# Ключ от Снега

Сергей Челяев

...Есть ли предел, за которым Великое Равновесие между Светом и Тьмой нарушается необратимо? Есть!

Таков уж этот мир. Мир, в котором обычная кровная месть служителей Добра прислужникам Зла перерастает постепенно в великую и отчаянную войну. В войну, где оборотни-зорзы и хранители потаенных знаний – друиды бьются до победы – или погибели. В войну, исход которой, похоже, решит не маг и не воин, но – веселый бродяга Ян Коростель...

И тогда пленные друиды, привезенные на далекий остров отрядом зорзов, начинают отчаянный, почти что безнадежный мятеж...

И тогда убитый служитель Света и отпущенник из Послесмертия клянутся не пропустить силы Тьмы через Великую Реку меж миром живых – и миром мертвых.

Война продолжается...

## КНИГА ПЕРВАЯ. ОСТРОВ-КОЛДУН

### ГЛАВА 1. ЗОВ

– Ну, вот и еще один, – вздохнул Ян Коростель, указывая рукой на маленький земляной холмик, куда их вывела узенькая, вечно петляющая тропинка. – Что же здесь было?

Он обернулся к спутникам. Друиды только что выбрались из лесной чащи, где изрядно перепачкались в липкой паутине – неизменной спутнице всякой еловой поросли. Подойдя к могильнику, они увидели, что пригорок весь зарос жухлой травой и усеян порыжевшими сосновыми иголками. Эгле осторожно наступила на краешек холмика, но сухая почва не поддалась, или, может быть, просто дерн был еще крепок.

– Если верить русинским и балтским летописям, – ответил Травник, друид, настоящее имя которого было Симеон, озабоченно оглядывая окрестности, – то было здесь настоящее побоище, и пролилось крови с обеих сторон немало.

И он жестом указал влево, туда, где чуть поодаль от тропинки возвышались еще шесть или семь таких же невысоких холмиков.

– Свейские хроники, между прочим, утверждают, что победа тогда осталась за ними, – хрипло отозвался Збышек и тут же закашлялся – проклятый ветер в Юре все-таки его продул. Эгле покачала головой, словно хотела возразить молодому друиду, но промолчала.

– Трудно назвать победой свеев бой, в котором погиб цвет их Морской Стражи, – заметил Травник. – Если ты теряешь лучших и за тобой не остается поле битвы, то какая же это победа?

– И лучшие русинские витязи там полегли, – добавил Март.

– Поляне говорили, что в отрядах балтов, которые приняли первый бой на этом острове, русинских воинов было больше всех, – заметила Эгле и со вздохом добавила: – Больше всех их здесь и погибло…

– Да, тут лежит много народа, – согласился Травник. – Деревянный могильный знак-идол чудинов мы уже видели, помните, там, на холме? Русины кладут своих мертвых в курганы, этого же обычая придерживаются и северные поляне. Так что это, наверное, свеи или норги. А может быть, даже ильмы или саамы.

И он кивнул на другие холмики, которых теперь все больше открывалось взгляду.

– Словно и не остров это, а все равно как погост какой-то окаянный, – пробормотал Коростель. Никто из друзей ничего ему не ответил, да и что было говорить – нужно было двигаться дальше.

Тропинка между тем потихоньку спускалась вниз, теряясь в глубокой и длинной лощине, поросшей чахлыми рябинами и невысоким густым ивняком, которым всегда зарастают и речные берега, и морские острова. Маленький отряд друидов шел сейчас не таясь, готовый к любой встрече, ведь у каждой тропинки всегда бывает свой конец. Даже на этом диком и безлюдном острове, который окружили со всех сторон суровые острые скалы и утесы, встающие у безлюдных берегов из холодной, свинцовой воды. Понемногу на смену земляным курганчикам и травяным холмикам стали попадаться и настоящие могилы с замшелыми похоронными камнями и плитами, испещренными корявой вязью имен и скупыми буквами и рунами заупокойных молитв.

Ян, Травник, Эгле и Март шли по острову уже второй день, все дальше и дальше уходя в глубь его густых, непролазных чащоб. Надежда догнать зорзов еще на побережье острова умерла сразу же, едва только нос ветхой лодки, найденной Травником на материке за час до прилива, после суточного плаванья по неспокойным волнам коснулся гальки пенного побережья. Места тут были глухие, необитаемые, все сплошь бесконечные леса с редкими полянами и прогалинами, усеянными кустами дикой малины и так любящей тень ежевики, время которой еще не пришло. Поутру спутники вышли на крепкую, утоптанную тропинку, и им сразу же стали попадаться старые могилы. Сейчас Коростеля беспокоило, что прежде, преследуя зорзов на материке, друиды уверенно держали их след, а вот на этом острове следы Птицелова неожиданно растаяли, словно растворились в воздухе, уже холодном и чуть туманном, с легким запахом дыма и что-то уж слишком раннего тления первых умирающих листьев лета.

Травник знал, что один друид из его людей здесь когда-то уже побывал. В смертном скиту Круга этот кусок суши хорошо знали и называли Остров-Колдун. Но этим человеком был Книгочей, судьба которого до сих пор была им неизвестна. А пока друидам еще ни разу не встретилось ни единого признака близости человеческого жилья, одни только бесконечные могилы, надгробия и невысокие насыпные курганы – немые и мрачные свидетели разыгравшегося здесь когда-то жестокого противостояния северных и восточных королевств.


Шедув осторожно коснулся ногой кромки воды и задумчиво посмотрел вдаль, туда, где свинцовые морские волны сливались в тонкую, едва различимую линию, слегка подсвеченную заходящим солнцем. Отпущенник искал образы и следы зорзов и друидов в серой акварели неба; какие-то расплывчатые фигуры поминутно всплывали перед ним неясными силуэтами и растворялись, не в силах обрести четкие формы и очертания, но Шедуву и этого было достаточно. Он уже твердо знал, сколько и когда уплыло здесь людей и других сущностей, кто выбирал путь, а кто – только спешил по чужому следу. Почувствовал Шедув и другое – сухой и колючий холодок смерти. Вот только это не серый, обволакивающий жизнь туман, и не стылые нити, уходящие вслед кораблю, которые должны с каждым часом твердеть и стекленеть до льдистой хрупкости, чтобы потом рассыпаться, как сухой клей, навсегда. Шедув ощущал словно холодный огонек свечи, ледяное пламя, а может – маленький язычок мороза, но не застывший, а струящийся, медленно и как бы с трудом, где-то там, за размытым горизонтом. Ветер все усиливался, он уже свистел над головой, а отпущенник по-прежнему неподвижно стоял и смотрел на набегающую тяжелую пену волны. Он размышлял, какой ему сейчас избрать путь, и время пока не торопило его.


– Мне кажется, эти леса не обшаришь и за месяц, – озадаченно пробормотал молодой Март, оглядывая далекие зеленые рощи, раскинувшиеся внизу, под обрывом высоченного холма. Здесь усталые друиды собрались после нескольких часов безуспешных поисков. – А ведь есть и скалы у западного берега, и неизвестно еще, что нас ожидает на севере этого проклятого острова – тоже, наверное, сплошные чащобы и валуны.

– Лучше остерегаться таких слов в местах, где царит смерть, – укоризненно заметил Травник и уселся на пригорок вытряхнуть песок из сапога. – Иной раз назвать проклятым или окаянным – все равно что самому заклятие наложить, тем более если ты еще и служитель леса или кто другой из Знающих. Такое иногда может случиться и нечаянно, вот только потом придется расхлебывать уже всерьез. Поэтому предостерегаю, а ты обязательно прими это к сведению.

Март наклонил голову, а девушка громко вздохнула. Все обернулись к ней, и Травник успокаивающе улыбнулся.

– Ты, похоже, уверен, что пленные пока еще на острове, и зорзы не увезли их еще дальше, – не то спросила, не то констатировала Эгле. Но если это и был вопрос, то именно тот, который уже несколько часов кряду вертелся на языке у Яна, и помалкивал он лишь по той простой причине, что безгранично верил Травнику, его чутью, удивительным знаниям и опыту умудренного жизнью друида.

Второй день они прочесывали лесную глухомань забытого Богом и людьми острова в поисках зорзов, похитивших Снегиря и Книгочея, и поначалу надежда отыскать друзей была еще крепка. Едва пристав к берегу, друиды уже через пару часов нашли следы разгрузки маленького корабля. Дно здесь изобиловало подводными камнями, и пристать к острову приплывшие со стороны материка могли либо только в нескольких, с виду безопасных местах, или же они безошибочно знали фарватер. Март, похоже, все-таки склонялся к мысли, что зорзы могли запутать следы и сделать вид, что они приставали именно в этом месте, а потом, обогнув остров, преспокойно уйти себе дальше, в открытое море. Эгле, напротив, была твердо убеждена в том, что пленных друидов спрятали именно на этом острове, потому что их везли именно сюда. Но цель Птицелова была неведома маленькому отряду Травника, и оттого, что зорзы захватили с собой тело одного из их товарищей, она казалась зловещей и мрачной.

Сам Травник в первый день поисков по большей части отмалчивался и только постоянно стремился расширить круг поисков, однако поутру отчего-то уверился, что искать похищенных товарищей нужно именно здесь. Он немедленно отправился с Эгле на восточное побережье острова, предоставив Марту и Коростелю обшаривать западные скалы, поросшие корявыми каменными соснами, невесть каким образом укоренившимися когда-то в неразберихе валунов и утесов. Словно некий могучий великан однажды в припадке ярости расшвырял тут во все стороны каменные глыбы, да так и оставил их лежать в беспорядке. Прощаясь, Травник строго-настрого наказал обоим молодым приятелям искать следы и вести наблюдение, но ни в коем случае не ввязываться в стычку, если они встанут на след зорзов.

После полудня напряженных и изматывающих поисков друиды и Ян встретились в назначенный час на высоком холме, виденном ими утром со скалы, ставшей отправной точкой их сегодняшних розысков. Увы, ни Травник с девушкой, ни Збышек с Коростелем не нашли ни единого следа – места здесь были дикие, глухие, и о человеке на острове напоминали только огромные кладбища, оставшиеся после давнего побоища. Зато Марту повезло в другом: с высокой скалы он разглядел избушку, одиноко стоявшую на берегу маленького лесного озера, и после короткого отдыха решено было отправиться туда. Для ночлега им сейчас очень нужны были стены и крыша над головой.


Патрик очнулся резко, словно от неожиданного удара по лбу. Он попытался пошевелить головой, но ощущение было такое, словно он закопан по самую макушку в плотный слежавшийся песок – ничего не вышло. Некоторое время Книгочей поочередно напрягал все мышцы, но ощущение было тем же – связывающий, непреодолимый плен чего-то невидимого, но очень цепкого. Не получалось у Книгочея и разглядеть хоть что-нибудь вокруг – темень стояла непроглядная, лишь изредка края ее будто подергивались каким-то сероватым маревом, которое спустя несколько мгновений тут же исчезало вновь. Тогда он расслабился и стал терпеливо ждать, покуда глаза привыкнут к темноте.

Так продолжалось несколько минут, и вновь Книгочей ощутил крепкий и упругий толчок, причем одновременно и в лоб, и в виски. При этом ему показалось, что тьма перед ним всколыхнулась и словно бы слегка прогнулась в его сторону под напором того, что сейчас – Книгочей уже в этом не сомневался – делало настойчивые попытки пробиться к нему извне. Следующий толчок, похоже, разбудил у него кровь в висках; она тут же глухо застучала, в ушах зашумело, словно к ним одновременно приложили две огромные морские раковины. Книгочею еще ни разу не приходилось слышать звук движения собственной крови, причем это было как-то отвлеченно, со стороны. Он понимал умом, что этого не может быть, но, однако же это было! А последний толчок разорвал перед глазами пелену, в которую тут же стремительно хлынул рваный поток серого утреннего света, и Книгочей услышал зов.

Кто-то кричал, далеко-далеко от него, через равные промежутки времени, и, странное дело, больше всего этот крик почему-то походил на шепот, неустанно твердящий у него в голове одно и то же слово, короткое и непонятное. Книгочей с усилием встряхнул головой, и это у него кое-как получилось. Он осторожно протянул руки к голове, чувствуя, как рвется плотная невидимая паутина, что так крепко держала его все это время, коснулся висков и стал яростно их тереть. После этого биение крови в висках постепенно утихло, и когда в очередной раз Книгочей услышал зовущего, он разобрал слово. Это было слово «друид». Похоже, что звали именно его, и далекий голос явно приближался.

«Меня ищут…» – с облегчением подумал Патрик. Он стал напряженно вслушиваться, и ему даже показалось, что голос звучит уже у него за спиной. Тогда Книгочей попытался привстать и оглядеться. Удалось это друиду не сразу, но с пятой или шестой попытки он приподнялся и, опираясь на локти, с трудом повернул голову.

Книгочей лежал на каменном полу в каком-то темном помещении наподобие большой комнаты со стенами, тоже выложенными из камня. Он лежал ногами к выходу, но чтобы дойти до двери, нужно было преодолеть половину комнаты, а Патрик не был уверен, сможет ли он вообще сейчас сделать хоть один шаг. В дальнем углу что-то было навалено грудой, какой-то скарб, палатки, плащи или одеяла. Еще одна бесформенная куча тряпья, увязанная веревками, лежала справа от друида. Книгочей почувствовал, что на лбу у него выступила испарина и снова начинает кружиться голова. В этот миг он вновь услышал, как далекий голос тихо зовет его:

– Друи-и-и-д…

Патрик вздрогнул – ему показалось, что теперь голос звучал гораздо слабее, чем прежде; похоже было, что зовущий стал понемногу удаляться от него, обходя стороной. Тогда Книгочей перевернулся на бок, поджал под себя ноги и медленно встал на колени. В глазах у него тут же потемнело, очертания комнаты, и без того мутной и темной, заколыхались, поплыли, и в то же мгновение неожиданный удар потряс его грудь и ребра, словно в него ударила невидимая молния. Патрику вдруг показалось, что все его тело начало лопаться!

По спине, рукам, груди и животу стремительно побежали трещины, и он упал с колен, но тут же в ужасе пополз вперед, туда, где темнела дверь. Он почувствовал, что позади медленно осело нечто, скорее всего то, что прежде держало его, не давало двигаться, сковывало душу. Друид замер на миг, но не сумел найти в себе мужества и сил обернуться. Патрику вдруг стало холодно, и тогда он вновь отчаянно пополз к двери. Теперь только одна мысль подстегивала его и неустанно билась в мозгу: скорее, пока меня ищут, чтобы не разминуться, потому что оставаться здесь одному у него уже нет больше сил!

Дверь, как и следовало ожидать, была закрыта. Она была тяжелая, массивная, и дверная ручка располагалась высоко, слишком высоко для Книгочея, чтобы дотянуться до нее с пола. Друид толкнул створку, но с таким же успехом он мог попытаться сдвинуть с места каменную стену. Тогда он поднял голову и понял, что ручка, похоже, была сконструирована так, что ее следовало было повернуть вниз, и тогда дверь, может быть, и открылась бы. «Если только она не заперта на замок», – мрачно подумал Книгочей, который в полутьме никак не мог разглядеть, есть ли на двери замочная скважина. Он вытянул руку вверх, насколько мог, и кончиками пальцев нащупал прохладный металл. Тогда он рванулся вверх и в последний миг судорожно ухватился за ручку. Она медленно, словно бы нехотя, опустилась, и дверь отворилась внутрь, потащив друида за собой. Петли были хорошо смазаны, дверь открылась бесшумно, и Патрик, придя в себя, решился осторожно выглянуть наружу.

Перед ним тянулся темный коридор, длинный, весь из камня, словно это был высокий замок или, напротив, подземелье. Кое-где, потрескивая, горели свечи, но перед глазами друида по-прежнему все плыло, и он решил идти наобум. Ноги его уже кое-как, но держали, и Книгочей, спотыкаясь и шатаясь, медленно побрел по логову зорзов. «Иди!» – поддержал его голос, который теперь опять зазвучал громче, но, похоже, только у него в голове. Книгочей с досадой мысленно отмахнулся от него.

– Теперь я уже и сам знаю… – вслух пробормотал друид, морщась от головной боли и мысли о Снегире, которая начинала тревожить его все сильнее. То, что голос, зовущий его, принадлежал явно не Казимиру, Книгочей понял сразу. Он шел наобум, не видя себя и не чувствуя холодного камня под ногами. Но силы вновь начали его покидать, и, сделав еще несколько нетвердых шагов, друид мешком свалился на пол. Тут же раздались звуки шагов, железный лязг оружия, и из-за поворота коридора навстречу лежащему Книгочею вынырнул вооруженный отряд – человек десять светловолосых северян в остроконечных шлемах, с мечами и луками. Они направились к нему, и когда до стражи оставалась всего лишь несколько шагов, Книгочей мысленно попрощался с жизнью и закрыл глаза.


В комнате за дубовой дверью, которую только что покинул Патрик, было тихо. Сюда не проникал ни один звук из коридора, в ней не было никаких окон, кроме небольшого отверстия наверху, достаточного для того, чтобы из него проливался слабый свет. Но его только с большим преувеличением можно было бы назвать светом, и к тому же окно было, увы, слишком маленьким, чтобы из него, к примеру, мог выбраться человек. Куча тряпья в углу комнаты пошевелилась, из нее раздался тихий стон. Затем она заколыхалась, покачнулась и постепенно превратилась в человека довольно-таки плотного телосложения, туго связанного по рукам и ногам. Послышалось тяжелое дыхание, затем урчащие, чмокающие звуки, словно некое жвачное животное дорвалось-таки до любимой кормежки; потом человек замычал, застонал и с силой выплюнул скомканную замусоленную тряпку, которую кто-то щедро запихал ему в рот. Дернувшись несколько раз и тихо чертыхнувшись, связанный на минуту затих, после чего принялся на удивление ловко совершать всем своим дородным телом волнообразные движения, в результате которых он все ближе и ближе подбирался к лежащему слева от него неподвижному телу другого человека. Наконец связанный достиг своей цели и привалился к лежащему боком.

– Патрик… – послышался его свистящий шепот, после чего толстяк судорожно закашлялся и принялся вновь отплевываться от мелких кусков кляпа, застрявших во рту. – Патрик, очнись, это я, Казимир…

Тело его друга, однако, сохраняло свою неподвижность, и тогда Казимир уперся лежащему в плечо головой, пропахав носом по каменной крошке испещренного трещинами пола. Затем, отфыркиваясь, он с огромным усилием перевернул тело, работая своей крепкой головой как рычагом. В сумраке перед ним проступили резкие черты лица человека: тонкий удлиненный нос, бледные губы, закрытые глаза. Черные смоляные волосы лежащего ниспадали до плеч. Дернувшись из стороны в сторону несколько раз, Казимир вновь подобрался к телу своего друга, с минуту таращился на губы лежащего, едва не касаясь их, однако дыхания не почувствовал и сам приник губами ко лбу того, кого он только что называл Патриком. Лоб его не был совсем уж ледяным, какое-то тепло в теле лежащего еще таилось, но его явно было недостаточно, в этом слишком хорошо разбирался Казимир Снегирь, зеленый друид, знакомый со смертью накоротке. Тепла уже не было достаточно, чтобы жить Патрику Книгочею, и в сердце Снегиря, застывшего над телом друга, медленно, змеей, вползал могильный холод смерти. Посидев немного, прислушиваясь к собственному горю, Снегирь опустил голову и закрыл глаза, опустившись на пол рядом с телом Книгочея. Теперь он остался один против зорзов. Один в плену. Но зато он, наверное, мог еще мстить.

### ГЛАВА 2. ИЗБУШКА ПРЕДАТЕЛЯ

Маленькая избушка на берегу тихого, Домашнего, как окрестил его Март, озера была срублена на совесть, со знанием дела. Вода была совсем рядом, и в кустах возле дома лежала замшелая лодка-плоскодонка, на дне которой источала сомнительные болотные ароматы просочившаяся водица. Окна избушки густо заросли вьюнками и диким виноградом, а в довольно-таки сносной и крепкой крыше темнело отверстие для дымохода. Вот только двери в доме почему-то были сняты – обе створки валялись в траве рядом с дверным проемом, возле покосившихся ступенек.

Внутри избушка, несмотря на свой порядком запущенный вид, была довольно уютная; было только непонятно, когда ее покинули хозяева: повсюду, кроме маленькой кухоньки, лежал густой слой пыли. Зато в подполе, люк которого Эгле нашла сразу, словно это был ее собственный дом, друиды обнаружили настоящее изобилие съестных припасов. Тщательно увязанные мешки с крупой, бочонок с медом, соль, какая-то сероватая мука неопределенного происхождения и еще кое-какие продукты, которые могут долго не портиться и не плесневеть, – все это давало друидам возможность в первые дни не умереть с голоду на острове, который покуда представлялся Яну необитаемым. Впрочем, Травник предположил, что на остров могли иногда заходить рыбаки, а в охотницких и рыбацких обычаях всегда было оставлять небольшой запас еды и кресало для огня в тайниках на лесных заимках или в старых избушках, невесть когда и кем срубленных. Их было немало на диких северных островах. Нашлись в подполе и несколько связок длинных свечей, правда, порядком изломанных, но вполне годных. Так что так или иначе, а у Яна, порядком приунывшего после безрезультатных блужданий по комариным лесам и обветренным скалам, стало немного спокойнее на душе, появилось чувство уверенности, чего нельзя было сказать об Эгле и Збышеке. Но если девушка, поворчав немного для виду о том, что теперь придется наводить порядок в этом запущенном хлеву, сразу принялась хлопотать по хозяйству, прибираться и приводить избушку в порядок, тихо напевая какой-то грустный мотивчик, то Март молча уселся за стол и принялся мрачно ковырять ногтем струганные доски. Они и без того были порядком изрезаны многочисленными зарубками и испещрены царапинами – видать, уже сиживали за этим столом постояльцы, из тех, что вечно пребывают не в духе. Травник, не обращая внимания на Марта, который уже напоминала мрачную черную тучу, сосредоточенно обследовал избу, каждый ее уголок, только еще стены не простучал. Наконец Эгле довольно невежливо согнала Марта с колченогой табуретки, вручила ему помятое ведро, которое она отыскала в подполе, и отправила за водой. Тот подчинился, но по угрюмому взгляду, которым Збышек одарил девушку, Коростель понял: неприятного разговора не миновать. Причиной его было давешнее решение Травника остаться на острове, которое и привело их в эту избушку. Ян сокрушенно вздохнул и принялся помогать Эгле хозяйничать на кухне, однако вскоре едва не схватил оплеуху, увернулся от шлепка мокрой тряпкой и под гневные требования не путаться под ногами выскочил из избы как ошпаренный. Смущенный и обуреваемый уязвленной гордостью бывшего домоседа, Ян неспешно побрел к озеру, благо оно было рядом и от него за версту веяло покоем и тишиной лесной воды.

Между тем за всеми хлопотами друиды и не заметили, как стало смеркаться. К этому времени деревянный дом если и не сверкал чистотой, то, во всяком случае, выглядел вполне опрятно: полы заметно посветлели, паучьи тенета и пыль исчезли, а из кухни вкусно пахло кашей. Эгле раскраснелась, разрумянилась, и настроение у нее основательно улучшилось, зато Март по-прежнему дулся и за едой хмурился и сосредоточенно ковырял своей любимой деревянной ложкой в миске с кашей.

Некоторое время Травник внимательно смотрел на молодого друида, затем вздохнул и слегка хлопнул ладонью по столу.

– Я понимаю твое недовольство, Збышек. Но все уже порядком устали, а у нас теперь все-таки появилась крыша над головой. Поэтому сейчас будем спать. Первым дежурит Март. Я второй, последним – Ян. И давайте обо всем поговорим завтра.

Никто не проронил ни слова. Эгле быстро убрала со стола, а Травник, Збышек и Ян отправились навешивать двери.

– Ума не приложу, кому понадобилось снимать их с петель, – прокряхтел Коростель, когда они с Мартом с трудом взвалили на плечи одну тяжеленную створку.

– Видимо, бывший хозяин был не в меру широк или же растолстел так внезапно, что однажды просто не смог пройти в двери, – мрачно предположил Збышек, помогая Травнику вставить дверь в петли.

– Или же выйти, – добавил Травник, осторожно раскачивая створку из стороны в сторону и подбивая ее кулаком.

– Так и мы тут, растолстеем как бочки, на каше да на меду, – процедил сквозь зубы Март, мрачно сопя и всем своим видом выражая явное неудовольствие.

– Об этом мы с тобой можем ночью поговорить, после первой стражи, – сухо заметил Травник. – Но сначала ты подумай, пошевели мозгами, зачем мы все-таки на этом острове и что в наших силах сделать сегодня, а что – завтра. А теперь давай-ка спать.

Все, кроме Збышека, улеглись, и последнее, что запомнил Коростель, – глубокое дыхание лежащего рядом Збышека. Эгле устроилась спать в кухоньке, заявив, что рядом с мужчинами, конечно, было бы спокойнее, но уж слишком громко они храпят, так что и сторожей не надо – все лесные звери в страхе обойдут избушку стороной. Травник лег в сторонке, под оконным проемом, который Эгле затянула полотенцем – слишком хрупкой защитой от лесных комаров.

«Ладно, хоть кладбища отсюда далеко…» – подумалось Яну, и он тихо и незаметно погрузился в глубокий и тревожный сон.


Ян стоял в осеннем поле, на грязноватом и мокром от мелкого, моросящего дождика жнивье. Холодный и влажный северный ветер продувал его до костей, но он недвижно застыл посреди колючего желто-серого поля, широко раскрытыми глазами глядя на того, кто сейчас был перед ним. Напротив Коростеля стоял журавль. Большая длинноклювая птица, склонив голову, внимательно наблюдала за ним, изредка осторожно переступая тонкими суставчатыми ногами по жесткому ковру жнивья. Она не улетала, а только смотрела на Яна, словно что-то в нем притягивало ее, и это явно не было простым птичьим любопытством. «Стрижи очень быстрые, аисты очень добрые, журавли очень пугливые…» – вспомнилась Яну какая-то фраза из далекого-далекого детства. И тут «очень пугливая» птица неожиданно смело шагнула к нему и подняла клюв. Клюв был идеально прямой, как показалось Яну, чуть-чуть приплюснутый с боков и весьма острый. И этот клюв был нацелен Коростелю прямо в сердце.

Ян облизнул разом пересохшие губы. Он вдруг понял, что впервые видит перед собой такую крупную, чуть ли не в его рост, птицу, которая…

«Аисты совсем не добрые, это только видимость, это только мы их делаем такими в своих мечтах о доме и семейном счастье, – вновь вспомнил Ян чьи-то такие знакомые слова, а журавли, хоть и осторожные, но очень опасные, и их ничто не может остановить, когда они защищают…»


Что защищают журавли, Ян так и не узнал – жесткая ладонь Травника разбудила его, потому что наступило время третьей утренней стражи. Надо сказать, что на этот раз Ян проснулся с явным удовольствием – этот странный, неуютный сон смутил его, а знакомиться с острым журавлиным клювом Коростелю не хотелось даже во сне. Поэтому он быстро поднялся, умылся во дворе ковшом, смыв остатки дурного сна и с лица, и с души, и отправился разводить костер. Март и Травник чаще всего сторожили без огня, а Ян решил показать лесу и всему острову, что этот дом теперь обитаем и с его хозяевами шутки плохи – лучше обойди стороной. Травник не имел ничего против огня и отправился досыпать, поэтому вновь они встретились уже только за столом, доедая остатки вчерашней каши с крупной красно-белой земляникой, собранной Яном на рассвете неподалеку от их нового дома. Правда, справедливости ради надо заметить, что несколько ароматных ягодок Коростель все-таки съел сам. Это были не самые крупные земляничины, но все с маленьким изъяном – про такие ягоды говорят: «их ящерица разок отведала», и они всегда – самые сладкие.

Март за едой помалкивал – видать, ночью они с Травником уже крепко перемолвились. Но Симеон начал разговор сам:

– Скажу сразу: все, что вас всех сейчас беспокоит, в равной степени тревожит и меня. Предвижу разные вопросы, поэтому постараюсь ответить на все, хотя многое мне по-прежнему непонятно, так же как и вам. Тогда с чего начнем?

Март что-то пробурчал себе под нос, Ян подсел поближе, а Эгле пожала плечами и принялась протирать миски, сделав вид: вы тут, конечно, говорите, это дела ваши, но последнее слово очень даже может остаться за мной, по крайней мере если все, о чем тут говорят, будет касаться меня напрямую. Травник неспешно достал свои любимые семена из мешочка на поясе и принялся их перебирать, одновременно размышляя вслух.

– В таком случае начнем – решать надо всем вместе.

– Правильно, – хрипло откликнулся Март, но в голосе его уже слышался вызов. – И лучше побыстрее, а то мне торчать без толку в этом сыром доме уже порядком надоело.

– Если тебе сыро, истопи печку, – огрызнулась Эгле и поджала губы.

– Наших там, может быть, уже на огне поджаривают, а мы тут будем у печки греться… – начал было явно заготовленную тираду Збышек, но Травник предостерегающе поднял руку.

– Помолчи, Збых! Я вижу, что ты дуешься, но только все это зря. Ты не думаешь, надеюсь, что тебе Патрик с Казимиром дороже, чем всем остальным?

Март опустил голову. Травник немного помолчал.

– В том-то и дело, дорогой мой Март, что нам сейчас нужно раз и навсегда уяснить две вещи: что нам делать и почему мы здесь.

– Ну, что делать, положим, понятно, – встрял Ян. – Искать и искать, пока не перероем этот остров и не найдем Патрика и Казимира.

– Или зорзы раньше не отыщут нас, – закончила Эгле.

– И такое возможно, – подтвердил Травник. – Поэтому поиски наши с сегодняшнего дня нужно будет изменить. А начать надо с понимания того, что происходит, что произошло и что еще может случиться.

– А ты не боишься, Симеон, что, пока мы здесь сидим да размышляем, приходим к пониманию и все такое, проклятых зорзов на этом проклятом острове уже и след простыл? – с болью спросил Март.

– Ты правильно заметил – «проклятый остров», – сказал Травник. – Хотя и не стоит слишком часто упоминать проклятия и все, что с ними связано. Этот остров, похоже, действительно проклят, потому сюда, как стервятник, и стремился Птицелов. Потому он и притащил сюда…

Он замялся, но затем договорил:

– Потому и притащил с собой Казимира и Патрика, потому он никуда и не денется с этого острова, пока не сделает того, на что решился.

– Чего же он хочет, этот ваш Птицелов? – осведомилась Эгле, явно избравшая себе до поры до времени роль стороннего наблюдателя.

– Я-то это понял давно, как и ты, Симеон, только я предпочитаю действовать, а вот ты – выжидать и обсуждать. А ведь каждая минута дорога!

Збышек в отчаянии стукнул кулаком по столу.

– Не думаю, что все это время, пока мы на острове, мы занимались говорильней, – заметил Травник. – Но коли тебе и так все ясно, тогда сначала ты и поделись своими соображениями, хотя сразу предупреждаю: по-моему, в них закралась ошибка. Мы долго разговаривали со Збышком этой ночью, – пояснил для Яна и Эгле Травник. – Думаю, не мешало бы это знать всем – легче будет понять, что делать.

– Ну и давай тогда, Збышко-мишко, – сердито уперла руки в бока Эгле. – А то мы с Яном слушаем – дураки дураками, о чем вы там своем спорите.

– Хорошо, я расскажу, – согласился Март. – Я думаю, все дело – в этом острове. И здесь я с Симеоном согласен. Битва ведь тут была страшная, погосты вы и сами видели: половина острова – одно сплошное кладбище. Так вот, как рассказывали уже на четвертый день, когда Север одолели, стали на этом проклятом острове всякие странности твориться. Бои еще шли по всему острову, из скал и между утесами выкуривали свеев, чудь пряталась в болотах, нет-нет, да и озерные саамы вылезали откуда-то, как из-под земли, – в общем, дел еще хватало.

– А ты сам, что ли, побывал на этом острове? – недоверчиво прищурилась Эгле.

– Бывать не бывали, но осведомлены о здешних делах хорошо, – сухо заметил Травник. – Но дело сейчас не в этом. Говори дальше, Збых.


– Так вот, на места сражений да на свежие погосты всегда стремится всякая нечисть, – продолжил Март. – Нелюдь разная ищет поживы, да и мародеров из числа людей хватает. Грабили мертвых, между прочим, здесь все – и свои, и чужие. Ладно, с чуди нечего взять, и совестью она большой не отличается, но и балты, и русины, и мазуры – все были не прочь после битвы пошарить в карманах у погибших. Одного-двух в стане литвинов, по-моему, даже повесили для примеру, да тут все само собой и прекратилось – подошли корабли, и войска стали увозить с острова. Но все это время, дня два-три, пока сборы да погрузка, стали замечать в лесах ходячих мертвецов – тех, что были побиты в сече.

– Это навроде ночных, что ли, как в деревне у Мотеюнаса? – поежился Ян, вспоминая лицо с усиками и шрамом убитого им оборотня.

– Да, пожалуй, нет, ночные – другого поля ягоды, – покачал головой Травник и жестом показал Марту – мол, продолжай.

– Поначалу видевших на смех поднимали, а затем, когда очевидцев стало уж слишком много, обратились за помощью к магам, что были в стане балтов и полян. А те и сказали – не можем ничего сделать, потому как на остров наложено заклятие, причем когда-то давным-давно. А для того, чтобы такое заклятие снять, перво-наперво нужно знать, кто наложил. Это все равно как следы в поле или в лесу: истерлись, и не знаешь чьи. А выберешь другой след – иной раз и бед не оберешься. Только и остается – стирать все следы.

– Ну и стерли бы все подряд, – недоверчиво протянул Коростель.

– Стереть – стерли, да, видно, не все, – ответил Збышек. – После рыбаки, что этот остров навещали, рассказывали, будто видели здесь жуть какую-то и в воздухе чуяли – словно колдовство разлито. Особенно часто – летом и осенью. С тех пор и нарекли остров этот Колдуном. Говорят, будто сам остров ворожит, а кто приплывет сюда – так и вообще со свету сжить норовит.

– Ну, это-то скорее рыболовы сами выдумали, чтобы соперников по рыбацкому делу от своего острова отвадить, – улыбнулся Травник. – Такое сплошь в обычаях у охотников и рыболовов – задурить, запугать, но от своей вотчины, особенно если богата добычей, непременно отвадить.

– Поэтому, как я понял, для чего-то Птицелову и его оборотням нужны Патрик с Казимиром, – продолжил молодой друид. – Словно какой-то отбор он ведет. Средин нас всех, между прочим.

И Март на мгновение замолчал, словно в эту секунду вспомнил что-то, на что прежде, может, и не обратил бы внимания, а тут вдруг всплыло. Эта пауза не укрылась от внимания Травника, который заинтересованно придвинул лавку ближе к столу.

– Ну-ка, ну-ка, говори, что с тобой там, в замке, приключилось? Никак зорзы над тобой что-то учинить хотели?

– Не знаю, что хотели, а только не успели, видно… – Март провел рукой по лбу, словно вспоминая, и мимоходом сдвинул на бок свою любимую черную ленту, расшитую разноцветным узором. Ей он всегда перехватывал свои, в общем-то, совсем не длинные русые волосы, и Коростель был уверен, что это – чей-то подарок.

– Когда меня… ну, словом, когда я уже связанный был в замке Храмовников, водили они меня в одной башне в какую-то комнату или каземат крепостной, я не понял – глаза, подлюки, завязали. Но что-то там было такое необычное, ровно костры горели или один, только большой.

– Почему костры? Может, просто камин? – предположила Эгле.

Март покачал головой.

– Уж слишком жар сильный от огня шел, и еще… запах какой-то… странный. Сами знаете, в Кругу да в Служеньи всяких гадостей довелось нюхать, я и сейчас, наверное, любое лекарство с закрытыми глазами отличу, да и много каких порошков магических унюхаю. А тут… – Март задумался на мгновение. – Странное дело: показалось мне, что смесь запахов была каких-то чудных, они к тому же еще и как бы переливались, перетекали будто бы один в другой. И все это – с едким дымом, так что, помню, закашлялся я жутко. Но самое главное: буквально перед тем, как меня к окну потащили – вам показывать, – при этих словах лицо Збышека залила пунцовая краска смущения, – один из них, кажись, Коротышка, как Ян его называет, сказал второму: добавь мол, зеленого еще…

– Чего зеленого? – почти одновременно проговорили Ян и Эгле.

– Сам не знаю, – пробормотал Март. – Просто «зеленого»… А второй – Колдун, кажись, – ему еще ответил: добавляй не добавляй – все равно синий с желтым уже миновали. Так и сказал. Если только я, конечно, цвета не перепутал…

– Получается, ты не смог узнать и запомнить зорзов в лицо – тех, что тебя в эту комнату водили? – спросил Травник.

– Только их мерзкие голоса, – сокрушенно покачал головой молодой друид. – Они мне еще перед этим здорово по голове треснули, я как в забытье какое-то впал, а потом, перед тем как в эту комнату меня заводить, они мне плотно глаза завязали. В комнате же, где огонь был, меня тут же привязали к стене. Получается, что в ней какие-то крюки или штыри должны были быть – ремням-то нужно на чем-то держаться?

И Збышек озадаченно замолчал, вновь вспоминая и переживая тот злополучный день, когда он в одиночку вознамерился штурмовать целый замок с зорзами.

– Думаю, это еще одно подтверждение того, что зорзы кого-то ищут, – сказал Травник.

– А я думала – что-то! – Эгле иронически скривила губы.

– И ты тоже права, – согласился Травник. – Видимо, они ищут кого-то, у кого есть что-то. И то, что Птицелов с такой легкостью отпустил Збышека, похоже, говорит о том, что у нашего Марта этого нет.

– А Патрик с Казимиром? – спросил Коростель.

– Тут одно из двух, – ответил Травник. – То, что они забрали их с собой, говорит о том, что Казимир с Патриком представляют для зорзов какую-то ценность, известную только им самим. А то, что они забрали обоих, свидетельствует за то, что Птицелова интересует каждый, либо он еще не успел произвести их проверку. Если же только Молчун не ошибся… тогда у зорзов сейчас именно тот, кто им нужен.

– Но зачем тогда им… тело… другого? – смутился Ян. Эгле молча смотрела перед собой остановившимся взглядом.

– А тела может уже и не быть, – невесело покачал головой Травник. – Хотя я почему-то уверен – оба наших у зорзов. И живые.

– Этот остров… он как-то связан с тем, почему мы здесь? – Эгле была внешне бесстрастна, как-то уж слишком, даже нарочито спокойна.

Травник глянул ей прямо в глаза.

– Да, девочка. Зорзов притягивает все, что связано со смертью. Если хотите, в широком смысле этого слова… Они буквально ищут встречи с ней. Поэтому они здесь, поэтому и приволокли сюда пленных.

– Если ищут, они ее найдут, – тихо пробормотал Март, и его лицо вновь начало приобретать угрюмое выражение.

– А почему именно здесь? – одними губами произнесла девушка.

– Как всякие нелюди, которых притягивают к себе погосты, – процедил Травник, и Ян Коростель вдруг ощутил огромное нервное напряжение, которое сейчас, должно быть, испытывал этот человек, говоря с ними в уюте и безопасности деревянного дома – их маленькой крепости в суровом море непролазного леса и угрюмых скал. – То, что зорзы весьма интересуются смертью, я слышал еще давно, когда в северных приморских лесах начали ходить недобрые слухи об их некромантских штучках, отдающих изуверством. Лесные стражи, от которых я слышал парочку таких историй, тогда еще не знали точно кто это творит на заброшенных лесных дорогах и в глухих заимках, отчего иной раз пропадают одинокие путники, которых потом находили со следами того, что и пытками-то назвать трудно. Просто какое-то холодное любопытство бесстрастного насекомого по принципу: а что будет, если я ему это сейчас оторву, а это вот сюда воткну? Теперь-то я думаю, что зорзы искали свои, некромантские, пути к тому, что они нашли сейчас: вот этому острову, который называют Колдуном только потому, что не хотят выговаривать слово «Смерть», чтобы лишний раз не поминать безносую.

Травник помолчал – было видно, что свои теперешние слова он обдумывал долго, тщательно сравнивая все за и против.

– Этот мрачный кладбищенский остров, который и без того вечно подтачивают морские волны, мне сейчас представляется землями, столь тонко отделенными от того, Иного, мира, что, кажется, копни поглубже – и провалишься туда, откуда возврата нет никому, и для этого не нужно ни за откровения на Мосту Прощаний годами жизни расплачиваться, ни в Смертном скиту терять рассудок. Этот остров – такой вечный нарыв, который не проходит, но пока и не прорывается, потому что для этого нужно знать самое тонкое место. Или попытаться почувствовать его.

– Теперь мне все ясно, – твердо заявила Эгле. – Им нужен проводник. Туда.

– Получается, что они давно его ищут, – заметил Ян. Он был подавлен, но в душе его росло какое-то странное, доселе незнакомое ему чувство возмущения, как если бы он возмущался промочившим его дождем или негодовал по поводу пронизывающего до костей ветра.

– И вот теперь, похоже, нашли, – пробормотал Март и, зло сплюнув, прибавил совсем как Травник: – Посмотрим.

Эгле укоризненно посмотрела на русоволосого друида, а Коростель вспомнил, как точно так же Травник сказал «посмотрим», когда они выходили в деревне на двор Мотеюнаса навстречу Ночным.

– А кто же тогда был этот, черный, который Збышека помог вызволить? – спросил Коростель и вдруг осекся – понял.

– Шедув это был, с которым мы с тобой на Мосту Прощаний говорили, больше некому, – тихо ответил Травник, и при этих словах на его лицо словно набежала какая-то тень: скулы резко обозначились под кожей щек, глаза прищурились, расширились ноздри – Травник сейчас походил на усталую гончую собаку, которая только что взяла новый след и теперь выбирает, по какому идти.

– Неужто мертвого оживил и отпустил Темный Привратник? – сокрушенно покачал головой Март.

– Думаю, решали оба, – задумчиво проговорил Симеон. – Видать, послали нам его охранителем, хотя, может быть, что это и не единственная его служба.

– А по мне, так лучше бы Привратники приставили Шедува к тем дверям, через которые Птицелов пройти хочет, – пробормотал Ян, вспоминая темную фигуру на заснеженном мосту. – Хоть и неясно, чего зорзам там надо, но не нравится мне это.

– Мне думается, ищут они в Посмертии силу, – предположил Травник. – Силу или какие-то возможности. Такие, каких до сих пор ни у кого не было. Когда-то давно, когда еще мой учитель был жив, Птицелов встречался с Камероном, тайно, в городе Аукмере. Сманить хотел его.

– Неужто на свою сторону? – недоверчиво воскликнул Збышек, а Яну отчего-то стало не по себе.

– Нет у Птицелова никакой стороны, – сказал Травник. – Он один. Один, как луна, которая думает, что у нее свой свет есть. И все слуги его для Птицелова не более чем псы, преданные ему, но уже заранее преданные им.

– Темно как-то ты говоришь, Травник, – пожала плечами девушка. – Зачем ему их предавать? И кому? Нам, что ли?

– Предать собаку можно, отобрав у нее себя, – ответил друид. – Не ее прогнать – себя у нее отобрать. Как у женщины свое сердце назад вытянуть… А для собаки страшнее этого ничего нет. Так-то.


Травник медленно обвел потеплевшим взором друзей и неожиданно усмехнулся. Март удивленно вскинул брови, а Эгле и Коростель непонимающе переглянулись. Травник покатал на столе невзрачное семечко, потом указал пальцем на дощатый пол под ногами и заметил:

– Да… с жильем нам повезло, прямо-таки, не слишком. Стены-то крепкие, и крыша не худая. Худая память, однако. Помнишь, Март, историю Ивара?

– Какого Ивара? – осведомился молодой друид. – Ивара-изменщика? Из-за которого русинские разведчики полегли?

Травник кивнул.

– Помню эту историю, как же. Кто ее хоть раз услышит – ни в жизнь не забудет, – осторожно ответил Збышек. – Особенно русины. Те, думаю, многое бы отдали, попади он к ним в руки. А ты это к чему сейчас про изменщика вспомнил?

– Ни в чьи руки так и не попался Ивар-изменщик, – заметил Травник. – Осталась о нем только недобрая память. Да еще вот изба…

– Эта, что ли? – недоверчиво протянул Збышек, а Эгле вдруг выпустила из рук пустой чугунок, который с грохотом покатился под стол.

– Именно, – невесело улыбнулся Травник и похлопал ладонью по стене. – Это она и есть – избушка Предателя. Везет нам, а?

### ГЛАВА 3. ИЗБУШКА ПРЕДАТЕЛЯ (окончание)

Ивар Предатель – никто и подумать не мог, ни в балтских дружинах, ни в литвинских полках, что когда-то назовут столь бесчестным именем рыжего Ивара, балагура и весельчака, который никогда не полезет за словом в карман. Никто не умел остро и тонко подшутить над приятелем, но так, чтобы не обидно было ему, а наоборот – настроение поднялось, сразу жить захотелось; никто не знал столько песен разудалых, иной раз и с перцем – из песни же, говорят, слова не выкинешь. Был Ивар разведчиком у балтов и подчинялся только Озолиню, вечно хмурому и всем недовольному человеку с постоянным выражением усталости и разочарования на лице. Командовал хмурый Озолинь маленьким отрядом ловких лазутчиков и неприметных проныр, которые запросто ходили в стан вражеских войск, как на приятную прогулку в соседнее село к куму, опрокинуть стаканчик-другой. По этой причине долго Ивар нигде не задерживался, бросали его то туда, то сюда, а куда он ходил и зачем – то никому было не ведомо, однако уважали Ивара крепко – знать, было за что.

На Остров Колдун Ивар тоже явился невесть откуда, но к тому времени на берегу озера уже стояла избушка, которую срубили для себя рыбаки, пару месяцев назад проплывавшие по своим надобностям и решившие остаться пожить недельку-другую на острове. Зачем им понадобилось на такой недолгий срок возводить себе целый дом, когда можно было и на лодках ночевать, так и осталось тайной. А потом поселился в избушке разведчик Ивар, да не один – с девицей-полюбовницей, которую привез себе из русинских земель. Что полюбовница – это уж потом говорили, когда проклинали разведчика Ивара в русинском стане, а немедля явившиеся в северную часть Колдуна лазутчики и проныры Озолиня переворачивали весь остров вверх дном в поисках Ивара, из-за которого столько доблестных воинов головы сложили. Похоже, была у них любовь – берег Ивар свою Славку, и потом, когда на остров стали прибывать войска и с той, и с другой стороны, видели приятели, как обнимал ее Ивар прилюдно и не стеснялся называть самыми сладкими словами.

Но невдомек было никому, что Славка тоже была здесь, на острове, по секретному делу, и знали об этом лишь трое: друг ее сердечный Ивар, Озолинь и русин Одинец, тот, что был в славенском войске навроде Озолиня у балтов. Правда, вместе они никогда не встречались, и даже когда в лесах стало тесно от разноязыких бойцов, любящих пошутковать, позадирать друг друга по горячей молодости, и все ходили друг к другу в гости, никто бородатого и вечно озабоченного Одинца рядом с хмурым балтом не видел.

Когда же на северном побережье острова высадились боевые дружины Севера, Фьордов и Приозерья, начала Славка в леса похаживать, да все чаще и чаще. Уходила с корзинкой, словно по ягоды, забираясь в глушь и скалы, и все время стремилась держаться ближе к палаточному лагерю свеев и шалашам норгов. Чудь, что тоже приплыла на узких, остроносых лодках явно свейского топора, Славка старательно обходила стороной – то ли неинтересны они ей были, то ли чуяли злыдни чужую девку издалека.

Ивар же все больше дома сидел да похаживал по лагерю литвинов, внимательно поглядывая на союзников, балагуря да посвистывая разные веселенькие мотивчики, которых он всегда знал неисчислимое множество. Но однажды собрались они в избушке Ивара втроем – разведчик, подруга его Славка и Озолинь – тот пришел ночью, когда стемнело. Потом уже один сотник, ходивший ночью порыбачить на озеро, рассказывал, что долго в избушке горела свеча и слышались оживленные голоса, причем Ивар, похоже, с чем-то решительно не соглашался, Славка ему перечила, а Озолинь изредка что-то говорил или коротко бросал пару слов, и Ивар тут же начинал кричать и ругаться снова. Сотник, которому в тот миг дороже всего была тишина, потому как страсть свежей рыбки хотелось, подождал немного, а потом взял и перебрался на другую сторону озера, где его и сморил сон, «и вся рыбалка дохлому псу под хвост», как впоследствии жалился мужик, рассказывая о том, как он последний раз видел бедную девку.

А бедную – потому что на рассвете ушла Славка опять к северным лагерям и не вернулась. Что-то она там разнюхивала у свеев, вот, видать, и попалась.

Два дня маялся Ивар, все ждал, что Славка его вернется, а на третий пошел к Озолиню и сильно кричал на него, причем прилюдно – несколько проныр, отдыхавших после ночного лазанья в скалах, где они считали вновь прибывшие лодки саамов, слышали, как Ивар «лаялся и поносил старшину непотребными словами». Выслушал Ивара старшина лазутчиков, плечами пожал, ничего путного ему не ответил, да и что он мог сказать – ясный день, попала девка в лапы к свеям. Плюнул тогда Ивар под ноги своему командиру, повернулся и ушел.

Той же ночью пробрался разведчик в свейский лагерь, поскольку проныра он был ловкий и по-свейски говорил отменно. Да только Славки нигде не нашел, а под утро нарвался на дозорных и еле ноги унес.

На вторую ночь полез зачем-то Ивар туда, где чудь табором стояла, хоть и обходила Славка этих страховидл, что носом чуяли не хуже собак. А на третье утро вернулся в свою избу с обломанной стрелой, торчащей из левого плеча. Наконечник у стрелы был саамов, хитро раздвоенный, так что не рискнул Ивар сам стрелу вынимать, сделал это ему озолинский лекарь, что всегда раненых и увечных лазутчиков и проныр пользовал. Перевязал Ивар плечо, попестовал раненую руку и даже лекаря не поблагодарил, а бросился на лежанку и провалялся там весь день. А ночью к нему в избушку пришел гость.


Был он со свейской стороны, и принес Ивару весточку от Славки, да только недоброй была эта весть. Попала Славка в руки к свеям, а те передали ее мечникам – как раз только-только переправился на остров корабль Ордена, и на нем были двое людей Монаха – страшного, по слухам, человека, который ведал самыми тайными орденскими секретами. Монах окутал весь Север сетью доносчиков и осведомителей, работали его люди и в Балтии, и у литвинов, и в Новом Городе у русинов, были шпионы Монаха и в краях полян и мазуров. Платил он им крепко, да многие работали не за деньги, а за совесть, а еще чаще – за страх, потому как умел Монах подцепить человека на крючок, с которого чем больше рвись, тем глубже острие уходит в душу. Везде, где пахло жареным, как из-под земли тут же являлись люди Монаха, а может, и он сам вылезал из орденской столицы, потому что как выглядел Монах, того никто не знал – на людях он никогда не показывался.

Человек Монаха прислал с лазутчиком всего несколько слов Ивару, но от этих слов задрожал разведчик, и смятение пришло в его душу. Сказал лазутчик Ивару о… родинках, сиречь родимых пятнышках, тех, что были на теле у его подруги, да в таких местах, что вслух не называются добрыми людьми при дневном свете. Передал человек Монаха, что с этих трех родинок, об одной из которых и сам Ивар не ведал, он и начнет забавляться с его милой подружкой. Еще сказал лазутчик, что человек, пославший его к Ивару, до таких забав большой выдумщик, и пересказал некоторые, что ему самому доводилось видеть на тайной службе.

Побледнел Ивар, и что-то в нем стало сгибаться, как молодой тополек, который наклоняют, чтобы петлю на кролика или лису привязать к нему было сподручнее. А лазутчик молвил, что может человек Монаха и подождать со своими страшными играми, если сослужит ему разведчик одну небольшую службу, и даже не службу – так, безделицу. И шепнул несколько слов ему на ухо, словно боялся, что стены избушки услышат и лесу расскажут или озеру. А уходя, добавил, что говорить о встрече с ним не советует – человек он подневольный и сейчас целиком в руках Ивара: захоти тот закричать, мигом ночная стража скрутит. Да только тогда Славке конец, и никогда Ивару ее не видать не только живой, но и мертвой, хотя жизнь ее будет такой долгой и нелегкой, что впору будет самой смерти возжелать всей душой. А может, и не свей был тот лазутчик – уж больно чисто говорил он на языке балтов, не иначе из латов был родом.

Не зарезал его Ивар, не скрутил и не выдал врага страже, что обходила дозором лагеря балтов и литвинов. У славенов и русин караул несли огромные свирепого вида собаки, так что невозможно было незамеченным подобраться к их шатрам и палаткам, а поляне, похоже, и вовсе не спали, подолгу засиживаясь у ярких костров за тихой беседой и грустными, протяжными песнями, до которых и они, и усатые мазуры всегда были большие охотники.

Приходил потом и второй лазутчик от свеев к Ивару, но это был уже совсем другой человек. Когда ему, раненному стрелой и потому выпавшему из лодки, что отчаливала с горящего острова после битвы, дознатчики Озолиня пригрозили огнем, он рассказал, что велено было ему ничего с Иваром не обсуждать, а только получить согласие. Согласие Ивар дал, но поставил условие: до главного боя организовать ему встречу со Славкой, можно и с завязанными глазами, но чтобы непременно услышать ее голос! Хотел Ивар удостовериться, что не водят его свеи вокруг пальца. Ничего не ответил ему лазутчик, только вынул из кармана беленький платочек с вышивкой и отдал его Ивару.

И погиб Ивар, погиб, едва лишь лег ему в ладонь льняной квадратик с синим цветочком. Сказал, что сделает все, лишь бы не трогали Славку, достал из клетки, которая всегда была в его хозяйстве, большого сизого голубя и отдал его лазутчику, а взамен взял его почтовую птицу – серого неприметного вяхиря, что умеют летать без характерного голубиного свиста в крыльях. На том и расстались.

На обратном пути, пробираясь через лес, прежде чем миновать первые секреты балтов, вынул лазутчик голубя Ивара и одним ловким движением свернул птице шею. Был ему этот сизарь уже без надобности, потому что больше с Иваром встречаться ему не было нужды, а птица за пазухой только мешала ужом ползти мимо ночных дозорных. А Ивар закрыл клетку с голубями (специально одного дал проныре взамен свейского вяхиря, чтоб числом совпало, если заглянет к нему Озолинь или еще кто из глазастых приятелей), достал платок Славки, бережно разгладил его на столе, за которым сейчас и беседовали друиды, и долго сидел у окна, не зажигая свечи. Кто знает, может, при свете и разглядел бы он, что один край Славкиного платочка светлее был остальной материи и явно застирывали его, причем долго, потому что не отмывалась кровь его милой Славки. В первый же вечер в плену, сказавшись на слабость животом по дороге к дому, где ожидал ее допросчик Монаха, обманула девушка охрану; согнувшись, будто от колик, развернулась пружиной и ударила, как кошка, ногтями одного в глаза, другому саданула, не глядя, ребром ладони по шее и вырвалась – спасительный лес чернел неподалеку. Да на беду напоролась на вечерний дозор: сторожевые, услышав крики незадачливых Славкиных охранников, неожиданно выскочили из-за угла самого последнего дома, что отделял Славку от ночной темноты. Два меча пронзили ее мгновенно, и сторожевые, еще не отошедшие от шорохов и опасностей лесного секрета, приняли ее, невысокую дивчину, за мужика – у страха, да по ночному времени, глаза особенно широки; уже лежащую, рубанули ее еще несколько раз, даже сами толком не поняв, кто это налетел на них со всех ног с ножом – успела его вырвать у полуослепшего стражника отчаянная Славка.

Человек Монаха, узнав о том, что случилось, долго молчал, потом кратко, двумя словами, решил судьбу нерадивых охранников и велел принести к нему в дом убитую лазутчицу. Смерть Славки вразрез шла с его планами, в голове у шпиона уже начинала складываться игра. Осмотрев бездыханное тело девушки, он нашел в кармане маленький платочек, один край которого был сильно окровавлен. Призадумался тогда человек Монаха и после приказал привести к нему трех своих лучших лазутчиков, которым всецело доверял. Объяснив дело, предложил решать добровольно, кто пойдет к разведчику балтов: могла выйти верная смерть, если только не переоценил человек Монаха силу чувства, что рано или поздно связывает мужчину и женщину, да только всех – по-разному. Вызвался один, знавший балтов не понаслышке – сам был родом из тех мест. Удивился, правда, откуда его начальник знает об Иваре со Славкой, почему верит, что не выдаст балт лазутчика, который принесет ему ночью весть, что самой смерти страшней. Ничего не ответил лазутчику человек Монаха, усмехнулся только и сказал, что на то, мол, и главный он в этом деле, чтобы все знать. После чего велел обмыть тело девушки и выстирать платочек, а сам сел с лазутчиком-балтом учить его, как поступать в том или ином случае, когда к Ивару пойдет. Перед этим решено было выждать два дня – вино должно было взбродить, а на свете нет пьянее и крепче вина, чем то, что течет в людских жилах.


Всего этого несчастный Ивар не знал, а сделал как ему было велено. Вечером, накануне битвы, холмы уже ощетинились нацеленными друг против друга частоколами кольев и засеками для укрытия лучников. В сумерки и отправил он тайного голубя, серого, неприметного вяхиря с запиской о том, где будет стоять русинский полк из Нового Города, и самое главное – где будет биться отряд русинских таинников под командой бородатого воеводы Одинца. Где русины должны стоять во фронте, опытному разведчику понять было нетрудно по тому, как устраивались войска на ночлег: боевые машины да тяжелые, окованные листовым железом телеги для метания из-под прикрытия огня и горючей смеси на край поля утром не потащишь – подгоняли все с вечера, чтобы поутру только выдвинуть вперед. Как узнал Ивар, как разгадал местоположение лазутчиков Одинца, что в битве стояли особенно крепко, поскольку знали много нездешних и чудных приемов боя, – так и осталось загадкой для дознавальщиков, которые кинулись искать предателя в ту же ночь, еще до начала битвы.

Но не знал Ивар, что так и не долетел свейский вяхирь в родную клетку – поймал его сокол, из тех ловчих птиц, что держали против почтовых голубей в одном секрете у балтов в самом дальнем лесном дозоре. Но пока разобрали, что в записке было сказано, пока разъяснили Озолиню, которого подняли прямо со сна, потеряли время. Хотели по голубю найти, да не все голуби знают две голубятни – большинство возвращаются только в родную клетку, которая единственная для них и дом родной, и надежное убежище. А если и знал вяхирь клетку, откуда его выпустили в стане союзных королевств, то все равно не судьба была – уж больно помял птицу ловчий сокол когтями, хотя и выучены были ручные перепелятники осторожности с почтовыми голубями.

Покумекал Озолинь, кто должен был наутро стоять слева от центра, как в секретной записке было сказано, да почему-то решил, что речь идет как раз о его таинниках, что стояли слева от балтской дружины. А секретные люди Одинца заступали как раз по правую руку от балтов, и решил Озолинь их не беспокоить в ночь перед сечей, а своих людей всех собрал втайне от посторонних глаз. Не нашли только лишь одного – рыжего Ивара, лучшего из лучших разведчика. Решили поначалу, что опять полез Ивар в стан к свеям или чуди разыскивать свою Славку, да нашли у рыжего в доме клетку с голубями, а один, приметливый, который тайком от всех приглядывал за своими по поручению Озолиня, вспомнил, что как-то видел Иваровых голубей, которые у разведчика всегда были на его службе, и по своему обыкновению – посчитал птиц, не специально, а потому что это уже ему вошло в привычку. И недосчитался таинник одной птицы – было их прежде у Ивара на одного вяхиря или сизаря больше.

Кинулись искать Ивара по всему лагерю, но тихо, как только одни проныры умели. Но не нашли рыжего балагура, и, посоветовавшись с балтским воеводой, решил Озолинь укрепить свой отряд перед боем. Поставил еще две сотни лихих рубак, да не перед собой, а за спиною – гордый был Озолинь, даром, что хмурый и вечно всем недовольный.

В рассветный час постучал к Озолиню посыльный от людей Одинца, вроде как уточнить что-то хотел русинский тайных дел воевода. Да только едва отодвинул полог и шагнул в палатку русин, как пошли у него изо рта кровавые пузыри, хлынула пена, и упал русинский разведчик прямо на привставшего было навстречу посланцу Озолиня. Поспешили тогда балты в стан Одинца, а там словно смерть прошла косой – несколько воинов лежат лицом вниз, кровавой рвотой захлебнувшиеся, половина стонет – кого рвет, у кого понос, и все кровавое, пенное, без конца и без краю. Страшно стало Озолиню, понял он – отравили ночью русинских таинников зельем. Что до Одинца, то он один метался меж своих, как загнанный зверь: глаза страшные, рот разинут – один воевода не пил вечером из общего котла горячего взвара. А, может, и в кашу сыпанули чего…

Кое-как навели порядок в стане русинских разведчиков, дали им в подмогу полусотню лучников – полудиких ильмов из союзных племен. Да только сторонились ильмы русинов, сильны были еще старинные распри из-за земель, озер да охотничьих угодий, и в бою выпустили они все свои стрелы и поспешили укрыться за правым крылом балтской дружины. Та хоть прогибалась, да не ломала боевой порядок. Таинники же бились до последнего человека, но гибли один за другим, и даже не в отраве было дело. Ошибся где-то в расчете Озолинь или Одинец сплоховал, а может, просто было это неведомым коварством врага, да только навалились свеи и саамы на правое крыло балтов и перемололи отряд русинских разведчиков. Так жернова в итоге все равно, хоть и со скрипом, но перетирают твердое, закаменевшее зерно. Немного их осталось в живых, когда подошла подмога. Не смогли русинские воеводы спокойно видеть, как гибнут их таинники. Их Одинец год за годом подбирал друг к другу, как те же зерна в налитом колосе. Бросили на выручку скрытный отряд, что дожидался своего часа, раньше времени. Да к тому времени подоспели свеи, с остервенением кинулись в рубку, их взяла в копья пехота из Нового Города, и завязалась сеча, которая в итоге и решила исход битвы. Русины выстояли, хоть и гнулись, как полоса металла для сабли в уверенных руках кузнеца. Вместе с русинами уперлись литвины, шаг за шагом двинулись вперед поляне, за ними мазуры, висловчане, выровнялись балты, вернулись павшие было духом эсты – и чашу весов перевесили союзные дружины. Север дрогнул и побежал, усеивая поле боя телами, оружием и падшими стягами. Конница довершила разгром, но стычки продолжались на острове еще до утра, пока свеи и норги грузились на свои корабли, не пуская до поры до времени под паруса своих полудиких союзников.


Два дня об Иваре никто не вспоминал – кругом были кровь, страдания, жестокость победителей, скорбь и тяжелые погребальные песни. Потерь союзники понесли много, и самая тяжелая – погиб старшина балтийских таинников Озолинь. Даже тела его разведчики не нашли, одну только руку командира в груде мертвых, которую отыскал бывший в отряде Озолиня советчиком тайный друид, и признали ее по известной всем наколке – синяя ладья с парусом, плывущая под большим круглым солнцем с лучами, доходящими до запястья. Ивар, которого прокляли и его бывшие товарищи, и уцелевшие русины, так и не объявился, ни в разгромленном стане северных войск, ни в лагерях восточных союзников – балтийских королевств, славенских княжеств и вольных городов. Скрипнул зубами русинский воевода Одинец и поклялся собственноручно разорвать «рыжего» на кусочки, по одному за каждого павшего в его отряде. Однако в отличие от других земляков-воевод, которые в общем-то справедливо считали, что северяне намеренно нанесли удар по отряду Одинца, предварительно ослабив его силы, бородатый русин был почему-то твердо убежден, что разгром русинских разведчиков был очень выгоден кому-то в лагере союзников, отношения между которыми были всегда непростыми.

Будучи в этом абсолютно уверенным, много знающий и мало говорящий Одинец это ни с кем не обсуждал, только велел своим людям, уцелевшим в жестокой сече, оставаться на Колдуне до отхода последнего корабля и перевернуть на острове каждый камень, прочесать все леса, что успеют, заглянуть в каждую трещину, которых, увы, немало было в скалах на северной стороне побережья. Оттуда в беспорядке все еще отплывал на лодках и больших плотах поверженный кочевой Север – не всем досталось места на кораблях, да и немало пожгли их лазутчики победителей.

Даже когда отплывали русины, Одинец долго и мрачно смотрел на отдаляющийся остров, очевидно, коря себя за то, что так и не нашел предателя. Скорбел он и о погибшем старшине балтских таинников, с которым его связывала если и не дружба, то большое и искреннее уважение – было немало случаев, когда союзным разведкам волей-неволей приходилось объединять свои усилия, и не было здесь места подозрениям и недомолвкам, всех объединяло дело, трудное и опасное. Разведчики балтов тоже ничего не знали о судьбе Ивара Предателя, втайне надеясь, что сгинул «рыжий» на острове от своей, чужой или шальной стрелы или меча, и вскоре рассеется тень предательства, которая легла на балтских таинников вовсе не по их вине.


Травник помолчал, глотнул воды из ковша, вытер губы.

– А после говорили, что видели на этом острове Ивара, или это только его тень неприкаянная бродила по кладбищам, как говорили проезжие рыбаки. Появился он здесь якобы через год, и на глаза обычным людям не попадался. Рыбаки слышали об Иваре от охотников, что повадились в первые годы после битвы на Остров Колдун за пушным зверем. Тот расплодился на острове, разжирев на мертвечине, и пушнина здесь была особенного блеска и отлива. Охотники будто бы видели порой тень проклятого, который по ночам выходил на берег, сидел там у самого прибоя неподвижно, словно окаменевший. А вот следов предателя Ивара охотникам не попадалось, оттого и пошла молва, что это только призрак, дух разведчика, который дорогой ценой заплатил за попытку спасти свою полюбовницу. А дом Ивара остался на острове, и потому он такой крепкий да нетронутый лихими гостями – видать, боятся призрака рыбаки, да и сам этот остров они посещают неохотно, говорят, что над ним навеки повис кладбищенский дух.

– Что до меня, то я призраков не боюсь, – решительно заявил Март. – Мне непонятно другое: чего ради нужно было свозить сюда столько войска и тем, и другим? Неужто на материке биться было нельзя? Ерунда какая-то выходит…

– Мне бабушка когда-то сказывала, что против этой битвы на острове были и северяне, и Балтия, – подала голос Эгле, которая все это время молча слушала Травника, изредка поглядывая на Коростеля.

Ян уже давно приметил, что после Юры и встречи с Рутой Эгле стала чаще останавливать на нем задумчивый взгляд своих карих глаз. Да и звать его «Янчиком», как в день их первой встречи в лесу, Эгле перестала; теперь она чаще всего вообще не обращалась к нему по имени, словно оно чем-то смущало ее. И странное дело: когда Коростель случайно ловил ее взгляд, он чувствовал, что, глядя на темноволосую внучку друидессы, забывает о Руте и даже вообще ни о чем не думает в эти мгновения. А больше всего его смущало, что это ему было даже немножко приятно.

– Да, на первый взгляд, смысла перебрасывать сюда такую рать не было, – согласился Травник. Он нервно забарабанил пальцами по миске, куда пересыпал меру семян из своего любимого мешочка, потом вздохнул и встал из-за стола. – И самое странное, что теперь уже мало кто знает, из-за чего, собственно говоря, и разгорелся-то весь сыр-бор. Одно несомненно: тогда кто-то очень удачно подергал за ниточки.

– Какие такие ниточки? – удивился Коростель.

– Жаль, Гвинпина нет, – усмехнулся Травник, – он бы тебе разъяснил. Вся эта история с битвой на острове посередь моря очень напоминает мне страшный спектакль с куклами, которых тянут за ниточки, а они дрыгаются так, как этого хочет мастер-кукольник.

– Только хозяин кукол оказался таким хитрецом, что ловко подцепил обе стороны – и Север, и Восток, – покачала головой девушка.

– Верно, – засмеялся Симеон. – Очень верно, девочка. Вполне может быть, что этот мастер кукол считает себя здесь хозяином. А это значит…

– Что он – ни на той и ни на другой стороне, – подытожил Ян, и Март одобрительно кивнул.

– Ой, ребята, боюсь, не знакомые ли тут уши торчат, – покачал головой Травник, и его глаза на миг приобрели стальной оттенок. Коростель боковым зрением увидел, как у Марта сжались кулаки и заиграли желваки на скулах. Эгле отвернулась к окну. А Ян вдруг впервые за много дней вновь почувствовал на груди ключ Камерона, его тяжесть, остроту тонкого и крепкого шнурка, режущего, врастающего в шею холодной струной так и не открытой тайны.

– А вообще-то, я все утро спросить хотела, – неожиданно усмехнулась Эгле. – Ни у кого нет ощущения, что в нашем доме, как и на всем острове, словно бы смертью попахивает?

– По-моему, пока вроде бы нет, – улыбнулся Травник. – Хотя у меня после плавания в этой проклятой лодке до сих пор не проходит насморк.

– Нет, я серьезно, – поджала губки девушка. – Кто он такой, этот Птицелов, что все с ним так носятся? У меня уже сложилось мнение, что это – настоящая Смерть во плоти. Нельзя, что ли, было его попросту придушить, на этом вашем поле возле замка Храмовников?

– Птицелов – не обычный человек, – согласился Травник. – Если хочешь, я могу тебе о нем рассказать, хотя и у Марта, и тем более, у Коростеля, думаю, сложились о нем свои собственные мнения.

– Тогда объясните мне, черт возьми, что это за птица, иначе я и дальше буду тыкаться вслепую, как щенок! – неожиданно гневно вспыхнула девушка, и Яну подумалось, что ее бабушка, наверное, была не такого уж легкого нрава.

– Что ж, уделим немного времени и Эгле, – согласился Травник. Он на минуту задумался, после чего припечатал ладонь к столу.

– Птицелов – это некромант. Могучий адепт магии, замешанной на всепоглощающем интересе к смерти. А также ко всему, что с нею связано. О Птицелове я слышу уже давно, но, вполне возможно, что гораздо больше о нем знает твоя бабушка, Эгле. Виноват, прабабушка…

### ГЛАВА 4. ОДИН И ДРУГОЙ

Книгочей долго не решался открыть глаза, хотя уже понимал: что-то случилось, причем настолько невероятное, что стража прошла буквально в одном шаге от него, едва не затоптав сапогами, и никто его не заметил. Это было просто невероятно, и, однако, это случилось. Поэтому пытливый ум Книгочея тут же принялся решать загадку. Если бы еще так не болела голова, сокрушенно подумал Патрик и поднялся с пола, цепляясь руками за шершавый камни стены.

В глубине коридора тускло светил фонарь в железном кожухе, притороченный высоко под потолком. Он выхватывал маленький круг света, а дальше коридор, похоже, круто сворачивал направо. Патрик шагнул прямо в зеленоватую лужицу – обойти ее у него просто не было сил, и, вовсе не почувствовав влаги, медленно побрел вперед.

Завернув направо, он сам не заметил, как миновал еще одного стража – коренастого беловолосого саама с копьем и маленьким круглым щитом, который тот прислонил к стене до появления первого разводящего. Воин тоже не обратил внимания на Книгочея, равнодушно скользнув взглядом, словно перед ним была пустота. Патрик знал о существовании заклятий, делающих их хозяина невидимым – магических сетей, фантомов, просто наведенных иллюзий, но сейчас он не чувствовал в воздухе присутствия магии. Ее приход прошедшие служение в Смертном скиту Круга всегда чувствовали как легкое покалывание и раздражение в самых чувствительных участках кожи – веках, ноздрях, некоторых областях ушей и краешках губ.

Настроение у Книгочея было хуже некуда, его не радовало даже то, что сейчас он, похоже, выбирается из логова врага. Врага, который решительно отказывался его замечать! Книгочей не понимал происходящего, разум не мог этого объяснить, а сердцу Патрик давно уже не доверял. Оставалось одно – идти вперед, туда, где его кто-то ищет и ждет. И он шел, медленно, тяжело, хватаясь руками за стены, нагибаясь под балками, обходя тухлые лужицы и жаждая лишь одного – почувствовать легкое прикосновение ветерка, верный признак того, что выход из этого каменного мешка уже близок. А стражи, которых он рано или поздно встречал то за одним, то за другим поворотом, по-прежнему его не замечали, и мало-помалу Патрик уверился, что это, наверное, всего лишь очередной сон. Эта мысль придала ему тупого, безразличного спокойствия, и он ускорил шаг.

Двери открылись неожиданно. Книгочею даже показалось, что большие тяжелые створки сами медленно распахнулись перед ним. Он обернулся.

Позади была каменная галерея, скудно освещенная редкими фонарями. Ему показалось, что он уже не слышит далекие голоса перекликающихся стражей. Впереди была ночная тьма. Книгочей тяжело вздохнул, перевел дух и вновь шагнул вперед.


В ту же секунду перед ним вспыхнул яркий свет, затем снова сгустилась тьма, и он увидел Свечу. Маленькая, восковая, она возникала из чего-то, текущего и пульсирующего, что медленно колыхалось в ночи и постоянно перетекало само в себя. Наконец тонкий пылающий столбик обрел форму, и из Свечи вырвался легкий дымок – пламя умирало. Книгочей осторожно протянул руку, и Свеча, на кончике которой еще теплился тонкий язычок огня, доверчиво легла ему в ладонь. Воск тут же начал плавиться, растекаться лужицей, и, удивительно, Книгочей сейчас совсем не чувствовал ни боли от ожога, ни даже тепла. Пламя было холодным, понял он. «Предназначение огня – тепло, судьба свечи – свет» – словно шепнул Патрику на ухо незнакомый голос со странным, мягким и певучим акцентом. Книгочей согласно кивнул невидимому советчику, покрепче сжал в руке тлеющий огонек, чтобы не выпустить его, и пошел вперед. Теперь ему уже не нужен был Зов. Он знал, кто его ищет. Оставалось одно – не расплескать остатки света.


Человек в черном ждал Книгочея в поле. Оно походило на подстриженное море, и ветер, который то усиливался, то вновь спадал, не в силах был сотворить хоть сколько-нибудь стоящую волну на поверхности злаков, которые уже начали терять зерна из колосьев, но все еще не верили, что впереди – неотвратимая осень. Сквозь колыхание невысокой травы кое-где проглядывали блеклые пятна – васильки сгоревшего лета. Человек в черном усмехнулся, но только мысленно – ни один мускул его лица не шевельнулся, потому что все это теперь было уже напрасно – страсти, эмоции, воспоминания.

«В мире травы – трупы цветов… Старого лета старая любовь…» – вспомнил Шедув. Нет, это не было коротким и емким «изречением души», слагать которые его учили так давно, еще в прошлой жизни. А можно ли назвать жизнью его нынешнее постылое существование? Это был кусочек песни, которую он слышал когда-то у костра от приблудного юного менестреля или скальда, как уж там у этих морских людей с огрубевшими руками и мозолями на сердцах называют сказителей. Мелодию Шедув не запомнил из-за ее северного однообразия, а вот слова остались, запали в душу. Может быть, потому, что они рассказывали о том, чему он, Идущий позади, а теперь – Ушедший и вновь Отпущенный, стремился следовать всю свою непростую жизнь. Об умении сделать из неудачи выигрыш, стремлении построить из своего сегодняшнего поражения завтрашнюю… нет, не победу, их было немало. Спокойствие. Спокойствие сосны на самом краю утеса, спокойствие орла, не верящего в смерть, спокойствие младенца у теплой груди. Спокойствие камня. Травы. Неба.

Мост Поражений над осенней рекой —
Он звенящей струной дрожит под ногой.
Мост Поражений – он засыпан листвой,
Он пронизан луною, словно паутина звезд…

В мире колес нет острых углов,
Но мы снимся деревьям, мы – просто кусочки лиственных снов.
А мост Поражений, бесполезных Побед
Под мостками обманов прячет сотни слез и бед.

Луна отражает лики берез,
Петля захлестнула карман птицелова,
И хоть каждый имеет последнее слово,
Но не каждый сумеет построить из этого мост.

Шелест песка, шепот свечей,
Тающий воск, тающий мир старых ключей.
В мире травы – трупы цветов…
Старого лета старая любовь…

Но мост Поражений, как и прежде, стоит.
Он вьюнками увит и делает вид, что спит.
Но сыграет труба и запахнет войной —
Снова в черную бездну нас потащит за собой

Мост Поражений…

«Ржавые гвозди…» – думал Шедув. «Ничего нет на свете более вечного, чем рыжие, ржавые гвозди. Их точит вода, разрушает время, а они только еще прочнее сидят в дереве, срастаясь с ним. Сейчас бы я, наверное, сумел добавить что-то свое к словам того мальчика, а они, безусловно, хороши, если только их придумал сам безусый юнец. Но это вряд ли, слишком много сквозит здесь ветров времени… Я бы добавил только один вопрос. Или строчку? Почему же тогда, вроде бы не всерьез, снова ржавые гвозди мы вбиваем в старый мост?

Хотя откуда ему знать о ржавчине? Что ведает молодость о запекшейся крови на некогда раненом сердце? А ведь это посильнее шрамов, которые у нынешних мужчин уже выходят из моды, потому что их перестают ценить нынешние женщины. Ведь говорят же: что хочет женщина, то угодно Богу? Не потому ли богов чаще всего изображают в мужском обличии…

Сейчас он выйдет. Помню, как это случилось со мной… чуть не подумал «в первый раз». Тьма, потом блеск, свет. И Свеча Жизни. Говорили, где-то в глубинах мироздания есть пещера, в которой мириады, неисчислимое количество свечей. Одни еще только зажигаются, другие горят ровно, иные угасают: кто-то – красиво, достойно, не чадя другим, кто-то – медленно и мучительно, цепляясь за каждую ниточку скрученного фитиля… Не всякому суждено увидеть переворот собственной Свечи. Впрочем, еще совсем не обязательно она загорится вновь. Все зависит от фитиля, от нити судьбы, которую нам скручивает жизнь, а чаще всего – мы сами. Говорят, если попадешь в эту пещеру и найдешь свою свечу, можно ее унести с собой, чтобы поддерживать горение так, как желается: ярко или тускло, обжигающе горячо или холодно, как морозный блеск звезд зимой. И тогда сможешь уберечь ее от ветра, от меча, от жара других свеч. А я… Я ведь всегда считал огонь свечи превыше взмаха меча. И всю жизнь стремился превратить свой меч в еще одну Свечу, которая раздвигает тьму, рассекая ее тонким, обоюдоострым клинком света. Но люди поклоняются свечам, а верят лишь в Меч. Потому что тепло изменчиво и преходяще, а холод не изменит никогда. Вот и все. Сейчас он выйдет…».


Патрик вывалился из тьмы в круг света – таким ему теперь показался окружающий мир. Освещенный круг стал расти, его границы поползли вширь и вверх, и друида словно вытолкнули на сцену. Сцену, где под ногами колыхались невысокие волны травы. Патрик обернулся.

За спиной темнела громада замка – высокие башни, глухие стены, редкие точки света в бойницах. Он не знал, что это за замок, чей он, откуда взялся на месте подземелья, в котором его заточили вместе с верным другом Снегирем. Обернувшись, Книгочей тут же признал стоящего возле него Шедува, человека, который помог им в Замке Храмовников. Может, за спиной и была цитадель монахов-воителей? Но где тогда зорзы, где Птицелов, где все остальные? И при мысли о Птицелове Патрик похолодел: вокруг стояла тишина. Мертвая тишина продуваемого ветром поля, места, в котором не пели птицы. Он похолодел. Или ему это только показалось?

– Я жду тебя здесь уже давно, – негромко проговорил человек в черном, и Книгочей сразу узнал еще недавно шепнувший ему на ухо голос со странным, мягким и певучим акцентом. – Не скажу «добро пожаловать!», добра здесь нет. Как, впрочем, и зла. Здесь уже почти ничего нет.

В голосе отпущенника Книгочею послышались нотки иронии, и это потрясло его больше всего. Из рассказов Травника Книгочей знал, что Шедув теперь – не живое существо, во всяком случае, не в привычных земных понятиях. И удивительное дело: он никак не мог отделаться от ощущения, что это не Шедув пришел к нему, а он, Патрик из земель айров, Зеленый друид по прозвищу Книгочей, сейчас пришел к Шедуву, явился в его мир, чтобы… Чтобы…

– Чтобы быть здесь… – договорил за него отпущенник, словно ухватил за хвост ускользавшую от Патрика мысль. И когда Книгочей тоже осознал это, когда все возможные варианты его бытия свернулись в маленькую точку, страшную в своей неотвратимости тем, что ее всегда ставят только в конце, в глазах Патрика все поплыло, закружилось, потеряло форму и очертания. И вдруг все его прежнее бытие взорвалось, разлетелось беззвучным взрывом дерева, остановленного в своем движении навеки; скалы, безнадежно устремленной ввысь; льда, застывшего некогда тугими струями бывшей воды. Ноги его подкосились, и друид рухнул, как подтаявший снежный ком, потеряв зрение, потеряв слух, потеряв чувства, потеряв все. Отпущенник медленно подошел к нему и некоторое время смотрел со своей щуплой высоты на фигуру друида, распростертую у его ног.

– Так я и знал, – тихо пробормотал Шедув. – Так я и знал, что все произойдет именно… так. Что ж, подождем. Самое страшное для этого человека уже позади.

И он усмехнулся своей непроизвольной шутке тонкими восточными губами, уселся рядом, в траву без жизни и запаха, вынул трубку и, посасывая янтарный мундштук, стал ждать, когда у Книгочея пройдет шок. Ничего, думал отпущенник. Умирать – всегда непривычно. Особенно, когда это – навсегда.


В этот миг далеко от острова, в тихой светелке, в которую не проникал шум большого приморского города, на кровати у окна открыл глаза человек. Подоконник перед ним был уставлен глиняными горшочками с разными цветами и рассадой. Как цветы, так и горшочки, были самых разнообразных форм и расцветок. За окном на ветке тихо пела птица, периодически покрикивая: «фьюить», «фьюить», «фр-р-р-р». Затем она на минуту замолкала, после чего вновь принималась за свою немудреную песенку: «фьюить», «фьюить», «фр-р-р-р». Человек, замотанный в бинты так, что были открыты только его глаза и часть лица, поднял взор к окну и некоторое время смотрел вверх, очевидно, в надежде разглядеть пернатого крикуна. Но невидимого певца не было видно из окна, и человек попытался поднять руку, которая, тоже забинтованная, лежала поверх одеяла. Рука не слушалась, подниматься не хотела, и человек опустил ее, слабо улыбнувшись собственной немощи. Тут тихонько скрипнула дверь, и в комнату осторожно вошла сероглазая девушка с темно-зеленой ленточкой в длинной и толстой косе светло-русых волос. Она на цыпочках приблизилась к больному, наклонилась и тут же увидела его полураскрытые глаза.

– Проснулся! – всплеснула руками девушка. – Мама, мама, друид пришел в себя!

– Что такое, Рута? – В комнату быстро вошла высокая худая женщина в черно-красной шали, наброшенной на острые плечи. – Очнулся? Вот и хорошо. Сейчас будем умываться, а потом попробуем чего-нибудь поесть. Ну-ка, егоза, согрей воды, да побольше.

Девушка тут же стремительно умчалась в кухню, а мать присела у изголовья и принялась протирать раненому мягкой льняной тряпочкой глаза и лоб – все, что открывали бинты. Лежащий попытался сделать движение навстречу, но женщина успокоила его, взяв руку в свои длинные пальцы, украшенные перстеньком темно-медового янтаря. Губы ее что-то беззвучно зашептали, и губы больного также открылись в ответ. Но даже если бы у него и были силы после нескольких дней бесчувствия, даже и тогда этот человек не сумел бы ничего ответить женщине. Он был немой.

Спустя несколько минут в комнату впорхнула Рута, неся в руках глубокий таз с водой так, как если бы она сейчас танцевала с грациозным и умелым кавалером. Гражина шикнула на нее и тотчас же отправила за губкой и мылом. Когда ее приказание было исполнено, мать без церемоний вновь выставила дочь за дверь, заявив, что не девичье это дело – смотреть, как взрослого мужика моют. Она осторожно потянула размотанный бинт с головы, и больной друид вновь впал в забытье, чем порядком облегчил ей работу – раны уже начали затягиваться, и это было наиболее болезненно с тех пор, как друиды оставили своего товарища без сознания на попечение семьи Паукштисов. Гражина вспомнила Яна и девушку-друидку, Эгле. Она еще тогда так недовольно взглянула на Яна, когда он прощался с Рутой. Черты лица Эгле вдруг что-то напомнили женщине. Она вздохнула и присела у изголовья больного подождать, когда он очнется. Вокруг ее лучистых задумчивых глаз пробежали тревожные морщинки. Она силилась вспомнить, где могла видеть эту девушку прежде.


Книгочей очнулся от того, что почувствовал у своих ноздрей едкий и пряный запах, запах нездешний и тревожный. «Нездешний – это еще как сказать», – вдруг подумалось ему. «Похоже, это я тут совсем-совсем нездешний». И следующая, запоздалая мысль: «Это Шедув дает мне какую-то свою заморскую смесь, чтобы привести в чувство».

Он резко вскочил, ошалело озираясь. Слабость миновала, только голова гудела, как после обильных возлияний, если бы только Книгочей, не одобрявший спиртного, знал, как это бывает в действительности. Отпущенник одобрительно покачал головой.

– Знаешь, что мне давалось труднее всего после того, как меня привезли маленьким глупым мальчишкой во Фьордстаг, резиденцию короля Олафа?

Патрик смотрел на Шедува в недоумении.

– Труднее всего мне было научиться мотать головой в стороны, когда хочешь сказать «нет», и мотать сверху вниз, когда соглашаешься. В моих родных краях все было наоборот, хотя там вообще по большей части предпочитают кланяться – и когда согласен, и когда нет.

И Шедув усмехнулся так, что трудно было понять, чего в этой улыбке было больше – горечи или иронии.

– Меня… тоже… привезли… издалека…

Книгочей с трудом разлепил склеившиеся губы, и ему показалось, что даже голос его здесь звучит необычно, словно бы не к месту. Это не ускользнуло от проницательного человека с Востока.

– Да, ты похож на скотта или айра, только чересчур темные волосы – такие носят южные поляне и мазуры. Правда, и на моей родине тоже.

– Тебя взяли в рабство ребенком? – спросил Патрик, глядя прямо в черные миндалины чуть раскосых глаз.

– Нет, моя судьба не схожа с твоей, – вновь угадал подоплеку вопроса ошеломленного друида отпущенник. – Хотя сейчас я думаю, что это и было сродни рабству. В столице Ордена был мой земляк, человек, который учил людей Монаха и тайных шпионов Искусству одиночества. С тех пор в этом слове мне всегда слышится слово «искус» – искушение, соблазн.

Книгочей открыл, было, рот, но отпущенник жестом остановил его.

– Я понимаю, у тебя есть много вопросов, на которые ты бы хотел получить ответ немедленно. Однако время у нас хотя и не на исходе, но песок уже начал пересыпаться из одного сосуда. Пожалуй, нам нужно спешить.

Книгочей внимательно посмотрел на Шедува. Он понимал, что отпущенник уже знает то, что ему только предстоит открыть самому. Он чувствовал, что отныне это – его единственный союзник. Он знал, что борьба продолжается – о Шедуве ему рассказывал Травник, да он кое-что знал и сам. Оставалось одно – понять.

– Ответь мне, Шедув, Тот, кто всегда за спиной, – тщательно подбирая слова, сказал ритуальную фразу Книгочей. – Я, Зеленый друид Патрик по имени Книгочей обращаюсь к тебе, не тая зла и не помня наших прошлых встреч. Где я? И что со мной?

С минуту Шедув молча смотрел на друида, как Патрику показалось, с сожалением. Наконец человек с Востока простер руку вокруг друида.

– Ты – в Посмертии, Патрик по имени Книгочей, бывший Зеленый друид.

– Это я уже, по-моему, понял.

Тем не менее, Патрик почувствовал, как губы его начинают предательски дрожать, и собрал всю оставшуюся волю в кулак.

– Это значит, что я… уже мертв?

– Это не значит, что ты мертв, Патрик Книгочей, – сухо ответил Шедув и предостерегающе поднял палец, видя, что друид сейчас облегченно вздохнет. – Но это не значит и то, что ты – жив.

– Как это? – не понял Книгочей. – Объясни.

– Еще раз повторю: ты – в Посмертии. Это такое место, между Мостом Прощаний и Рекой без Имени. Жизнь человеческая осталась справа. Слева, там, вдали – река, которую каждый рано или поздно пересекает, но уже не в своей жизни.

– Как я попал сюда? – хрипло проговорил друид.

– Ты был убит зорзами на берегу моря возле города Юра. Убит и поднят на корабль, который взял курс на остров, который вы называете Колдун – там находится логово существа, которое вы называете Птицеловом.

– Почему же я здесь – стою, говорю, дышу?

Патрик вдруг почувствовал, что уже давно говорит о себе как-то рассудочно, отстраненно, словно речь идет совсем о другом человеке!

– Зорзы взяли твое тело с собой, потому что им нужна была твоя душа. И, быть может, душа твоего друга, толстого метателя ножей. Кстати, – отпущенник криво усмехнулся, – я бросаю ножи не хуже. Бросал, – медленно оговорился отпущенник и замолчал. Книгочей – тоже, пытаясь переварить услышанное. Только ветер осторожно гладил траву, и, похоже, стало темнеть.

Наконец Шедув шагнул к друиду, издал тихое восклицание и указал рукой ему за спину. «Дешевый трюк!», – горько подумалось Книгочею, но он уже понимал, что в этих краях ему предстоит забыть о привычках и инстинктах его прошлой жизни. Здесь можно было или всецело доверять, или быть одному до конца. И он обернулся.

Вдали, за его спиной, сгущалась темнота, словно грозовая туча неожиданно сбилась с пути и стала сползать на землю по невидимой стене. Перед глазами Книгочея причудливо расплывались, таяли и исчезали зубчатые башни, разводной мост и стены замка. Далекие поля, дубравы, дороги – все исчезало, ползло потеками краски, как с холста, который какой-то безумный художник поливал водой, смывая свое неудачное или наскучившее ему творение. А, может, просто играя дождем. Через несколько минут все исчезло, а Патрик все еще смотрел, как зачарованный, понимая, что это уходит его прошлое. Будущее же было темно и страшно.

– Пора, Патрик Книгочей, – сказал Шедув. Он был очень сдержан в жестах, а его интонации напоминали ровный частокол забора – правильные и гладкие, слова, произнесенные отпущенником, ложились через одинаковые паузы, и иногда казалось, что вместо Шедува говорит кто-то другой, сидящий внутри него. Но кто может быть внутри самой души? Только ветер…

– Куда держим путь? – осведомился друид. Он пытался заставить себя сбросить с души уныние, хотя усталость тела ощущал тоже. Подняв и согнув несколько раз руки, Книгочей вопросительно взглянул на своего спутника.

– В Посмертии может сохраняться телесная оболочка, – пояснил отпущенник. – По большей части, здесь обитают только души, хотя правильнее будет сказать, что

Посмертие для души – это не место нахождения, а место прохождения. Как длинная и тяжелая дорога, в конце которой усталую душу ждет переправа через Реку без Имени. Туда и лежит наш путь. Мы должны некоторое время, которое отпущено нам, смотреть за всеми, кто будет пересекать Реку. Те, кто, подобно нам, будут иметь… телесные оболочки… не должны попасть на другой берег. А они будут стремиться. Птицелов не сумел сделать из тебя проводника в Посмертие – ты сумел ускользнуть, уж не знаю как, хотя это мне очень интересно и вселяет определенную надежду.

– Надежду на то, что мы справимся, – поспешно добавил отпущенник. – Но он обязательно найдет другого проводника. Если уже не нашел.

Книгочей опять внутренне похолодел.

– Не бойся, – тихо вздохнул Шедув. – Это не твой друг. Легкую жизнь в лапах зорзов я ему не обещаю, но, думаю, что сюда их твой толстый друид не приведет. У него изначально не тот цвет, и он скорее умрет, чем будет его изменять. Хотя, наверное, может…

– Цвет? Какой цвет может быть у Казимира?

– Позже ты это узнаешь. Повторю, нам нужно спешить. Зорзы могут попытаться вернуть твою душу – она-то им как раз вполне подходит, и то, что ты здесь, – тому лишнее подтверждение. Хотя… Я многое бы дал, чтобы увидеть, кто это может сделать – вернуть душу из Посмертия, чтобы обрести над ней власть. Но со мной ты вне опасности. А все остальное – в руках провидения и Привратников.

– Нас могут опередить? – на этот раз взгляд друида был проницателен.

– Во всяком случае, попытаются, – согласился отпущенник. – Но мы поторопимся.

– Путь далек?

– Обычно он занимает пять недель и еще пять дней – самых трудных, после чего душа должна пересечь Реку. Знаю, что это удается не каждому. Но у нас с тобой – свои тропы в этой стране, и мы будем у цели быстрее.

– Что же бывает с душой, которая не может переправиться через Реку без Имени? – искренне удивился Патрик.

– А что бывает с человеком, которому отказывают силы в бушующих волнах жизни? – спросил в ответ Шедув, надвигая на глаза капюшон. – То же – и с душой. Она тонет.

### ГЛАВА 5. ХИЖИНЫ В ГОРАХ, КРЕПОСТИ В ДОЛИНАХ

«Кой черт!», – раздраженно думал Гвинпин, отчаянно пытаясь поспеть за широко шагающей старухой и Лисовином, который почтительно шествовал сбоку от своей повелительницы. Гвинпин уже провалился, по меньшей мере, в десяток кротовых нор и основательно перемазался рыхлой свежевырытой землей, липкой после очередного дождя. «Как они только умудряются оставаться там такими чистенькими, аж лоснятся» – размышляла кукла о хозяевах норок, напряженно глядя себе под ноги и нет-нет да спотыкаясь о торчащий из земли корень или предательскую кочку, засыпанную старой хвоей. Вдобавок он был уверен, что кусты шиповника и ветки малины, во множестве встречающиеся у них на пути, чуть ли не сами расступались перед Властительницей Круга, верховной друидессой полян и балтов, как торжественно провозгласил Лисовин. Но на Гвинпина ни титул, ни суровый вид старухи особого впечатления не произвели – натуры он был свободолюбивой и независимой. Вот колдовство – это другое дело, рассуждала деревянная кукла, силясь понять, как это друидессе удается не только себя, но и других делать невидимыми. «Наверное, набрасывает какую-нибудь магическую шаль» – решил Гвиннеус и тут же получил крепкого леща по голове незамеченной им из-за философствований толстой веткой орешника. Почесав ушибленный авторитет, кукла погрозила колышущейся ветке и чуть ли не вприпрыжку бросилась догонять друидов.

Как бы то ни было, несмотря на его неоднократные заявления Лисовину, что дерево не может уставать никогда, Гвинпин основательно запыхался. Поэтому когда они, наконец, выбрались из леса, деревянный философ вздохнул с облегчением. Бородач покосился на куклу, а друидесса поджала губы и на мгновение застыла, словно прислушиваясь и одновременно размышляя о чем-то. Затем она повернулась к Гвинпину и указала на него рыжему друиду длинным и тонким пальцем.

– Боюсь, твой деревянный приятель несколько хлипковат для лесных прогулок, – прокаркала она. – Природа экипировала его для иных надобностей, и скороход из него вряд ли получится.

– Мы разве еще не пришли? – мрачно спросил, больше себе под нос, чем обращаясь к Лисовину, Гвинпин.

– Смотря куда ты собирался! – назидательно ответила за друида старуха. Лисовин же молчал, всем своим видом выражая глубочайшую почтительность. «Покорен судьбе» – сардонически хмыкнул, на всякий случай, опять же себе под нос Гвиннеус. Проницательная старуха, однако, тут же прочитала его деревянную мысль.

– Когда нечего сказать, лучше молчать, сударь. А задавать пустые и бессмысленные вопросы – еще хуже! Поэтому приготовься к тому, что сейчас станет еще тяжелее. А ты, друид, будь готов к тому, что тебе, может быть, придется тащить на закорках этот дубовый шар с глазами, носом и большим самомнением!

И друидесса, прищурившись, посмотрела куда-то вдаль и вверх. Гвинпин невольно проследил ее взгляд, и в мгновение ока полностью, от кончика носа до хвоста, пал духом.

Сразу за опушкой начиналась гряда огромных валунов, словно когда-то сюда скатились обломки скал, вздымающихся неподалеку и обрамлявших лесистые холмы. Туда, вверх и смотрела старуха, явно примериваясь взбираться на эти горы скал, камня и деревьев.

– Я отведу вас в свой дом, – сухо сказала друидесса. – Вернее, в мой нынешний дом. Он теперь более чем скромен. Но вижу, что тебя это не удивляет, Лисовин?

Некоторое время друид почтительно молчал, после чего осторожно заметил:

– Госпожа и прежде не отличалась стремлением к особой роскоши. Это знают все в Круге.

– Попал в точку! – хохотнула довольная старуха. – За исключением одной детали. Этакой мелочи.

И друидесса поучительно воздела в небо указательный палец.

– В Круге все это знали. Там ведь всегда было немало интересующихся, особенно сейчас. Хотя даже эти умники еще не ведают того, что погибшая старуха Ралина, которая многим насолила в этом подлунном мире и которой еще больше народа сами пытались наперчить под солнцем, что эта древняя старуха вовсе не покоится на дне ущелья в глухой полянской деревне! Она вовсе не нашла там свое успокоение, а по-прежнему топчет камни и землю, да еще и в такой странной, прямо скажем, компании.

И друидесса неожиданно весело, чуть ли не с заговорщицким видом, подмигнула мрачно сопящему Гвинпину.

– Впрочем, – добавила она, – странные компании – это верная примета нынешнего времени.

Ралина пристально взглянула на Лисовина.

– Времени боя после победы. Ты должен это понимать, друид.

Лисовин наклонил голову.

– Ну, ладно, хватит болтать, – кивнув, решительно заявила старуха. – Вперед, господа заединщики, иначе мы до полуночи так и не обретем крыши над головой. Какая бы она ветхая ни была. Скоро окончательно стемнеет, а под луной тут бродить никому не след, между прочим, и мне тоже.

И они двинулись дальше уже втроем: друидесса – в свою лесную хижину, друид – за властительницей, которую он и не чаял встретить живой, а деревянная кукла – за ними обоими, чертыхаясь и начиная подумывать о том, что даже в мешке Кукольника у него, пожалуй, была вовсе не такая уж и скверная жизнь.


– Бой после победы – именно так мне сказал Симеон, ученик Камерона, после того, как его учитель отправился на север врачевать дикую чудь. Но дело-то совсем в другом: в этой войне победы не будет. Никому.

Властительница Круга, верховная друидесса полян и балтов Ралина, усталая хозяйка маленькой хижины, укрывшейся между скалами в горном лесу, печально улыбнулась своей удивительно осенней, прозрачной улыбкой мудрой женщины, которая уже никогда не будет молодой. После ужина вся компания, включая Гвинпина, который, естественно, ничего не ел, зато внимательно осматривал убранство лесного жилища, расположилась у входа в хижину на круглых и плоских пеньках. Приволочь их сюда старой женщине, пусть даже и обладающей колдовской силой, как считал Гвиннеус, было явно не под силу. Впрочем, рассуждал деревянный философ, такая может заставить себе служить кого угодно, была бы нужда.

У самых ног друидессы Лисовин быстро разжег маленький костерок, как раз настолько, чтобы согревать ступни, но не давать видимый из леса дымок. Такой карге очень бы подошла матросская трубка, размышлял Гвиннеус, в деталях представляя себе эту живописную картину: верховная друидесса пускает кольца дыма и отчаянно кашляет по ночам на своей лежанке, так что вокруг сотрясаются горы. Однако того, что кукла уже знала о друидах, хватало ей, чтобы понимать: для друида даже костер – всегда только печальная необходимость, и то он порой смотрит на сгорающий в костре валежник как на милого друга в погребальном огне. О курении же, видимо, не могло быть и речи, к тому же у старухи было немало и других неприятных свойств. Одним из них была прямо-таки фантастическая проницательность друидессы, особенно когда это касалось умнейшей и симпатичнейшей в мире куклы.

– В том, что вы очутились именно в этих краях, есть немалый резон судьбы, – продолжила друидесса. Непонятно было, специально ли она что-то сейчас внушает обоим приятелям, или только рассуждает вслух. Лисовин слушал очень внимательно, и было заметно, что некоторые мысли друидессы для него – откровение. Поэтому Гвинпин тоже навострил уши, хотя и в переносном смысле – уши ему заменяли маленькие отверстия, такие же незаметные, как и у остальных настоящих птиц.

– Ваш Птицелов – это некромант чистой воды, если к этому неприятному народу применимо такое сравнение. Сиречь колдун, вся магия которого замешана на пристальном, болезненном интересе к смерти как таковой. И ее атрибутах, – многозначительно добавила друидесса, покосившись на Гвинпина. Тот слушал властительницу Круга с самым невинным видом, мол, случалось ему и не раз внимать собеседникам и поважнее. – Ведь в свое время некромант уже приходил к Камерону в нелегкий для того час, и, надо заметить, они все-таки не поладили.

Лисовин чуть наклонил голову: этот знак мог означать в равной степени и почтительность, и осведомленность. Друидесса хмыкнула и продолжила свою мысль.

– Не получился у него и альянс с Севером – местные магики ревностно следят за тем, чтобы в их любви с правителями Озер и Фьордов не появился кто-то третий. Хотя на месте северных корольков я бы поостереглась водить дружбу с тем, кто так яростно и неудержимо стремится к власти, да еще и такими причудливыми путями.

Сейчас Птицелов и, как вы их называете на полянский манер, зорзы усиленно ищут союзников. Или слуг, – со значением добавила Ралина. – И ищут они их в смерти ли, в Посмертии, на Мосту Прощаний, под Мостом ли или у Застав – не знаю точно, но уверена в этом абсолютно.

– Зорзы знают Другие Дороги? – осторожно осведомился Лисовин, никогда не бывавший в Смертных Скитах. Мало что понимающий в этом разговоре Гвинпин только переводил заинтересованный взгляд с одного собеседника на другого.

– Думаю, Сигурд исходил их, если и не вдоль и поперек, то в достатке, – поджала губы друидесса, и Гвинпину стало ясно, что это – любимый жест старухи, когда она не знает что сказать, не будучи до конца уверенной в своих словах.

– Мне незнакомо это имя, – удивился бородач. – О ком ты говоришь, госпожа?

– О Сигурде-Птицелове! – в свою очередь удивилась друидесса, даже всплеснув руками и едва не выронив нитку жемчуга, которую перебирала пальцами. – Неужели, столько месяцев преследуя своего злейшего и опаснейшего врага, вы даже не удосужились узнать его настоящее имя? Узнаю нынешнюю молодежь!

Гвинпин вытаращил, как ему показалось, глаза – он в мгновение ока вспомнил странный спектакль, привидевшийся ему наяву. Ведь так звали младшего сына короля!

– Сигурд нашел Другие Дороги, но у каждой дороги всегда есть свой конец. Впрочем, как и начало, – заметила друидесса. – Причем иногда трудно разобрать, где начало пути, где – его итог. Порой дорога даже замкнута в кольцо, и тогда идущий обречен бесконечно блуждать по кругу. Такое, между прочим, часто случается именно с Другими Дорогами. Адепт углубляется все дальше в Дорогу, ее мельчайшие подробности, ее повороты и изгибы, и уже не в силах сойти с нее – движение ведь всегда захватывает, увлекает. Для Сигурда же путь – ничто, его интересует только конечная цель. А ее он видит, боюсь, уже совершенно отчетливо.

– Госпожа так хорошо знает нашего врага? – осторожно осведомился рыжий друид, тщательно подбирая слова.

– Лучше, чем ты думаешь, – язвительно огрызнулась старуха, и бородач мысленно проклял себя тридцать три раза за дерзость и дурость. Впрочем, старуха быстро сменила так и не успевший вспыхнуть в ее душе гнев на великую милость дать себя почтительно слушать и мотать на ус.

– Камерону, прежде чем он отправился к милой его сердцу дикой чуди и безумным ольмам, неплохо было бы тогда призадуматься, с кем свела в этот раз его судьба, кому он отказал в компании для Других Дорог!

– Птицелов предлагал Камерону Другие Дороги? – в искреннем удивленнии прошептал Лисовин, привычно сдерживая свои эмоции в лесу.

– Да, и Камерон с негодованием отверг его. А Птицелов, разочаровавшись в себялюбивых и подозрительных правителях Севера, презирая их магов, не найдя общего языка с могущественным друидом Круга балтов и полян и не понимая желаний и воззрений восточных магов, решил искать свою Другую Дорогу. А потом понял: чего проще – не искать, а построить свою собственную, да такую, чтобы была короткой, как один день.

– И что – построил? – против желания вырвалось у Гвинпина.

– И даже не одну, – вздохнула друидесса, даже не пытаясь осадить любопытную куклу, как она сегодня сделала уже много раз. – Поэтому я и здесь. А то, что здесь оказались и люди Камерона, – друидесса задержала многозначительный взгляд на деревянной кукле, у которой от этого чуть душа не ушла в пятки, – повторяю, в этом я вижу немалый резон судьбы. Или, если хотите, рока.

– Где же он собирается заступить эти Дороги? – озадаченно пробормотал Лисовин.

– Начало одной мне известно абсолютно точно. Это некий остров, по-русински он называется Колдун.

– Тот, где была Жальникова сеча? Где погибли русинские таинники? – удивился рыжебородый друид.

– Именно, – подтвердила друидесса. – Самое отвратительное, что Сигурд Птицелов в свое время все это и устроил.

– Один человек? Такую битву? – в сомнении покачал головой Лисовин.

– А это – не человек, – жестко ответила старая друидесса, и лицо ее помрачнело. – Это – зорз. Ржавчина. Кровь. Кровь, которой умывается заря – зорза. Так ведь говорят поляне?

Лисовин молчал. Гвинпин затаил дыхание. Ралина вздохнула.

– Всегда ищи – кому выгодно. Думаю, что этот принцип когда-нибудь на земле еще восторжествует и станет краеугольным камнем познания. Сигурд всегда был и будет великим дипломатом, даром, что еще так молод. Боюсь, что таковым он остается и по сей день, умело пользуясь плодами чужих побед и наживаясь на чужих поражениях. Разумеется, речь не идет о золоте или всяких там блестящих погремушках!


Ралина рассказывала, а угли в костерке тихо потрескивали, распространяя приятное тепло в прохладе летней ночи. Только об одном жалел сейчас Лисовин – что старой друидессы не оказалось рядом с ними на поле одуванчиков. Тогда бы друид, уже зная то, что он услышал только теперь, сделал бы все, чтобы никто из зорзов не ушел с поля живым. И Лисовин слушал, справедливо полагая, что планы он будет строить потом. Точнее, один план. Тот, в котором не было места ни его забавному деревянному спутнику, ни мудрой старой друидессе. В этом плане рыжего друида был только он. И никого другого.


Сигурд по имени Птицелов сошел с ума. Именно так это назвала друидесса Ралина. Потомок северных королей, высокого, но обнищавшего рода, он, было, избрал своим уделом завоевательные походы и грабеж. Это было привычным образом жизни многих венценосных обитателей Фьордов, однако в первом же набеге его флотилию разметала буря, и корабль Сигурда пропал. Когда он вернулся через несколько лет в родные пенаты, его уже было не узнать. Стремление к богатству и наживе у Сигурда сменила горячая, неуемная страсть к книгам вполне определенного рода. Магия и знахарство, колдовство и ведовство, лекарство и некромантия, тайные культы оседлых народов и запрещенные обряды кочевых племен – все это он уже знал, похоже, в совершенстве. Где, кто, каким образом сумел передать ему столько знаний, а самое главное – научил с ними обращаться? Ведь большинство этих знаний несло в себе смертельную опасность не только для окружающих Сигурда, но и для него самого? Это для всех, в том числе и для Ралины, осталось тайной. Друидесса черпала сведения о таинственном Птицелове от своего тайного человека, который много лет назад с величайшими трудностями и испытаниями, о которых он никогда не рассказывал даже своей повелительнице, проник в Орден. Магистр его с некоторых пор считал Сигурда своим духовным сыном и, возможно, наследником маленького государства и огромной тайной империи, простиравшей свои невидимые руки до земель белых полян, русинов и даже южных славенов.

Но Орден с его тайными службами и откровенным интересом к Балтии и землям русинов был для Сигурда всего лишь мелким озерцом, которое вполне можно перейти вброд, слегка закатав штаны. Власть и только власть – вот что определяло все его поступки, стремление владеть и властвовать. Причем, как считала Ралина, эта жажда Птицелова была сродни сундуку с двойным дном. Читая сообщения человека из Ордена, она не могла избавиться от ощущения, что Сигурд-Птицелов, придумавший, кстати, по слухам, себе это прозвище сам, пока только играет роль гончей, добывающей дичь для хозяина. Для кого-то, кто стоял за спиной Сигурда, чьи повеления он выполнял беспрекословно и умело, и чью сущность верховная друидесса постичь так и не смогла. Но Ралина чувствовала, что свирепая и умная собака с исключительным нюхом и столь же исключительной преданностью хозяину для Сигурда – только маска, почти сросшаяся с лицом, как козлиная шкура из старинной детской сказки. Всего лишь роль, с которой он сжился, но только до поры до времени. В том, что эта маска рано или поздно спадет, и Сигурд выйдет на сцену уже не как Птицелов, а под своим истинным именем и со своими действительными намерениями, друидесса никогда не сомневалась. Ее люди на Севере следили за каждым шагом Птицелова и его слуг, но он все равно умудрялся всегда опережать их сразу на несколько ходов.

Хижины волшебников должны стоять высоко в горах, чтобы люди могли строить свои крепости глубоко в долинах. Этому принципу Ралина, верховная друидесса балтов и полян следовала всю жизнь, начиная еще с детства, когда она маленькой девчонкой однажды, тайком от взрослых, заглянула в мешок остановившегося на ночлег бродячего лекаря. В старом заплечном мешке лежал осколок мутного зеркала. Маленькая Ралина никогда за свою коротенькую жизнь еще не видела зеркал, хотя уже много слышала о стеклах, которые будто бы отражают все даже лучше, чем самая чистая вода. Это был кусочек магического зеркала Валанда, которое может предсказывать будущее. Спустя много лет то же самое повторилось и с правнучкой Ралины – черноволосой веселушкой Эгле, которая больше всего на свете любила собирать на полянах цветы и играть со своим неразлучным ручным ужом. Тогда же прохожий, грязный и оборванный лекарь, который даже не проснулся, когда Ралина потянула за кончик грязной узорной ленточки, торчащей из его дорожной торбы, оказался одним из Высших друидов, пребывавших в Служеньи. Но это девочка узнала лишь потом, гораздо, значительно позже.

Знающие не должны жить рядом с людьми в своем истинном обличье, все время говорил ее учитель. Слишком велик у человека соблазн воспользоваться чужой силой, а это – все равно, что заставить огромное море служить только одному рыбаку. Но того, кто повелевает морями и ветрами, можно ведь и принудить! Для этого существует множество способов, перед которыми порой бледнеет даже волшебство. Это должен знать и волшебник, и если он одинок – никогда не должен селиться рядом с человеческим жильем. Только тогда люди будут возводить свои крепости, всяк на свой лад, но доступными им средствами, за которые можно быть спокойными, что они когда-нибудь не взбунтуются и не выйдут из людского подчинения. Оттого волшебники испокон веков строят свои хижины в диких, неприступных горах, а люди возводят свои крепости, замки и дома в уютных долинах. Каждому свое, и тогда ничто не будет пересекаться без доброй на то воли.

Одно ускользнуло от Верховной друидессы: каким же образом Птицелов все-таки сумел спровоцировать сечу на острове Колдун. Ясно лишь, что ему для чего-то нужны были горы трупов, и он их получил; ему нужно было превратить свой остров в кладбище – и он этого добился. Теперь ему нужно было найти путь вниз, чтобы обрести слуг, от которых должен содрогнуться и Север, и Восток. А, может быть, Птицелову просто наскучили люди…


– Твоя прабабка неоднократно твердила эти слова мне после того, как я прошел обряд Посвящения, – улыбнулся Травник. – Это была ее любимая фраза. Для того чтобы люди могли спокойно поднимать свои крепости в долинах, волшебник всегда должен строить свою хижину вдали от людских глаз, и самое лучшее для этого место – где-нибудь высоко в горах. Повзрослев, я понял, что слова друидессы Ралины не стоило воспринимать столь буквально – Знающий может воздвигнуть для себя неприступную гору даже в большом, людном городе. Волшебство, магия, ведовство, словом, любые тайные знания непременно должны быть скрыты от глаз и, в особенности – от рук человеческих. Люди все равно рано или поздно попытаются ими овладеть, и для этого им не всегда будет нужно согласие обладающего Силой. Ибо на всякую силу найдется другая сила, и Знающие не должны вводить людей в соблазн. Простой человек должен жить в тихой и уютной долине, возводя крепости мира и спокойствия, пусть даже они и выглядят как ветхие хибары с обмазанными глиной крышами. Никакой замок не защитит волшебника от злого и завистливого глаза, и сейчас наступают времена, когда волшебники должны уходить подальше от людей. Ведь, что ни говори, удел Знающего – это одиночество, и так было всегда.

– Выходит, что и Птицелов следует этому правилу, уходя с глаз людских на затерянный, необитаемый остров? – Март даже присвистнул от осознания старой, но вечной истины: все правила одинаковы для всех, особенно если все им следуют!

– Можно сказать и так, – подтвердил Травник. – Жаль, правда, что здесь нет госпожи Ралины – уж она-то могла бы многое рассказать о Птицелове и зорзах. Ведь именно Верховная друидесса в свое время велела мне тщательно следить за их действиями и передвижениями. И если бы в Круге придавали больше значения этой, на первый взгляд, жалкой кучке людей с кукольной жаждой власти, как скептически сказал мне как-то Смотритель Круга, многое можно было бы изменить еще раньше.

По лицу Травника пробежала тень. И тут заговорила Эгле:

– Бабушка сказала мне однажды: главное – не остановить их, важнее прежде – понять, чего они хотят. Потому что вполне может быть, что они – только посланцы. И если их просто… остановить, придут другие, и так будет продолжаться бесконечно, пока рано или поздно зорзы не добьются своего.

– Никогда бы не подумал, что королевство, населенное людьми, можно захватить с помощью… мертвецов, – поежился Ян.

– Может быть, Птицелов и не будет захватывать страны сам, выводя на поле боя армии мертвых, – задумчиво проговорил Травник. – Вполне вероятно, что ему будет достаточно только одного… наглядного примера. Короли – они ведь тоже люди, и при этом, замечу, весьма впечатлительные особы.

– Получается, Птицелов хочет запугать всех правителей, без разницы, Севера ли, Востока, чтобы потом диктовать свои условия? – недоверчиво протянул Коростель.

– Если честно, я не очень-то верю в армии покойников и скелетов, вышагивающих по дорогам Балтии или Свеи, – пожала плечами Эгле, и Коростель сейчас, пожалуй, готов был с ней согласиться. – Уж больно все это отдает сказкой, пусть и очень страшной.

– А я верю, – неожиданно заявил Март, и Травник внимательно посмотрел на молодого друида. – Я когда-то читал летописи и свитки старых времен, и там сказано, что такие попытки уже были.

– Какие именно, Мартик? – сокрушенно вздохнула девушка.

– Чудинские хроники рассказывают, что несколько веков назад в одном племени младший брат вождя, обделенный властью, продал душу темным духам. А они дали ему за это дружину мертвецов, свирепых, как голодные волки. С их помощью младший брат сумел свергнуть старшего и стать хозяином Большого шатра – так у чудинов в те времена называли их князей.

– Разве у чудинов были собственные письменные хроники? – невинным тоном осведомился Травник. – Насколько мне известно, у них и в нынешние-то времена негусто людей, владеющих даже обычной грамотой.

– Своих хроник у них, конечно, не было, – почему-то покраснел Збышек. – Но в их стане нередки были послы от королей свеев и суоми, и те записывали предания прошлых лет со слов самых старых людей племен.

– Тогда я догадываюсь, где ты мог прочитать эти, как ты говоришь, предания прошлых лет.

Глаза Травника вдруг стали жесткими, даже злыми – Коростель очень редко видел друида таким разозленным.

– Ты пробирался в Смертный скит? Без разрешения Старшины Круга?

Март виновато молчал.

– А знаешь ли ты, что на всякого, входящего в Смертный скит, должно было быть наложено охранительное заклятие? А тот, кто его миновал, подвергался в этом скиту смертельной опасности? Более того – влияние Смертного скита на незащищенного заклятием может сказаться на человеке и через пять, и через десять лет. Ты это понимаешь?!

– Я не был в Смертном скиту. – Март опустил голову. – Свитки мне давал читать один… один друид. Только… я обещал тогда никому не называть его имени, если… если попадусь.

– Надеюсь, это был не Книгочей? – спросил уже более спокойным тоном Травник.

Збышек отрицательно замотал головой.

– В таком случае я знаю, кто это, – заявил Травник. – В Смертном Скиту был только один друид, который ведал древними рукописями и свитками. Это был Ткач, верно?

Март кивнул.

– Ткач?!!

Коростель увидел, что лицо Эгле покрылось смертельной бледностью, даже губы ее побелели. От обоих друидов тоже не укрылась перемена в лице девушки. Збышек с тревогой смотрел на Эгле, Травник поднял брови.

– Эй, принцесса, с тобой все в порядке?

Эгле не ответила Марту, но ее глаза в одночасье стали какими-то круглыми, выпуклыми, чуть ли не бессмысленными, и она только медленно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Неожиданно девушка крепко схватила Яна за руку, и вся подалась к Травнику.

– Он был старый или молодой, этот друид?

– Какой друид? – не понял Травник, тревожно глядя в ее глаза.

– Ткач! – не сказала, а выдохнула Эгле, еще крепче сжав ладонь Коростеля, который от смущения не знал, что и думать.

– Думаю, лет на десять-двенадцать постарше Збыха. – Травник был само недоумение. – А в чем дело, Эгле?

Эгле выпустила ладонь Яна и резко выпрямилась.

– Я должна побыть одна. Подумать кое о чем. Пожалуй, выйду на воздух, немного пройдусь.

Она оправила сарафан, мягко толкнула дверь, вышла на подворье и медленно зашагала к озеру, плавно, как утица на водной глади. А троим озадаченным мужчинам только и оставалось, что провожать ее удивленными взглядами.

### ГЛАВА 6. СНЕГИРИНЫЙ БОГ

«Если эта ведьма коснется меня хоть пальцем, я заору», – подумал Снегирь, глядя на седую, как лунь, старуху с крючковатым носом, в черном монашеском одеянии, которая раскладывала свои дьявольские причиндалы на огромной дубовой колоде. Колода служила здесь, по все видимости, и столом, и верстаком для таких ремесел, о которых связанному друиду вовсе не хотелось сейчас думать. Хозяйство старухи было обширным: разнообразные крючки самых вычурных форм, на манер тех, которыми пользуются зубодеры; молотки железные и деревянные; спицы, ножи, маленькая жаровня, кадушка, какие-то порошки, травы и куча других свертков, некоторые из которых, к счастью для Снегиря, укрывались от его взгляда за узкой спиной пыточных дел мастерицы.

Но самым страшным был не жуткий набор изуверских средств и инструментов, и даже не людоедское обличье карги, а то, что ведьма при этом… пела. Голосок ее, старчески дребезжащий и чуть надтреснутый, выводил куплет за куплетом о том, как дева с молодцем только ночь всего и любилась – это слово старуха выводила как-то особенно жалостливо. А наутро улетел ясный сокол на бранное дело, оборонять землю родную от ворогов, да там свою буйну голову и сложил. А дева поплакала немного, поубивалась, да и наложила на себя белы руки, утопилась то есть. Так жалобно и тоненько напевала старушенция, а сама все раскладывала на верстаке пыточные инструменты, любовно протирала их мягкой тряпочкой, щелкала пружинами, проверяла, не испортились ли. При этом она изредка оглядывалась на связанного Снегиря и ласково улыбалась ему беззубой улыбкой, как иногда улыбаются глупые и злые дети, прежде чем оторвать любимой игрушке лапу или хвост. Крепкие веревки туго стягивали плотного Снегиря, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Неподвижное тело Книгочея куда-то унесли двое зорзов, Старик и Лекарь. Снегирь был уверен, что зорзы намереваются использовать его для своих дьявольских некромантских ритуалов, но сейчас старался об этом не думать – злость ему, по всей видимости, еще должна была понадобиться.

Нервно следя за старушонкой-людоедкой, Казимир пытался представить себе свою дальнейшую судьбу. Если его не обманула наблюдательность, зорзы были весьма раздосадованы чем-то, связанным с Книгочеем. То, что Патрик даже своей смертью умудрился насолить оборотням, было слабым утешением для Снегиря. Но он поклялся, если только случится чудо, и он как-то сумеет выбраться отсюда, испробовать на зорзах и Птицелове первом все эти дьявольские инструменты, которые старуха уже закончила перебирать и теперь оглядывала, словно бы в сомнении, не зная, с чего начать.

«Ну, ладно, помучат немного, поизмываются, застращают, а дальше-то что?» – отстраненно размышлял Казимир, глядя, как ведьма остановила свой выбор на каком-то маленьком крючке и что-то удовлетворенно бормочет, опустив сухую головенку. О том, что его могут просто убить за ненадобностью, Снегирю и думать не хотелось. С одной стороны, это мог быть самой легкий и простой выход, который, однако, жизнелюбивого Снегиря никак не устраивал; с другой стороны, последние несколько часов Снегирь усиленно предавался единственному занятию, что он мог сейчас делать, связанный по рукам и ногам, – он размышлял. Все его тело чувствовало себя разбитым, и мнительному на этот счет Снегирю стоило немалых трудов отвлечься от мыслей о последствиях ранок, синяков, царапин, которые в сырости этих подвалов непременно должны воспалиться и загноиться. А о дальнейшем впечатлительному, несмотря на всю его внешнюю толстокожесть, друиду и думать не хотелось.

Поэтому он усилием воли отогнал от себя мысли о возможных хворях, которые он обязательно подцепит, что тут поделаешь! – и принялся рассуждать дальше. Спустя некоторое время он пришел к выводу, что вся цепь странных нападений на друидов Птицелова и его людей не случайна и, пожалуй, вполне объяснима. Если бы Казимир знал о том, что случилось с Лисовином и Гвинпином, как зорзы фактически свободно выпустили из своих когтей рыжего бородача, не только не бросившись в погоню, но, фактически, просто перестав охранять друида и куклу, только еще не развязав его собственноручно, он бы еще более уверился в правильности своих выводов. И Казимир чутьем понял: вот оно! После этого он стал мысленно собирать воедино разрозненные кусочки картины намерений зорзов и понял, что его ждет. Если только он уже не прошел испытание, пока был без чувств! В любом случае, ничего хорошего для него уже не предвиделось – в войне появились первые убитые, и скоро их должно было стать еще больше. Так думал Снегирь, сжав зубы и не сводя глаз со старухи, которая стала тихонечко, мелкими шажками, словно пританцовывая, подступать к нему.

«Да она просто безумная!» – запоздало понял Снегирь и… заорал. Заорал что было сил, да так, что даже безумная старуха попятилась, озадаченно глядя на связанного друида и быстро поворачивая голову сбоку набок, как это делают встретившиеся с чем-нибудь необычным маленькие и злобные собачонки.

В стене с тихим скрипом приоткрылась низенькая железная дверь, и через нее, согнувшись, скользнула темная фигура. Тонкая рука, бледность кожи которой не ускользнула от лежащего Снегиря, откинула просторный капюшон, и друид увидел острый, словно вырезанный из камня, профиль Колдуна.

«Час от часу не легче!» – промелькнуло в голове друида, который и сам слегка оглох от собственного крика. «И почему только, как колдун или еще какая-нибудь мерзость, так обязательно темный плащ и дурацкий капюшон на башке?» – с досадой чертыхнулся друид, словно ему сейчас не о чем другом было думать. Колдун остро глянул глубоко посаженными, словно провалившимися в ямы, глазами, цвет которых в полутьме разобрать было невозможно, протянул руку и взял у старухи облюбованный ею крючок.

– Ты торопишься, Клотильда, – хрипло и чуть картавя, сказал Колдун и кратким жестом остановил протестующее восклицание ведьмы. – Ты всегда немного торопишься. Я же тебе всегда говорил: жилы тянуть – не время валандать, для этого нужно обязательно предварительно немного поработать. Причем – головой. Ты поняла?

Зорз говорил с людоедкой, как с маленьким слабоумным ребенком, – медленно, отчетливо проговаривая каждое слово. Старуха усмехнулась ртом, в котором было от силы четыре, но зато огромных зуба, словно старая дряхлая волчица ощерилась, и мелко-мелко закивала седенькой птичьей головкой. Колдун успокаивающе погладил ее по сивым волосам, отчего Снегиря даже передернуло – он всегда побаивался старых женщин, и, как сейчас выяснялось, не без причины.

– Сначала нужно пленника порасспросить хорошенько, о житье-бытье, правильно?

Старушка снова послушно кивнула, преданно глядя снизу вверх в глаза Колдуну.

– Ну, вот, а потом уже как ты любишь, как в твоих сказках сказывают: напоить, накормить – и спать положить. Верно?

Старуха всем своим видом выражала полнейшее согласие и готовность услужить патрону во всем, что только в ее хилых старческих силах.

Колдун повертел в длинных и тонких пальцах крючок, произвел им в воздухе пару замысловатых движений и с сомнением поглядел на связанного Снегиря, очевидно, принимая какое-то решение.

– Всему свое время, достойная Клотильда. Не забывай – он не должен умереть, – погрозил ведьме пальцем зорз. После чего, видя, что Снегирь смотрит на него, Колдун наклонился над друидом. Снегирь явственно ощутил еле различимый запах пряного мускуса, исходящий от зорза, который с неожиданной ненавистью прошипел ему прямо в лицо.

– Я хотел сказать – не должен умереть раньше времени. Понимаешь меня, друид?

Снегирь пожевал губами, собирая слюну для достойного ответа, но у него во рту и без того давно все пересохло, и он сумел издать губами только до крайности неприличный звук, так что даже старуха возмущенно засопела. Колдун, однако, весело расхохотался.

– Да ты, оказывается, большой затейник, – подмигнул он Снегирю и вдруг быстро нажал друиду куда-то за ухом. У Казимира мгновенно онемела правая часть головы и шеи, а боль была такая сверкающая, что из глаз посыпались настоящие искры. Колдун с удовлетворение отметил впечатление, которое он произвел на связанного Снегиря, – ему показалось, что в глазах друида на мгновение промелькнул страх.

– Мы тут затеи тоже любим, – заметил Колдун и указал за спину, – особенно вот Клотильда. Ты даже не представляешь себе, друид, какая она затейница и веселая старушка. А особенно, – зорз хитро прищурился, – бабушка Клотильда обожает из людей жилы тянуть. Большая она мастерица, знаешь ли, по этой части. Поэтому у тебя еще будет возможность хорошо повеселиться, друид! Но сначала послушай, что я тебе скажу.

И Колдун вновь тихо зашипел прямо в лицо Снегирю, так что у Казимира не было никакой возможности отпрянуть от этого свистящего шепота, который, казалось, проникал в самую душу, как проникает в сердце человека шипенье змеи. Оно всегда вселяет в нас страх и смятение, даже если змея всего лишь греется на солнышке в нескольких спасительных шагах от тебя.

– Твой друг ушел от нас, друид. А он нам был нужен, очень нужен, потому что у него был Цвет. Он улизнул, сбежал, потому что решил, что иногда лучше выбрать себе любое убежище, даже если это будет смерть. Но как спрятаться в смерти, друид? Ты просто выходишь из игры, и тебя уже больше никто не ищет, понимаеш-ш-ш-шь?! Ты мертв, и поэтому уже больше никому не нужен. А я был уверен, что из черноволосого айра вышел бы хороший проводник, очень хороший. Но что поделать – он сам выбрал свой исход, и знаешь, друид, я его за это даже уважаю.

Снегирь молча лежал с закрытыми глазами, боясь, что все более распаляющийся зорз сейчас начнет плеваться ему прямо в лицо. Впрочем, он внимательно слушал, потому что сказанное Колдуном подтверждало его собственные выводы: зорзы отбирают их по какому-то признаку, который они именуют Цветом. И теперь они ищут вполне определенный Цвет, который им должен подойти… нет, помочь… нет…

– Но твой многознающий приятель нас обидел, – задумчиво продолжал зорз. – Не так-то легко подобрать нужный Цвет, друид, не так-то легко… Поэтому Проводники – большая редкость. Даже среди необычных людей. А ведь вы, лесники, люди необычные, верно?

– А вы… так просто твари… – прошептал Снегирь, с трудом разлепив сухие губы.

– Заговорил, наконец? – Лицо Колдуна приняло удовлетворенное выражение опытного кузнеца, горн которого уже разогрет. – Значит, скоро и запоешь. Слыхал, какие песни Клотильда выводит? Вот и будете с ней на пару. Так что убивать мы тебя, друид, не будем. Пока.

И Колдун показал Снегирю крючок старухи. Он был тусклый, с двумя остро заточенными лапками, на манер рыболовного, и от этого казался каким-то удивительно мирным, из другой, обыденной жизни с сидением на туманном берегу речки тихою, неяркою зарей. Снегирь попытался заставить себя отвести взгляд от режущих стальных кромок и не смог. Вместо этого в голове появилась дурацкая мысль: как же эта старуха им управляется? Это была еще одна ипостась страха, которого, в общем-то, бесстрашный Снегирь не испытывал никогда, кроме как по отношению ко всяческим мелким болячкам. Но это за ним водилось с самого далекого детства, и причины этой боязни Казимир уже и не мог упомнить.

– Боишься, друид? – Голос зорза был вкрадчивый, почти доверительный. – А вот от страха тебе надо начинать избавляться. Такой большой – и такой робкий, ты что? Ты нам еще очень и очень нужен. Что? Хочешь что-то сказать?

– Зачем я тебе нужен… стервятник? – проговорил Снегирь, незаметно пробуя напряжением мускулов веревки на животе и ногах.

– Зачем? – усмехнулся Колдун, а ведьма вся так и подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова из того, что сейчас будет сказано.

– Затем, что мы пока еще не определили, есть ли у тебя Цвет, лесной друид. Редкий, вообще-то говоря, случай. Ты не находишь, Клотильда?

Ведьма отрицательно замотала головой. Было странно, что такая ветхая старушенция в монашеском одеянии обнаруживает столь удивительную резвость в движениях – у нее даже глаза блестели, как у молодой.

«Мандрагора» – сообразил Снегирь. – «А о ней ходят россказни, что она вырастает из мужской силы повешенного или задушенного на рассвете. Значит, эта ведьма знает толк в дурманных корнях. Тогда приготовься, что они сначала лишат тебя воли».

– Но мы это обязательно определим.

Колдун покачал головой.

– Даже если для этого придется извлечь наружу всю твою сущность, несчастный лесник, страж деревьев, пастырь лопухов и крапивы, повелитель лебеды. А пока Клотильда немного подготовит тебя к испытанию Цветом. Будь уверен, ты сам захочешь пройти его поскорее. И если тебе повезет, то из тебя может получиться хороший проводник, услужливый и сговорчивый.

– Проводник куда? – еле выговорил Снегирь. Ему вдруг показалось, что каменный мешок, который лишь с большим приближением можно было назвать милым домашним словом «комната» – скорее, это была камера пыток, – стал быстро заполнять белесый дым. Лица Колдуна и старухи изогнулись и медленно поплыли у него перед глазами.

– В смерть, друид, в смерть, – постучал пальцем ему по лбу зорз. Стук его жесткого пальца показался Снегирю грохотом молота по огромному и пустому железному ящику. Так он сейчас себя ощущал. Последним его воспоминанием об этом дне стало тихое пришепетывание старой ведьмы, которая что-то делала с его одеждой. Дальше было неясно: временами пронизывающая все его тело острая, дергающая боль, какие-то огненные вспышки перед глазами и постоянное ощущение того, что его губы беспрестанно двигаются. Видимо, он что-то говорил то ли старухе, то ли самому себе, то ли просто всему остальному миру, который, похоже, уже от него отвернулся.


Сделав несколько глубоких надрезов на спине, ногах и животе Снегиря, Клотильда ввела эликсиры, вонзила свой первый крючок поглубже в одно, особенно понравившееся ей место на теле пленника и уселась рядом терпеливо ждать. Действие снадобий приведет в чувство, а вернее – в бесчувствие, и развяжет язык пленному друиду. Он уже начал потихоньку бредить, но пока еще бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую.

«Вечно они несут какую-то околесицу» – недовольно думала старуха, поглядывая на краснеющие в очаге угли. «Обо всем-то их приходится спрашивать… Ну, ничего. Спрашивать я умею. Пожалуй, как никто другой».

Она захихикала своей шутке, которая показалась ей особенно удачной. Хорошо, что ночь начиналась так складно. Хорошо, что пока все складывается так, как она хочет. И если она сделает свое дело хорошо, у Птицелова, может быть, будет проводник в ту страну, свидание с которой Клотильду в последнее время очень страшило. И тогда молодой Сигурд исполнит свое обещание, которое он когда-то дал старой Клотильде, и она заплатит смерти свое отступное. А скучно ей сегодня не будет. В конце концов, с ней есть ее песни, а это уже немало.


Кто не испытывал в жизни мук душевных, тот не знает истинной боли. Кто не страдал от мук телесных, тот не знает боли нестерпимой, превращающей человека в животное. Но если и есть на свете что-то еще страшнее, то оно должно объединять насилие над душой и надругательство над телом, зрелости – над детством, старости – над молодостью. Или наоборот?

Где та черта, за которой человек превращается в животное? Где тот барьер, переступать который нельзя даже в пытках, дабы не вызвать возмущение неба, земли и воды, которые должны, непременно должны бы стереть со своего лица следы неподобающего, не должного быть на свете. Ибо если такое творится под солнцем или при луне, то должно создать другое небо, разжечь на нем иное солнце и повесить совсем другую луну и звезды на небосвод. Ведь иначе небесные гвозди, на которых прежде покоились светила, непременно начнут кровоточить, а когда кровь хлынет с небес, то тогда и настанет обещанный уже невесть в какие времена конец всего сущего. Ибо в крови нельзя жить, в ней можно только стремиться выжить, не ведая, что ты уже перерождаешься…

А где та грань, которая отделяет жертву от мучителя? Та страшная грань, приближение к которой каждый чувствует в своей жизни хоть раз, а иные – часто, а кто-то живет в этом вечно, а кто-то – даже догадывается, где она, эта грань… Когда уже ничего больше не остается, как только отчаянное желание выжить, любой ценой, вымолить у добра, у зла ли еще несколько минут, часов, дней возможности вдыхать и выдыхать воздух. А в нем порой столько же жизненного смрада уходящих в отчаянии, сколько и чистого дыхания тех, кто еще не заглянул за окоем жизни и не ужаснулся той пустоте, что неизбежно ждет каждого в конце путей, независимо от того, пролегали ли они по солнечным долинам или по лунным дорожкам.

А раз так, значит, стоит рискнуть и заплатить всем ради малого? Только бы еще немного, чуть-чуть пройти, проползти, протечь по этой жизни, слаще которой пока еще ничего не придумано…

Мысли старухи и Снегиря текли как дымные колечки в белесой темноте камеры, пересекались и отталкивались друг от друга. И одна сейчас всецело зависела от другого; ну, может быть, и не этого, а того, кто будет следующий, но до следующей жертвы она уже может не успеть, ведь ее душа все слабее держится за тело. И лучше всего сделать это именно сейчас, именно с таким, пока этот здоровяк еще в путах, пока душа его в оковах тела тоже еще связана. И можно заставить эту душу служить, приказать ей сделать шаг к той двери, за которой – несколько теплых дней, где качаются ветви давно отцветшей сирени и кричат стрижи в вечернем небе над городской площадью. Это для нее было тем единственно сущим богатством, ради которого Клотильда сейчас готова была превратиться в еще большее чудовище, чем то, которым она, увы, стала уже давно. Эти несколько теплых дней давали ей шанс, пусть хоть и призрачный, сурово поквитаться с той, которой одной достались власть и богатство. Они давали шанс встретиться с высокой, суровой, бесконечно уверенной в себе седой женщиной, сумевшей обмануть время; женщиной, которая один раз уже избежала ее кары, ее мести, ее руки. С той, которая была для нее единственным родным существом на земле. Ее сестрой.


Снегириный бог смотрел сверху из небесного далека на связанного друида. Лицо бога было в крови, и Казимир тихо и ласково говорил с ним, утешал, что-то обещал, с трудом шевеля разбитыми губами. Снегириный бог внимательно слушал друида, ведь это было единственным, чем он сейчас мог ему помочь.

### ГЛАВА 7. ФАЛЬШИВОЕ ЗОЛОТО

– А вот что я тебе скажу, Рябой! Вечно ты во всем ищешь подоплеку, причем норовишь обязательно выбрать худший вариант. Хоть ты и молчишь всю дорогу, я же вижу, что у тебя на лице написано! Натура что ли у тебя такая мрачная, или ты в жизни так уж неудачлив? Не проще ли делать то, что нужно или велено, а потом уже только думать и рассуждать молчком: верно – не верно?

Двое мужчин средних лет, судя по одежде – привычные к кочевой походной жизни, осторожно пробирались между скалами, кое-где поросшими хилыми сосенками и камнеломкой. У каждого за поясом удобно висел меч в ножнах; у того, что был повыше и поразговорчивее, был хитро приторочен в петле подмышкой куртки небольшой боевой топорик, а за плечом висел лук. Второй держал в руке хитроумное устройство: маленький лук на станине, сработанной из легкого дерева, с барабаном и стальной пружиной. Это был свейский боевой арбалет, только необычно маленькой конструкции, уменьшенный до размеров женского локтя. Все оружие путников было устроено так, чтобы не доставлять их обладателям никаких неудобств, и вместе с тем им можно было воспользоваться в мгновение ока.

– Я тебе уже несколько раз говорил, Ткач, что меня зовут Рябинником, а не Рябым или как там тебе еще хочется, – недовольно отвечал говоруну мрачноватый коренастый крепыш, все лицо которого действительно было усыпано слегка изъевшими его пятнышками наподобие оспинок. От этого их обладатель, по всей видимости, и так тихо и молча страдал. – А если у тебя память коротка, то я могу так двинуть, что вовек забудешь, куда нитка вставляется и зачем иголки на свете нужны.

Ткач даже тихо присвистнул от изумления.

– Ну, надо же! Скала заговорила! Красный снег завтра пойдет, это уж точно.

Рябинник только сплюнул с досадой и не принял руки, которую его приятель протянул ему, помогая выбраться из очередной расщелины между валунами.

– Чем же тебе твое новое имя не нравится, а, Рябой?

Он повторил «рябого» с видимым удовольствием, словно покатал во рту кусочек сахара, и весело расхохотался.

– Возможно, ты и был красавчик писаный, приятель, пока эта старая ведьма Ралина не пыхнула тебе прямо в морду огнем. Ровно дракон пламенем плюнул! Хотя, помню, ты и прежде в Круге особенной смазливостью не отличался.

Они наконец-таки выбрались из круговерти валунов и осколков скал на поляну выбегающего к морю, рыжего от старых, высохших сосен леса.

– Говорил я тебе, Ткач, надо было спуститься, посмотреть, убилась ли старуха до смерти… Старухи – они, брат, живучие, не в пример нам, молодым, – пробурчал сквозь зубы Рябинник.

Ткач удивленно и весело воззрился на приятеля.

– А камень ты забыл, что я на ведьму сверху скатил? Уж поверь, такой валун ни одна иллюзия не выдержит. Ты-то глаза прикрыл, непривычный, видать, а я своими глазами видел, как он ей на живот и ноги шмякнулся – аж брызги во все стороны полетели, право слово!

– Да ладно тебе, право слово, меня сейчас вывернет наизнанку от твоих рассказов!

Рябинник замахал на Ткача руками.

– А от колдовских художеств и причуд Птицелова тебя, мил-друг, не выворачивает? – расхохотался Ткач. – Я, брат, в Смертном скиту несколько лет подвизался, так там таких страхов натерпелся! Но все равно к этим зорзам до сих пор привыкнуть не могу. Поверишь ли, как Птицелов на меня своими зенками последний раз зыркнул, что углями раскаленными, как вспомню – так до сих пор оторопь берет.

– Не оторопь тебя берет, приятель, а жадность одолевает, – заметил рябой. – И деньги. Ты за них кому угодно служить будешь, и у Птицелова, и у самой костлявой будешь на посылках бегать.

– А знаешь, друг ты мой ситный, – ответил на миг посерьезневший Ткач, – мы ведь с тобой, похоже, эту службу как раз и служим. Правда, твои мысли для меня всегда потемки, а что до меня, то есть в этой компании, к которой мы идем в гости, один чудак, который мне в свое время одну оч-ч-ень нужную дорожку перешел! И перешел-то так погано, что ни себе, ни людям: и сам ничего не выгадал, и мне все дело загадил. Хотя, как говаривал один мой знакомый свей, да упокоится его грешная душа в воинских полях на том свете, дальше мы еще будем посмотреть!

– Бабу, что ли, не поделили? – небрежно бросил проницательный Рябинник.

– Можно сказать, и так, – ответил Ткач и мстительно сплюнул. – Но, думаю, наш главный дележ еще впереди, а у меня, уж поверь, друг ситный, всегда есть, что бросить на свою чашу весов. А теперь хватит болтать без толку и давай-ка решим, когда их будем скрадывать: ночью или по светлому времени?


– Что сказал Птицелов, кого – куда? – осведомился Рябинник, поправляя снасть арбалета.

– Старшего можно убивать сразу – Птицелов неоднократно говорил, что на Мосту Прощаний тот был не меньше, чем дважды, а значит, уже растерял большую часть своей жизненной силы. Его молодого помощника надо бы взять живым – если с ним повозится Колдун со своей милой старушенцией, может быть толк. Да и мне есть, о чем с ним потолковать. А с девчонки ни один волос не должен упасть, имей в виду, Рябой!

И Ткач предупреждающе похлопал по рукоятке топора. Рябинник усмехнулся, но ничего не ответил – у него на этот счет были свои инструкции, о которых Ткач и не подозревал.

– А вот относительно проводника у Птицелова, похоже, крыша поехала, – в свою очередь криво улыбнулся Ткач. – Представляешь, что он мне сказал насчет этого Яна?

Рябинник молча смотрел на компаньона.

Ткач хмыкнул, не дождавшись вопроса. Сколько он уже исходил разных дорог с этим рябым, и все равно его равнодушие до сих пор оставалось для друида Ткача загадкой.

– Ты все равно не поверишь, – покровительственно сказал Ткач. – Черт-те взбредет в голову этим волшебникам: стоит им что-нибудь туда вбить, и уже никаким молотом обратно не вышибешь. Птицелов велел их проводника оставить в живых, по возможности не калечить, лучше даже не ранить, и самое главное – знаешь что?

Рябинник кивнул головой.

– Он велел нам отпустить его?

– Да! – растерянно улыбнулся Ткач, что водилось за ним крайне редко. Его привлекательное, где-то даже красивое лицо, из тех, что так нравятся женщинам благодаря своей ярко выраженной, может быть, даже чуточку показной мужественности, сразу же приобрело выражение какой-то незащищенности, крайней неуверенности в себе, почти откровенной слабости. И только глаза Ткача оставались холодны и непроницаемы, заставляя думать, что этот человек – талантливый актер, способный лицедей, и любого, поверившего ему, могут в дальнейшем поджидать крайне неприятные открытия.

Любого, но только не Рябинника, знавшего своего напарника не первый год по многим опасным предприятиям. Желтые друиды Ткач и Рябинник, чье служение прошло в скитаниях, неожиданных появлениях и таинственных исчезновениях из Круга, истинная причина которых была не всегда известна даже Властительнице Круга, были мастерами оружия. Но не в изготовлении, а в применении. Таких неприметных, но очень эффективных исполнителей охотно нанимали в любой стране для выполнения особых поручений, иногда требующих лишь одного точного удара ножом, единственной меткой стрелы или тонкой отравленной иглы, незаметно пущенной из миниатюрного свейского арбалета. В Круге об этой стороне жизни двух малоразговорчивых друидов знал лишь один человек, через которого Ткач с Рябинником и получали конфиденциальные предложения. Он же их и прикрывал, будучи их учителем и наставником, в том числе и по части владения различными секретными приемами убийства. В Круге были и свои исполнители политических решений, которые изредка приходилось принимать высшим друидам Балтии и Полянии, однако они были на виду. А о том, что в соседней обители (все семеро Красных друидов, которым было разрешено проливать кровь во имя и по поручению высших интересов Круга, жили в Смертном скиту), за высоким забором и белоствольными березами жили двое их коллег по запретному для друидов ремеслу, Красные, конечно, и не подозревали.

Рябинник и на этот раз промолчал. Правда, теперь уже по другой причине. Перед уходом наемных убийц из подземной островной цитадели зорзов Птицелов вызвал обоих друидов по отдельности и каждому напоследок шепнул кое-что, не предназначавшееся для ушей его напарника. Ткач, по-видимому, не сдержался, решил не утаивать от старого приятеля странности зорза. Может быть, он даже рассчитывал впоследствии посоветоваться с напарником: стоит ли в действительности оставлять живыми нежелательных очевидцев того, что должно было произойти уже через день или два в маленькой избушке Ивара Предателя. О том, что сказал Птицелов Рябиннику, молчаливый друид говорить Ткачу не собирался – пусть в будущем это станет для него сюрпризом.

При этой мысли Рябинник даже усмехнулся, что не ускользнуло от Ткача, решившего, что тот заметил его растерянность. Переубеждать приятеля Ткач не собирался – знал, что это бесполезно, и дальше отправился уже в угрюмом молчании. Рябинник пожал плечами и двинулся за ним след в след – они уже выходили к просеке, от которой было рукой подать до озера. На другом берегу, в избушке, если верить Старику, должны были быть Травник, Март, Эгле и Ян. Ткач и Рябинник уже знали о каждом из них многое. Теперь дело было за малым – выбрать для каждого смерть.


После короткого совещания решено было идти в открытую – Травник и его люди не могли ведать, чем же в действительности занимались желтые друиды Ткач и Рябинник. Поэтому, выйдя к тихому, уютному озеру, Ткач остановился. Рябинник предпочел не показываться на глаза друидам и остался в просеке, спрятавшись за чудом уцелевшим большим деревом. Он тут же принялся разглядывать затянутые тряпицами окна избушки на противоположном, чуть заболоченном берегу. Дом сейчас был пуст, но Ткач на всякий случай трижды прокричал рассерженной сойкой – знак, который издавна был принят у друидов вне Круга, чтобы распознавать своих в исключительных обстоятельствах, когда требуется помощь. Однако ответного крика не последовало, и Ткач, пожав плечами, отправился в обход. Рябинник шел поодаль, держа свой арбалет наизготовку.

Возле избушки тоже никого не было – похоже, друиды отправились на очередные поиски. Ткач и Рябинник знали, что компания Травника может еще долго тыкаться на острове, как слепые щенята, – подземная цитадель Птицелова строилась на славу, и дверь в камне под силу найти было лишь какому-нибудь кобольду. Скалы, утесы и особенно пещеры – его излюбленное место обитания, и пустоты в камне кобольд чует нутром. Но откуда взяться кобольду здесь, на острове-кладбище? Ткач даже усмехнулся этой невероятной мысли. При всем их сволочном характере и угрюмых привычках, кобольды на дух не переносят запаха падали и мертвечины, они даже с варгами, и теми не уживаются. Хотя варга кобольды не интересуют – уж больно жесткое, говорят, у них мясо, прямо как милый их сердцу камень. Ткач тихо засмеялся при мысли о маленьком народце – живут себе, в ус не дуют и уверены, что случись чего – пересидят в своих зачарованных холмах да пещерах, как и прежде пересиживали. Что ж, время покажет тщетность их надежд…

Несколько бревен лежали у старого колодца, в одном торчал заржавленный топор. Зато на веревке, натянутой между двумя невысокими березками, ветерок полоскал две зеленые куртки, выцветшую рубашку и зеленый же сарафан. Ткач молча указал на еще непросохшую одежду. Рябинник кивнул в ответ, мол, понимаю, и тут же попятился за угол дома, встал там, тихо взводя барабан механического лука.

– Есть кто дома, хозяева? – нарочитым небрежно-миролюбивым тоном крикнул Ткач. Ответа не последовало, и друид отворил дверь.

Внутри избы было прохладно, но еще холоднее было лезвие ножа, которое Ткач тут же ощутил на своем горле.

– Будет лучше, если ты не раскроешь рта, пока я тебе этого не скажу, – тихо прошептал Травник, слегка крутнув в руке нож, тем самым давая Ткачу почувствовать остроту лезвия.

Ткач судорожно сглотнул и согласно кивнул, показывая пустые ладони.

– Где второй? – спросил Травник, показывая два пальца, но не отнимая ножа. – Говори, но очень тихо.

Ткач предпочел промолчать, указав пальцем на окно, которое выходило на озеро. Он уже немного пришел в себя от неожиданности, но послушно выполнял приказы зеленого друида, тем более, что остальных из его отряда в избушке пока не было.


Рябинник легко справился с подкравшимся из-за спины Яном: резко крутнувшись на каблуках, он ногой отпихнул Коростеля, который намеревался придушить его локтевым захватом. Ян попятился, но удержался на ногах и выхватил нож. Однако тут же увидел нацеленную ему прямо в лоб тонкую стальную стрелку арбалета, и несдобровать бы ему, если бы в стену у самого носа Рябинника не вонзилось гудящее лезвие оленьего ножа Марта. Нож ему когда-то подарил Лисовин. Опытный Рябинник понял предупреждение и опустил арбалет. Збышек тут же вышел из-за ствола огромного дуба, за которым можно было спрятать чуть ли не весь отряд Травника.

– Забери у него эту штуку, Янку, – сказал Збышек со сквозившим в голосе торжеством победившей молодости. – А ты, приятель, – обратился он к Рябиннику, – отдай свой чертов лук, только держи его одной рукой, ладно?

Рябинник, не говоря ни слова, отдал Коростелю арбалет, однако предварительно нажал куда-то, щелкнул барабан, раскрутился, и с ложа упала тонкая стальная игла, как стрелка с узким опереньем. Ян наклонился поднять стрелку, и в это время Март, уловивший короткое движение противника, быстро приставил к груди друида свое излюбленное в скоротечных схватках оружие – короткий меч с широким обоюдоострым лезвием.

– Не дергайся, хорошо?

Рябинник застыл, слегка подавшись к стене от острия, которое он почувствовал кожей.

– Вот так, неплохо, – покладисто заметил Збышек. – А теперь пошли в избу, а то что-то ты в гости в двери не ходишь. Хозяев уважать надо.

– Это не твой дом, – бесстрастно проговорил Рябинник.

– А чей же? – удивленно воззрился на него Март. Коростель тем временем пытался приладить на руке кожаные ремни арбалета.

– Это дом рыжего Ивара, друид, – пояснил Рябинник. Взгляд его карих глаз теперь приобрел обманчивое, откровенно скучающее выражение.

Ишь ты, – усмехнулся Март и подмигнул Яну, – начитанный у нас гость. Ну, пошли в избу, многознай, там и поговорим. Сдается мне, твой приятель тебя там уже дожидается.

И вдруг Коростель увидел, что в глазах Збышека мгновенно вспыхнул огонек такой откровенной ненависти, что он сразу понял: Март знает кого-то из этих двоих, и, скорее всего, того, длинного, что сейчас находится в избе с Травником. Причем не просто знает – этот блеск глаз мог означать только откровенную ненависть.


Допрос, устроенный двум пришлецам, дал Травнику и его друзьям изрядную пищу для размышлений. По словам Ткача – Рябинник большей частью отмалчивался – получалось, что Птицеловом всерьез заинтересовался Круг. Долговязый Ткач рассказал, что после ухода отряда Травника в Круг поступили кое-какие любопытные сведения, касающиеся Птицелова и зорзов, которые прежде высших друидов не интересовали. Сведения эти показались настолько важными Старшине Круга, который остался главным после странной гибели Верховной друидессы, упавшей с высокого утеса в реку, что он немедленно связался с дружественными Кругу королем балтов Ольгердом и властителем белых полян Беркутем. Результатом их встречи стала отправка нескольких групп с целью поимки Птицелова. От Круга почему-то (при этих словах Ткач развел руками и с откровенной наглостью усмехнулся) отправили Ткача и Рябинника. О судьбе других лазутчиков они ничего не знают, а сами все это время фактически следовали по маршруту отряда Травника, отставая от них буквально на два-три дня пути.

– Странные времена творятся нынче в Круге, – покачал головой Травник, выслушав вполне убедительный рассказ Ткача. – Уходит из Круга без доброго слова вослед величайший друид, которых только рождала земля, уходит в земли диких племен врачевать людей и скотину, а двуногие скоты спешат объявить его предателем и изменщиком. Его ученик уходит на поиски и выясняет, что учитель убит какими-то исчадиями тьмы, которые спокойно разгуливают по землям литвинов и полян, занимаясь колдовством и некромантией, а попутно смущая и северных, и восточных королей.

Травник пристально глянул Ткачу прямо в глаза, но тот сохранял самое невинное выражение лица, делая вид, что не понял сентенции. Рябинник же устало облокотился на стену, и было похоже, что сейчас еще минутка – и он сползет с табуретки на пол и уснет мертвым сном.

– Смотрим дальше, – продолжал Травник, делая вид, что не замечает угрюмых глаз Збышека, которыми тот буквально сверлил Ткача.

– Годом раньше в глухой деревушке гибнет Верховная друидесса балтов и полян, высокая госпожа Ралина. Из того, что мне было лично, – Травник нажал на это слово, и Ткач дурашливо поклонился, – известно о друидессе, следует, что она была не очень-то большой любительницей разъезжать по забытым Богом селеньям, да еще и без охраны. Поэтому вся эта история выглядит очень странно, если не сказать больше. И вот после всего этого Круг неожиданно просыпается, буквально подскакивает во сне! Его тайные эмиссары спешно бегут договариваться, как ты говоришь, с дружественными друидам королями, которые на самом деле уже давно не прочь прибрать к рукам владения Круга, а самих друидов превратить: высших – в придворных магов, пусть и самого низкого ранга, а прочих – в звездочетов, астрологов и садовников. А по моему следу отправляют в запоздалую погоню за Птицеловом убийц, наравне с королевскими шпионами. А где же был Круг прежде? Почему Птицелову так легко простили смерть Камерона? Почему мешали мне, и моим людям пришлось покидать Круг под покровом ночи, едва ли не с боем? Ведь причину гибели Камерона в Круге рано или поздно узнали? А теперь вдруг спохватились? И это только первые из вопросов, которые я хотел бы задать, но не тебе, а достопочтенному Старшине Круга, высокочтимому Смотрителю Круга, Хранителям деревьев, Отправляющим ритуалы и еще многим высшим друидам, бездеятельность которых слишком смахивает на предательство. Камерона уже предали, интересно, кто следующий…

– Еще предали мою бабушку! – раздался звонкий девичий голос. В двери ворвалась раскрасневшаяся, с запутавшимся в черных волосах зеленым листиком Эгле, которая час назад первая заприметила в чаще на другом берегу озера внезапно вспорхнувших птиц и сообщила об этом мужчинам. Все это время она сидела поодаль в кроне высокого вяза, наблюдая, не появятся ли еще гости, кроме этих двоих. Ткач и Рябинник прошли всего лишь в нескольких метрах рядом с деревом, где затаилась Эгле, и девушка могла видеть их лица. Узнав в одном из них друида по имени Ткач, Эгле до крови прикусила губу, сдерживая невольное восклицание. Но если еще год или два назад она с удовольствием окликнула бы этого статного, высокого и красивого друида, то теперь она затаилась в листве, как лесной кот, стараясь не шелохнуться. В ушах у нее, казалось, все еще звучал чуть надтреснутый, но по-прежнему полный достоинства и скрытой силы, властный голос бабки Ралины: «учти, Эглуте, этот – сущий дьявол!».

– Сударыня! – иронически поджал губы Ткач и сделал вид, что хочет расшаркаться перед ней в церемонном придворном поклоне. – Рад видеть Вас в добром здравии и неизменном цветении вашей неописуемой красоты.

За его спиной Рябинник тихо фыркнул, а Март недобро сжал кулаки.

– А я тебя – не очень, – с негодованием отрезала девушка и бросила быстрый и тревожный взгляд на Марта. Молодой друид поигрывал желваками, попеременно глядя то на высокого друида, то на Эгле.

– В чем дело, Эгле? – спросил Травник, озадаченный столь резким натиском обычно спокойной и уравновешенной девушки.

– В чем дело? – переспросила Эгле, и в голосе ее послышалась неприкрытая ярость. – А дело в том, что ты даже не поинтересовался, Симеон, цветом наших гостей. Спроси его, какого цвета удостоен господин Ткач в Круге, и если только он не соврет, он тебе откроет: этот цвет – желтый!

– Одна маленькая неточность, дорогая повелительница ужей и прочих зверушек, – улыбнулся Ткач, ласково глядя на девушку. – Не желтый – золотой, моя красавица.

При этих словах Збышек неожиданно вскочил, так что чуть не перевернул стол.

– Желтых друидов было только двое в Круге, когда уезжала госпожа Ралина, и, поскольку она не захотела воспользоваться охраной никого из Красных, в ее последней поездке друидессу сопровождали двое Желтых друидов.

– Золотых, мой юный друг, золотых, – вновь поправил Ткач и вздохнул:

– Мы действительно были последними, кто видели высокую госпожу Ралину. Но, к сожалению, уже неживой. Если ты помнишь, Травник, вернувшись в Круг, мы дали все необходимые объяснения назначенным дознавателям, и они удовольствовались нашими ответами. Поэтому подозрения этого юноши, мягко говоря, уже изрядно запоздали.

– Зато оторвать тебе нос никогда не поздно, – запальчиво бросил юноша, но Травник остановил его.

– Ничего не будет хорошего в том, если вы начнете ссориться. Кстати, о причине вашей вражды я догадываюсь.

Травник взглянул на смутившуюся Эгле, и девушка быстро отвернулась.

– Поэтому настоятельно советую и тебе, Збых, и тебе, господин Ткач, попридержать в узде и руки, и сердца. Коли уж вы оказались в одной повозке, придется вам пока смотреть в одну сторону, а при случае, может, и помочь друг другу. Ты свободен, господин Ткач, и ты – к сожалению, пока не знаю твоего имени, сударь.

– С твоего позволения, господин, мое имя – Рябинник, – учтиво наклонил голову тут же проснувшийся рябой друид.

– Тоже Желтый друид? – спросил Травник.

– Да уж не золотой, как некоторые, – усмехнулся Рябинник и покосился на своего напарника. Тот воздел очи к небу.

– А в чем разница? – полюбопытствовал доселе молчавший Ян и тут же поймал на себе быстрый и внимательный взгляд высокого Ткача.

– Желтые друиды выполняют особые поручения, в которых, как правило, заинтересован весь Круг, – охотно пояснил рябой друид. – Его не может отправить по своим надобностям ни Старшина, ни Смотритель, и никто другой. В свое время этот цвет придумал Смотритель. Он сказал, что мы должны уметь быть легкими, как сухой песок, и пластичными, как сырой, никогда не иметь своей формы и уметь просачиваться между пальцев.

– А золотой? – заинтересовался Коростель, и Эгле обернулась, взглянув на Ткача в упор.

– Золото – это высшая проба, – важно сказал Ткач, а Рябинник равнодушно пожал плечами. – Золото тоже может течь, как песок, но с ним не может совладать никто: ни щелок, ни кислота, ни огонь, ни мороз. В старинных книгах писано, что только драконья кровь может растворить золотой слиток, только где теперь те драконы!

Он махнул рукой, однако затем задержал взгляд на собственных пальцах, пошевелил ими в воздухе и усмехнулся.

– Впрочем, иногда золото стремится не растечься между пальцев, как пустой песок, а задержаться на прелестных ручках.

И он кивнул на руку Эгле, безымянный пальчик которой украшало маленькое серебряное колечко.

– Право, так жаль, прелестная сударыня, что подлинным сокровищам мира вы предпочитаете нищенский белый ободок, ценность которому – ломаный грош в базарный день.

– В один прекрасный день этот, как вы выражаетесь, нищенский ободок, может открыть дверцу к подлинным сокровищам мира, – словно ее любимый уж, который всегда прятался где-то поблизости от своей хозяйки, язвительно прошипела Эгле. Она была так прелестна сейчас в своей рассерженности, столь привлекательны были ее раскрасневшиеся щечки, блестящие глаза, порывисто дышащая грудь, что Ян невольно залюбовался девушкой. Эгле же сделала резкий разворот на каблучках, шагнула к двери, но тут же обернулась и, прищурившись, холодно сказала, обращаясь только к Ткачу.

– А может и указать на одного мерзкого злодея, который живет, будучи уверен, что он – в полной безопасности, ничто ему не грозит, и никто его не признает.

– О чем ты, Эгле? – удивленно воскликнул Збышек.

Травник молчал, по своей излюбленной в таких случаях привычке, как уже заметил Коростель, равнодушно глядя в окно.

– Девушка грезит, – сакраментально констатировал Ткач, и Рябинник понимающе закивал. – Ей везде чудятся враги, и это понятно – мы все скорбим о высокой госпоже Ралине. Только это дело уже быльем поросло, и кому ныне под силу размотать этот узелок?

– А разматывать и не обязательно, – презрительно скривила губы Эгле. – Достаточно просто поглядеть.

– Куда-а-а? Куда глядеть, девочка? – Ткач сокрушенно всплеснул руками, обернувшись к напарнику, словно призывая его в свидетели, но рябой друид, похоже, уже снова дремал. – Пойми, мы видели твою прабабушку последними, и тогда она уже была мертва. Кто сейчас сможет разглядеть больше?

– Тот, кто носит обруч, – тихо, но твердо сказала девушка, и Коростелю показалось, что белое колечко на ее пальце сверкнуло. Но, оглядевшись после того, как девушка уже вышла из избы, Ян понял, что это померещилось только ему.

### ГЛАВА 8. МИР КОСТЕЙ

«В этих землях тени живут сами по себе», – думал Книгочей, стараясь не отставать от Шедува. Восточный человек, или кем он теперь уже стал спустя столько дней после смерти, шагал легко и неслышно, продвигались ли они через песок старых дюн или спрямляли дорогу лесным бором, поросшим кустарниками, которым никогда уже не принести ягод. «Впрочем, откуда здешним деревьям знать о ягодах и плодах?», – мрачно размышлял друид, не особенно задумываясь, откуда вообще тут взялась эта зелень – серая, пыльная и жесткая, словно вырезанная из грязной бумаги. Да и какая это зелень – один только пожухлый можжевельник да бесконечные ракиты со светло-серой оборотной стороной листвы, печально склонившиеся по обочинам всех дорог.

Чего-чего, а теней за минувшие несколько дней Книгочей насмотрелся довольно. Ночи здесь тоже были, только тусклые, выцветшие, словно местной природе не хватало сил даже на полноценную тьму. Но и дни, и ночи, и смутные рассветы, и неявные вечера мимо них струился бесконечный поток печальных теней, спешивших к месту своего последнего привала на берегу страшной огненной реки – Реки без Имени.

Больше всего Патрика повергали в смятение животные. Первая, кого он здесь встретил, – молодая косуля, грациозно вышедшая из кустов полакомиться тонкими веточками ивняка – увидела двоих людей, доверчиво подошла к путникам. Но вдруг взглянула пристально в глаза Книгочею – именно Патрику, а не Шедуву! – и от страха даже подскочила на месте. А затем в панике бросилась обратно в лес, далеко выбрасывая в разные стороны, как несмышленый детеныш, тонкие тростины ног с маленькими изящными копытцами. Патрик опешил и только растерянно смотрел вслед испуганному животному, легкий топот которого уже стих в лесу, и вновь воцарилась мертвая тишина. Стоял и смотрел, пока Шедув не положил ему на плечо легкую ладонь.

– Она чует, друид, – тихо сказал отпущенник. – Лесная коза слышит, как в нас борются холод и тепло.

Книгочей молчал. Он не ощущал в себе этой внутренней борьбы жизни и смерти, но ему было страшно оттого, как постепенно мертвели его чувства. Наконец он разлепил сухие, дрожащие губы:

– Это как зимой… Когда озера покрываются снегом, в некоторых остаются полыньи для раненых и больных уток. Пока еще есть время между водой и льдом…

– У души всегда есть крылья, друид, – помолчав, ответил Шедув. Он взглянул в сереющее небо, словно надеясь что-нибудь увидеть среди острых росчерков летящих теней и быстро ползущих темных облаков. – В конце концов, это просто перелет. С правой на левую сторону бытия.

После этого Книгочей несколько часов молча шагал рядом с отпущенником, ничего не замечая вокруг. Он не заметил, как проходящая мимо древняя старуха в платке, из которого выглядывал лишь тусклый глаз да кончик крючковатого носа, которым природа почему-то всегда наделяет под старость недобрых женщин, замахнулась на него клюкой и с шипением отскочила лишь после того, как отпущенник сделал в ее сторону странный жест, и доверительный, и предостерегающий одновременно. Он не видел, как с высокого холма всего лишь в сотне локтей от них спустилась странная процессия людей в спущенных до пояса рубищах, неустанно хлещущих себя плетьми по спинам, и без того уже покрытым кровавыми рубцами и огромными черными язвами. Книгочей не слышал горько рыдающую веснушчатую девчонку лет двенадцати, прижимающую к груди нечто вроде тряпичной куклы из разноцветных лоскутков, которая брела, опустив голову, по дорожной пыли, громко стуча по камням огромными деревянными башмаками, потерявшими и форму, и цвет. Не видел он и высокого прихрамывающего мужчину с исцарапанным лицом и мокрыми черными волосами, с которых постоянно стекала вода; мужчина обнимал за плечи похожего на серого галчонка маленького мальчика в одной домотканой рубашонке, которую буйно облепили старые гниющие водоросли. Водоросли были повсюду и на одежде мужчины, но он не обращал на них внимания, крепко обнимая ребенка и улыбаясь ему с высоты своей силы и уверенности. И так они тихо шли вдвоем, обнявшись, ободряюще улыбаясь друг другу, безмолвные, потрясенные случившимся и вновь обретшие друг друга, шли к берегам другой реки, которая уже никогда не сможет их разлучить.

Все это видел Шедув, но он смотрел на проходящие мимо и остающиеся позади души и тени, как смотрит на людей дерево – видя, но не воспринимая внутренне, будучи заключенным в плен собственной сущности, собственной бренной оболочки, сколь бы истонченной она уже ни казалась. Он больше не разговаривал с друидом, понимая, что тому поначалу предстоит остановить разговор с самим собой. Это вечный диалог, который человек всегда творит внутри себя, зачастую помимо сознания, механически отмечая изменения внешнего мира и упорно лелея целостность своего мира внутреннего – того космоса, что медленно вращается в нас, сияя звездами достоинств и светя планетами слабостей, которые на самом деле горят лишь отраженным светом далеких звезд. Для этого друиду необходимо было впасть в оцепенение, в неподвижность мыслей, опуститься в прозрачное стекло льда безвременья, опочить в бурьяне травы забвения и, наконец, заснуть. Чтобы потом суметь проснуться во сне и сделать первый шаг к Себе, уже не обремененному чувствами, мыслями, плотью, ибо только после этого душа человеческая обретает подлинные чувства, мысли и силу духа, перед которой не устоит ни одна плоть. Такой Книгочей был нужен Шедуву уже очень скоро – берега Реки без Имени неуклонно приближались, и переправа должна была стать последним испытанием для отпущенника, который уже принял свое последнее, как ему думалось, решение. А если не удастся – превратить свое поражение в Мост, по которому пройти к нужному решению ценой всего, что останется у него в этот час.

«Они злобны и хитры», – думал Шедув, размеренно шагая по дорожной пыли мимо косогора, за которым уже садилось бесполезное здесь и какое-то издевательское в своих яркости и блеске солнце. «Я должен убить их главного, их бога и дьявола, стереть его с лица земли, все в нем превратить в ничто. Или, в конце концов, просто остановить его, иначе может так случиться, что его уже не сумеет остановить никто. А ведь он сам стремится в Смерть, ищет лазейки в этот мир, подбирает ключи, громко звенит ими у железной двери, у которой, как я всегда думал, нет обратного хода. Он словно сам идет сейчас ко мне в руки, и мне остается только легонько его подтолкнуть. Он ведь уже смотрит почти моими глазами. И он боится. Служит языческие обряды, разбрасывает трупы цветов в поле, на котором надеется меня поймать. Но я пока всегда ступаю только по белому полю, а он уже одной ногой – на черном. Это простое Правило цветов – один цвет, поглощая другой, меняется, но никогда – на противоположный. Значит, я все рассчитал верно. Если только у него есть хоть какой-нибудь цвет…»

Книгочей молчал, глядя прямо перед собой остановившимся взором, изредка спотыкаясь о придорожные камни и уже – о вылезающие тут и там из земли, как древесные кости, побелевшие корни исполинских деревьев. Они достигли границы Последнего леса, за которым, как говорил отпущенник, должны были начинаться холодные пески побережья Реки без Имени.


Если волею судеб ты однажды попадаешь в исключительную ситуацию, то и вести себя в ней следует исключительно, а именно – исключая все, что мешает воспринимать эту ситуацию как нормальную и обыденную. А исключительными обстоятельствами может быть все, что угодно: от гвоздя в сапоге, смертельно мешающего жить, до самой смерти, в условиях которой жить не то чтобы затруднительно – попросту невозможно. Но уж коли ты попал в самое страшное и тем не менее продолжаешь чувствовать окружающее и ощущать себя хотя бы внутренне, значит, еще не все потеряно, и тебе есть за что бороться. Ведь больше ничего, в общем-то, тебе и не остается, потому что ты только что утратил Все.

Так или примерно так думал друид Патрик Книгочей, когда они с отпущенником из страны мертвых, человеком с Востока по имени Шедув, Стоящий за спиной, вошли в Последний лес, который поляне и русины в погребальных песнях зовут Поминальными дубравами, айры и скотты – Рощами мертвых, а племена чуди – Миром костей. Чудины, похоже, ближе всех к истине, мрачно размышлял Книгочей, еще не видевший в жизни мест более мрачных и угрюмых. Ну, так то – в жизни, тут же поправил себя рассудительный друид, а в Посмертии, возможно, еще столько придется повидать, что и самой жизни не хватит. Внутренне усмехнувшись невольной шутке, Патрик поднял голову от тропинки, которую то и дело пересекали все те же бесконечные корни, что и час назад, и два, и три; но теперь они поразительно напоминали друиду самые настоящие кости древних исполинских существ, высохшие и побелевшие. Теперь эти кости, похоже, норовили во что бы то ни стало выбраться из земли и вот только что на мгновение застыли на поверхности, отдыхая перед последним рывком из могучих и цепких объятий земли. В тот же миг Книгочей едва не налетел на отпущенника. Шедув стоял на тропинке, как-то по-женски сдвинув ноги; носки его странных остроносых туфель слабо шевелились, словно восточный человек сейчас осторожно нащупывал почву под ногами кончиками пальцев.

Впереди, прямо посередь тропинки росла высокая сосна исполинских размеров. Ее крепкий и толстый ствол был непохож на привычные Книгочею корабельные сосны, крона которых всегда начинается только высоко в небе. У этой сосны ветви опускались до земли, образуя своеобразный шатер из порыжевшей хвои. Шедув стоял неподвижно, не отводя глаз от сосны. Его правая рука была чуть отведена в сторону, очевидно, подавая предупредительный знак друиду и преграждая ему путь. Осторожно выглянув из-за плеча своего спутника, Книгочей заметил, что далее, за сосной, их тропинка продолжается и после пары изгибов скрывается в ближайшей рощице. Как выросло посреди крепко утоптанной тропы такое большое и явно немолодое дерево, почему тропа за ним появляется вновь, и самое главное – почему нигде не видно следов вокруг этого дерева – было непонятно.

Неожиданно возле сосны раздался резкий и высокий крик, одновременно и птичий, и звериный, похожий и на возмущенное карканье, и на визгливое тявканье. Книгочей даже вздрогнул – такие звуки не издают даже болота в стране чуди по ночам, а ведь старые торфяники – это неисчерпаемый кладезь всяких таинственных шорохов и странных криков неведомых существ. Шедув же повел себя неожиданно: он закрыл глаза, а руки сложил перед грудью лодочкой, почти касаясь солнечного сплетения прижатыми друг к другу большими пальцами. Затем он медленно развел руки в стороны, устремив их на подножие сосны ладонями вперед. В желтой хвое у самой земли что-то зашуршало, сосна качнулась, и раздался тот же самый странный крик, в котором Книгочею теперь послышались угрожающие нотки. Отпущенник тут же открыл глаза и крестообразно сложил руки на груди.

– Выходи, варг, – негромко проговорил Шедув и обернулся к Книгочею, приложив палец к губам, – молчи, мол.

– А ты повтори еще раз! – раздался из-за дерева вкрадчиво-ироничный голос, нечто среднее между мужским и женским, если сравнивать его с человеческим. Но, честно говоря, сравнивать было нелегко: тот, кто прятался за деревом, выговаривал слова, непривычно для человеческого уха растягивая гласные буквы, словно позевывая, и тут же коротко взлаивая перед взрывным «эр». Каким образом существо при таком выговоре умудрилось в нескольких словах еще и добиться разных оттенков интонации, для Книгочея было непостижимо.

– И у меня останется только одна попытка? – по-восточному бесстрастно ответствовал Шедув. – Не надейся, нежить, я знаю твое имя.

– И кто же я, по-твоему? – осведомилось невидимое существо, и Патрик опять к своему удивлению уловил не только вопросительную, но и тревожную нотку в мягких горловых звуках.

– Кицунэ, – коротко бросил Шедув и, чуть не задев Книгочея правой ногой, принял боевую стойку: ладони ребром параллельно одна другой, словно отпущенник собирается стряхнуть с них прилипший песок, голова полуопущена, вес тела переброшен на отставленную назад правую пятку. «Вот тебе раз», – досадливо промелькнуло в голове Книгочея. «И после смерти придется драться, да еще голыми руками?» Привычно пошарив рукой за поясом, Патрик не обнаружил там никакого оружия и, вспомнив, где он находится, и что с ним приключилось, шагнул назад и в сторону, прикрывая отпущеннику правый бок.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru