, который грабит безобидных путешественников, заслуживает наказания!

– И вы бы с радостью донесли на меня? – хрипло спросил он. Она не ответила. – В этом-то все и дело! – сказал он. Она не поняла, что означает эта фраза.

Ей все стало ясно, когда карета прогрохотала без остановки мимо нескольких гостиниц в районе Саутуорка. Они проехали вдоль Темзы и свернули к мосту Блэкфрайарз. Она узнала его по картинке. В Лондоне она была впервые.

– Я требую, чтобы ты высадил меня у первой же гостиницы! – крикнула она и метнула в него взгляд, от которого слуги бегом бросались выполнять ее приказания. Но негодяй и бровью не повел.

– Чтобы ты побежала к ближайшему зданию суда? – ледяным тоном осведомился он. – Нет, моя дорогая. Я не собираюсь отправляться на виселицу из-за каприза вздорной девицы. Я отвезу тебя в укромное убежище, но не в мифическую «Гусь и свинья» или другую лондонскую гостиницу.

– А моя карета? – возмутилась она. Он решительно скрестил руки на груди.

– Если твой кучер человек честный, он сбережет ее до твоего возвращения. Если же нет – продаст вместе с лошадьми на Филд-лейн. В любом случае ты никому здесь не нужна. Если я тебя отпущу, ты вряд ли найдешь своего слугу.

– Неправда! – выпалила она и тут же прикусила губу, поняв, что проговорилась.

– Ага, так тебе известно, где он? Дай мне адрес. Она молча покачала головой.

– Тогда мне придется держать тебя взаперти, пока я не удостоверюсь, что ты не разболтаешь мой секрет.

– Если ты меня отпустишь, я никому ни слова не скажу! – горячо пообещала она. – Не хочу быть твоей пленницей – ведь мне чудом удалось избежать такой опас… – Она вдруг умолкла. Черт бы побрал ее болтливый язык! Она слишком устала и потому плохо себя контролирует. А вдруг он узнает правду? Ей необходимо доказать вину Лютера прежде, чем он сам ее отыщет и заставит замолчать навеки.

Господи, что же ей делать? Всего три дня назад она покинула Сомерсет и свою размеренную, спокойную жизнь. С тех пор прошла целая вечность.

– Так-так, у тебя тоже есть секреты. Спрашивается, почему меня это не удивляет? – Уголки его губ приподнялись в иронической усмешке. – Я подозревал, что ты спасалась бегством, а теперь ты и сама это подтвердила. – Он равнодушно передернул плечами. – Но коль скоро ты мне не доверяешь, я наберусь терпения. У нас уйма времени, чтобы докопаться до правды.

– Я ничего тебе не скажу, – огрызнулась она. – Можешь держать меня взаперти хоть до самой смерти, тебе ничего не удастся разузнать.

– Такая холодная, такая высокомерная! Избалованная аристократка, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг ее особы.

– Так вот почему ты грабишь аристократов? Ты их ненавидишь? – Она заметила, что он покраснел. – Понятно. Ты, наверное, сам хотел бы стать аристократом, Ник, да только манеры у тебя не те. Таких грубиянов, как ты, перевоспитать невозможно.

В глазах его сверкнуло холодное бешенство, и Серина сжалась. Боже, вдруг она зашла слишком далеко? Ее охватила паника.

– Я… я не хотела… – пробормотала она, облизав пересохшие губы. – Это была злая выходка. – Не могла же она сказать «прости меня».

– Жестокие слова – искусство, которое женщины оттачивали веками. Ничего, мне приходилось выдерживать и не такие удары. Не в первый раз я слышу нелестные отзывы о своих манерах.

В карете воцарилась тишина, и Серина, чтобы чем-то себя занять, стала смотреть в окно на снующих по улицам горожан. До нее долетали гомон толпы и грохот экипажей. Смех и крики смешались со скрипом колес и ржанием лошадей. Цветочницы, булочники, дородные господа – кого тут только не было.

Она видела бледных, голодных ребятишек, одетых в грязные лохмотья, бойких служанок в белых передниках, шерстяных накидках и чепчиках. В толпе сновали лакеи в напудренных париках и ливреях. Нарумяненный джентльмен шел под руку с другим джентльменом, и Серина заметила, что камзолы их расшиты золотом, а плащи – из чистого шелка.

Ей никогда не приходилось видеть столько народу сразу бедных, и богатых. До сих пор самым большим городом, в котором ей довелось побывать, был Бат, но он не шел ни в какое сравнение с этой многоликой толпой. Запахи столицы притягивали и одновременно отталкивали ее. Запах свежеиспеченного хлеба пробудил в ней голод, а аромат цветов напомнил об ушедшем лете. Вонь от конского навоза и нечистот перебивала более тонкие ароматы, но свежий ветер быстро уносил все запахи прочь.

– Куда мы едем? – спросила она, когда улицы стали уже и грязнее. Карета подпрыгивала на неровной мостовой, и у нее разболелась голова.

– Ко мне домой, – ответил он, уставясь в одну точку. Очевидно, все это он видел сотни раз.

– Я умираю от голода. – В желудке пустота, голова раскалывается. Отчаяние овладело ею. У нее нет ничего – ни одежды, ни чистого белья. Она целиком во власти этого негодяя. Разве не от этого предостерегала ее старая няня? Но у нее не было выбора – только побег.

## Глава 3

Дом, который мистер Ник называл своим, оказался высоким и узким, зажатым между соседними такими же высокими и узкими зданиями с решетчатыми окнами. Он выглядел обветшалым, но дверь была дубовая, крепкая. Все остальные дома в этом нищем квартале имели сходную архитектуру.

На одном конце улицы примостилась винная лавка, а рядом с ней – лоток с пирожками. На другом – кофейня, рядом кузница. Мимо кареты проплыл портшез, который несли мрачные краснолицые носильщики.

От булыжников мостовой поднимались зловонные испарения. Серина почувствовала это, выходя из экипажа. Будь ее воля, она бы ни за что не ступила ногой на мостовую, но издевательская усмешка ее конвоира вынудила ее храбро прошлепать по грязи.

Он постучал в дверь, и та со скрипом приотворилась. В щели показался налитый кровью глаз, с подозрением осматривающий прибывших.

– Это я, – тихо произнес разбойник.

Дверь распахнулась, и Серина увидела на пороге старого карлика, сгорбленного, с толстой шеей и морщинистым лицом, его седые волосы были перевязаны сзади лентой. Смерив их хмурым взглядом, он пробурчал:

– Я вижу, что это вы, мистер Ник. Не слепой, слава Богу.

«Мистер Ник» – так горбун назвал разбойника. Значит, это его настоящее имя? Серина не знала, что и подумать. А фамилии у него разве нет?

– Я привез к тебе гостью, Лонни.

– Я здесь не хозяин, приятель. Так что о своих гостях позаботься сам.

– Все такой же грубиян. И чего я с тобой связался, никак не пойму, – вздохнул Ник, подталкивая карлика в прихожую.

Лонни пожал плечами.

– У тебя выбора не было. Ты делаешь то, что тебе говорит сердце. – Он сплюнул и пробурчал: – Дурак ты и есть дурак!

Серина мысленно прокляла тот час, когда встретила на дороге разбойника, а теперь и его отвратительного сообщника. Дом ей тоже не понравился – на мебели толстым слоем лежала пыль.

– Не желаю здесь оставаться, – заявила она и резко повернулась, чтобы броситься прочь, но в дверях налетела на широкую грудь Ноя. Слезы ярости брызнули из ее глаз.

– Будь ты проклят! – выругалась она, когда он развернул ее и втолкнул в дом, пахнувший пылью и запустением.

– Где слуги? – надменно осведомилась она у мистера Ника. – Судя по грязи, они у вас на редкость нерадивые.

Разбойник смерил ее взглядом.

– Здесь только Лонни. И не жди, что он будет исполнять твои приказания. Он никому не подчиняется.

– Я не горничная и не стану прислуживать этой дамочке, – буркнул Лонни, злобно покосившись на нее.

– И сколько я здесь пробуду? – спросила она, не надеясь на ответ. Карлик был ей омерзителен, но она молитвенно сложила руки. – Прошу вас, помогите мне выбраться отсюда. Этот человек похитил меня и удерживает против моей воли.

Лонни и Ник переглянулись, и Серина почуяла неладное.

– Я получаю жалованье и слежу, чтобы бродяги и воры держались подальше от этого дома. Помощи от меня не ждите. – Лонни скорчил гримасу и заковылял к ступенькам, ведущим вниз, на кухню.

– Не тревожьтесь, мисс, – шепнул ей на ухо Ной. – Мистер Ник – человек честный. Он вас не обидит.

– Честный? – возмутилась Серина. – Да он же разбойник! – закричала она, когда Ник потащил ее вверх по лестнице. – Пусти! – взмолилась она и попыталась вырваться из его цепких рук, увидев, что он тащит ее в спальню на втором этаже. Но он был гораздо сильнее, и ей ничего не оставалось, как подчиниться.

Некоторое время слышалось только ее пыхтение. Он молчал, не сводя с нее глаз. Оглянувшись, Серина окончательно пала духом. В комнате царило запустение, на мебели лежал толстый слой пыли, полог над кроватью отсырел и пах плесенью.

– Я не желаю ни секунды оставаться в этом доме! – заявила она, досадуя на свой дрожащий, неуверенный голос.

– К сожалению, твои желания меня совершенно не интересуют. Скажи спасибо, что я не бросил тебя у дороги на произвол судьбы. Не прошло бы и часа, как ты бы стала жертвой грабителей и других мерзавцев.

– Лучше так. По крайней мере я была бы свободна. Кроме того, я ведь пленница разбойника – куда уж хуже.

Он захлопнул дверь, и с пола столбом поднялась пыль.

– Если бы я мог доверять тебе, то отпустил бы на все четыре стороны, но… По правде говоря, я с радостью избавился бы от такой мегеры.

– Я никому ни слова не скажу, – поспешила заверить его Серина.

– В карете ты была настроена не столь миролюбиво. Пойми, я не могу тебе доверять. Пока ты намерена выдать меня властям, я буду держать тебя под замком.

. – Ты не можешь так поступить со мной! Я жертва и не сделала ничего, чтобы заслужить такое обращение.

– Тебе надо было подумать об этом до того, как срывать с меня маску. Ты видела мое лицо, и теперь я не стану рисковать, пока не выполню свою миссию… или пока ты сама не передумаешь.

Он еще улыбается, мерзавец! Но кто устоит против этой открытой, обезоруживающей улыбки?

– Конечно, это маловероятно, – продолжал он, – а в чудеса я не верю.

– Мне можно доверять, – холодно заметила она, но слова ее прозвучали не слишком убедительно.

Он рассмеялся.

– В таком случае я король Генрих Седьмой. Она метнула в него взгляд, полный ненависти.

– Вы друг друга стоите, негодяи.

Будь у нее шанс, она бы непременно сообщила о нем властям в отместку за все то, что он с ней сделал. Лодыжка у нее до сих пор болит. Чтобы скрыть слезы, выступившие на глазах, она окинула взглядом убогую обстановку. По крайней мере теперь Лютер ее не найдет – здесь она в безопасности. Эта мысль несколько ее приободрила.

Она вздернула подбородок.

– Впрочем, я устала с тобой спорить. Принеси-ка мне чашку чаю.

Он прислонился к двери.

– Я тебе не прислуга. А мнение Лонни ты уже слышала. Хочешь чаю, налей себе сама. Можешь и на всех приготовить.

В глазах его блеснули лукавые искорки. Злость распирала ее: он не только сделал ее своей пленницей, он ее еще и унижает!

– Я не собираюсь прислуживать ни тебе, ни другим темным личностям, которые тебя окружают, – процедила она, гордо распрямив плечи.

Он пожал плечами.

– Захочешь есть, придется готовить. Я-то всегда могу пойти в кофейню за углом, У них подают великолепное жаркое и белый хлеб – для тех, у кого имеются деньги.

– Мне нечем платить, а то бы я послала за едой.

– Значит, ты целиком зависишь от меня, – подвел он итог и шагнул к ней. Она вздрогнула, встретившись с ним взглядом. Он провел пальцем по ее подбородку.

– Не прикасайся ко мне!

– Мне трудно удержаться – у тебя кожа нежная, как персик, а пухлые губки соблазнительны, как спелая земляника.

Если бы он произнес эти слова не таким язвительным тоном, она бы, может, ему и поверила – он так и жег ее взглядом.

Был бы он безобразен, ей было бы проще сопротивляться! Но он красив как черт, и она тает от одной его улыбки. Глядя на него, она думает только о том, что еще никогда ни один мужчина не находился так близко от нее, не смотрел ей в глаза так пристально… так проникновенно, заставляя забыть обо всех страхах… Злость ее куда-то ушла.

Она отвела взгляд.

– Вы говорите вздор, сударь.

Он сжал ее подбородок и с силой повернул ее лицо к себе. В глазах его сверкнул недобрый огонек.

– Не советую тебе отклонять мои ухаживания. Неужели ты такая гордячка, что не можешь принять невинный комплимент от смиренного поклонника?

Она резко отвела его руку.

– Смиренного? Что-то не похоже. Послушай, я богатая наследница. Тебе нужны деньги, и за меня дадут большой выкуп.

– Твои деньги мне не нужны. Я не намерен рисковать – жизнь дороже.

– Отойди, – приказала она, но он, конечно же, не послушался. Какой мерзавец – просто диву даешься! – Мне неприятно, когда ты рядом.

Он продолжал наступать на нее, поправляя ее локоны, проводя пальцем по ее щеке и глядя странным отсутствующим взглядом на ее шею. Она подумала, что выглядит, вероятно, ужасно.

– Я, наверное, похожа на огородное пугало, – осипшим голосом вымолвила она. Он молчал. – Вообще-то я всегда слежу за своим внешним видом и уделяю этому много внимания, – добавила она, отступая.

– Не сомневаюсь, – прошептал он, и его горячее дыхание коснулось ее щеки. – Ты одеваешься по последней моде, ведь ты наследница. Жаль, что у меня нет для тебя платьев и кринолинов, так что будешь носить то, что на тебе надето, или… ничего.

Глаза его потемнели, и в глубине их что-то вспыхнуло. На виске его билась жилка, он запустил пальцы ей в волосы и попытался вытащить гребень, скреплявший прическу.

– Да как ты смеешь! – разозлилась она, когда волосы рассыпались по плечам, и сделала шаг назад, но он потянулся к ней. – Убирайся!

Он заключил ее в объятия, крепко прижав к себе. Она чувствовала гулкие удары его сердца, как если бы ничто их не разделяло, даже одежда.

Ее сердце тоже забилось сильнее в ответ на его настойчивый призыв. По телу разлился жар, колени начали подгибаться, и если бы он не обнимал ее слишком крепко, она бы опустилась на старую кровать, покрытую пылью. Его губы были совсем близко, и она смогла рассмотреть их волнующий изгиб. Лицо его исказило желание, которое не имело ничего общего с пищей.

Мысли ее закружились вихрем. Если судить по выражению его лица, здравый смысл покинул и его.

Ник с трудом перевел дух. Аромат ее кожи опьянял его, сводя с ума. Завитки черных волос пробуждали первобытную похоть. Он никогда раньше не испытывал такого сильного желания, вызванного всего лишь запахом женщины. Да и то сказать, эта женщина скорее напоминала ускользающий дым, одурманивший его и лишивший воли. Он едва удержался, чтобы не сжать ее груди и не подобраться к заветному местечку между ног. «Грубое животное», – с отвращением подумал он про себя.

Он неуверенно отступил, испытывая мучения неутоленной страсти.

– Не бойся, – пробормотал он хрипло. – Я тебя не трону.

Щеки ее вспыхнули, и он никак не мог оторвать взгляд от ее пухлой нижней губки, полуоткрытой, влажной и зовущей к поцелуям. Он провел ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Ее глаза мерцали в полутьме, загадочные и таинственные, как время, которое остановилось на мгновение.

В этих темно-синих озерах можно утонуть – они завораживали и манили, как бездна.

На дворе была ночь, и комната погрузилась во мрак.

– Надо развести огонь в камине. Внизу есть дрова и свечи.

Он был готов взять свои слова обратно и приказать ей самой развести огонь, но не смог. Ему хотелось разжечь огонь и получше рассмотреть ее лицо, выражение которого менялось словно по волшебству.

Он должен прогнать это наваждение.

– Пора приниматься за работу, иначе тебе придется спать в сырой и холодной комнате.

Она вздохнула, понуро опустив плечи.

– О, это было бы ужасно. Терпеть не могу влажные простыни.

– Это все, что я могу пока тебе предложить. Все-таки это лучше, чем спать в лесу или в карете. – Он и сам не понимал, откуда взялось это желание повалить ее на постель, накрыться простыней – влажной или нет, все равно, – вонзиться в нее, бороздить ее, как бык пашню, и больше никогда не выходить на поверхность.

Ни одна женщина не возбуждала в нем такую всепоглощающую страсть. И это тем более странно, что она ему даже не нравилась – постоянно жалуется, капризничает. Ей доставляет удовольствие дразнить его, говорить ему колкости. Она, похоже, не собирается умолять его отпустить ее на свободу. Наоборот, сказала, что непременно выдаст его властям. Потому-то он и не может отпустить ее на все четыре стороны. Она сразу же, вздернув подбородок, направится в ближайший магистрат. Чертова аристократка!

Он даже не знает, как ее зовут. «Нет, ты совсем спятил», – подумал он и, развернувшись, вышел из комнаты. Он позаботится, чтобы ей было удобно и тепло в ее тюрьме. И будет держаться от нее подальше, пока не отпустит на свободу.

Как только Ник вышел из комнаты, Серина схватила полено, бросилась к окну и ударила им по стеклу. Обернув руку полотенцем, она отломила острые осколки и бросила их на пол.

– Помогите! – закричала она, высунувшись из окна. Шум большого города ударил ей в уши, но никто ее не услышал – или не хотел услышать. Торговцы и слуги сновали по улице, не глядя по сторонам. Она продолжала взывать о помощи, но окна дома напротив так и не раскрылись, а дверь оставалась запертой. Очевидно, соседям нет никакого дела до того, что творится вокруг. Двое подвыпивших гуляк затянули песню и окончательно заглушили ее крики.

– Меня держат здесь силой! – завопила она, но пьянчуги только захохотали в ответ и помахали ей бутылкой. Она смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом.

Прежде чем она успела найти сочувствующих, в комнату ворвался Ник и оттащил ее от окна. Из разбитого окна потянуло холодом, и Серина поежилась.

Он стиснул ее плечи.

– Черт подери, что ты делаешь?

– Зову на помощь. Может, кто-нибудь откликнется, – ответила она. Ее попытка не увенчалась успехом, и ею овладело тупое отчаяние.

– Если тебя и заметят, то подумают, что ты моя жена или шлюха. Услышав твои крики, соседи решат, что ты просто напилась и устраиваешь скандал. Это бедный квартал, так что не жди, что тебе помогут.

Она вырвалась из его рук и присела на край кровати. «Шлюха». Ее передернуло от отвращения.

– Я погибла, – проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

В комнате становилось все холоднее. Он вздохнул.

– Может, все и не так страшно. Никто ведь тебя не знает. Твоя репутация в безопасности, пока ты не выйдешь на улицу.

Он был прав. Пока Лютер не пронюхал, где ее прячут, она в безопасности. Она покосилась на своего тюремщика.

Ник в белой рубашке с кружевными оборками на рукавах был чертовски хорош, и Серина презирала себя за то, что ее влечет к этому злодею и разбойнику.

– Я пришлю Ноя, и он заколотит окно досками. Нельзя же допустить, чтобы ты умерла от воспаления легких.

Злость и обида захлестнули ее с такой силой, что она не могла вымолвить ни слова. Итак, путь к свободе закрыт, пока Ник не решит выпустить ее на волю. Остается только надеяться, что ей удастся что-нибудь придумать за это время.

– Смотри не натвори еще чего-нибудь, пока я не вернусь. Лучше попытайся разжечь огонь в камине.

Ник не поверил своим глазам, когда увидел, как Ева пытается развести огонь. Он уже успел принести дров, потом снова сходил на кухню за растопкой, едой, мылом и водой.

Она сидела на полу перед камином, на решетку которого были грудой навалены поленья, и тщетно пыталась высечь искру из трутницы.

– Дай-ка сюда, – проворчал он и отобрал у нее трутницу. – Я вижу, тебе никогда не приходилось разжигать огонь.

Она метнула на него сердитый взгляд.

– Конечно, ведь в этом не было нужды…

– Ну да. В твоем распоряжении были слуги, – хмыкнул он. – Аристократке не пристало пачкать руки грязной работой. По праву рождения тебе полагается приказывать другим, все сделают за тебя – и огонь разведут, и обед приготовят.

– Меня возмущают твои издевательские намеки на мое благородное происхождение, – мрачно заявила она. – Да, у меня были в подчинении слуги, но я никогда не была с ними груба. И не считай меня белоручкой.

Он рассмеялся.

– Конечно, ты берегла их, как берегла бы породистую кобылу. Они же для тебя все равно что животные, верно?

Щеки ее вспыхнули.

– Вы несправедливы ко мне, сударь. Вам ничего обо мне не известно, зачем же вы меня оскорбляете?

Ее гнев передался и ему, но он только стиснул зубы. Хватит на сегодня ссор – он слишком устал. Тяжело вздохнув, он убрал из очага поленья, положил туда растопку, высек огонь, поджег лучину, затем подложил щепочек и только потом – поленья. Комната вскоре нагрелась, и пленница протянула к огню озябшие руки.

На лице ее застыло упрямое выражение, и Ник подумал, что и сам, наверное, выглядит не лучше. Он резко поднялся, пока ее запах вновь не вскружил ему голову.

– Я принес тебе тушеное мясо и хлеб. К сожалению, более утонченных блюд предложить не могу. Так что придется тебе довольствоваться этим.

– Меня бесит твой сарказм, – разозлилась она, вскакивая на ноги. – Если ты намерен сделать меня своей пленницей, изволь обращаться со мной почтительно. Твои язвительные замечания неуместны.

Он бросил на нее взгляд через плечо и двинулся к двери.

– Мы с тобой по-разному понимаем слово «уважение». – С этими словами он вышел из комнаты. Ной прибивал к двери толстую доску.

– Не нравится мне все это, – угрюмо пробурчал старик, спустившись в кухню. – Зачем держать девчонку взаперти? Начнут ее искать, найдут, и придется тебе отвечать, почему ты с ней так обращался.

– У меня нет другого способа себя обезопасить. Прежде чем ее отпустить, я должен удостовериться, что она не донесет на меня властям. – На душе у него было смутно, но тем не менее он неуверенно добавил: – Ей надо испробовать на себе, что такое унижение. Только тогда она станет покладистой.

Ной что-то буркнул себе под нос, но Ник не стал его слушать. Мисс Ева не заслуживает снисхождения.

## Глава 4

– Ну что, очередная ночная вакханалия, братец? – спросил Ник, входя на следующее утро в спальню Итана в особняке Левертонов на Беркли-сквер. Слово «братец» призвано было взбесить Итана, которому было неприятно состоять в родстве с человеком, появившимся на свет» лондонских трущобах. Да и кровными братьями они не были: Итан приходился ему двоюродным братом, от чего старался откреститься при каждом удобном случае.

Сэр Итан Левертон выглядел так, словно страдал неизлечимой болезнью: одутловатое бледное узкое лицо, покрасневшие глаза. Устал от жизни и преждевременно постарел, пронеслось в голове у Ника. Итан был моложе его на три года, ему исполнилось двадцать пять, но на вид ему можно было дать больше – разгульная жизнь, притоны и игорные дома наложили на его черты свой отпечаток. Если Итан и дальше будет вести подобный образ жизни, то не дотянет и до тридцати.

– Не кричи на меня, – проворчал Итан, слабо отмахнувшись от Ника, и прижал пальцы к вискам. – У меня голова раскалывается.

– Я говорю совершенно спокойно, но после выпитых бутылок портвейна – сколько их было… пять, шесть? – тебе и шепот покажется криком.

Ник прошел по великолепному персидскому ковру к кровати, на которой сидел Итан, одетый в панталоны до колен и сорочку, испачканную блевотиной. Комната была пропитана зловонием, и Ник невольно зажал нос рукой.

– Ты испачкал резную кровать твоего отца, Итан, а он так гордился ею – ведь она сделана из вишневого дерева. Говорил даже, что однажды на ней довелось спать Карлу Первому во время одного из его путешествий.

– Фи! Отец верил всяким глупым россказням, – пренебрежительно фыркнул Итан и, опершись ладонями о колени, громко зевнул.

– Лучше уж так, чем самому стать притчей во языцех. Твои дебоши войдут в историю. Мне стыдно за тебя, Итан.

Ник отдернул тяжелые портьеры и распахнул окна. Выглянув на улицу, он увидел в сквере слугу, прогуливавшего толстого пса, и торговку молоком.

Он отошел от окна и чуть не споткнулся об одежду, разбросанную по полу. Подняв дорогой, расшитый золотом камзол, он заметил, что на нем не хватает нескольких серебряных пуговиц – должно быть, их украли, – а шитье кое-где порвано. Он швырнул камзол брату.

– Если ты будешь тратить состояние Левертонов на азартные игры и каждый день заказывать новые наряды, то не пройдет и года, как ты пойдешь по миру.

– Не твое дело, – огрызнулся Итан, с трудом повернув голову и бросив на Ника злобный взгляд.

Ника разозлила и одновременно опечалила его враждебность. Итан не имеет права порочить доброе имя семьи Левертон.

– Мне наплевать, как ты распоряжаешься своей жизнью, Итан, но если ты осмелишься посягнуть на ту часть наследства, что принадлежит Делиции, тебе придется иметь дело со мной. Мне известно, что по закону ты являешься наследником всею состояния сэра Джеймса и опекуном сестры. Так что постарайся вести более достойную жизнь. От твоих выходок страдает ни в чем не повинная Делиция.

– Черт возьми, Ник, ты поучаешь меня прямо как отец! Можно подумать, твоя репутация девственно чиста. За тобой тоже много чего числится.

– Пусть так, но я хотя бы не веду себя как свинья. И не сорю деньгами. – Ник скрестил руки на груди и оглядел комнату. Вокруг царил беспорядок: грязные хрустальные бокалы, пустой графин, засаленные мятые шейные платки, булавки, кружевные оборки, туфли на высоких каблуках с болтающимися серебряными пряжками, сапоги, чулки, часы с треснувшим стеклышком, парики, щетки для волос, пудра – все это валялось на ковре.

Элегантная спальня, в которой некогда родился сам Итан, теперь походила скорее на будуар куртизанки, чем на комнату молодого баронета. На обитых зеленым шелком стенах там и сям виднелись пятна, пейзажи в золоченых рамах висели криво. На портьере над кроватью красовалась огромная прореха, бахрома была местами оборвана.

В комнату вошел слуга Итана, и Ник напустился на него:

– Сейчас же убери это безобразие, Шепли! Почему ты допускаешь, чтобы вещи сэра Итана находились в таком беспорядке?

Итан метнул на Ника сердитый взгляд.

– Не ори на моего слугу, Ник. Я сам его отчитаю, если будет нужно. И нечего распоряжаться в моем доме.

– Твой дом с недавних пор напоминает свинарник. Сэр Джеймс перевернулся бы в могиле, если бы об этом узнал.

– Отец умер. Он больше никогда не будет читать мне нотаций. И слава Богу, – добавил Итан, воздев руки к небу.

Ник едва удержался, чтобы не залепить пощечину двоюродному брату и не оттаскать его за соломенные космы. Но насилие ни к чему не приведет – это Ник понял много лет назад, но до сих пор Итан не распускался до такой степени.

– Ты так и не узнал, как сильно любил тебя отец. Больше жизни любил, – сказал Ник, прислонившись к резной стойке полога. На зеленых шелковых занавесках виднелись подозрительные пятна – старые и новые.

Ник взял Итана за грязный шейный платок и затянул его на горле брата.

– Если бы он не избаловал тебя, ты мог бы стать приличным человеком. Я лично прослежу, чтобы ты больше не смел порочить доброе имя отца. И если услышу что-нибудь о твоих похождениях в игорных притонах, я…

– Что… о Господи, Ник… что… ты… сделаешь? – задыхаясь, прохрипел Итан.

– Не знаю, – произнес Ник так тихо, что расслышать его мог только Итан. – Но обещаю, что ты урок не забудешь. – Он внезапно отпустил брата, и тот повалился на кровать.

Итан хрипел, ловя ртом воздух. Его лицо покраснело, потом побагровело от злости. Ник брезгливо поморщился.

– От тебя воняет, как от сточной канавы, Итан. Неудивительно, что тобой – или, вернее, твоим кошельком – интересуются только шлюхи.

Итан потер тонкую шею и вперил в Ника ненавидящий взгляд светло-серых глаз.

– Кошелек мой заметно отощал, если хочешь знать. Отец оставил тебе Холлоуз. Это поместье должно было стать моим.

– Чтобы ты и его проиграл в карты? – усмехнулся Ник. – Твоя глупость не знает границ. И как только благородный сэр Джеймс мог вырастить такого мерзавца?

Итан бешено сверкнул глазами.

– Хватит читать мне нотации! И зачем только отец тебя усыновил!

Ник подождал, пока слуга выйдет из комнаты, и произнес:

– Тебе известно, Итан, что в моих жилах тоже течет кровь Левертонов. Вся разница между нами только в том, что я незаконнорожденный. – Он склонился над двоюродным братом. – Как бы то ни было, я всегда был благодарен сэру Джеймсу за все, что он для меня сделал, и любил его как родного отца. И уважал. Чего не скажешь о тебе.

– Святой Ник, – съязвил Итан. – Твой нимб слегка потускнел от бахвальства.

Ник резко выпрямился и сменил тему:

– Зачем я тебе понадобился? Отчаянный тон твоей записки говорит о том, что речь идет о жизни и смерти.

Итан обхватил руками голову и с трудом поднялся со скомканных простыней. Стройный, худощавый, ростом шесть футов, он был ниже Ника на два дюйма. Подойдя к окну, он оперся о подоконник и высунулся наружу. Ник слышал его тяжелое дыхание.

Наконец он обернулся к брату, и его одутловатые черты исказило отчаяние.

– Я по уши в долгах, Ник. Если мне удастся их оплатить, это будет просто чудо.

Ник оторопел. Его охватила холодная ярость. «На этот раз я ею точно прикончу», – пронеслось у него в голове. Он не мог вымолвить ни слова – язык ему не повиновался.

– Вчера я был уверен, что отыграюсь. Мне везло последнюю неделю, но я все проиграл… лорду Эрскину.

– Ты проиграл этому мошеннику? – простонал Ник.

– И ты поможешь мне заплатить долг. Эрскин дал мне месяц отсрочки. Если я не расплачусь, то лишусь лондонского дома, поместья в Беркшире – одним словом, всего, чем владею. Я выписал ему чек, который покрывает половину долга. Если я не уплачу остальное, он вызовет меня на дуэль.

– Весьма великодушно с его стороны. – Ник схватил брата за костлявые плечи. – Почему ты сразу не пустил себе пулю в лоб? – рявкнул он. – Хочешь, чтобы твоя семья страдала от последствий твоего распутства? А Делиция – о ней ты подумал? Она же умрет со стыда, когда обо всем узнает.

Тонкие губы Итана сложились в нагловатую усмешку.

– Я уверен, ты что-нибудь придумаешь, чтобы ее успокоить.

Ник грубо встряхнул Итана.

– Дьявол тебя раздери! Почему я всегда должен исправлять то, что ты натворил?

– Ты найдешь способ все уладить, Ник. Ведь честь семьи так много для тебя значит, верно? – приободрился Итан. – Ты же сам говоришь, что нельзя втаптывать в грязь доброе имя семьи. Так что постарайся найти деньги для уплаты долга.

Ник оттолкнул брата от себя, и Итан ударился об оконную раму. Лицо его исказила злоба.

– На этот раз я не стану за тебя платить. Мне надоело покрывать твои грехи, Итан. Ты зашел слишком далеко. К черту честь семьи! По крайней мере все узнают, что это не я проиграл дом и поместье за карточным столом.

– Пустые угрозы. Я тебя знаю – пошумишь и уплатишь. Ради моего отца, которого ты так уважал и любил.

Ник вдруг ощутил прилив жгучей ненависти.

– Да, я уважал и любил сэра Джеймса, хотя он не был мне родным отцом. Но спасать тебя я больше не стану. На этот раз выпутывайся как знаешь.

И Ник двинулся к двери.

– Ты пожалеешь об этом, Ник! – крикнул ему вдогонку Итан.

– Нет, это ты пожалеешь о том, что вообще появился на свет.

Безмятежное спокойствие ночи нарушили яростные крики. Спорили два голоса – женский и мужской. Она сразу узнала гнусавый голос отца, выкрикивающий злобные проклятия. Мамин голос утратил обычную мелодичность – она обвиняла отца в изменах и жестокости. «Будь ты проклята, ведьма! Будь ты проклята!»

Снова вернулся старый кошмарный сон. Мрачные тени окружили ее. «Мама, мама», – шептала она во сне. Глаза матери горят как раскаленные угли. Подозрения, боль, ненависть – призраки, потревожившие ее покой. Они продолжают мстить и после смерти.

Серина резко села в кровати, ловя ртом воздух. Где она? Холодный пот струйкой стекал по спине и вискам. Она вытерла лоб дрожащей рукой и глубоко вздохнула, зажмурив глаза.

Немного успокоившись, она снова открыла глаза и окинула боязливым взглядом холодную комнату: белые крашеные стены, убогая мебель, дощатый пол, облезлый коврик – вот и вся обстановка, если не считать кровати с продавленным матрасом и простынями, пахнущими плесенью.

И тут она вспомнила все и содрогнулась. Она пленница – у нее теперь нет ни имени, ни денег.

– Я богатая наследница, – проговорила она вслух и потерла руки, чтобы согреться. – У меня полный гардероб платьев, изящных туфелек, шляпок и драгоценностей, несколько экипажей – все, о чем только может мечтать настоящая леди. – Эти слова помогли ей отбросить прочь воспоминания о кошмарном сне, но тени прошлого не так легко оказалось прогнать.

Они часто ссорились. Эндрю и Хелен Хиллиард набрасывались друг на друга с таким остервенением и ненавистью, что в конце концов эти стычки свели мать в могилу. Нет, конечно же, она умерла от чахотки, но семейные ссоры здоровья ей не прибавили. Хелен Хиллиард таяла на глазах и умерла, проклиная ненавистного мужа.

Серина до сих пор не могла понять, кого из них она любила больше, если вообще любила. Порой ей казалось, что она ненавидит их за бесконечные перепалки и драки, но в глубине души продолжала любить – ведь они были ее родителями. И ее сердце разрывалось от горя, когда она металась от одного к другому или когда они старались вырвать ее друг у друга, как разъяренные собаки кость.

«Господи, как я устала от всего этого», – подумала она, проводя рукой по глазам. Все кончено. Больше не будет ни криков, ни ссор – они оба в могиле. Отец умер три дня назад (или больше?), а мать – уже пять лет. Может, теперь они ссорятся там, в царстве теней, – кто знает? Серина невольно вздрогнула и беззвучно заплакала. Слезы потекли по ее щекам, и она зажала рот рукой, сдерживая рыдания. Надо раз и навсегда стереть из памяти то время.

В камине осталась только зола и горстка углей. Она разожжет огонь, но сначала оденется.

Сырые простыни – плохая защита от холода, но все же лучше, чем ничего. Она принялась рассматривать грязные мятые тряпки, бывшие совсем недавно элегантным бархатным платьем. Что ж, другого платья у нее нет.

Она поморщилась, наливая ледяную воду из кувшина в миску. Мыла нет, но холод освежит ее и прояснит разум. Нога все еще болит, но синяк посветлел и рана затянулась. Она смыла грязь с ног и рук, а волосы скрепила гребнем на затылке.

Утреннее омовение отнюдь не улучшило ее настроения, теперь ее мучил голод. Страшная тайна гнетет ее. Уж лучше умереть, чем жить с таким бременем на душе. Да еще и быть пленницей какого-то бродяги.

Кажется, стоит ей вздохнуть поглубже, и боль захлестнет ее с такой силой, что сердце разорвется. Ей страшно даже подумать о будущем. Придется мириться с настоящим.

Серина оделась, стараясь по возможности отчистить пятна и разгладить складки. Не то чтобы ей это удалось, но, поглаживая мягкий бархат, она немного успокоилась.

Закончив одеваться, она занялась камином, вспоминая действия своего тюремщика: сначала наломать лучинок, потом щепочек и только после этого положить дрова. Дома огонь разжигали слуги, и она не обращала внимания на их действия.

Замерзшие пальцы не повиновались ей, пока она возилась с трутницей. «Какая же я неумеха, – думала она. – Кроме иголки и кисточки, ничего в руках не держала». У нее были способности к рисованию, но Ник наверняка презрительно фыркнет, если об этом узнает. Он скажет, что живопись – бесполезное занятие и годится только на то, чтобы убить время. Ну так она ему покажет, на что способна, – совершит побег.

Она обязательно выберется отсюда, только сейчас у нее нет сил об этом думать.

Внизу так сильно хлопнула дверь, что задрожали стены. Сердце ее испуганно заколотилось. Она напряженно прислушивалась, но больше ничего не услышала. Очевидно, это вернулся Ник. Она вздохнула с облегчением и прижала руки к животу, который ныл от голода и страха.

Пламя в камине постепенно разгоралось. Серина грела руки над огнем, гордая своими успехами.

– Я смогу и сама о себе позаботиться, – шептала она. – Придется, поскольку больше некому. Никто не станет меня искать, никому до меня нет дела.

Глаза ее наполнились слезами: это была чистая правда. За ней охотится только Лютер, но он предпочел бы, чтобы она была мертва. Тогда он сможет унаследовать ее состояние, которое перешло к ней от матери. Алчность – вот что всегда двигало Лютером.

Послышался стук отодвигаемого засова, и Серина резко обернулась к двери, облизав пересохшие от волнения губы.

На пороге появился ее тюремщик, одетый, как настоящий аристократ, в темно-зеленый сюртук для верховой езды, расшитый черной шерстью, бледно-зеленый жилет с длинным рядом пуговиц, застегнутых доверху, черные панталоны и белоснежный галстук с кружевными оборками. Он решительно шагнул в комнату, и Серина тут же поняла, что сейчас с ним лучше не шутить.

На его загорелом лице застыла печать гнева, брови нахмурены, глаза мрачнее ночи. Казалось, он способен прожечь ее взглядом насквозь. Она медленно поднялась с колен, стараясь не показывать, как его боится.

– Что это ты такой сердитый? – небрежно спросила она. – Кто-нибудь из твоих узников сбежал или завтрак пришелся не по вкусу?

Он холодно усмехнулся.

– Твой острый язычок не смягчился после сна.

– В моем положении это вряд ли возможно.

– Ну что ж, тогда, может быть, сытый желудок заставит тебя переменить свое мнение. – Он подал ей руку, словно они были на балу. – Пойдем на кухню и посмотрим, не оставил ли нам Лопни чего-нибудь поесть.

Она отдернула руку.

– Если он тут за повара, сомневаюсь, что еда поднимет мне настроение.

Ник мрачно усмехнулся.

– Вряд ли тебя вообще что-нибудь развеселит. Но готовить вы будете сами, ваше высочество, – насмешливо прибавил он. – Так что вскоре ты научишься отличать котелок от сковородки.

– Я сварю в котелке твою голову и скормлю бродячим псам.

Он недоверчиво присвистнул.

– Святители Господни, я потрясен! Так молода и так кровожадна! Это мать тебя такой воспитала?

– У моей матери была железная воля и вспыльчивый нрав. Она вообще не занималась моим воспитанием. Светским манерам меня обучала кормилица.

Она ощущала на себе его молчаливое неодобрение, пока они спускались по лестнице в кухню. По обеим сторонам холла располагались тесные комнатки, и Серина подумала, что дом, верно, принадлежал какому-нибудь небогатому торговцу или чиновнику. Когда-то здесь было довольно уютно, но теперь везде виднелись следы запустения – поблекшая облупившаяся краска, пятна плесени на потолке, паутина по углам.

В кухне, располагавшейся в полуподвале, были маленькие окна под самым потолком, пропускавшие тусклый свет. Внимание Серины невольно привлек огромный каменный очаг в дальнем углу помещения. Перед ним на полу, выложенном плитами, стояли» два трехногих стула, широкий деревянный стол и буфет. Печь была встроена в стену очага, тут же располагался вертел, а рядом на крюке висел медный котелок.

За очагом внизу была посудомоечная – металлическое корыто, ведро с водой и куча грязных керамических мисок. В помещении пахло луком и тушеным мясом.

Лонни, злобный карлик, стоял у стола, вытирая руки о засаленный передник.

– Ну что ж, я тут больше не нужен, – проговорил он. – Не желаю вам прислуживать. – Он смерил Серину подозрительным взглядом. – Но на кухне хозяин я. Если ты что-нибудь разобьешь, я с тебя шкуру живьем сдеру.

Он буквально, испепелил ее взглядом и вразвалочку удалился.

– Вот грубиян, – с отвращением произнесла она.

– Он женоненавистник. Ты вторглась на его территорию.

– Не по своей воле, – холодно возразила она.

На столе были разложены буханка черного хлеба, кочан капусты, морковка, миска с яйцами, кусок соленой свинины и связка колбас. Ник жестом пригласил ее к столу.

– Вот, пожалуйста. Из этого можно приготовить отличный завтрак.

– Свиной окорок и яйца? – потрясенно промолвила она. – Но я обычно ем на завтрак только булочку с кофе.

– К сожалению, мое гостеприимство не подразумевает кофе с булочками. Впрочем, булочки можешь испечь сама. Мешок с мукой в кладовке. Милости прошу.

Серина глубоко вздохнула – только этого недоставало. Она вытерла ладони о юбку и принялась перебирать продукты. Ей частенько доводилось бывать на кухне в Хай-Кресенте, поместье отца, но она понятия не имела, как слуги готовили еду. Поварихе на кухне прислуживали посудомойка и мальчик на побегушках, он, кроме того, чистил отцовскую обувь. Наверное, слуги сбежали из поместья после смерти отца. Лютера все ненавидели и вряд ли станут ему служить.

Что-то теперь будет с теми, кто остался? Она тоже трусливо сбежала, покинув их на произвол судьбы. Кто защитит их от Лютера?

– Надеюсь, ты в состоянии поджарить бекон и колбасу? – спросил Ник, лукаво поблескивая глазами.

– Ну конечно! – отрезала она. – Но я съем кусочек хлеба и выпью воды. По утрам я не привыкла плотно завтракать.

– Я бы на таком пайке долго не протянул, – покачал головой Ник. Он уселся на стул и вытянул ноги.

– Хочешь есть, так приготовь себе сам, – сварливо возразила она и оглянулась в поисках ножа, чтобы отрезать кусок хлеба, но ничего острого поблизости не увидела, а спрашивать Ника ей не хотелось.

Она направилась к кладовке, но он схватил ее за руку. И вдруг между ними пробежала искра, не имеющая ничего общего с голодом. Серина с вызовом взглянула в его голубые глаза – она бы и рада была вырваться, но не могла даже сдвинуться с места. Их словно связала между собой невидимая нить, а может, его железная воля, спрятавшаяся под маской внешнего безразличия?

– Почему ты вечно мне мешаешь? – спросила она с раздражением, чтобы он на заметил, как она взволнованна. – Отпусти меня и дай пройти.

– Нож лежит в ящике стола, – ухмыльнулся он, намекая на ее плохое знание кухонной обстановки.

– Это мне и без тебя известно, – огрызнулась она. – Просто я хотела осмотреть дом. Вдруг я смогу улизнуть через окошко кладовой?

– Должен тебя огорчить – в кладовой нет окон.

Вид у него был очень довольный, и ей захотелось его стукнуть. Вырвавшись из его цепких пальцев, она отперла дверь в кладовую. На полках были разложены пыльные тарелки и миски, а на полу стояла корзина с яблоками и лежал мешок с мукой.

Она взяла яблоко и жадно надкусила. Сок потек по ее подбородку, и она вытерла его рукой. Желудок заныл – она ведь ничего толком не ела уже два дня.

– Что, проголодалась? – с издевкой спросил он.

Она не ответила, продолжая сосредоточенно грызть яблоко. Бросив взгляд на бекон и аппетитные колбаски, она попыталась вспомнить, как их готовила кухарка. Она прекрасно помнила аромат свежеподжаренного бекона – сейчас она бы съела его целиком, если бы осталась одна. Но ее тюремщик и не думал уходить.

– Мистер Ник, почему бы тебе не принести дров в мою комнату? Я бы тем временем приготовила завтрак.

– А ты не попытаешься подкупить стража и сбежать через кухню?

Она об этом не подумала. Бросив взгляд в окошко под потолком, она заметила здоровенного верзилу, сидящего на ступеньках крыльца.

– Еще один тюремщик?

– Он тебя охраняет, – невозмутимо ответил Ник. Охраняет… Она удивленно воззрилась на него. Он что, решил, что она от кого-то прячется? Неужели он раскрыл ее тайну и узнал, кто она такая?

– Охраняет? – переспросила она в замешательстве.

– По-моему, предоставить женщине безопасное укрытие – первейшая обязанность джентльмена.

– Безопасное укрытие? В логове Полуночного разбойника? Да ты, наверное, шутишь.

– Вовсе нет. В Лондоне одинокая женщина может стать жертвой любого проходимца. Я не хочу, чтобы тебя ограбили, побили или сделали что-нибудь еще похуже. Твоя жизнь здесь не стоит и гроша, если даже он у тебя найдется.

– Тебя послушать, так Лондон – самое опасное место на свете. Уверена, все не так страшно. И почему тебя волнует моя судьба? Я ведь всего лишь твоя пленница.

Она задумчиво потрогала свиной окорок, потом перевела взгляд на сковородку у очага.

– Я знаю Лондон как свои пять пальцев. Я родился в воровском притоне. Как ты только что справедливо заметила, я разбойник и был рожден в разбойничьем гнезде, поэтому знаю, о чем говорю. Впрочем, мне нет до тебя никакого дела.

Она медленно повернулась к нему и на мгновение забыла, что он разбойник: сейчас он вел себя как джентльмен, да и одевался не как бродяга. Вот только в глазах его застыла холодная ненависть – должно быть, память его хранила воспоминания гораздо более страшные, чем те, которые мучили ее по ночам.

## Глава 5

Серина нашла нож в ящике стола. На какое-то мгновение ею овладело неодолимое желание наброситься на своего тюремщика, но, встретившись с ним взглядом, она поняла, что он прочитал ее мысли. Она быстро опустила глаза. Надо нарезать хлеб и мясо – это несложно.

Она принялась пилить окорок, но у нее ничего не получалось.

– Какой тупой нож.

Ник оперся подбородком о кулак и насмешливо сверкнул глазами.

– Попробуй перевернуть нож другой стороной – может, тогда он станет острее.

Она покраснела и стала рассматривать нож. Так бы и содрала шкуру с этого мерзавца! Нож показался ей одинаковым с обеих сторон, но, последовав его совету, она обнаружила, что он прав. Ей удалось отрезать неровный кусок бекона. Жирное мясо выскальзывало из рук, и она чуть не поранила себе палец.

Сгорая от стыда, она положила отрезанный кусок на сковородку поверх застывшего сала. Помедлив в нерешительности, она посмотрела на почти погасшие угли и поняла, что на них вряд ли удастся что-то поджарить.

– Я отказываюсь готовить! – заявила она, гордо распрямив плечи и вздернув подбородок. – Ты не заставишь меня прислуживать тебе!

Он пожал плечами.

– Хочешь есть – придется готовить.

– Не стану! – Она шагнула к столу. – Я уже говорила, что мне достаточно и куска хлеба. – Она живо притянула к себе буханку и взяла нож, скользкий от жира. Но только она вонзила нож в хлеб, как разбойник схватил ее за руку. Серина с трудом сдержала ярость. Она попыталась вырваться, но он держал ее крепко.

– Я хотел бы получить на завтрак кое-что посущественней куска хлеба, – заявил он, вставая.

– Ты не заставишь меня готовить тебе завтрак, негодяй! – процедила она со всем презрением, на какое только была способна.

– Заставлять не стану… но убедить смогу. – Он разжал ее пальцы, и нож упал на стол.

Другой рукой он приподнял ей волосы на затылке и, обняв за талию, принялся покрывать ее шею быстрыми жаркими поцелуями.

Она поначалу вырывалась, испуганная неожиданным открытием: оказывается, ее затылок – нежное, чувствительное местечко. Безумный танец его губ вызвал в ней целую бурю эмоций.

– Прекрати! – рассердилась она, вырываясь, но в ответ услышала у самого уха глухой стон.

Кровь ее пульсировала, она пришла в ужас от того, какое действие оказывают на нее его поцелуи. Что с ней происходит? У нее голова идет кругом, а в его глазах полыхает страсть.

Он грубо схватил ее за плечи и прижал к мускулистой груди, впившись в ее губы. Когда она хотела отвернуться, чтобы перевести дух, он еще крепче поцеловал ее, так что у нее закружилась голова. Притиснув ее к краю стола, он запустил руки в ее волосы.

Она попыталась его оттолкнуть. Он нехотя ослабил хватку, провел губами по ее шее к впадинке между ключицами и остановился только у края лифа.

– Да как ты смеешь! – вскричала она, вырываясь из его объятий.

– Ступай к очагу! – приказал он. – Иначе я утолю свой голод другим способом. – Он тяжело дышал ей в шею, и когда встретился с ней взглядом, она невольно ахнула – его взгляд опалил ее огнем.

– Я не буду готовить, – упрямо повторила она осипшим от волнения голосом.

Он долго смотрел на нее, потом не спеша отстранился.

– Будешь.

Его слова повисли в воздухе как дамоклов меч.

Похоже, с ним лучше не спорить. Если она не будет готовить, ей придется голодать… или сгореть в огне его страсти и окончательно подорвать свою репутацию.

Застыв неподвижно, она смотрела на него, а внутри у нее все клокотало от злости и унижения. Вот бы обратиться в камень, только бы ему не подчиняться. Можно пронзить ножом себе грудь, но этим она только порадует Лютера – человека, которого ненавидит больше всего на свете. Впрочем, теперь она ненавидит и этого разбойника, который так возмутительно издевается над ней.

В его взгляде она прочла упрямую решимость и поняла, что его не переиграть. Кроме того, она начала слабеть от голода.

Презирая себя за малодушие, она взяла нож и принялась резать второй кусок бекона. На ресницах ее дрожали слезы, но она не стала их вытирать, чтобы он не заметил, что она плачет. Мысленно убеждая себя, что она уступила просто потому, что голодна, а не потому, что испугалась его угроз, она сосредоточенно пилила мясо. Думать о чем-то другом у нее просто не было сил.

Подложив кору в очаг на почти угасшие угли, она стала ждать, когда разгорится пламя.

– Подуй на угли или возьми мехи, – посоветовал он, спокойно глядя на ее мучения.

– Мог бы и сам развести огонь, вместо того чтобы давать советы, – буркнула она себе под нос, раздувая угли. Крошечные язычки пламени заплясали в очаге.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем ей удалось наконец развести огонь. Но куда ставить сковородку? Она не знала, но здравый смысл подсказывал ей, что ставить ее прямо в огонь нельзя – туда налетит пепел. Да к тому же сковородка может перевернуться. И обжечься можно… Она в нерешительности замерла со сковородкой в руке.

Господи, ну почему ее не научили таким простым вещам? Да потому, что никто не предполагал, что ей придется самой готовить себе завтрак.

– Возьми таганок, – раздался за спиной насмешливый голос. – И поставь его ближе к огню.

Таганок – что это? Она прикусила губу, чтобы не завизжать от злости. Должно быть, он имеет в виду черную чугунную подставку, стоящую рядом с вертелом.

Бросив угрюмый взгляд на своего мучителя, она взяла полотенце и, обхватив таганок, подвинула его к огню и поставила на него сковородку. Ну вот, скоро и завтрак будет готов – как говорится, не успеет кошка усы облизать. Настроение ее заметно улучшилось.

Когда жир на сковородке растопился, она с улыбкой направилась к столу и принялась резать хлеб. Кухня наполнилась аппетитным запахом жареного бекона. Вот ведь как все просто!

Разбойник все еще наблюдает за ней, но по глазам его ничего нельзя прочесть. На лоб ему упала темная прядь. О чем он думает? Наверное, в душе смеется над ней, неумехой.

А Ник все еще чувствовал вкус ее губ на своих губах и округлые формы ее тела под своими ладонями. Никогда еще ему не доводилось встречать настолько непрактичную и бестолковую женщину, но эти недостатки только добавляли ей очарования. Ему было трудно сохранять спокойствие, когда мясо начало подгорать, но так же трудно было и держаться от нее на расстоянии. Глядя на ее тонкую шею под гривой черных волос, он вспоминал аромат ее кожи. Он зачарованно смотрел на ее сосредоточенно сжатый рот – она резала хлеб.

– Бекон, – напомнил он ей, когда запахло горелым.

Она испуганно охнула, схватила полотенце и сняла сковородку с таганка. Опустив ее на подставку из кирпичей, она поморщилась.

– Мясо пропало, – жалобно проговорила она. – Сгорело.

– Поджарь еще, – пожал он плечами.

Она метнула на него быстрый взгляд – не сердится ли он, что она спалила завтрак? Хотя какое ей дело до того, что он о ней думает?

Спрятав сковородку за спину, она спросила:

– Мистер Ник, почему вы не ложитесь спать днем? Вы ведь ночью «работаете».

– Я сплю, когда устаю, и зови меня просто Ник.

– Я бы тебя разбудила, когда бекон будет готов.

– Выброси бекон в мусорное ведро и начни все сначала. – Он взял со стола ломоть хлеба. – А я пока перекушу, чтобы не умереть с голоду. – Он взял в кладовке горшочек с маслом и налил в кружку эля.

Серина тем временем выбросила подгоревшее мясо и отрезала новые куски. Щеки ее пламенели, глаза горели негодованием.

– По-моему, ты просто надо мной издеваешься, – проронила она, и пухлые губки ее обиженно дрогнули. – Тебе нравится меня мучить.

– Это не так. Просто если не занять тебя чем-нибудь, ты с ума сойдешь взаперти от скуки.

Она подняла на него глаза, полные затаенной горечи.

– А ты меня не отпустишь?

– Отпущу, когда ты поймешь, что выдать меня равносильно смерти.

Она в сердцах швырнула нож на стол.

– Что ты намерен со мной сделать? Содрать с меня живьем шкуру? Повыдергивать ногти, а потом бросить в кипящее масло или перерезать мне горло?

Он не ответил. Может, он и отпустил бы ее, но это поставило бы под угрозу все дело. Если бы он мог ей довериться…

– У тебя не будет возможности меня мучить, – дерзко заявила она. – Я убегу, и не успеешь ты и глазом моргнуть, как тебя закуют в кандалы.

Он пожал плечами.

– Значит, я буду следить, чтобы ты не сбежала. Чем больше ты будешь меня дразнить, тем дольше просидишь под замком.

Он откусил кусок хлеба и смерил ее сердитым взглядом. Она невольно сжалась.

– Расскажи мне о себе, – попросил он, прожевав хлеб. – Ты из Суссекса? – Этот вопрос привел ее в замешательство. Она крепко сжала губы. – Если так, – продолжал он, – то странно, что я тебя ни разу не встречал. Я в Суссексе живу довольно давно.

– Сомневаюсь, чтобы разбойника принимали в порядочном обществе, – высокомерно обронила она. – Потому-то мы и не встречались.

Он усмехнулся.

– Справедливое замечание. И тем не менее мне кажется, что ты не из Суссекса.

Она поднесла куски бекона к огню так осторожно, словно это был новорожденный младенец, и разложила их на сковородке. Положив таким образом начало новому эксперименту, она осталась стоять спиной к Нику.

– Я ведь не знаю твоего настоящего имени, поэтому можешь смело говорить свой адрес.

– Я из Сомерсета, – нехотя ответила она и бросилась к столу за ножом. Неловко орудуя им, она перевернула на сковородке куски бекона.

– Хм, ты удалилась достаточно далеко от дома. Разве твоя семья не скучает по тебе? Неужели никто до сих пор за тобой не послал?

Она молча покачала головой. Плечи ее устало ссутулились под тяжестью навалившегося на нее горя. Он почувствовал, что с ней произошло какое-то несчастье, хотя сама она не обмолвилась об этом ни словом.

Ник любовался ее стройной фигуркой – тепличный цветок, заботливо взращенный в оранжерее и теперь выброшенный на помойку.

– Я сама могу о себе позаботиться, – пробормотала она еле слышно.

Сердце его сжалось: он догадался, что она плачет, но старается этого не показывать. И он решил сделать вид, что ничего не заметил.

– В Лондоне небезопасно, я уже устал тебе это повторять.

– Не думаю, что людская злоба и ненависть подстерегают человека только в Лондоне. Мне знакомы чувства униженных и разочарованных в жизни людей.

Он расхохотался.

– Разочарованных? Вы сама наивность, миледи Загадка. Люди в этом городе не страдают от разочарований и утрат. Они преспокойно убивают друг друга, чтобы выжить.

Она сняла с таганка сковородку.

– Они страдают от несправедливости и поэтому вымещают зло на других. Это мне знакомо. Всю свою жизнь я была свидетелем жестокости… не по отношению к себе, но к близким мне людям.

Ее слова болью отозвались в его душе, и легкомысленное замечание замерло у него на устах. Он тяжело вздохнул, вдруг припомнив картины детства, полные лишений и невзгод. Эти воспоминания до сих пор терзали его сердце.

– Борьба за выживание – единственный закон в этом городе, – произнес он наконец. – Сомневаюсь, что тебе приходилось каждый день сталкиваться с такой проблемой. – Он взглянул на бекон с подгоревшими краями, который она сняла со сковородки и переложила в оловянную тарелку. – Судя по всему, твоя жизнь обошлась без потрясений.

– Пусть так, но я видел а достаточно горя, чтобы понять, что зло живет повсюду – и во дворцах, и в хижинах. Дома оставаться мне так же небезопасно, как и здесь. – Она бросила на него печальный взгляд.

У него перехватило дыхание – такими грустными были ее глаза. Ясно, что ей много пришлось пережить, несмотря на юный возраст.

– Могу я спросить, что с тобой произошло? Что заставило тебя бежать ночью одной, без охраны?

Она со стуком поставила перед ним тарелку и подтолкнула к нему буханку.

– Вот, пожалуйста. Твой завтрак готов.

Он взглянул на кусочки бекона, свернувшиеся в трубочку и подгоревшие С краев, и уже готов был отказаться, но потом передумал и взял у нее нож, который она отдала весьма неохотно.

– Дай-ка сюда. Я хочу порезать мясо. И как насчет яичницы? Я предпочитаю поджаристую.

– Перестань командовать! – вскипела она.

– Твой угрюмый вид невольно провоцирует меня на грубость, – пояснил он с недовольной гримасой. – Если бы ты была со мной поласковей, я бы вел себя более вежливо и предупредительно.

– Не желаю растрачивать любезности на преступников! – огрызнулась она и, резко повернувшись, схватила со стола яйцо. Оно выскользнуло у нее из пальцев, упало на пол и разбилось. Вспыхнув от смущения, она выдохнула: – О черт!

– Вот выражение, достойное добропорядочной леди, – съязвил он, нарезая бекон мелкими кусочками. Затем принялся за еду, запивая обуглившееся мясо элем. – Подумай, сколько труда положила курица, чтобы произвести на свет это яичко.

– Мне надоело терпеть твои издевательства.

– Ты злишься, потому что не привыкла прислуживать. Должно быть, это сильно ранит твою гордость.

– Ничего ты обо мне не знаешь.

– Я знаю, что ты бежала от какой-то опасности, и догадываюсь, что твой побег был плохо спланирован. Дамы твоего круга обычно не путешествуют без чемоданов с вещами…

– Откуда ты знаешь, взяла ли я вещи? Мои чемоданы едут в другой карете вместе со служанкой, у которой находится и шкатулка с деньгами.

– Что-то не верится. – Он указал на ее руку: – У тебя палец в яйце.

Она поспешно слизала желток. Взглянув на ее смущенное лицо, он несколько смягчился.

– Твой секрет я никому не выдам. Я умею хранить и свои, и чужие тайны.

– Это не имеет значения. Мой секрет все равно останется секретом, а его-то ты и не знаешь. – Она взяла другое яйцо, и слезы потекли по ее щекам. Она не всхлипывала, просто беззвучно плакала, и ему стало ее жаль.

Он встал.

– Давай покажу, как жарить яичницу, – произнес он дрогнувшим голосом. Не дожидаясь ответа, он взял сковородку и яйцо и подошел к очагу. Поставив сковородку на таганок, он подождал, пока растопится жир, и разбил яйцо, которое сразу же растеклось по дну. – Вот. Совсем несложно, только научись разбивать скорлупу.

Она понуро стояла рядом, устремив невидящий взгляд на огонь. Он взял у нее полотенце и вытер ей щеки.

– Это яйцо я поджарил для тебя, – пояснил он грубовато.

– Ты положишь его прямо со сковородки мне на голую руку? – спросила она еле слышно.

Он удивленно рассмеялся.

– Нет! Я не способен на такую жестокость.

– А мой отец поступил так с моей матерью. У нее остался круглый ожог на руке, и ей приходилось носить длинные рукава, но теперь ее страдания закончились. Она умерла, а скоро умру и я.

Ник содрогнулся – от ее слов повеяло могильным холодом, а в глазах застыли ужас и ненависть. Наверное, она решила, что он будет подвергать ее таким же пыткам. Но он ни разу не поднимал руку на женщину, хотя знал, что многие мужчины избивают своих жен.

– Ты не умрешь, пока ты под моей крышей, – пообещал он, поклявшись себе, что будет защищать ее до последнего вздоха. Он всегда был врагом жестокости и несправедливости.

## Глава 6

Он убьет Серину, эту пронырливую сучку, как только она попадется ему в руки.

Сэр Лютер Хиллиард до боли стиснул кулаки. Злоба клокотала в нем, как кипящее масло, пока облепленный грязью экипаж катил по ночной дороге. Дьявол, он просто ждет не дождется, когда наконец схватит ее за горло и будет душить, пока в глазах ее не потухнет этот дерзкий огонь. Она с детства недолюбливала его – он чувствовал это, когда приезжал в Хай-Кресент. Ее презрительный холодный взгляд действовал ему на нервы. Довольно, больше он терпеть не намерен.

Она последует за своим отцом, как только он ее найдет.

И сэр Лютер принялся лихорадочно обдумывать план действий, по мере того как экипаж приближался к Лондону. Она не сможет прятаться вечно.

Во сне Серина со всеми попрощалась и даже обняла напоследок мальчика-конюха. Он заплакал: «Не уезжайте». И все стали упрашивать ее остаться, но она твердо решила ехать. Иного выхода нет. Позади только ужас и лужа крови, застывшая на полу. Яростные крики и лица, искаженные злобой.

Страх окатил ее ледяной волной. Застыв как соляной столп, она не могла оторвать взгляд от жуткой картины. Пальцы ее машинально вцепились в бархатную портьеру, и она подумала, что нежный бархат никак не сочетается с убийством и жестокостью. В ушах ее прозвучал безумный вопль, и она резко открыла глаза.

Она лежала в темноте, окоченев от страха, а перед ее глазами проносились призраки прошлого – смерть отца, ее поспешное бегство. С улицы доносился голос ночного сторожа: «Три часа ночи. Все спокойно».

Ложь, подумала она. Спокойствие – всего лишь маска. Насилие и жестокость всегда рядом, и они готовы поглотить тебя. Не стоит пытаться их обнаружить – лучше делать вид, что их нет.

Она села в постели и подняла повыше подушку. Спинка кровати заскрипела, когда она оперлась о нее. Подтянув колени к подбородку, она устремила задумчивый взгляд на единственное окно. То окно, которое она разбила, а Ной заколотил досками.

Ночной Лондон не желал засыпать. До нее долетали отдаленные голоса и смех, цоканье копыт, скрип колес. Где-то звякнул дверной колокольчик.

Она чувствовала себя усталой и одинокой. Надежды нет. Это уже вторая ночь, проведенная взаперти, и отчаяние все глубже вонзает когти в ее сердце. Как пережить эти долгие дни, которые ждут ее впереди? С того страшного вечера она не помнит ни одной ночи, когда бы ее не посещали кошмары.

Тишину прорезал звук отодвигаемого засова. Она, вздрогнув, подтянула одеяло к подбородку.

В проеме возник темный силуэт, и она тут же узнала широкоплечую высокую фигуру своего похитителя.

– Я слышал, как ты кричала, – проговорил он, входя в комнату и прикрывая за собой дверь. – Что случилось? Тебя кто-то напугал?

– Я кричала? – спросила она, припоминая подробности своего сна. – Да, мне снились кошмары, но я ничего не помню.

Он подошел к ней.

– Тебе снятся кошмары?

– Иногда, как и всем. Разве у тебя так не бывает? – спросила она, пожав плечами.

– Бывает, – признался он и, подойдя к камину, стал разжигать огонь. Вскоре комнату озарили отблески пламени.

– Если бы я вела такую же полную опасностей жизнь, я бы тоже мучилась по ночам, – произнесла она, наблюдая за его неторопливыми движениями. Он подложил в огонь дрова, и пламя разгорелось еще ярче, осветив его лицо. На нем были панталоны, сапоги и рубашка. – Наверное, преступника даже ночью преследуют муки совести.

– И тебя? – холодно осведомился он. – Тебя тоже мучает совесть?

– Нет… только воспоминания, которые не дают мне заснуть. Они такие ясные, отчетливые, как наяву. Даже звуки вновь и вновь всплывают в моем сознании.

Он бросил на нее проницательный взгляд.

– Судя по крикам, воспоминания эти не из приятных.

– Кошмарные сны не бывают приятными, – дрогнувшим голосом проговорила она.

– Ты права. – Он пристально посмотрел на нее, и она крепче обхватила руками колени. В ее огромных глазах застыл страх, волосы спутались, придавая ей беззащитный и жалкий вид. Ему вдруг захотелось обнять ее и прижать к себе, заставив расслабиться напряженные мышцы.

Он неохотно отвел от нее взгляд и снова уставился в огонь.

– Мне кажется, наши судьбы неожиданно соприкоснулись, как две темные дороги, ведущие в никуда и внезапно встретившиеся на продуваемом всеми ветрами перекрестке.

Серина молчала, но он почувствовал, что она с ним согласна. Он почувствовал также, что она изо всех сил старается сохранить свое предубеждение против него, но у нее это уже не получается.

– Я родился неподалеку отсюда, в трущобах Спитлфилдз, среди воров и крыс, – помолчав, заговорил Ник. – Убить человека ради шелкового платка – обычное дело для этих мест. Я воровал на рынке и таскал добычу к одной старухе на Рассел-стрит. Она потом сбывала краденое за весьма приличную цену и нажила себе большое состояние. Нас было несколько мальчишек – каждому лет по пять, не больше. Мы незаметно срезали кошельки и вытаскивали из карманов шелковые платки – в этом и состояла наша работа.

– И тебе нравилось рисковать? – спросила она. – Воровство – игра со смертью: ведь за украденный платок могут повесить и ребенка.

Он пожал плечами и подкинул дров в огонь.

– У меня не было выбора. Надо было зарабатывать на кусок хлеба. Другой жизни я не знал, но всегда хотел выбраться из нищеты и убожества. Грязь, бедность, пьяные драки в кабаках, зачастую заканчивающиеся поножовщиной. Вонь, отбросы и стойкий запах джина. Ничего не изменилось и сейчас, – вздохнул он. – Только меня там больше нет.

– Надо думать, ты сделал успешную карьеру – от карманника до разбойника с большой дороги, – ехидно заметила Серина.

Он усмехнулся.

– Да, разбойник из меня получился отменный. – Он встал и потянулся, расправляя затекшие мышцы. – Мне повезло больше, чем остальным. Один человек вытащил меня из трущоб и привез в замок. Во всяком случае, для меня это был замок – дом моего приемного отца. Трудно не боготворить человека, который избавил тебя от бедности.

– Ты говоришь загадками.

– Сейчас поясню. Мой настоящий отец был красавцем актером бродячей труппы. Он вскружил голову моей матери, а она была леди и сделала самую большую ошибку в своей жизни, когда с ним сбежала. Вскоре она поняла, что он черпает вдохновение главным образом в джине и пьяных дебошах, но была слишком горда, чтобы бросить его и вернуться в семью. Отец спился и умер в нищете и безвестности, а мы с матерью остались в каморке с тараканами и крысами. Мать тоже стала пить, заливая горе джином. И тут появился мой дядя, брат матери, – единственный человек, который проявил ко мне участие. Он спас меня, но мать не поехала с нами. Мой дядя, которого я называл отцом, умер три года назад, и я лишился самого близкого и надежного друга, какого только можно пожелать.

– Ты говоришь о нем с большим почтением.

– Он был очень хорошим человеком. Почти святой.

– Чепуха! Святых не бывает. Большинство людей стремятся из всего извлечь для себя максимальную выгоду. Многие способны на все ради наживы.

Он подошел к постели и взглянул ей в лицо.

– Горькие слова.

– Но это так – люди все время воюют друг с другом из-за денег или власти.

– У тебя наверняка были и друзья.

– Да, моя старая няня, – кивнула Серина. – Няня Хопкипс была совсем как святая. Я очень ей доверяла, а она любила меня безмерно. По сути дела, она вырастила меня, но вынуждена была уволиться, когда я подросла, хотя почти ослепла и не могла зарабатывать себе на жизнь. – Она вздохнула, теребя одеяло. – Я так за нее волнуюсь. Кто теперь даст ей денег? Я ведь уехала.

Он задумчиво посмотрел на ее понуро склоненную головку, и сердце его сжалось. А ведь она умеет сострадать, хоть и старательно это скрывает.

– Может, ее опекает кто-нибудь из слуг? Они ведь всегда держатся вместе.

– Как и воры?

– Мой лучший друг детства был вором. Теперь он мой управляющий – честнее человека трудно найти. На преступления людей толкают голод и отчаяние. Далеко не все добровольно становятся на этот путь. Чтобы овладеть ремеслом, нужны деньги, а будущие воры, как правило, рождаются без гроша за душой.

Серина внимательно смотрела на него огромными темно-синими глазами, которые, казалось, проникали в самую душу. Почему на него так действовал ее взгляд? Он не мог понять. Ему вовсе не нравились ее ядовитый язычок и высокомерие, но он чувствовал ее отчаяние и одиночество. Она нуждается в утешении. А он желает ее соблазнительное тело с такой силой, что сам удивляется.

– Я и не знала, что у разбойника может быть столько денег, что он способен нанять управляющего, – удивилась она.

Ник усмехнулся.

– Ты на редкость проницательна. Разбойничье ремесло приносит неплохую прибыль.

Серина сморщила носик.

– Но в этом доме я не вижу и следа богатства. Напротив, только бедность и запустение. – Она поплотнее завернулась в одеяло, чтобы еще больше отгородиться от него. Он присел рядом с ней на постель.

– В этой части города полно грабителей, и стоит только утратить бдительность, как из дома вынесут все подчистую. Кроме того, я здесь бываю редко. Этот район навевает горькие воспоминания.

– Понимаю, – тихо проговорила она, обратив на него загадочный взгляд синих глаз.

Она откинулась на подушки, и одеяло сползло с ее плеч, обнажив нежную кожу. Серина поспешно натянула его до подбородка.

Ник представил себе ее округлые формы, скрывающиеся под шелковой сорочкой, и его бросило в жар. Желание сковало тело, и это незнакомое чувство не на шутку испугало его. Первобытная похоть, которую он никогда не испытывал к Маргерит Леннокс, ныне леди Рэнсфорд. А ведь Маргерит он обожал и боготворил.

А то, что он испытывал к этой женщине, обожанием назвать было нельзя. Он мечтал сломать разделявший их барьер, завладеть ею, любить ее, пока она не станет мягким воском в его руках. Его страсть больше всего походила на ненависть, и все же что-то в ней было такое, что затронуло струны его души.

Ник медленно потянулся к ней и провел пальцем по ее пухлым губам. Нежные, бархатистые, беззащитные. Лицо ее осунулось от усталости и пережитых страданий. А глаза, от которых у него захватывало дух, теперь внесли смятение в его мысли. Таинственные глубокие озера – создавалось впечатление, что ее взгляд проникает далеко за пределы этого мира. Леди Загадка.

Серина не отстранилась, только глубоко вздохнула, глядя ему в глаза. Он приблизил свои губы к ее губам и коснулся их легко, как перышком. Ее тепло, запах, вкус – все пробуждало в нем страсть.

Ощущает ли она такое же сильное влечение? Он погладил ее волосы и положил ладонь ей на затылок. Такая хрупкая, нежная… загадочная, недоступная.

Серина не могла пошевелиться, хотя и осознавала, что ей грозит опасность. Слишком уж велик был соблазн. Мужское обаяние, такое знакомое и незнакомое одновременно. Казалось, она знает его всю жизнь, а между тем она еще никогда не была близка с мужчиной. Ее влекло к нему против ее желания. Ей хотелось раствориться в нем, слиться с ним душой и телом. Холодный самоконтроль постепенно отступал, сердце рвалось к нему навстречу. «Боже, помоги мне!»

Где-то зазвенел колокольчик – мелодичный, негромкий перезвон. Она тряхнула головой, с удивлением обнаружив, что это звенит у нее в ушах. Его ладонь жгла ей шею, а рот искал ее губы, дыхание ласкало кожу, глаза блестели в полумраке.

Серина боялась подчиниться темным страстям, бушевавшим в нем. Если он ее поцелует, она будет сопротивляться. Но едва его губы коснулись ее губ, она забыла обо всем, и только мурашки побежали по спине, пробуждая в крови пока еще не осознанное желание.

Она не стала протестовать, когда он заключил ее в объятия и привлек к себе. Одеяло упало с ее плеч, открывая ему путь к ее телу. Ее нежные груди прижались к его твердой мускулистой груди. Словно издалека она услышала, как он тихо простонал: «О Господи».

Его жадный рот подчинял ее себе, и она невольно ответила на его поцелуй, коснувшись языком его языка. Сердце учащенно забилось, привыкая к новым ощущениям.

Он принял ее приглашение, прижал к себе еще крепче и еще крепче прижался к ее губам. У нее появилось ощущение, будто ее жизнь перетекает в него. Испуганная его напором, она заставила себя очнуться от наваждения.

Серина уперлась руками ему в грудь, и он тут же поднял голову. Она тяжело дышала, собираясь с мыслями.

– Я твоя пленница, но любовницей быть не желаю, – отчеканила она, переведя дух. – И не жди, что я растаю от твоих улыбок.

– По-моему, ты уже растаяла.

– Ты просто воспользовался моей слабостью.

– Я никогда не принуждал женщину к близости силой, – хрипло произнес он.

Секунды перетекли в минуты, прежде чем напряжение покинуло его. Он накинул одеяло ей на плечи, слегка коснувшись рукой ее груди. Серина охнула, когда приятная истома пронзила ее насквозь. Его прикосновение смутило ее, и она спросила себя: почему она позволяет ему так обращаться с собой? Разум твердит остерегаться его, а тело ее стремится в его объятия. Как долго еще она сможет держать оборону?

Она зарылась под одеяло, положив голову на подушки. У нее уже не было сил возражать, когда он стал ласково гладить ее по голове, как маленькую девочку. Так в детстве ее гладила нянюшка Хопкинс. Ее ладонь была шершавая и сухая, а у разбойника – теплая и ласковая. Серине нравились его руки. Сильные и нежные. Он идет по жизни смело, врываясь в судьбы других людей. В его характере, несмотря на то что он преступник, есть что-то притягательное.

Веки ее отяжелели, и она начала погружаться в долину сновидений, где царят мир и спокойствие, где нет ни призраков, ни страха. Она вздохнула и, расслабившись под ласковыми прикосновениями его руки, провалилась в сон…

Ник смотрел, как напряжение постепенно уходит с ее лица и оно разглаживается под его ласками. Сейчас она выглядела юной и беззащитной. И печальной. Уголки ее нежных губ опустились. Он не мог оставить ее наедине с ночными кошмарами. Может, он сам причина этих кошмаров? Она наверняка испытывает страх, хотя и тщательно это скрывает – только плотнее сжимает губы, и глаза становятся испуганные, как у загнанного зверька.

Он лег рядом с ней, осторожно натянув на себя краешек одеяла. В комнате было тепло, но он тянулся к ее теплу и хотел ощутить изгибы ее тела. Он положил ее голову к себе на плечо, и ее волосы шелковистой волной заструились по его шее, отчего у него перехватило дыхание. Его самого удивило, что он, не зная даже ее настоящего имени, рассказал ей о своем прошлом. Иногда легче открыть душу незнакомцу, чем близкому другу. О том, что довелось ему пережить, знал только Чарлз.

Впервые за долгое время Ник освободился от гнета своей преступной жизни и пошел на поводу у сердца. В ее присутствии он не мог думать ни о чем другом, как будто она околдовала его и он забыл обо всем на свете. Наконец-то он смог расслабиться и погрузиться в теплый кокон сна. Последнее, что он ощутил, это как ее бедро прижалось к его боку, а грудь – к его груди.

Серине снилось, что мускулистая грудь касается ее груди сквозь шелковую сорочку, а настойчивые руки ласкают ее там, где еще не ласкал ни один мужчина. Ладонь незнакомца скользнула по ее животу, рот жадно целовал ее груди.

Она таяла в сладкой истоме, с ее губ срывались стоны наслаждения… Закашлявшись, она проснулась.

И тотчас незнакомые, но такие приятные ощущения растаяли как дым, и Серина разочарованно вздохнула. Она перевернулась на бок и тут увидела, что он все еще здесь и спокойно дышит во сне, обнимая ее одной рукой. Его близость вновь зажгла огонь в ее крови, и по телу разлился жар, пульсирующий в унисон с ударами сердца.

Проклиная свою слабость, она прижалась лицом к его шее, вдыхая запах его кожи. Его руки обхватили ее еще крепче, но он не проснулся. Она прильнула к нему, трепеща всем телом. Господи, как ей хорошо с ним рядом! И хочется большего, чем эти невинные объятия.

Она еще долго лежала в темноте, вспоминая все, что произошло с ней после того, как она сбежала из Хай-Кресента, ускользнув от Лютера. И хотя теперь она пленница и ее судьба целиком в руках этого разбойника, ей почему-то совсем не хочется покидать его объятий. Впервые в жизни она почувствовала себя в безопасности.

Но на него нельзя положиться – ведь он разбойник с большой дороги! Глупо надеяться на его защиту. Необходимо поскорее отсюда выбираться. Она обязательно сбежит, а пока надо терпеть и постараться усыпить его бдительность. Придется забыть его чары и думать только о себе и своем будущем. Правда, это нелегко, когда его теплое дыхание щекочет кожу, а руки крепко обнимают.

## Глава 7

Ник оделся как подобает джентльмену – в изящный расшитый камзол, светло-серый жилет с длинным рядом позолоченных пуговиц и золотым шитьем вдоль бортов. Наутро после той ночи, что он провел в одной постели со своей узницей, его пригласили на вечеринку в дом Лотос Блоссом – ее настоящее имя было Глэдис Саттон, – известной куртизанки, жившей недалеко от Пиккадилли.

Когда-то он был частым гостем в ее доме, где на стенах в спальне были изображены откровенные сцены любовных игр, взятые из «Камасутры». Стены других комнат дома были окрашены в бледные пастельные тона, на которых яркими пятнами выделялись картины знаменитых художников. Изящная мебель в стиле королевы! Анны, великолепные персидские ковры, хризантемы и ветки с осенними листьями в китайских вазах, фарфоровые статуэтки, резные деревянные шкатулки – все говорило об утонченном вкусе хозяйки.

Тихая гавань, уютное гнездышко, созданное для того, чтобы ублажать мужчин, – но лишь тех, у кого имелись тугие кошельки. Лотос Блоссом предлагала посетителям утолить страсть в объятиях очаровательных девиц, усладить свой вкус вином и изысканными блюдами, посидеть за игорным столом.

Ее золотистые волосы были тщательно причесаны, напомажены, уложены завитками над ушами и собраны на затылке. Лотос подняла бокал, приветствуя Ника. Черная бархатная мушка в форме звездочки в уголке ее рта соблазнительно приподнялась, когда она ему улыбнулась. Пышную грудь едва прикрывал шитый золотом лиф платья, пухлые руки, сверкающие голубые глаза, нежные улыбки заманивали Ника, но он в ответ только учтиво поднял свой бокал.

В прошлом Ник познал немало приятных мгновений в объятиях Лотос, но страсть постепенно сошла на нет, уступив место дружбе. Пригубив вино, он вспомнил нежные изгибы тела своей пленницы. Господи, ему хотелось надавать себе тумаков за так некстати одолевшую его похоть. С тех пор как он раздел ее в хижине Ноя, он не переставал желать близости с ней.

Входная дверь отворилась, и в комнату ввалилась компания подвыпивших мужчин. Ник недовольно поморщился: среди прочих он узнал Итана, который был одет в серебристо-голубой сюртук, стоивший не одну сотню фунтов. Итан вызывающе помахал рукой двоюродному брату, словно для того, чтобы похвастаться дорогими кружевами манжет. Он вел себя так, будто ничего не случилось, а между тем был почти на грани банкротства.

В глазах его сверкнула холодная ненависть. Он подошел к Нику, и тот не замедлил ответить ему столь же «теплым» взглядом.

– Здравствуй, братец, – бросил Итан, растянув напомаженные губы в ледяной улыбке. – Не ожидал встретить тебя здесь, но, раз уж ты в Лондоне, наши пути теперь частенько будут пересекаться. – Ник нахмурился. – Тебе это неприятно, да?

Ник заметил, что щеки брата покрывает толстый слой пудры, который, однако, не мог скрыть нездоровый багровый оттенок кожи – следствие выпитого вина.

– Я полагаю, это не первый и не последний твой визит за вечер. Но будь уверен, сегодня ты меня больше не встретишь, – наконец ответил Ник.

Итан придал своему лицу дружелюбное выражение.

– Пусть так, но я все равно рад, что встретил тебя, Ник. Ты обдумал мою просьбу?

– Из-за твоих выходок мне кошмары по ночам снятся, но своего решения я не изменю.

Итан злобно сверкнул глазами.

– Ты должен дать мне денег, иначе пострадает вся наша семья.

Ник тяжело вздохнул.

– На мне это никак не отразится. И я не позволю тебе утащить меня за собой в пропасть.

– Делиция расстроится, когда узнает о моем проигрыше, – упрямо гнул свое Итан. – А ты ведь знаешь, как ее любил отец.

– Слухи и сплетни, безусловно, коснутся ее имени, но я постараюсь ее защитить. Она сейчас в Холлоуз, и ты к ней близко не подойдешь, поскольку я запретил пускать тебя в мое поместье. И больше я не стану тебя выгораживать, Итан. Делиция узнает о твоих делишках, и я сомневаюсь, что после этого она будет любить тебя, как прежде.

– Я всегда знал, что ты при каждом удобном случае говоришь ей про меня гадости, – дрожащим от ярости голосом заметил Итан.

– Сам виноват. Я позабочусь о Делиции и прослежу, чтобы она не пострадала от последствий твоего проигрыша. К счастью, она почти никого не знает в Лондоне, и слухи, может быть, до нее не дойдут. Но если она окажется в твоем особняке на Беркли-сквер, то сразу узнает, что ты опорочил имя семьи Левертон.

Итан побагровел и схватил бокал с вином с соседнего столика.

– Ты думаешь, что в Холлоуз ты в безопасности? – Он презрительно фыркнул. – Подумаешь, королевство в шесть акров! Поместье должно было принадлежать мне, а не тебе. И ты обязан заплатить мои долги.

– Мне надоело об этом говорить, – процедил Ник и решительно отставил бокал. – От меня ты не получишь ни пенни, а Делиция непременно узнает о твоем поведении.

Итан выругался, но Ник уже не слушал его: он заметил капитана Тревора Эмерсона, своего друга – и врага Полуночного разбойника. Вместо красного мундира Эмерсон был одет в элегантный камзол и короткие панталоны из синего бархата. Он подошел засвидетельствовать свое почтение хозяйке. Лотос скользнула мимо Ника, шурша юбками, и слегка провела веером по его руке.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru