Джонатан Кэрролл
Деревянное море

Посвящается Айфаху[1] Второму в Аугартенском раю[2]

ОЛД-ВЕРТЬЮ

Никогда не покупайте желтую одежду или дешевую кожу. Это мое кредо, правда, не единственное. Знаете, на что я люблю смотреть? Как люди себя гробят. Поймите меня правильно: я говорю не о тех несчастных сукиных детях, которые прыгают из окон или засовывают свои безмозглые головы в пластиковые мешки, чтобы задохнуться. И не о боях без правил, когда взбесившиеся бритоголовые рвут друг друга зубами. Я говорю о любом прохожем на улице, с лицом цвета асфальта, закуривающем «Кэмел» и при первой же затяжке заходящемся кашлем, от которого его душа, того и гляди, выскочит из тела. Ну, ты даешь, парень! Да здравствуют никотин, упрямство и потакание своим страстишкам.

«Давай-ка еще одну порцию, приятель!» – напевает его величество Холестерин, усевшийся в самом дальнем углу бара. Нос у него как морковка, а давление такое, что хватит отправить его со всем семейством прямехонько в Аид к Плутону. Удовольствие, изобилие, полнота. Инфаркт переселит его на тот свет всего за несколько секунд. Холодное пиво в кружках из толстого стекла и запах жарящихся бифштексов пребудут с ним до его смертного часа. Игра стоит свеч. Я с ним.

Моя жена Магда говорит: мне все слова, что горох о стену. Но я ведь прекрасно все понимаю, просто не всегда соглашаюсь. Олд-вертью – прекрасный тому пример. Вот представьте: однажды в участок является некий тип с собакой – ты таких сроду не видал, а ему, видать, нравится. Это какая-то помесь, но больше всего в ней от питбуля; весь он покрыт пятнами, коричневыми и темными, ну не собака, а настоящий «мраморный» торт. Но больше ничего нормального у этого пса нет, потому что у него три с половиной ноги, один глаз и дышит он как-то странно. Вроде как одной стороной рта, но точно сказать нельзя. Когда он выдыхает, то вроде как «Мишель» потихоньку насвистывает[3]. На голове два глубоких шрама. В общем, видок такой, что все мы на него молча глазеем, как если б он только что прилетел из преисподней на «конкорде».

И вот страшилище это щеголяло изящным ошейником из красной кожи, на котором висело маленькое серебряное сердечко с гравировкой «Олд-вертью»[4]. Именно в такой орфографии. И все. Ни имени хозяина, ни адреса или телефона. Только Олд-вертью. Пес едва держался на ногах. Он тут же рухнул на пол и засопел. Парень, который его привел, сказал, что тот спал на автомобильной стоянке у супермаркета «Гранд юнион». Он понятия не имел, что с этим страшилой делать, но чувствовал: оставь его там – и тот кончит жизнь под колесами, вот он его и притащил к нам.

Все решили, что надо его отправить в ближайший приют для животных и забыть о нем раз и навсегда. Но для меня это была любовь с первого взгляда. Я ему устроил ложе в своем кабинете, купил собачьего корма и пару оранжевых мисок. Он продрых почти без просыпа двое суток подряд. А просыпаясь изредка, смотрел на меня со своего ложа печальными глазами. Вернее, глазом. Когда кто-то спросил, почему я его здесь держу, я отвечал, пес будет здесь жить – и баста. Ну, а поскольку я начальник полиции, никто и не думал возражать.

Кроме моей жены. Магда считает, животные годятся только в пищу, и с трудом выносит славного кота, который живет у нас уже много лет. Узнав, что я приютил в своем кабинете трехногий одноглазый «мраморный» торт, она пришла взглянуть на него. Она как-то слишком уж долго на него смотрела, выпятив нижнюю губу. Плохой знак.

– Чем они страшней, тем тебе милей, да, Фрэн?

– Этот пес – ветеран, радость моя. Он воевал.

– В Северной Корее дети мрут с голоду, а ты тут откармливаешь дворнягу.

– Так пришли сюда этих детишек, он с ними поделится своим «Альпо».

– Ты – дворняга еще почище, чем он, Фрэнни.

Дочь Магды, Паулина, стоявшая рядом с матерью, начала хихикать. Нас это удивило, мы посмотрели на нее с любопытством – Паулина вообще ни над чем не смеется. Полное отсутствие чувства юмора. Если ей и случается засмеяться, то причина, как правило, бывает нелепой или абсолютно неподходящей для смеха. Странная девчонка – изо всех сил старается остаться незаметной. Я втайне про себя зову ее Тенью.

– Что тебя так развеселило?

– Фрэнни. Всегда сворачивает налево, когда остальные идут направо. А что такое с твоей собакой? Что она делает?

Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Олд-вертью умирает.

Он сумел встать, но все три его лапы сильно дрожали. Голова у него опустилась и дергалась вверх-вниз, словно он говорил кому-то «нет».

Паулина, естественно, захихикала.

Вертью перестал мотать головой, поднял ее и посмотрел на нас. На меня. Он посмотрел прямо мне в глаза и подмигнул. Богом клянусь. Старый пес подмигнул мне, как если бы у нас была общая тайна. Потом опрокинулся на бок и умер. Три его лапы несколько раз дернулись в воздухе, потом медленно подтянулись к туловищу. Сразу было ясно, куда он отправился.

Никто из нас не произнес ни слова – мы только смотрели на бедолагу. Наконец Магда подошла и наклонилась над ним.

– Вот беда, не стоило мне плохо о нем говорить.

Мертвая собака пукнула. Звук был долгий – последний выдох сбился с пути. Магда отпрянула и бросила на меня сердитый взгляд.

Паулина скрестила руки на груди.

– Ну и дела! Две секунды назад был жив, а теперь его нет. Я никогда не видала, как умирают.

Одно из немногих преимуществ молодости. Когда тебе семнадцать, смерть кажется далекой, как звезда, до которой бог знает сколько световых лет, – и через самый мощный телескоп не разглядишь. А потом становишься старше и обнаруживаешь, что никакая это не далекая звезда, а огромный астероид, который скоро проломит тебе башку.

– И что теперь, доктор Дулитл[5]?

– Теперь, наверно, мне придется его похоронить.

– Надеюсь, не у нас на заднем дворе.

– По-моему, самое лучшее место – под твоей подушкой.

Мы улыбнулись, глядя друг другу в глаза. Она чмокнула воздух между нами.

– Пошли, Паулина. У нас куча дел.

Магда вышла, но Паулина не торопилась. Медленно пятясь к двери, она, как загипнотизированная, не отрывала взгляда от пса. У дверей она остановилась, чтобы вглядеться еще. За дверью моего кабинета раздался громкий взрыв смеха. Очевидно, Магда поделилась с остальными печальной новостью.

– Догоняй маму, Паулина. Мне надо его во что-нибудь завернуть и унести отсюда.

– А где ты собираешься его хоронить?

– Где-нибудь на берегу реки. Чтобы вид был красивый.

– А это не будет нарушением закона – хоронить его там?

– Если вдруг я себя на этом поймаю, обязательно арестую.

Последняя моя фраза вывела ее из транса, она ушла.

Даже мертвый он выглядел бойцом. Какую бы жизнь он ни вел, к финишной ленточке подошел на всех четырех (вернее, трех) и умер стоя. Истратил все свои силы, без остатка. Это было ясно с первого же взгляда на него. Голова вжата в плечи, глубокие шрамы на макушке зловеще розовеют. Хотел бы я знать, в какой переделке этот бедняга получил их, черт побери.

Наклонившись, я осторожно накрыл пса дешевым одеялом и медленно перевалил его тело. Оно было тяжелым, обмякшим. Его здоровая передняя лапа вдруг высунулась наружу. Заталкивая ее назад, я ее слегка пожал.

– Меня зовут Фрэнни. Сегодня я носильщик твоих лап.

Я поднял узел и понес его к двери. Она вдруг распахнулась, и в проеме показался патрульный Большой Билл Пегг, изо всех сил старавшийся подавить улыбку.

– Помочь, шеф?

– Нет, сам управлюсь. Открой только дверь пошире.

Снаружи толпились несколько человек. Мой выход они сопроводили бурными аплодисментами.

– Очень смешно.

– На твоем месте я не стал бы открывать зоомагазин, Фрэнни.

– Что это у тебя там в одеяле? Никак поросята?

– Хорош гость, нечего сказать: возьми да и умри прямо у радушных хозяев.

– Вы, ребята, просто завидуете, что он помер не у вас, а у меня в кабинете, – сказал я на ходу.

Взрывы хохота и шутки неслись мне вслед. Олд-вертью оказался довольно увесистым. И уложить его в машину было совсем непросто. Я сначала опустил его на крышку багажника и полез в карман за ключами. Сунул один из них в замочную скважину, послышался щелчок – и все. Тело не давало крышке подняться. Я приподнял узел на плечо и снова повернул ключ. На этот раз крышка поднялась. И в эту самую минуту над моим левым ухом раздался громовой глас:

– Почему ты кладешь эту собаку к себе в багажник, Фрэнни?

– Потому что она мертвая, Джонни. Я ее хочу похоронить.

Джонни Петанглс, наш городской придурок, на цыпочках подобрался к машине и заглянул через мое плечо в багажник.

– Можно и я с тобой? Поглядеть хочется.

– Нет, Джон, – я пытался прислонить Вертью к одной из стенок багажника, чтобы его не кидало туда-сюда на ходу, но кто-то мне мешал.– Джон, двигай отсюда! Тебе что, делать нечего?

– Ага. Где ты хочешь его похоронить, Фрэнни? На кладбище?

– Кладбище только для людей. Я еще не решил. Можешь ты наконец подвинуться, чтобы я его здесь устроил?

– Как ты его собираешься устроить, если он мертвый?

Я замер и закрыл глаза.

– Джон, как насчет гамбургера?

– Это было бы расчудесно.

– Заметано, – я вынул из кармана пятидолларовую бумажку и протянул ему. – Купи гамбургер, а когда с ним покончишь, отправляйся ко мне домой и помоги Магде с дровами, идет?

– Идет, – он зажал деньги в кулаке, но с места не сдвинулся. – Возьми меня с собой. Я буду себя вести тихо-тихо.

– Джонни, мне, видно, придется тебя пристрелить.

– Вот всегда ты так, – он посмотрел на часы с портретом Арнольда Шварценеггера, которые я ему подарил несколько лет назад, когда он болел Терминатором. – Сколько у меня времени, прежде чем я должен буду помогать Магде? Не люблю быстро есть. У меня от этого газы.

– Можешь не торопиться, – я похлопал его по плечу и открыл дверцу машины.

– Не знал, что у тебя пес в дружках, Фрэнни.

– Собаки умеют любить, Джон. Об этом пишут в книгах.

Отъезжая, я взглянул в зеркальце заднего вида. Он махал мне вслед рукой, как это делал бы ребенок, – его кисть ритмично двигалась вверх-вниз.

Магда считает, что о характере человека можно судить по тому, что лежит у него в машине. Остановившись у светофора на Эйприл-авеню, я посмотрел на пассажирское сиденье и увидел вот что: три нераспечатанные пачки «Мальборо», дешевый сотовый телефон с треснувшим от частых падений корпусом, сборник рассказов Джона О'Хары[6] в бумажной обложке, запечатанный конверт со штампом городской больницы, содержащий результаты обследования с применением бариевой клизмы. В бардачке лежала упаковка мятных леденцов «Элтойдс» для освежения дыхания, видеокассета с фильмом «Вокруг света за восемьдесят дней»[7] и компакт-диски с музыкой семидесятых, которую никто, кроме меня, не стал бы слушать. Единственными интересными вещами в моей машине были пистолет «беретта» у меня под мышкой и мертвая собака в багажнике. Результат этого беглого осмотра меня огорчил. Что, если бы мы жили у подножия Везувия и тот прямо сейчас надумал бы извергнуться еще раз? Погребенный под слоем лавы и пепла в своем двухтонном гробу марки «форд» я бы в идеальном виде сохранился для будущего. Спустя несколько тысячелетий археологи, откопав меня, принялись бы строить догадки, что я был за человек, исходя из содержимого моей машины: сигареты, компакт-диск группы КС the Sunshine Band[8], результаты обследования прямой кишки и собачий скелет. И чтоже это за ископаемое?

Где и как мне похоронить Олд-вертью? У меня в машине не было никаких инструментов. Прежде надо было заехать домой и взять из гаража лопату. Я быстро свернул налево и поехал по Бродвею.

В свой восьмидесятый день рождения мой отец поклялся, что никогда больше не прочтет ни одной инструкции. Умер он месяц спустя. Я сейчас об этом вспоминаю, потому что орудовал той же самой лопатой, когда его хоронил. Все решили, что я спятил. На кладбищах для этого есть могильщики, но я подумал, есть в этом что-то древнее и правильное – самому приготовить для отца последнее ложе. Я не смог бы прочитать каддиш[9], но вырыть для пса могилу было мне по силам. В жаркий летний полдень я орудовал лопатой и улыбался. Джонни Петанглс для компании сидел возле меня на земле. Спрашивал, куда мы уходим, когда умираем. Я ответил, что в Бангладеш, если при жизни скверно себя ведем. Он меня не понял, и тогда я у него спросил, куда мы уходим, по его мнению. В океан. Мы превращаемся в скалы, и Господь швыряет нас в океан. Не там ли теперь мой отец – прячет греческих кальмаров? Крутя баранку, я раздумывал о том, что сказал бы Джонни о посмертном местонахождении животных.

– Шеф! – закаркала рация.

– Маккейб слушает.

– Шеф, у нас тут семейные разборки на Хелен-стрит.

– Скьяво?

– Угадал.

– Ладно, я здесь недалеко. Сам займусь.

– Да уж лучше ты, чем я, – хихикнул диспетчер и повесил трубку.

Я покачал головой. Дональд и Джеральдина Скьяво, урожденная Фортузо, были моими одноклассниками в средней школе Крейнс-Вью. Поженились они сразу после выпуска и с тех самых пор ведут непрерывную войну. То она даст ему по голове кувшином. То он даст ей по голове стулом. Хватают что под руку подвернется. Долгие годы все вокруг уговаривают их развестись, но у этих голубков ничего нет на свете, кроме их взаимной ненависти, так неужели же и от нее отказаться? Примерно раз в месяц их обоюдная вражда достигает максимума, и тогда кому-то из двоих здорово достается.

Несколько подростков из соседних домов давились от смеха на дорожке перед домом Скьяво.

– Ну, что там такое, орлы?

– Да тут самые настоящие «Звездные войны», мистер Маккейб. Она там вопила, как резаная. Но потом все успокоилось.

– Это у них перерыв между раундами, – я прошел по тропинке к входной двери и повернул ручку. Дверь была не заперта. – Есть кто-нибудь дома?

Ответа не последовало, я повторил вопрос. Молчание. Я вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Меня сразу же поразили исключительная чистота и приятный запах. Джери Скьяво, этой ленивой грязнуле, было наплевать, чем воняет у нее в доме. А муженьку ее – тем более. Разнимать их было неприятно еще и потому, что для этого приходилось входить в дом, где неизменно воняло потом, затхлостью, поскольку окна месяцами не открывались, и старой едой, попробовать которую не возникало ни малейшего желания.

Теперь все было иначе. В нашем городе недавно открылся магазин, где продавалось множество всяких экзотических сортов чая. Сам я чай не пью, но в этот магазин то и дело заглядываю под любым предлогом, чтобы насладиться царящими там ароматами. Когда прошло мое потрясение при виде чистоты и порядка в жилище Скьяво, я узнал запах: пахло у них, как в том чайном магазине. Стойкое, изысканное благоухание, наводящее на мысли о множестве прекрасных вещей.

Но сюрпризы на этом не закончились, потому что дом ко всему прочему оказался пуст. Я переходил из комнаты в комнату в поисках Дональда и Джери. Со времени моего последнего визита здесь ничего не изменилось. Тот же дешевый диван, то же доисторическое кресло стояли в гостиной бок о бок, как две отдыхающие задницы. Семейные фотографии на каминной полке, мечущаяся по клетке тощая канарейка цвета мочи – все как прежде. За исключением прямо-таки образцовой чистоты и порядка, каких в этом доме сроду не бывало. Казалось, супруги Скьяво навели в доме порядок, чтобы отметить какое-то событие или принять важного гостя. А как только покончили со всеми приготовлениями, куда-то смылись.

Я стал спускаться в подвал, почти уверив себя в том, что там отыщется жуткий ответ на все вопросы: чета Скьяво висит на привязанных к перекрытиям веревках или кто-то один стоит над трупом другого с ликующим выражением на лице и пистолетом в руке. Но мои опасения не оправдались. В подвале не нашлось ничего, кроме аккуратной стопки старых журналов, кое-какой мебели и всякого старья. И даже оно было аккуратно уложено в углу. Здесь тоже стоял приятный запах. Что бы, черт побери, все это могло означать?

Задний двор у них был огромный, как автобусная остановка, но трава там оказалась подстрижена. Прежде она никогда не бывала у них меньше пяти дюймов. Я как-то даже предложил Дональду воспользоваться моей газонокосилкой – он ворчливо отказался.

Я вернулся в дом и опустился в кресло, чтобы все обдумать, и неожиданно провалился, едва зад себе не зашиб об пол, – пружин, которые должны были меня поддержать, не оказалось. Я встал и разгладил поверхность кресла, придавая ему прежний вид. И тут увидел перо.

У противоположной стены комнаты находился камин с заложенным дымоходом. Воюя с дурацким креслом, я приметил на полу перед камином что-то необыкновенно яркое. На нетвердых после борьбы с креслом ногах я подошел к камину, наклонился и поднял с пола это перо. Дюймов десяти длиной, оно поражало пестротой расцветки – пурпурный цвет сменялся зеленым, затем следовали черный, оранжевый, множество других. Трудно было себе представить более неподходящую вещь в доме этих бездельников, но она оказалась здесь. Я не сводил с нее глаз, набирая номер полицейского участка и рассказывая обо всем Биллу Пегту.

– Это что-то новенькое! Может, их телепортировали на космический корабль?

– Их-то капитан Пикар ни за что не потерпел бы на борту «Энтерпрайза»[10]. Ты не получал сообщений о происшествиях, Билл? Автокатастрофы или что-нибудь в этом роде?

– Не-а. Вот было бы здорово, если б они и впрямь загнулись. Не надо было бы к ним таскаться. Нет, никаких сообщений.

– Позвони Майклу Закридесу в больницу и справься у него. А мне нужно кое за чем домой и потом вниз по реке. Если будет что новое, звони мне на мобильник.

– Лады. Что будешь делать с дохлым псом, шеф? Может, оставить его у Скьяво? Будет им сюрприз к возвращению. Сунь его им в духовку. Джери, когда его увидит, хоть замолчит минут на пять.

Я покрутил в пальцах переливающееся перо.

– Позже поговорим. Кстати, Билл, вот еще что…

– Да?

– Ты в птицах разбираешься?

– В птицах? Ну, и вопросик. А почему ты спрашиваешь? При чем здесь они?

– Что за птица может быть покрыта яркими разноцветными перьями дюймов десяти в длину?

– Павлин?

– Я тоже было про него подумал – но вряд ли. Павлиньи перья совсем не такие. У них окраска гораздо более симметричная. И крупное пятно посередине. Это совсем другое.

– Что совсем другое? Ты вообще-то о чем?

Я понял, что, глядя на перо, стал думать вслух.

– Бог с ним. Я попозже с тобой свяжусь.

– Фрэнни!

– Да.

– Так пса-то засунь им в духовку!

Я повесил трубку.

Как на таком тонком пере могло уместиться столько цветов и оттенков? Я не мог оторвать взгляда от этой чертовой штуки, но надо было двигаться. Возле дома по-прежнему околачивались те двое подростков – не иначе как ждали продолжения спектакля. Я спросил, не видели ли они, чтобы кто-то выходил из дома до моего приезда. Нет, ответили они. Когда я им сказал, что дом пуст, они отказались в это поверить.

– Да не могли они никуда деться, мистер Маккейб! Вы б слышали, как они вопили!

Я вытащил пачку сигарет и угостил их.

– Что они кричали?

Парнишка прикурил от моей зажигалки и выпустил струйку дыма.

– Да ничего особенного. Она его обзывала жопой и слизняком. А уж орала! Ну и орала! За милю было слышно.

– А он? Дональд что-нибудь отвечал?

Другой мальчишка понизил голос октавы этак на четыре и, напустив на себя вид души компании, сказал:

– Сука! Дрын тебе в фику! Что хочу, то и буду делать, а ты пошла в жопу!

– В фигу?

– Фику. Это по-итальянски. А по-нашему – щелка, или киска.

– Что б я без вас делал, парни? Слушайте, если кто из них вернется, позвоните мне по этому номеру, – я протянул мою визитку.

– Что это у вас? – он указал на перо.

– Красивое, правда? Я его подобрал у них на полу.

Мы молча любовались пером в моей руке.

– Может, они что-то такое делали с перьями, ну, в общем, извращениями какими-нибудь занимались,– мальчишка улыбнулся.

– Знаешь, когда я был в твоем возрасте, самым ужасным извращением, о каком я услыхал, было наряжаться в кожу и нахлестывать друг друга кнутом. Меня чуть родимчик не хватил. Но вы, ребята, нынче знаете больше самого Алекса Комфорта[11].

– А кто это такой?

Забравшись в машину, я осторожно просунул перо под солнечный козырек над водительским сиденьем. Почему парадная дверь их дома была незаперта? И задняя? Никто больше не оставляет двери своих домов открытыми даже у нас в Крейнс-Вью. Дональд Скьяво работал механиком в «Бирмфион Моторз». Я туда позвонил, и секретарь мне сказала, что он ушел обедать четыре часа назад и с тех пор не появлялся. Босс в ярости, там у Дональда джип на подъемнике и клиент ждет.

Я решил больше об этом не думать. Где-то же эти Скьяво сейчас обретались. Найдутся, никуда не денутся. Направляясь к дому, я старался припомнить, куда сунул лопату в гараже.

Час спустя я наткнулся на очередной древесный корень. Я взбесился и, отшвырнув лопату, сунул грязную руку в рот и пребольно себя укусил. Я лет сто не был так зол. Ну, год туда-сюда. Мой план был предельно прост: отправиться вниз по реке, найти подходящее местечко, вырыть могилу для Олд-вертью, положить его туда, засыпать землей – спи с миром – и вернуться в участок. Но у меня совсем из головы вылетело, что вдоль берега реки прокладывают трубопровод и при таком обилии рабочих и техники для мертвой собаки и меня там совсем нет места.Так что пришлось мне ехать в густой и темный лес, далеко за домом Тиндалла, где я и нашел подходящее место. Солнечные лучи пробивались сквозь листву. Никакого шума, только шелест листьев под легким ветерком и щебет птиц. В воздухе пахло летом и землей.

У меня было так хорошо на душе, что, вонзая лопату в мягкую землю, я стал напевать: «Хай-хо, хай-хо, работать нам легко»[12].Через пять минут лопата уперлась в первый из корней, оказавшийся огромным и крепким, как подземное чудовище из «Дрожи земли»[13]. Это меня с толку не сбило («Хай-хо, хай-хо»), я пожал плечами и стал копать в другом месте. Но оказалось, что эти корни, черт бы их драл, были здесь повсюду. Тело Олд-вертью коченело в моем багажнике, а у меня душа коченела от злости, какой я за собой и не помню.

Когда я прекратил жевать свою руку и выкурил подряд три сигареты, я медленно сказал, пытаясь успокоить себя: «Попробую еще в одном месте. Если опять ничего не получится…» Но вот что интересно: как я ни был зол и взбешен, оттого что земля не давала мне себя дырявить, я и мысли не допускал, чтобы утопить или кремировать собаку. Олд-вертью надлежало похоронить как полагается. Его надо было заботливо и бережно предать земле. Не знаю, почему я был в этом убежден. Ведь я ничем не был ему обязан. Нас не связывали ни годы тесной дружбы, ни его преданность в моменты моего одиночества и печали, ни летние дни, когда он ловил брошенную мною палку на заднем дворе. Лучший друг человека? Я его даже не знал. Он был просто старой развалиной, которой случилось умереть в моем кабинете. Все это отчасти можно было объяснить тем, на что указывала Магда: я люблю проигравших. И в большинстве случаев я принимаю их сторону. Неудачники, обманщики, пустоголовые пьянчужки, преступники – подавайте всех сюда, я заплачу за их выпивку. Олд-вертью был своего рода воплощением их всех, вместе взятых. Окажись он человеком, я уверен, голос у него был бы скрипучим, как кофейная мельница, а мозг – побуревшим от всяких обманов. Но за его появлением в моей жизни было и что-то еще. С чего я это взял? Если я скажу, что мне это известно, то буду лжецом. Я был до конца уверен только в одном: я должен его похоронить – и был исполнен решимости это сделать. Так что я засунул свою злость куда подальше и снова взялся за лопату. И на этот раз мне повезло.

Вырыть глубокую яму гораздо труднее, чем может показаться. К тому же от этой работы на ладонях появляются волдыри. Но я нашел местечко чуть в стороне, где можно было копать на какую угодно глубину, не встречая никаких препятствий. Яма получилась глубиной в три фута и достаточно широкой. Ему здесь будет хорошо.

Выбирая лопатой последнюю горсть земли, я обнаружил кое-что интересное. На горке темной почвы виднелось что-то очень светлое,, почти белое. Контраст был слишком ярким, так что любой бы заметил. Я осторожно опустил лопату на землю и потянулся посмотреть – что же это такое. Поначалу мне показалось, что это палочка, обесцветившаяся от времени. Дюймов десять в длину, серебристо-серая, с изогнутым кончиком, как если бы прежде она в этом месте была прикреплена к чему-то более крупному, а потом отломлена. Я поднес эту штуку поближе к глазам, и серебряный цвет обернулся кремово-белым, и оказалось, что никакая это не палочка, а кость.

Ничего удивительного. В лесах должно быть полно костей всякого зверья. Я даже улыбнулся при мысли, что потревожил могилу одного животного, чтобы похоронить другое. Вопиющее попрание справедливости – несчастная белочка, и та в наши дни не может упокоиться с миром. Вызывайте Общество по защите прав животных! Жестокое обращение с прахом лесного зверька!

Паулина интересовалась зоологией. Я подумал, может, ей будет интересно взглянуть на эту косточку, и, направившись к машине за Олд-вертью, сунул ее в карман.

Наклонившись над багажником, я чуть не подпрыгнул от неожиданности. У пса открылся глаз и глядел прямо на меня. Не имеет значения, насколько вы владеете собой или привыкли иметь дело с трупами: очутиться под взглядом мертвеца – вовсе не подарочек. В этих глазах еще достаточно жизни, чтобы вам стало нехорошо и вы бы отвернулись, облизывая губы и надеясь, что в другой раз, когда вы туда посмотрите, они уже будут закрыты.

– Я положу тебя в постель, Вертью. Там славно. Неплохое местечко для конечной остановки.

Я просунул под него ладони и вытащил из багажника. Мне показалось, что он стал еще тяжелее, чем прежде, но я решил, что просто утомился, работая лопатой. Пока я его нес, у меня слегка подрагивали руки. Лучи солнца, проникавшие сквозь листву, прыгали по моим ботинкам. Осторожно спустившись в яму, я осторожно уложил его. Тело лежало, чуть скрючившись, и я его поправил. Глаза были все еще открыты, а кончик языка торчал из уголка рта. Несчастный старикан. Я вылез из ямы и взял лопату, чтобы забросать его землей. Но что-то все еще было не так. И тут меня осенило. Я вернулся к машине и вытащил длинное перо из-под солнечного козырька.

Я засунул перо ему под ошейник. Как египетский фараон, отправляющийся в вечность в окружении своих земных сокровищ, Олд-вертью теперь владел замечательным пером. Время шло, а у меня еще дел было невпроворот. Я быстро засыпал могилу землей, а потом как мог ее утрамбовал, чтобы другое животное, почуяв запах, не разрыло ее.

Вечером за ужином Магда поинтересовалась, где я его похоронил. Я подробно рассказал ей о моем приключении в лесу, и она вдруг удивила меня вопросом:

– Ты хотел бы иметь собаку, Фрэнни?

– Да нет, не особенно.

– Но ты ведь так с ним носился. Знаешь, я бы ничего не имела против. Некоторые из них такие умненькие.

– Но ты же ненавидишь собак, Магда.

– Да. Но я люблю тебя.

Паулина закатила глаза и демонстративно убежала на кухню, прихватив свою тарелку. Убедившись, что она закрыла за собой дверь и нас не слышит, я сказал:

– Я был бы не прочь завести кошку.

– Но она у тебя уже есть, – Магда заморгала и нахмурилась.

– Ну, тогда я не возражал бы против маленькой киски.

Этой ночью, после посещения моей самой любимой на земле киски, я видел во сне перья, кости и Джонни Петанглса.

Следующий день выдался таким погожим, что я решил оставить машину, а на работу проехаться на мотоцикле. Город наслаждался последними летними деньками. Стояло мое любимое время года. Все особенности лета, все, что ему присуще, обостряется до предела, становится глубже, насыщеннее, потому что знаешь – скоро ему конец. Мать Магды любила повторять, что цветы пахнут лучше всего, когда начинают увядать. Конские каштаны уже начали сбрасывать на землю свои колючие желто-зеленые плоды. Они с легким стуком ударялись о тротуары и кузова автомобилей. Ветерок приносил густой запах созревших плодов и пыли. По утрам трава дольше, чем прежде, не просыхала от росы, потому что по утрам было прохладно.

Мотоцикл у меня был большой – «дукати монстр»; один только рев двигателя («Я вас всех в гробу видал!») в 900 «кубиков» чего стоит. Ничего нет на свете приятнее, чем медленно ехать на нем по Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк, в такое вот утро. День еще толком не начался, на его витрине еще не повернута табличка «Открыто». На улицах в эту пору только самые несгибаемые. Улыбающаяся женщина подметает парадное крыльцо своего дома красной шваброй. Молодой веймаранер[14], бешено размахивая обрубком хвоста, обнюхивает мусорные контейнеры у кромки тротуара. Старик в белой круглой панаме то ли медленно бежит трусцой, то ли идет во весь дух.

При виде его спортивных усилий я тотчас же подумал о французских рогаликах и чашке кофе с густыми сливками. Надо будет сделать остановку, чтобы отдать должное тому и другому, но прежде мне нужно было заняться одним неотложным делом.

После нескольких левых и правых поворотов я затормозил у дома Скьяво. Надо было поглядеть, нет ли там каких перемен. Автомобилей не оказалось ни на подъездной дорожке, ни возле дома. Я знал, что у них синий «меркьюри», но нигде синих машин не было видно. Я потянул за ручку парадной двери – по-прежнему не заперто. Надо будет этим заняться. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь воришка к ним забрался и стащил «Вид на Неаполитанский залив», намалеванный маслом на бархате. Пошлю к ним сегодня кого-нибудь, пусть навесят на двери замки, и оставлю записку неуловимым Дональду и Джери. По "правде говоря, мне было совершенно плевать на них самих и на их имущество. Я стоял у двери, засунув руки в карманы и полностью отдавая себе отчет в том, что утро сегодня выдалось слишком хорошее и не стоит забивать себе голову всякими таинственными происшествиями, тем более когда речь идет об этих двух придурках. Но работа есть работа, тут уж ничего не поделаешь.

У меня в кармане заверещал мобильник. Звонила Магда, чтобы сообщить, что наша машина не заводится. Она всякую технику на дух не переносила и страшно этим гордилась. Эта женщина принципиально не желала осваивать компьютер, калькулятор и вообще все, что пикало и бикало. Она проверяла остаток на своей чековой книжке при помощи карандаша и бумаги, с большой неохотой пользовалась микроволновкой и считала любой автомобиль своим кровным врагом, если тот не заводился сразу же после поворота ключа зажигания. Забавно, что дочь ее оказалась компьютерным гением и собиралась после школы поступать в какой-нибудь крутой колледж, где готовят программистов. Магду этот ее талант приводил в изумление, она только плечами пожимала.

– Я вчера целый день проездил на этой машине.

– Да знаю я, но она у меня никак не заводится.

– Ты случайно свечи не залила? Помнишь, в тот раз…

Магда повысила голос:

– Фрэнни, хватит уже об этом! Мне вызвать механика или ты сам посмотришь, в чем дело?

– Вызывай механика. Ты уверена, что не…

– Уверена. И вот еще что. В нашем гараже изумительный запах. Ты что, побрызгал там освежителем? Что ты там такое делал?

– Ничего. Значит, машина, которая вчера была в полном порядке, не заводится, а в гараже благоухание?

– Вот именно.

Секунда. Другая…

– Маг, мне ничего не остается, кроме как язык прикусить. Я много чего хотел бы тебе сказать, но воздержусь.

– Вот и прекрасно. Воздержись. Я позвоню в автомастерскую. Увидимся.

Щелк. Отключись она чуточку быстрее, я мог бы ее оштрафовать за превышение скорости. Я не сомневался, она что-нибудь вытворила с машиной, например перелила карбюратор. В очередной раз. Но семья – это сплошные компромиссы. Она – твоя долгота, а ты – ее широта. И если повезет, у вас получится карта вашего общего мира, который вы оба признаёте и в котором удобненько обитаете.

Работа в то утро была как обычно – ничего из ряда вон. Приходила мэр – поговорить об установке светофора на опасном перекрестке, где за последние несколько лет слишком уж часто происходили аварии. Звали ее Сьюзен Джиннети. В школе мы с ней были любовниками, и Сьюзен не могла мне этого простить. Тридцать лет назад я был самым отпетым хулиганом в нашем городе. По сей день у нас ходят слухи о том, каким я был чудовищем, и большинство из них – чистая правда. Если бы у меня были фотографии тех времен, то все в профиль и анфас и с полицейским идентификационным номером в руках.

В отличие от меня, злодея, Сьюзен была хорошей девочкой, которой показалось, что она услышала зов дикой природы; и тогда Сьюзен решила попробовать, каково это – быть испорченной до мозга костей. И начала она таскаться повсюду со мной и моей компанией. Эта ошибка быстренько закончилась для нее катастрофой. В конце концов она во все лопатки бросилась удирать от дымящихся останков собственной невинности, поступила в колледж, где изучала политические науки, а я отправился во Вьетнам (в принудительном порядке), где изучал мертвецов.

После колледжа Сьюзен жила в Бостоне, Сан-Диего и на Манхэттене. Однажды, приехав на уик-энд навестить родных, она вдруг решила, что лучше дома места нет. Она вышла замуж за подвизавшегося в шоу-бизнесе преуспевающего адвоката, которому пришлась по душе идея поселиться в маленьком городке на Гудзоне. Они купили дом на Виллард-Хилл, а год спустя Сьюзен стала баллотироваться на выборные должности.

Занятно, что муж ее, Фредерик Морган,– черный. Крейнс-Вью – консервативный городишко, населенный преимущественно ирландскими и итальянскими семьями разных слоев среднего класса, и не так уж много поколений отделяет их от путешествия через океан в третьем классе парохода. Они унаследовали от своих предков незыблемые семейные устои, трудолюбие и подозрительное отношение ко всему непривычному. До появления четы Морган-Джиннети смешанных браков у нас не встречалось. Будь дело этак в начале шестидесятых, в годы моего детства, мы кричали бы ему вслед «ниггер!» и швыряли бы камни в окна их дома. Но, слава богу, жизнь меняется. В середине восьмидесятых чернокожий был избран мэром и очень хорошо себя проявил в этой должности. Жители городка с первых дней поняли, что Морганы – хорошая пара; нам повезло, что они здесь поселились.

Когда после переезда в Крейнс-Вью Сьюзен узнала, что я – начальник полиции, она, наверно, обхватила голову руками и издала тяжкий стон. Когда мы встретились на улице – впервые после пятнадцати лет, она подошла ко мне и сердито заявила:

– По тебе тюрьма плакала! А ты закончил колледж и стал начальником полиции?

Я был сама любезность.

– Привет, Сьюзен. Ты-то изменилась. Почему тебя удивляет, что я тоже стал другим?

– Потому что ты чудовище, Маккейб.

Когда ее избрали мэром, она мне сказала:

– Нам с тобой придется много сотрудничать, и я хочу, чтобы все между нами было ясно. За всю историю, с тех самых пор, как люди начали трахаться, ты был худшим из любовников. Хороший ли ты полицейский?

– Угу. Можешь пролистать мой послужной список. Не сомневаюсь, ты так или иначе в него заглянешь.

– Непременно. Внимательно ознакомлюсь. Ты берешь взятки?

– Зачем? У меня куча денег – досталось от первого брака.

– Ты у нее их украл?

– Нет. Подкинул ей идею для телешоу. Она была продюсером.

– Что за шоу? – сощурилась Сьюзен.

– «Человек за бортом».

– Самая дурацкая передача на телевидении…

– И самая популярная некоторое время.

– Да. Так это была твоя идея? Наверное, я должна восхититься, но что-то не хочется. Ну что, будем работать?

Наша встреча тем утром по поводу установки светофора закончилась моим отчетом Сьюзен о происшествиях за последнюю неделю. Как всегда, она слушала меня, опустив голову и держа в руке маленький серебристый диктофон, на случай если понадобится что-то записать. Ничего сколько-нибудь примечательного не произошло. Биллу Пеггу пришлось напомнить мне, что надо ей рассказать об исчезновении Скьяво.

– Что вы в связи с этим предприняли? – она поднесла было диктофон ко рту, но, внезапно передумав, снова опустила руку.

– Расспросил соседей, кое-куда позвонил, распорядился, чтобы на двери навесили замки. Это свободная страна, госпожа мэр, люди могут передвигаться по ней без ограничений.

– Но эти двое осуществили свое право на передвижение довольно странным образом.

Я задумался.

– Вообще-то да, но я этих Скьяво давно знаю, и ты тоже. Они оба психованные. Может статься, после очередного мордобоя они взяли да и разбежались в разные стороны. Оба небось думают: «Вот пересижу где-нибудь ночь, то-то их всех напугаю». Странно только, что они не озаботились запереть двери.

– О, любовь! – встрял Билл, разворачивая свой полуденный сэндвич.

– А с их родителями говорили?

– Ага, – ответил Билл с набитым ртом. – Те понятия ни о чем не имеют.

– Сколько времени человек должен отсутствовать, прежде чем объявляется розыск?

– Двадцать четыре часа.

– Фрэнни, если понадобится, займись этим.

Я кивнул. Она взглянула на Билли и дрогнувшим голосом попросила его ненадолго оставить нас одних. Он, ужасно удивленный, молча встал и вышел. Сьюзен прежде никогда такого не делала. Она всегда была открытой и откровенной. Я знал, что Билл нравится ей за свое остроумие и искренность, и он отвечал ей взаимностью по той же причине. Если она попросила его выйти, значит, сейчас здесь произойдет что-то серьезное и, вероятно, сугубо личное. Когда дверь за Биллом закрылась, я выпрямился на своем стуле и вопросительно посмотрел на Сьюзен. Она неожиданно отвела взгляд.

– В чем дело, мэр? – я старался говорить легко и дружески – этакая молочная пенка поверх капучино, в которую погружается язык, прежде чем добраться до кофе.

Она глубоко и шумно втянула в себя воздух. Один из тех вздохов, прежде чем сказать такое, что навек все изменит: как только выдохнешь, мир вокруг тебя станет другим.

– Мы с Фредом собираемся расстаться.

– Это хорошо или плохо?

Она засмеялась – резкие лающие звуки – и откинула назад волосы.

– Это так на тебя похоже, Фрэнни. Все остальные, кому я об этом сообщила, говорили «вот черт», или «бедняжка», или что-нибудь в этом роде. Но только не Маккейб.

Я перевернул руки ладонями вверх – что тут еще можно сказать?

– Он собирается выращивать перец чили.

– Что?

– Так сказала моя первая жена, когда мы расставались. В Боливии есть одно полудикое племя. Когда кто-нибудь из его членов умирает, о нем говорят, что он отправился выращивать перец чили.

– Фред терпеть не может перец чили. И любую острую пищу.

Ясно было: после такого болезненного признания ей хочется сказать что-нибудь нейтральное, пустячное – этакий мягкий мат, на который приземляешься после прыжка. Поэтому я и попытался помочь ей, сказав «перец чили».

– Ну и как ты к этому относишься?

Она попыталась улыбнуться, но из этого ничего не вышло.

– Будто выпала из окна небоскреба и мне до земли осталось пролететь еще несколько этажей.

– Что ж, это вполне естественно. Когда я разошелся с женой, то купил енота и забывал его вовремя кормить. Как ты считаешь, это окончательно или так – тест-драйв?

– Окончательно.

– А чья в этом вина?

Она медленно подняла голову. Глаза ее метали громы и молнии, но она ничего не сказала.

– Сьюзен, это вопрос, а не обвинение.

– А кто был виноват, когда распался твой первый брак?

– Я. Думаю, я один. Глория от меня устала и начала трахаться со всеми подряд.

– Так значит, вина была все-таки ее!

– Вина – очень удобное понятие, все расставляет по местам: моя вина, твоя вина. Но в браке ведь далеко не все так однозначно. То ты поднасрешь, то он. Глядишь, унитаз так переполнился, что и не спустить.

Во время этого разговора я не раз с благодарностью вспоминал о своей жене. Мне захотелось немедленно ее увидеть, и я поехал на ленч домой. Но ни Магды, ни Паулины пе оказалось дома. Очень разные, они тем не менее обожали повсюду шляться вместе. В компании Магды всякий не отказался бы пошляться. Она была забавной, неуступчивой и очень восприимчивой. В большинстве случаев она точно знала, что для тебя хорошо, когда ты сам об этом даже не догадывался. Она была довольно упрямой, но все же признавала свои ошибки. Она знала, что ей нравится, а что нет. И если ей нравились вы, ваш мир становился больше.

В присутствии же моей первой жены, этой бесславной Глории[15], мир съеживался, садился, как кожаные туфли после ливня, и я чувствовал, что он мне жмет. Она была красивая, бесконечно лживая, ненасытная и, что выяснилось позднее, похотливая, как крольчиха. Под занавес наших с ней отношений я нашел записку, которую она написала и, судя по всему, специально оставила на видном месте, чтобы я прочел: «Ненавижу его запах, его сперму, его слюну».

С удовольствием сидя в нашей гостиной, я в одиночестве поедал ленч и прислушивался к собственным мыслям и к отдаленному стрекоту чьей-то газонокосилки. Если брак Сьюзен и в самом деле распадется, ни ей, ни следующему этапу ее жизни не позавидуешь. У меня же, напротив, была такая жизнь, что я никому и ничему не завидовал. Меня все устраивало: мои дни, моя жена, работа, дом. Я еще и сам себе старался понравиться, но это был процесс бесконечный и непредсказуемый.

В приятный аромат, исходивший от моего сэндвича с беконом, салатом и помидором, вдруг вклинился какой-то посторонний едкий запах. Пока ел, я особо не обращал на него внимания, но когда после ленча я закурил, он стал таким навязчивым, что я, вытащив сигарету изо рта, принялся принюхиваться со всей основательностью.

Наш нос можно уподобить слепому кроту, вытащенному из норы на яркое солнце. Под землей – в подсознании – он ориентируется безошибочно и всегда подаст вам знак: вот это воняет отвратительно, держись подальше, а это годится – можно попробовать. Но извлеки его на поверхность и спроси: «Что это за запах?», он тебе начнет тыкать туда-сюда своей слепой головой и носиться кругами без всякого толку.

– Что же это за вонь такая? – спросил я вслух.

Но мой нос не мог дать ответа па этот вопрос, потому что запах оказался невероятной смесью всех тех ароматов, что мне всегда нравились. Это был решающий момент, но я просто не знаю, как его описать, чтобы было понятнее.

Проститутка, чьими услугами я пользовался во Вьетнаме, всегда носила в волосах орхидею одного и того же вида. По-английски она говорила плохо, и единственный внятный перевод, какой она смогла придумать для названия этого цветка, был «птичье дыхание». Разумеется, когда я вернулся в Штаты и порасспра-шивал знающих людей, оказалось, что про орхидею «птичье дыхание» никто понятия не имеет. И я никогда больше не вдыхал ее аромат, вплоть до того утра в гостиной моего дома в Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк, в девяти тысячах миль от Сайгона. Разумеется, мой мозг давным-давно отнес этот запах к числу невозвратных потерь и позабыл его. И вот я его снова почувствовал. Помнишь меня?

Но это был лишь один из целого вихря причудливо переплетенных запахов. Свежескошенная трава, дым от костра, нагретый солнцем асфальт, пот женщины, с которой занимаешься любовью, одеколон «Орандж-спайс», свежемолотый кофе… список моих любимых ароматов; но были и еще. И все они присутствовали в воздухе одновременно. Я был целиком поглощен ими, но ни мое сознание, ни подсознание поверить в это не могли.

Надо было встать и выяснить, откуда исходит эта волна запахов, иначе и спятить недолго. Оказалось, пахло из гаража. Я вспомнил: Магда утром сказала мне по телефону, что в гараже у нас стоит приятный аромат. Явная недооценка! Никакой освежитель воздуха не мог сравниться с этим благоуханием. Теперь пахло гвоздикой, теплыми, здоровыми щенками. Сосной, дождем в сосновом лесу.

У машины в гараже вид был дружелюбный и ничуть не зловредный. Может, механик уже ее починил? Но если так, то почему Магда ее оставила? Пахло новой кожаной одеждой, книжными переплетами, сиренью, жарящимся мясом. В багажнике у меня лежит набор инструментов. Завести машину я еще не пробовал, но раз уж остановился возле багажника, почему не достать на всякий случай эти инструменты, вдруг пригодятся.

Не помню, на что прежде отреагировал мозг – на то, что я обонял, или на то, что увидел. Я открыл багажник. Запах многократно усилился. А в багажнике лежало тело Олд-вертыо. Снова. Из-под красного ошейника торчали перо, обнаруженное в доме Скьяво, и кость, которую я нашел в вырытой для пса яме.

ПОГАНЕЦ МОЕГО СЕРДЦА

Джордж Дейлмвуд – самый странный человек из всех, кого я знаю, и один из моих лучших друзей. Странности его не такого толка, чтобы «жить на дереве и носить исподнее из шкуры бурундука и красный защитный шлем». Он просто необычный. Ни в коем случае не хотел бы я поселиться внутри его головы, но мне нравится слушать рождающиеся в ней мысли, произносимые вслух, слушать, разумеется, с безопасного расстояния. Парадоксально, что при всей своей эксцентричности Джеймс зарабатывает на жизнь составлением инструкций для всяких штук. Как сделать, чтобы навороченная камера, только что вынутая из коробки, заработала? А вы прочитайте инструкцию, написанную Джорджем Дейлмвудом. Она, как и все прочие, им составленные, написана ясно и доходчиво, обстоятельно и точно. Новая компьютерная программа не желает вам служить? Следуйте инструкции Джорджа, и все тотчас же пойдет на лад. Больше всего меня привлекало в нем, что он никогда никого не судил и взгляды его были начисто лишены какой-либо предвзятости.

Будучи не в силах разобраться в случившемся со мной, не зная, что мне делать, я сел в машину и недолго думая направился к его дому с мертвым псом в качестве пассажира. Ну да, машина завелась с первого раза, но в это я даже вникать не стал, было о чем другом поразмыслить. Мне нужно было немедленно поговорить с Джорджем.

Его дом стоит всего в нескольких кварталах от нашего. Ничего особенного – одноэтажный, четыре комнаты, веранда, которую уж лет двадцать как нужно бы отремонтировать. Я остановил машину и подошел к дому. Чак, молоденькая такса, сидел на ступеньке веранды и лизал свои яйца. Перешагнув через него, я позвонил в дверь. Никто не отозвался. Проклятье! Что теперь? И тут я вспомнил, что двигатель моей машины не должен был заводиться. Мертвый пес, который должен был лежать в земле, лежал в багажнике моей машины, у которой предположительно сел аккумулятор. Черт возьми!

Я поднял глаза к небу в надежде на то, что Провидение укажет мне верный путь, или уж сам не знаю на что, и вдруг увидел Джорджа, который восседал на крыше и смотрел на меня.

– Что ты там делаешь? Ты разве не видел, как я звонил?!

– Видел.

– Слезай скорее, мне нужна твоя помощь!

– Я бы предпочел отказаться, – ответил он лишенным выражения голосом.

И это, несмотря на все происходящее, заставило меня улыбнуться. Потому что Джордж последние два месяца снова и снова перечитывал «Бартлби»[16] и сказал, что не успокоится, пока не поймет смысла этой вещи. А до «Бартлби» он читал и пытался постичь «Гору Аналог»[17], а еще раньше – все книжки о докторе Дулитле.

Все до единой – вот ведь мозгокрут! Джордж надеется, что рай, если он туда попадет после смерти, окажется не чем иным, как Лужебург-на-Болоте – городком, где жил Дулитл. На полном серьезе.

– Хочешь батончик «Марс»?

Джордж потреблял только три вещи: вареную говядину, батончики «Марс» и греческий высокогорный чай.

– Ну, пожалуйста, я тебя как друг прошу, спустись и выслушай меня.

– Я и отсюда тебя хорошо слышу, Фрэнни.

– А что ты там вообще делаешь?

– Решаю, как лучше всего написать инструкцию по установке спутниковой тарелки.

– И тебе для этого надо торчать на крыше?

– Похоже, да.

– Господи помилуй! Ну ладно, раз ты такой упрямый…

Я вернулся к машине, сел в нее и подъехал прямо по его безупречно ухоженной лужайке вплотную к дому. Открыл багажник и молча, прокурорским жестом, указал на собачий труп. Джордж сел на задницу и заскользил к самому краю крыши, чтобы лучше видеть.

Зрелище его не впечатлило.

– Засунул туда мертвую собаку. Ну и что?

Подбоченившись и щурясь от бившего в глаза солнца, я рассказал обо всем, что случилось с Олд-вертью за последние двое суток. Когда я закончил, он спросил меня только о пере и кости. Хотел их увидеть. Я подал их ему наверх, он свесился с края крыши, чтобы взять их у меня, поскользнулся и едва не свалился на землю.

– Черт побери, Джордж! Зачем все так усложнять? Почему бы тебе не спуститься минут на десять? А потом снова туда заберешься и будешь изображать антенну до самой ночи.

Он покачал головой, уселся поудобнее и тронул кость языком. Не знай я Джорджа, то стал бы возражать, но у моего приятеля был ко всему свой подход. Чтобы остаться в числе его друзей, надо было просто с этим смириться. Лизнув кость несколько раз, он осторожно сжал ее кончик передними зубами – осторожно, чтобы не перекусить. Стоя внизу, я услышал высокий звук, когда его зубы прикасались к кости, словно щелкали кастаньеты. У меня по коже мурашки пробежали при мысли о том, чтобы взять этакую мерзость в рот.

– Ну и как она на вкус?

– Я не уверен, что это в самом деле кость, Фрэнни. Она очень сладкая.

– Она лежала в земле, Джордж! Может, впитала в себя…– я умолк на полуслове, увидев, что он не слушает. О чем бы вы ни говорили, Джордж, если ему становилось неинтересно, переставал вас слушать. Общение с ним было бесконечным уроком смирения и тщательного выбора слов.

Настал черед и пера. Эту улику он долго обнюхивал, а лизнул всего лишь раз, да и то довольно небрежно. Это выглядело более отталкивающе, чем его манипуляции с костью, и я отвел глаза. Я увидел, что Чак перестал облизывать свое хозяйство и за компанию со мной разглядывает Джорджа.

– Ты лижешь свои яйца, а твой хозяин – перья. Два сапога – пара, – я взял Чака на руки и в ожидании результатов лабораторного исследования с крыши поцеловал его морду.

Джордж ткнул в мою сторону пером.

– Эта штука напрямую связана с тем, о чем я думал перед твоим приездом.

– И что же это такое, скажи на милость?

– Теории заговора.

– Вот, значит, как: ты сидишь на крыше, изображая из себя антенну, и размышляешь о теориях заговора?

Он словно меня не слышал.

– В Интернете есть больше десятка тысяч сайтов, посвященных всевозможным заговорам, которые, как думают многие, привели к гибели леди Дианы. Самая существенная из мотиваций, лежащих в основе теории заговора, – мнительность: мне, мол, не говорят правды. Так же и в твоем случае, Фрэнни. Ты, как полицейский, привык рассуждать логично. Но здесь никакой логики нет и в помине. Пока во всяком случае. Тебе не говорят правды. Что тебя больше огорчает – возвращение собаки или то, что она оказалась в багажнике твоей, а не чьей-нибудь еще машины?

– Признаться, я об этом как-то не думал…

– Всему этому может быть два объяснения: реальное и метафизическое. В первом случае все просто: кто-то подсмотрел, как ты хоронил пса, и решил сыграть с тобой шутку. Стоило тебе выйти из леса, как они раскопали яму, вытащили тело и нашли способ засунуть его в твой багажник, когда машина осталась без присмотра.

– А что же насчет кости? Я ведь оставил ее в кармане куртки. Ее-то им как удалось вытащить?

Он поднял вверх палец.

– Погоди. Мы пока всего лишь теоретизируем. Кто-то воспользовался собачьим трупом, чтобы сыграть с тобой эту мерзкую шутку. И им это удалось – смотри, как ты расстроился… Другое объяснение состоит вот в чем: это знак какой-то могущественной силы. Это случилось, потому что ты по какой-то причине был избран. Собака возвращается, кость и перо оказываются вместе, твоя машина заводится, когда считается, что она поломана. Думаю, она не заводилась у Магды, потому что собака уже лежала в багажнике и ждала, когда ты ее обнаружишь. Это все только предположения, в них нет никакой логики, потому что для таких дел наша логика не годится. Погоди минутку, – он прошел к противоположной стороне крыши и спустился по старой деревянной лестнице, которая была приставлена к стене дома. Подойдя к нам, он пощекотал нос собаки разноцветным пером, которое Чак не очень настойчиво попытался схватить зубами. – Хочу тебе кое-что показать в доме. Но прежде вот что: у меня появилась идея, хочу ее испытать. Что, если мы перезахороним Олд-вертью у меня на заднем дворе?

– Зачем?

– Мне любопытно будет поглядеть, что из этого выйдет. Если он снова к тебе вернется, то я об этом узнаю сам, а не от тебя.

Он забрал у меня Чака, и пес принялся с остервенением вылизывать ему лицо.

– И что, по-твоему, все это означает?

– Возможно, дурацкий розыгрыш, но надеюсь, кое-что другое.

– Зачем мне Бог, который засовывает в мой багажник дохлых собак?

– Может, это вовсе и не Бог. Может, это что другое.

– Нет, приятель, у меня от этой срани мозги набекрень. Довольно с меня и девчонки в доме. Помнишь, когда меня подстрелили? Я пару часов был одной ногой там. Магда говорила, они уж и священника собрались звать, чтобы прочитал надо мной отходную. Но разве моя душа вышла из тела и поплыла навстречу яркому свету? Нет. Видел я Бога? Нет, – я потер подбородок. – А насчет запаха что скажешь?

Он опустил глаза.

– Я не чувствую никакого запаха.

– Что?! Не чувствуешь? Да меня и сейчас просто с ног сшибает!

– Нет, Фрэнни. Я ничего не чувствую.

Дом у Джорджа, в отличие от него самого, совершенно нормальный. Все здесь в порядке, ничего особенного. Мы с Магдой как-то у него обедали: вареная говядина и батончики «Марс» на десерт. После Магда мне сказала: «Дом у него такой обыкновенный, что поначалу начинает казаться – у-у, жуть какая, но потом понимаешь: ничего тут нет, кроме скукотищи». Из общего стиля выпадали только всякие новейшие прибамбасы – они тут лежали повсюду, ждали, когда мистер Дейлмвуд разъяснит будущим недоумевающим покупателям, как к ним подступиться.

– А это что еще за штука? – Я поднял с пола вещицу, похожую на гибрид CD-плэйера и миниатюрной летающей тарелочки.

– Не тронь, Фрэнни, сломаешь! – он искал что-то на полке, забитой огромными альбомами по искусству.– Сядь и подожди минутку. Я сейчас.

– Послушай, когда б я ни пришел, ты меня всякий раз осаживаешь!

– Вот она где! – он вытащил альбом величиной с дверь, поглядел на свою руку, поморщился и вытер ее о штанину. Потом открыл книгу и принялся ее листать. – Тебе что больше нравится – быть избранным или стать объектом розыгрыша?

– Что ты хочешь этим сказать? – я поднял плэйер-летающую тарелочку и, подержав секунду в руке, положил на прежнее место.

– Что бы ты предпочел – пережить метафизическое приключение или чтобы какой-нибудь тип выставил тебя дураком?

– Нет. Мои домашние гонят меня вон от телевизора, когда смотрят «Секретные материалы» и «За гранью возможного», потому что, когда там показывают всякие чудеса, меня начинает разбирать смех.

Судя по выражению его лица, Джордж перестал меня слушать, как только я сказал «нет». Но вдруг он замер, неожиданно прекратив листать страницы, и на лице его появилась улыбка, каких я за ним прежде не замечал – вся его физиономия засияла, как воздушный шарик, взмывающий ввысь. Но не только это. Второй раз за последние два дня по выражению на чужом лице мне становилось ясно, что ко мне неотвратимо приближается какое-то важное событие и я должен пристегнуть ремень безопасности, чтобы достойно его встретить. В первый раз это случилось перед тем, как Сьюзен рассказала о своем разрыве с мужем. Но перемена в лице Джорджа подействовала на меня сильнее, потому что он был не склонен выплескивать наружу свои эмоции. Я-то слишком хорошо его знал, а кто другой вполне мог бы принять за недоумка. Он никогда не реагировал на события жестами и восклицаниями.

– «Бойся лишь двух вещей: Бога и того, кто не боится Бога». Это из Корана[18], Фрэнни.

Что уж он там имел в виду, не знаю, но он подошел ко мне, держа в обеих руках раскрытый альбом. Положив его мне на колени, он отступил в сторону. Я поднял на него глаза в ожидании объяснений, но он лишь кивком указал на книгу. С лица его по-прежнему не сходила эта странная улыбка.

Я послушно перевел взгляд на раскрытую страницу. И глаза мои тотчас выскочили из орбит.

– Ни хера себе! – головы я не поднял. Мой взгляд вцепился в картинку. Я не мог поднять голову. – Ни хера себе!

– Название видишь?

– Да, Джордж, вижу я название! И что мне теперь делать, а? Что мне со всем этим прикажешь делать? Видел ли я название? По-твоему, я полный идиот, да? Я ведь читать умею…

– Да не кипятись ты так, Фрэнни, – и это тоже было сказано с улыбкой. Сукин сын продолжал улыбаться.

На странице альбома, лежавшего у меня на коленях, была репродукция картины неизвестного художника года этак 1750-го. Запомните – тысяча семьсот пятидесятый! То был портрет собаки. Трехногий, одноглазый питбуль, расцветкой напоминающий «мраморный» торт, сидит мордой к вам, чуть скосив взгляд направо. Над головой пса, раскинув крылья, парит белая птица – голубка? Позади них в долине – замок. Еще дальше – буколический пейзаж: пересеченная местность, извилистая речушка, фигурки крестьян на виноградниках. Собаку легко можно было заменить владетельным лордом или богатым землевладельцем – стоял бы себе на горушке над своими владениями, над всем, чего он достиг в жизни: вот, мол, смотрите, завидуйте. Но на картине был никакой не лорд, и вообще не человек, а питбуль. И очень мне знакомый. Называлось полотно «Олд-вертью».

– Как ты о ней узнал, Джордж?

– Я вспомнил эту картину.

Я закрыл альбом и прочитал на обложке название: «Знаменитые портреты животных».

– В предисловии что-нибудь есть об этой картине?

– Ничего.

– Почему же ты мне сразу не сказал, когда увидел собаку и я назвал тебе ее имя?

– Потому что сперва хотел узнать, что ты обо всем этом думаешь.

Я так разозлился, что еще немного – и треснул бы его альбомом по башке. Я был так ошарашен, что мне захотелось самому спрятаться от всех во второй яме, которую я собирался выкопать для мертвого пса. Я уронил книгу на пол. Джордж потянулся было за ней, но, заметив, что мое тело напряглось, счел за лучшее не приближаться.

– И что мне теперь со всем этим прикажешь делать?

Он резко опустился на корточки, как кетчер в бейсболе, и схватился за поручень моего кресла, чтобы не упасть на задницу. Мы помолчали. Чак перевернулся на спину и стал изгибать туловище из стороны в сторону, как делают собаки, чтобы выразить свою радость или просто подурачиться.

– Джордж, что бы ты стал делать на моем месте?

– Похоронил бы пса снова. И посмотрел бы, что из этого получится.

– Ничего другого мне не остается, верно?

– Почему же, можно его кремировать в приюте для животных «Амерлинг», но не думаю, что это решит проблему.

– Он снова вернется, да?

– Думаю, да. Вернется.

– Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Вот как приходится расплачиваться за то, что проявил сочувствие к собаке: этот сукин сын теперь, после смерти, меня преследует. Абсурд какой-то. Почему мне кажется, что все это происходит не со мной?

– Потому что чудо ухватило тебя за руку, Фрэнни. Потому что ты никак не можешь воздействовать на все это. Правила устанавливаются кем-то другим.

У меня мелькнула странная на первый взгляд мысль. Я не мог его не спросить:

– А это не твоя ли случайно работа, Джордж? Не ты ли это сделал? Может, поэтому-то я и пришел к тебе сегодня – ты все это подстроил. Уж больно ты чудной. Может, настолько, что я и вообразить не мог.

– Благодарю, ты мне льстишь, но ты все еще пытаешься найти логическое объяснение сверхъестественным событиям. Если даже допустить, что я это подстроил, как же ты объяснишь этого пса в альбоме?

– Ты отыскал собаку, похожую на эту – с картинки. Подбросил ее на стоянку, зная, что кто-нибудь ее там найдет… Нет, не годится. Слишком много случайных совпадений – такого не подстроишь.

– Вот именно. Тебе нужны ясные ответы, а их нет. Ты должен придумать правильный вопрос и честно задать его самому себе. И начать искать правильный ответ. Я ко всему этому не имею никакого отношения, но меня радует, что ты пришел с этим ко мне. Первый раз в жизни я своими глазами увидел чудо. И я верю, что это именно оно.

На заднем дворе у Джорджа росла замечательная яблоня. Он ее посадил много лет назад, когда поселился в этом доме, и ужасно ею гордился. Он круглый год заботился о ней, поливал, уничтожал вредителей. Призывал на помощь садовника, чуть только ему казалось, что дерево недомогает. И хотя сам он не ел яблок, но каждую осень собирал урожай и тщательно раскладывал яблоки в большие плетеные корзины, специально для этого приобретенные. Он дарил весь урожай городской больнице. Я попробовал его драгоценные яблоки – они были ужасны, только ему об этом не говорите.

Сидя под яблоней, он наблюдал, как я выбрасываю землю из ямы. Он предлагал мне свою помощь, но я отказался. Раз уж Олд-вертью был послан мне судьбой, мне следовало самому копать для него могилу.

– Сколько тебе лет, Фрэнни?

– Сорок семь.

– Заметил, как меняется значение слов, когда мы делаемся старше? В молодости мне казалось, что старость – это пятьдесят. Теперь мне почти пятьдесят, а старость – это восемьдесят. В двадцать я думал, что под словом «любовь» подразумевается сексуальная женщина и удачная женитьба. А теперь я люблю только свою работу, Чака и это вот дерево. И с меня этого довольно.

Я вонзил лопату в землю и тяжело вздохнул.

– Ты хочешь сказать, что все относительно, так?

– Нет, ничего подобного. В течение жизни определения, которые мы даем вещам, радикально меняются, но мы этого не замечаем – процесс идет медленно. В конце концов наши наименования перестают подходить для вещей и понятий, которые мы имеем в виду, но мы продолжаем их употреблять,

– Потому что это удобно, и к тому же мы ленивы.

Еще одно движение лопатой.

– Знаешь, в языке фарси больше пятидесяти слов, обозначающих «любовь».

– К чему этот разговор, Джордж? Ого! Вот и опять!

– Что?

– И в этой яме тоже что-то есть. Как и в той – с костью.

– Что это?

Я наклонился и подобрал какой-то яркий предмет, оказавшийся на поверхности.

– Боже мой!

– Что, Фрэнни? Что это?

– Это… это…

– Да что там такое? – Джордж с ума сходил от нетерпения.

– Микки Маус! – я бросил ему резиновую фигурку, которую только что вырыл из земли. – Он пролежал там не меньше десяти тысяч лет.

Даже он рассмеялся, держа в руках эту детскую пищалочку.

– Уж никак не меньше. Лет двадцать назад какой-нибудь малыш страдал целый день, потеряв эту штуковину.

Когда я кончил копать, не найдя больше никаких археологических сокровищ, я уложил Олд-вертью на его новое ложе и забросал землей. Чак освятил новую могилку, пописав на нее, как только я закончил свои труды, и я счел это вполне уместным. Прах к праху, пес к псу. Джордж и я постояли несколько минут, глядя на это место.

– И что мне теперь делать?

– Ничего. Жди.

– Может, он уже у меня в багажнике.

– Сомневаюсь, Фрэнни.

– Но ты все же думаешь, что он вернется. И это не была шутка какого-нибудь придурка.

– Ага. Я думаю, все это очень занятно.

– Знавал я одного парня, у которого жена забеременела, когда обоим было за сорок. Я его спросил, как ему все это, и он сказал: «Вообще-то ничего, но, по правде говоря, староват я, чтобы нянчиться с младенцем». Вот и я сейчас чувствую что-то вроде этого: староват я для чудес…

– Паулина сделала себе татуировку, – обжег меня в тот вечер, словно пламя из огнемета, голос Магды, не успел я порог перешагнуть.

Новость и в самом деле была сенсационной. При мысли о том, что Тень отважилась на такой решительный и непохожий на нее поступок, мне захотелось захлопать в ладоши. Но ее мать за это огрела бы меня чем-нибудь тяжелым.

Я постарался придать своему голосу как можно больше… убедительности.

– Ну-у, вообще-то это ее собственное тело…

Она метнула на меня свирепый взгляд.

– Если она делает такие глупости, то это тело не ее! А если ей завтра приспичит пирсинг сделать? Я слыхала, теперь и брэндинг в большой моде. Она девчонка, которой вдруг захотелось не отстать от других. Я сегодня буду говорить банальности. Но только посмей мне заступиться за нее, я тебе тогда так плешь оттатуирую, мало не покажется.

– Она большая или маленькая?

– Что?

– Татуировка.

– Не знаю. Она не показывает! Объявила о том, что сделала, и удалилась. А я осталась стоять с отвисшей до пола челюстью. Моя дочь сделала татуировку. Стыд и срам!

– Я думал, вы сегодня были вместе.

– Были! Ездили в молл Амерлинг. А после ленча расстались на пару часов. А когда снова встретились, она меня и огорошила. Она ведь тихая девочка, Фрэнни. Как ей только в голову могло прийти отмочить такое?

– Может, ей надоело быть тихой девочкой?

Магда скрестила руки на груди и принялась постукивать по полу носком туфли.

– Ну?

– Что – ну?

– Ну, и что ты собираешься делать?

– По-моему, нам надо сперва увидеть, как это выглядит, дорогая. Если рисунок маленький – какой-нибудь там жучок или что-то в этом роде…

– Жучок? Кому это придет в голову – жучка на себе татуировать?

– О, тут ты не права. В окружной тюрьме можно увидеть такие татуировки…

– Не пытайся уйти от разговора. Ты ведь ее отчим и к тому же полицейский…

– Может, мне ее арестовать?

Она подошла ко мне вплотную и, к моему удивлению, обвила мои плечи своими тонкими руками. Приблизив рот почти к самому моему уху, она проворчала самым убийственным своим голосом:

– Я хочу, чтобы ты с ней поговорил!

Обстановочка за обедом в тот день была та еще. К счастью, была моя очередь готовить, так что мне не пришлось выносить угрожающую тишину, которая исходила из гостиной. Вообще-то, за обедом у нас все в доме бывало очень мило. Мы втроем собирались на кухне и рассказывали друг другу, как провели день. Приемник всегда был настроен на ретроканал, и если передавали что-нибудь великое, мы бросали то, чем занимались, и танцевали под «Дикси капз»[19], Уэйна Фонтану или «Майпдбендерз»[20].

Тем вечером Магда и Паулина по какой-то зловещей причине сидели в гостиной в пяти футах друг от друга и делали вид, будто читают. Думаю, Магда водворилась там, чтобы изображать, насколько ее не волнует татуировка Паулины. Все, мол, как обычно. Беда была только в том, что губы у нее шевелились – это она про себя произносила одно за другим убийственные замечания в адрес своей заблудшей овечки. Что до Паулины, то она своим присутствием, по-видимому, либо зондировала почву, либо молча заявляла: я, мол, с этого дня буду поступать, как мне заблагорассудится, а вам остается только принять этот факт.

Сам я вообще-то ничего против татуировок не имел, если, конечно, это не какая-нибудь глупость или неприличность. Мне было только любопытно узнать, что именно сия странная молодая особа решила навек запечатлеть и на каком участке своего тела. Помешивая куриный суп с пряностями – блюдо индийской кухни, я вслух гадал: «Дракон? Нет. Сердечко?» – и все в таком роде. Одно мне было ясно: если я не сумею утихомирить Магду, то вариться мне в этом супе рядом с горемычной курочкой.

И тут меня осенило. Разделяй и властвуй. Я открыл дверь кухни и попросил Паулину зайти на минутку. Она бросила на мать быстрый взгляд – не является ли это приглашение частью какого-то коварного плана, но Магда даже головы не подняла.

Чего-чего, а выдержки ей не занимать. Королева Фунт-презрения-ноль-внимания, миссис Рот-на-замке, госпожа Мое-слово-последнее – мать Паулины могла любого привести в чувство, почище двери, захлопнувшейся у тебя перед носом.

Паулина вскинула голову и, промаршировав по комнате, вышла в кухню.

– Ну? – произнесла она властным и совершенно чужим голосом.

Я ей улыбнулся.

– Ну?

– Твоя мать нас обоих закатает в асфальт, если ты мне не скажешь, что это и где именно.

Она скрестила руки на груди и поджала губы – точь-в-точь Магда.

– Это мое тело. И я буду делать с ним, что захочу.

– Согласен. Но мы должны как-то уладить эту проблему, пока тут не наступила ядерная зима. А твое упрямство только подливает масла в огонь.

– И что ты от меня хочешь?

– Где это?

Она смерила меня взглядом, выпятив нижнюю губу.

– Не собираюсь перед тобой отчитываться. Ты пытаешься мной манипулировать. Ничего не выйдет!

– Ну тогда скажи, что это? Это-то ты мне можешь сказать? Брось нам хоть косточку, Паулина. Дай мне что-нибудь, чтобы я мог успокоить Магду. Хочешь быть независимой личностью – бога ради, но не забывай, что ты еще и дочь. Мать о тебе беспокоится. Не будь ты неразумной девчонкой. Мы же на твоей стороне.

– Глупости, Фрэнни. Я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Захотелось мне татуировку, я ее и сделала. Если мне захочется сделать пирсинг на языке, то я и это сделаю.

Я возвел глаза к небу и сложил ладони, как молящийся итальянец.

– Паулина, только не говори этого матери! Не произноси слово «пирсинг» в радиусе двух миль от нее. Заклинаю тебя всеми святыми!

– Я не собираюсь делать пирсинг, но сделаю, если захочу.

Я уже говорил, что в детстве и юности был несносен. По большей части я ту худшую свою часть извел. Но время от времени былое дерьмо так и перло из меня, и обычно в самый неподходящий момент. Голос Паулины звучал так грубо и самоуверенно, что юный Фрэн выскочил у меня изо рта, чтобы немедленно вцепиться ей в глотку. Самым что ни на есть мерзким, вызывающим тоном я повторил ее слова. А чтобы это звучало еще обиднее, я мотал головой из стороны в сторону, как какой-нибудь слабоумный кукольный персонаж из историй про Панча и Джуди[21]:

– …но сделаю, если захочу.

К чести ее будь сказано, моя падчерица промолчала, только смерила меня долгим презрительным взглядом. С видом оскорбленной добродетели она покинула кухню. Я услыхал взволнованный голос ее матери:

– Куда это ты?

Хлопнула парадная дверь. Секунд через двадцать Магда появилась на кухне.

– Что ты ей такого сказал? Что ты сделал?

– Обратил все в шутку. Высмеял ее.

Она провела рукой по лбу:

– Просто не верится! Я веду себя как моя мать с моей старшей сестрой!

Сестра Магды была совсем девчонкой, когда ее убили тридцать лет назад. Нрава она была дикого, прославилась своим своеволием и неуправляемостью на весь Крейнс-Вью. Магда говорила, что большинство воспоминаний ее детства – это сцены ругани между матерью и сестрой.

Раздался звонок в дверь. Мы переглянулись. Паулина? Но зачем бы она стала звонить в дверь собственного дома? Может, забыла ключи. Я положил поварешку в раковину и пошел открывать.

За дверью никого не было. Я вышел в темноту, куда не доставал свет с крылечка. Никого. Ребятишки забавляются – позвонят в дверь начальника полиции и удирают? Я собрался было вернуться в дом, но что-то меня остановило. Запах. Он был слабее, чем днем, но я его сразу узнал. Изумительная смесь ароматов снова наполняла воздух. В прошлый раз я ощущал это благоухание, когда Олд-вертью снова появился в моем багажнике. Неужели это его визитная карточка? Я не стал откладывать выяснение.

Наплевав на недоваренный суп, я пересек лужайку и открыл дверь гаража. В машине на пассажирском месте кто-то сидел. Подойдя поближе, я узнал Паулину. Но прежде чем разбираться с ней, мне нужно было кое-что проверить. Ключи я уже держал наготове. Я открыл багажник, ожидая невесть чего. Но там было пусто. Я облегченно вздохнул. Окажись там снова мертвый пес в ту минуту, когда Паулина сидела в машине, я бы… Не знаю, что я бы. Но здесь, в гараже, запах был сильнее – никаких сомнений.

– Паулина?

– Я хочу жить на всю катушку. – Она не шелохнулась – сидела, вперившись глазами прямо перед собой, и обращалась к стене гаража.

– Правильно. Только так и нужно жить.

– В прошлом полугодии мы в классе читали эту строку, и она меня жутко испугала; не могу выкинуть ее из головы: «Как можно спрятаться от того, что всегда с тобой?»[22] Вот почему я сделала татуировку. Мама думает, это из-за того, что хочу быть как все, но на самом деле все наоборот. Я хочу, чтобы в школе об этом узнали и сказали: «Что? Паулина Острова, этот глупый книжный червь, обзавелась татуировкой?» Я не хочу, повзрослев, оставаться такой, какая я теперь, Фрэнни… Это я звонила в дверь. Не хотела быть здесь одна. Надеялась, что ты меня найдешь.

– Правильно сделала. Но сейчас будет лучше, если ты вернешься домой. Суп почти готов. Запомни и еще одну вещь: обычно то, что тебя больше всего пугает, и заставляет тебя крутиться быстрее всего. От привидения бежишь быстрее, чем от контрольной по математике.

Она не шевельнулась.

~ Я не жалею об этом. О татуировке.

– Чего жалеть-то? А кстати, чего ты там себе вытатуировала?

– Не твое дело.

Жизнь продолжалась. Мы съели суп, легли спать, на следующее утро встали и шагнули в будущее, о котором так беспокоилась Паулина. Олд-вертью больше не появился, как, кстати, и Скьяво. Воздух снова стал пахнуть, как всегда, наша машина не капризничала. Джонни Петанглс свалился в одну из канав, которые недавно вырыли у реки, и вывихнул лодыжку. Сьюзен Джиннети отправилась на конференцию мэров малых городов. Вернувшись, она обнаружила, что ее муж Фредерик съехал. К вящему неудовольствию мэра, он снял дом всего в четырех кварталах от нее. Мы как-то встретились с ним на рынке, и он мне сказал, что в ее власти вышвырнуть его из своей жизни, но из города, который ему полюбился, он уезжать не собирается.

Это меня удивило. Говоря по правде, Крейнс-Вью – так себе городишко. Многие тут оказываются по ошибке или когда присматривают для себя что-нибудь более живописное на берегах Гудзона. Иногда они останавливаются перекусить в столовой Скрэппи или в пиццерии Чарли. Иногда они после этого проводят тут столько времени, что, пока переваривается их высокохолестериновая еда, даже успевают прогуляться по центру, протяженность которого – один квартал.

Мне нравится здесь жить, потому что я люблю привычные вещи. Отправляясь спать, я всегда ставлю свои ботинки в одно и то же место, на завтрак почти всегда ем одно и то же. В молодые годы я достаточно поездил по миру, чтобы понять; страны, на почтовых марках которых изображены слоны, пингвины и змеи coluber de rusi[23],не для меня. Нет уж, спасибо. Как и другие из моего поколения, прошедшие службу во Вьетнаме и потрясенные пережитым, я, прежде чем вернуться домой, немало попутешествовал. И я вполне могу обойтись без того, чтобы просыпаться утром от громкого кашля верблюда, который просовывает голову в окно моей спальни (Кабул), и без свежих манго на рынке в Порт-Луисе, Маврикий. Крейнс-Вью – это сэндвич с арахисовым маслом, очень сытный, очень американский, вкусный, скучноватый. И да благословит его Бог.

Несколькими ночами позже неугомонный маленький человечек, поселившийся в моем мочевом пузыре, когда мне было что-то около сорока, разбудил меня, потому что ему приспичило в туалет – немедленно! Добро пожаловать, зрелый возраст! Время, когда постигаешь, что твое тело не только сумма его составных частей, но еще и что одни слагаемые этой суммы функционируют исправно, а другие – нет.

Магда так привычно, уютно прижималась ко мне во сне, обхватив меня руками и ногами. Когда я высвобождался из ее объятий, она пробормотала что-то, звучавшее очень сексуально. Моя первая жена спала на таком расстоянии от меня, что, если мне нужно было перетянуть на свой край одеяло, приходилось звонить ей по междугородке. Даже теперь, внезапно проснувшись среди ночи, первое, о чем я подумал, было: как же я люблю женщину, которая делит со мной ложе. И поцеловал ее в теплую щеку и поднялся. Босыми ступнями я почувствовал, каким холодным стал деревянный пол. Явный признак приближения осени.

Посреди ночи ваше жилище всегда делается более таинственным. Раздаются шумы, которые днем не слышны за другими звуками. Настораживающее поскрипывание половиц, шлепанье босых ступней по деревянному полу. Жирная муха неподвижной черной точкой застыла на оконном стекле на фоне серебристо-голубого света, льющегося с улицы. В прохладном воздухе витает запах пыли.

Я прошел по коридору к ванной. К моему удивлению, там горел свет. Слышалась тихая музыка. Приблизившись, я различил голос Боба Марли – «No Woman, No Cry»[24]. Дверь была приоткрыта на несколько дюймов. Я осторожно заглянул в щель.

Паулина стояла спиной ко мне и разглядывала себя в зеркале. Глаза ее были так густо намазаны черной тушью, что она вполне могла бы сойти за ворону. Кроме того, она была абсолютно голой. Первым моим побуждением было, подавив восклицание, неслышно отойти. Так я и сделал, но что-то впилось мне в мозг, словно дротик для игры в дартс. Что-то я там увидел очень важное, и это была вовсе не нагота Паулины, впервые представшая моим глазам. Мне совсем не хотелось смотреть на нее голую – ни в первый раз, ни во второй – никогда. Но я должен был вернуться туда и взглянуть на нее. К счастью, она продолжала гипнотизировать себя в зеркале и не заметила Любопытного Фрэна у двери.[25]

Вот где она была! Посередине спины, над самой задницей, виднелась эта пресловутая татуировка. Благодаря такому расположению, мало кто, кроме самой Паулины и ее любовников, увидит эту штуку. Татуировочка могла бы стать для них приятным сюрпризом, если бы не ее содержание. Она изображала перо дюймов семи в длину. То самое перо, которое я подобрал в доме Скьяво и похоронил – дважды – вместе с Олд-вертью. Те же самые кричащие цвета и четкий рисунок – все это было тщательно перенесено на ее кожу как раз над хорошенькой попкой.

Я неслышно сделал шаг назад. Помимо тревоги при виде этого перышка там я испытывал еще одно не менее сильное чувство – мой мочевой пузырь просто-таки распирало. Можно было воспользоваться туалетом на первом этаже. Хорошо, что у меня появился хоть какой-то план: я был так потрясен, что иначе стоял бы там, окаменев, целый час. В доме уже не было прохладно, и моя онемевшая после безмятежного сна рука вернулась к жизни. Что-то большое и явно неизбежное шествовало теперь передо мной, куда бы я ни поворачивал. И у него было столько способов сообщить «Эй! Я снова тут!» – не счесть.

Я представил себе, как Паулина входит в крутой – круче не бывает – салон боди-арта в молле Амерлинг и листает альбомы с сотнями возможных татуировок. И что же она – открыла четвертый альбом, увидела в нем восемнадцатую картинку и решила: «Ой, какая прелесть – перышко! Вот его-то мне и надо»? Или здесь не обошлось без волшебства, которое и определило такое ее предпочтение? Был ли тут ее выбор, или эта штуковина теперь решает за всех нас?

Внизу меня встретил кот по кличке Смит. Славный он парень, очень независимый, целыми днями где-то пропадает, а ночами обходит дом. Он проводил меня в туалет, размахивая хвостом из стороны в сторону. Прежде чем я женился на Магде и у меня в ее лице появился важный собеседник, единственным слушателем моих историй был Смит – все, что уцелело от моего первого брака. Я всегда был ему за это благодарен, что и не скрывал от него.

Облегчая свой мочевой пузырь, я размышлял о женщинах наверху. Паулина в два часа ночи в чем мать родила, намазюкавшись, разглядывает себя в зеркале. Вся эта штукатурка и татуировка на спине идут ей как корове седло. Ее мать мирно спит себе, даже не подозревая ни о воскресших псах, ни о том, что ее дочурка надумала заглянуть в темную чащу на задворках своей жизни.

Выпустив из себя десяток фунтов жидкости, я вымыл руки. Вытирая их о розовое полотенце, я с удивлением и умилением подумал, что жизнь моя проходит среди розового. Я ненавижу розовый цвет! И представить себе прежде не мог, что этот вульгарный цвет будет преобладать в моем быту. Но Магда его любила, а потому розовый в нашем доме обосновался повсюду, и это разбивало мое сердце. Я выключил свет в туалете и направился к лестнице.

– С каких это пор ты, поссав, моешь руки?

Свет с улицы разлился по полу гостиной, вырисовывая на нем серебристо-голубые хромовые островки и призрачные очертания. Справа от окна в моем любимом кресле сидел какой-то тип. На его вытянутые ноги падал свет. Я увидел, как ходит кошачий хвост – Смит стоял у неизвестного на коленях.

– Кто вы? Что вы делаете в моем доме? – я вошел в комнату и встал у стены рядом с выключателем. Свет зажигать я не стал – хотел сначала его услышать, а потом уже, если будет нужда, увидеть.

– Взгляни на своего кота. Его поведение тебе ни о чем не говорит?

Знакомый голос? Да. Нет. Должен ли я был его узнать? Возможно ли такое?

Я посмотрел на кота, по-прежнему стоявшего на коленях этого парня. Смит недвусмысленно выражал ему свою симпатию: не делал попыток удрать и медленно помахивал хвостом. Кот терпеть не мог сидеть на руках. Не выносил прикосновений. Если его кто-нибудь поднимал с пола, чтобы погладить, он вырывался и убегал, а при попытке его удержать шипел и рычал. Исключение он делал только для меня. Он понимал, что я уважаю его и признаю его право на независимость, поэтому позволял мне брать себя на руки. Как правило, несколько минут он терпел мои ласки, иногда даже песенку запевал.

Но ботинки незнакомца говорили мне гораздо больше, чем поведение кота. Пока я не обратил на них внимание, я не мог, а может, не хотел сложить воедино все разрозненные детали и опознать того, кто восседал в моем кресле с моим котом на коленях! Но ботинки, освещенные призрачным светом уличного фонаря, сказали то, о чем я, возможно, уже догадался.

Когда я был подростком, парни в нашем городке носили только один вид обуви – кеды. Черные. Производства «Конверз Чак Тэйлорз» или «Пи-эф Флай-ерс» и ничего другого. И если ты надевал что-то иное, то был полный нуль. Ребята любят воображать себя индивидуалистами, но если не считать военных, то по части одежды именно тинейджеры придерживаются самых строгих правил.

А потому, когда мой родитель вернулся из командировки в Даллас и протянул мне пару оранжевых ковбойских ботинок – оранжевых, – я с трудом удержался от смеха. Ковбойские ботинки? За кого он меня принимает, за психа какого-нибудь, за Одинокого Рейнджера[26]? Я любил своего старика даже в худшие свои деньки, но порой я его совершенно не понимал. Я притащил ботинки в свою комнату и сунул их в черную дыру, какую являл собой мой платяной шкаф. Прощайте, друзья.

Но на следующее утро, когда я полез в шкаф за рубашкой, они оказались на своем месте – новенькие, сияющие и по-прежнему оранжевые. Я на них посмотрел. Потом я посмотрел на свои вконец истрепанные черные кеды на полу. Потом я улыбнулся, вытащил из шкафа ботинки, надел их и вышел из дома навстречу новому дню. Я был самым отпетым парнем в городке. Хуже некуда. Те немногие из Крейнс-Вью, что меня не ненавидели, откровенно говоря, должны были бы. И коли мне взбрело на ум быть Роем Роджерсом[27] в немыслимой обуви, никто из моих ровесников, будучи в здравом уме, не осмелился бы высмеять меня в лицо, потому что они знали: я любого живьем сожру. И я носил эти ковбойские ботинки, пока они буквально не развалились у меня на ногах, и горько сожалел, когда пришлось выбросить их на помойку.

Свет фонаря из окна широкой полосой падал на оранжевые ковбойские ботинки. С того места, где я стоял, они казались совсем новыми, Я перевел взгляд с ботинок – на ноги, на туловище, потом, помедлив немного, чтобы мой мозг перевел дыхание, я наконец посмотрел ему в лицо.

– Сукин сын!

– Нет, поганец моего сердца!

Это был я, семнадцати лет от роду.

– Я что, умер? Умер, но не заметил как. И вся эта чертовщина творится со мной и вокруг меня, потому что я мертвый, да?

– Не-а.

Он бережно поднял Смита с колен и опустил на пол. Когда он шагнул вперед, свет упал на его рубашку. Сердце у меня в груди подпрыгнуло, потому что я ее хорошо помнил! В крупную сине-черную клетку – я украл ее в Нью-Йорке, в магазине на Сорок пятой улице. Надел ее в примерочной, оторвал все бирки и вышел на улицу, оставив мою старую рубашку на вешалке.

– Нет, ты не умер. Ты не умер, и я тоже не умер. Не знаю, где я был, ну, да и хер с ним – мальчонка вернулся! Ты что, не рад видеть старого поганца?

Поганец моего сердца. Я сто лет не слышал этого выражения. Однажды мой отец пришел забрать меня из полицейского участка. Когда мы с ним вышли на улицу, он схватил меня сзади за шею и как следует встряхнул. Роста он был маленького да и силой не отличался, но если выходил из себя, то мне доставалось по первое число. Может, потому, что я очень его любил, доставлял я ему одни только разочарования. Какая-то моя часть отчаянно хотела, чтобы он мог мной гордиться. Но большая часть совала ему в лицо вонючую задницу и своим дурным поведением говорила – можешь поцеловать в любую половинку. Я не переставал удивляться, почему он продолжал меня любить.

– Поганец ты ебаный, ты ебаный поганец моего сердца. Чтоб тебя черти взяли.

Больше всего меня поразило его ругательство. Отец вообще редко когда бранился, а этого слова и вовсе не произносил. Он был остроумен, любил метафоры и игру слов – «Достучаться до тебя, сын, все равно что пытаться поднять одноцентовик с пола». Кроссворды и палиндромы были его хобби. Он помнил наизусть много стихов, его кумиром был Теодор Ретке[28].

Подобные словечки были так же далеки от его словаря, как Бутан. Но вот теперь он произнес его дважды в мой адрес в течение пяти секунд.

– Прости, па, мне очень жаль, что так получилось.

Он все еще держал меня за шею, прижимая мою голову почти вплотную к своему побагровевшему лицу. Я ощущал жар его ярости.

– Нисколько тебе не жаль, поганец. Если б ты и в самом деле раскаивался, мне было бы на что надеяться. Ты молод и неглуп, но человек ты пропащий. Не думал, что придется сказать такое, Фрэнни. Мне стыдно за тебя.

Этот разговор ничего в моей жизни не изменил, но слова отца меня больно ранили, и рана долго кровоточила. Прежде меня словно хранила от всего и всех моя броня, она даже от отца меня защищала, и вот я остался без нее. После этого я всегда считал, что эта фраза знаменовала собой конец какого-то важного этапа моей жизни.

– Ну?

– Что – ну?

– Я вернулся после стольких лет. Чудо наяву – обосраться можно, а ты стоишь, засунул себе палец в жопу и помалкиваешь.

– Что же я, по-твоему, должен делать?

– Облобызать меня, – он полез в нагрудный карман и вытащил «Мальборо», эту мою любимую красно-белую пачку смерти. Я эти сигареты всю жизнь курю и ни об одной не пожалел. Магда хотела, чтобы я бросил, но я сказал – дудки. – Хочешь?

Я кивнул и подошел к нему. Он встряхнул пачку, и пара сигарет выскочила вверх. Он протянул мне помятую зажигалку «Зиппо». Я ее сразу узнал и улыбнулся. Сбоку на ней было выгравировано: «Фрэнни и Сьюзен – любовь навек». Сьюзен Джиннети, ныне мэр Крейнс-Вью, в ту пору была как кошка влюблена в вашего покорного.

– Я уж и забыл об этой зажигалке. Знаешь, как сложилась жизнь у Сьюзен?

Он прикурил и сделал слоновью затяжку.

– Нет, и не желаю об этом слышать. Нам надо поговорить обо всем, что случилось. Где хочешь – здесь или выйдем? Мне все равно.

Говорил он – ну прямо-таки Джо Кул[29], но было ясно, что он бы предпочел выйти на улицу. На мне была пижама – нужно было надеть куртку и ботинки.

Одевшись, я как можно тише открыл заднюю дверь и жестом предложил ему выйти.

– Не бойся, нас никто не услышите Когда я с тобой, никто тебя не хватится.

– Как такое возможно?

Он соединил кончики указательных пальцев.

– Когда мы с тобой вместе, все остальное останавливается, понял? Люди, вещи – в общем, все.

Я опустил взгляд и увидел, что кот вышел из дома вместе с нами.

– Все, кроме Смита.

– Да. Но он нам понадобится.

Я посмотрел на себя юного в футе от меня, потом на Смита.

– Почему я так спокойно все это принимаю?

– Потому что ты давно знал, что это случится.

– Что я знал? Что случится? Чему ты улыбаешься?

– Щас помру от смеха. Ну, пойдем, что ли?

СТРОИТЕЛЬНАЯ ЛИСА

Он харкнул, и в каком-нибудь дюйме от моей ноги на землю громко шлепнулся белый жирный комочек. Я уставился на харкотину, потом медленно повернулся и взглянул на него. Я прекрасно понимал, что он делает и зачем.

– Если я съезжу тебе по морде, я это почувствую?

Его правая рука с сигаретой замерла на полпути ко рту.

– А ты попробуй, срань болотная! Ну, попробуй!

В голосе его слышались вызов и угроза. В один из периодов моей истории этот голос наводил страх на половину жителей округа. Теперь же у меня только возникало желание потрепать парнишку по затылку и сказать: да ладно, малыш, что ты так кипятишься. Тебе вовсе необязательно в меня плевать, чтобы объясниться.

– Не забывай, малый, что у меня есть перед тобой преимущество: я знаю нас обоих – тебя и себя. А ты – только себя нынешнего, а не того, каким ты станешь через три десятка лет.

Он отшвырнул сигарету прочь. Она покатилась по земле, рассыпавшись дорожкой красных и золотистых искр. Когда он снова заговорил, в голосе уже не было злости – одна тоска.

– Как ты мог до такого дойти? Я сидел в этом доме и все думал: «Вот, значит, как! Вот, значит, что меня ждет. Желтенькие кресла в цветочек, журнал «Тайм» за прошлую неделю. Билл Гейтс. Что это еще за гребаный Билл Гейтс?! Что с тобой стряслось? Что стряслось со мной?

– Ты вырос и повзрослел. Все вокруг изменилось. А какой ты себе представлял свою будущую жизнь?

Он кивнул на дом.

– Во всяком случае, не такой, это уж точно! Никаких «Папа знает лучше»[30] и «Шоу Энди Гриффита»[31]. Что угодно, только не это!

: – Что же тогда?

Он заговорил медленно, тщательно выбирая слова, мечтая вслух:

– Точно не знаю… Ну, может, шикарная квартира в большом городе. В Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Толстые ковры, белая кожаная мебель, крутая стереосистема. И женщины – много самых разных женщин. А ты, оказывается, женат! И на ком – на Магде Островой, господи ты боже мой! На этой вертлявой малявке Магде из десятого класса.

– Ты не находишь, что она хорошенькая?

– Она… ты чего – не понимаешь? Она женщина. Я хочу сказать, ей же лет сорок!

– Так ведь и мне тоже, братишка. Больше.

– Я знаю. Но у меня все это никак не укладывается в голове, – он потупил взгляд, кивнул. – Слушай, ты пойми меня правильно…

– Проехали.

Идя по своей улице, я старался видеть мой мир его глазами. Насколько иначе он воспринимался тридцать лет спустя? Что здесь изменилось? Когда я думал о Крейнс-Вью, меня всегда утешало, что в нем почти ничто не изменилось, разве что в центре открылась пара новых магазинов да построили один-два новых дома. Но у него могло возникнуть впечатление, что он оказался в другом мире.

Твой дом там, где тебе всего удобнее. Но эти понятия у подростка и взрослого совсем разные. Когда я был мальчишкой, Крейнс-Вью казался мне чем-то вроде трамплина для прыжков в воду, с которого я непременно спрыгну в какой-нибудь здоровенный бассейн. Я попрыгал на краешке, проверяя упругость доски и прикидывая, каким способом буду нырять. Подготовившись, я отошел назад, разбежался и – была не была – подпрыгнул. Мне в юности было вполне удобно в Крейнс-Вью, потому что я знал: в один прекрасный день я уеду отсюда и прославлюсь на весь мир. Нисколько в этом не сомневался. Учился я паршиво, никаких правил для меня не существовало, в полиции на меня завели досье, но я был уверен, что вода, в которую я прыгну, будет приятной и теплой.

– Где отец?

– Умер четыре года назад. Он на городском кладбище, если хочешь к нему наведаться.

– А он одобрял, как ты живешь?

– Да, он был вполне мной доволен.

– А меня он всегда считал настоящим говном, – за напускной бравадой в его голосе слышались нотки сожаления.

– Так ведь ты же и был говном. Не забывай – я был с тобой. Я был тобой.

Некоторое время мы шли молча. Ночь была прохладной. Сквозь тонкую подошву туфель я ощущал холодные камни тротуара.

– А как тебе эта девчонка? Дочка Магды.

– Паулина? Очень неглупая, хорошо учится. Замкнутая.

– А чего это она среди ночи торчит перед зеркалом в чем мать родила?

– Полагаю, примеряет новые обличья.

– А она ничего себе. Особенно если сиськи чуток отрастит.

Что-то внутри меня екнуло. Мне не нравилось слушать подобные речи о моей падчерице, особенно после той неловкости, которую ощутил, увидев ее голой. Но через секунду я уже усмехался, потому что понял: я сам произношу эти слова. Я семнадцатилетний. Потом он сказал кое-что, от чего мои мысли приняли другое направление.

– Тебе придется сильно мне помочь, я же ведь ничегошеньки не знаю.

– Ты это о чем?

Остановившись, он тронул меня за руку – мимолетное прикосновение, словно против его воли, по необходимости.

– Кое-что мне известно, но совсем не так много, как ты, поди, думаешь. Ничего о том, что здесь происходило, после того как я убрался. Я знаю, что было до того, ну, когда я рос и всякое такое, а потом – ничего.

– Тогда почему ты здесь?

– Посмотри на своего кота. Он тебе рассказывает.

Смит все еще был с нами, но шел как-то странно: перебегал от меня к нему, проскальзывая между ног, как будто сшивал нас невидимой нитью. Фокус не из простых, но при взгляде на него казалось, что делает он это без труда, как и большинство котов.

– Я здесь, потому что тебе это нужно. Тебе нужна моя помощь. Сейчас налево. Нам надо к дому Скьяво.

– Но ведь ты минуту назад сказал – ты не знаешь, что происходит в городе. Так откуда ж тогда тебе известно про Скьяво?

– Слушай, я здесь уж никак не для того, чтобы тебя морочить. Я тебе расскажу, что знаю. Не поверишь – твои проблемы. О Скьяво мне вот что известно: они муж и жена и на днях исчезли из своего дома. Вот к этому-то дому мы сейчас и идем, потому как тебе там надо кое-что увидеть.

– Зачем?

– Без понятия!

– Кто тебя прислал?

Он помотал головой:

– Без понятия.

– Откуда ты явился?

– Без понятия… Из тебя. Откуда-то из тебя.

– Толку от твоих объяснений столько же, как от козла молока.

Он развернулся и пошел спиной вперед – лицом ко мне.

– Что сталось с Винсом Эттрихом?

– Бизнесмен. Живет в Сиэтле.

– А Зайка Глайдер?

– Вышла за Эдвина Лооса. Они живут в Такахо.

– Бог ты мой, так они все-таки поженились! Потрясающе! А как Эл Сальвато?

– Погиб. Он и вся его семья попали в автокатастрофу. Вблизи города.

– Сколько тебе теперь?

– Сорок семь. А то ты сам не знаешь! Разве они тебе этого не сообщили?

Он выпятил нижнюю губу.

– Ни хера они мне не сказали. Господь не указывал на меня перстом и не говорил: «Ступай!» Это тебе не «Десять заповедей». Никакой я тебе в жопу не Чарльтон Хестон с компанией, чтобы воды жезлом разделять[32]. Просто я только что был в одном месте, а через минуту – уже здесь.

– Информация ценная, ничего не скажешь, – я многое хотел к этому добавить, но замолчал, потому что услышал стук молота. Это в три часа ночи. – Слышишь?

Он кивнул.

– Это там, дальше по улице, – по выражению его глаз, по тому, как он украдкой огляделся по сторонам и снова уставился на меня, я понял: парень знает куда больше, чем говорит.

– Тебе известно, что это?

– Давай-ка лучше пойдем поскорее, а? Потерпи, пока мы туда дойдем.

Продолжая шагать спиной вперед, он старался больше не встречаться со мной взглядом. Мне стало ясно, что из него больше слова не вытянешь, и я сменил тему.

– Не возьму в толк, где ж ты все-таки обретался? Был там, вдруг очутился тут. Но где это – там?

– А куда ты попадаешь, когда тебя сморит дремота? Или когда спишь ночью? Вот что-то в этом роде. Точно не знаю. Не совсем чтобы здесь, но и не так чтобы очень далеко отсюда. Все, кто мы есть и кем были, всегда где-то рядом. Не так чтобы в одной комнате, но в одном доме. В одном доме, но не в одной комнате.

Прежде чем я успел осмыслить эти его слова, мы оказались в квартале от дома Скьяво. Даже отсюда было видно, что там творятся чудные дела.

Среди ночной тьмы дом был ярко освещен со всех сторон. На здание отовсюду были нацелены лучи света. Моей первой мыслью было – катастрофа в шахте. Ну, вы понимаете, по телевизору вечно что-нибудь такое показывают: горная выработка где-нибудь в Англии, или России, или в Западной Виргинии. Где-то там глубоко под землей что-то случилось – взрыв или обрушение. Спасатели тридцать часов пробиваются к выжившим. У шахты и ночью светло, как днем. Понавезли всяких прожекторов на десять миллионов свечей, чтобы рабочим было светло.

Именно так и выглядел дом Скьяво. Это зрелище на фоне задника темной ночи было таким необычным и сюрреалистическим, что, чем бы они тут ни занимались, выглядело это все весьма подозрительно.

Да и кто они были, эти они? Рабочие. Когда мы подошли поближе, я стал вглядываться – не увижу ли знакомого лица, но такого не обнаруживалось. Одетые кто во что, парни в желто-оранжевых касках устанавливали строительные леса. Они проворно возводили вокруг дома сложную систему переплетающихся металлических труб, опор, креплений. Когда их работа будет закончена, дом окажется внутри причудливого металлического плетения, как насекомое в гигантской металлической паутине. Мы остановились на дорожке напротив дома и смотрели за их работой. Достаточно было понаблюдать за ними минут пять, чтобы понять: эти парни свое дело знают. Никаких тебе лишних движений, никакого дуракаваляния, никакого тебе «круглое таскать, плоское катать». Серьезные ребята – пришли сделать работу и не задерживаться.

Они почти не производили шума, и вот это-то и было самое странное. Для полноты странного впечатления было бы лучше, если бы они вообще не издавали никаких звуков, но дела обстояли иначе. Какой-то шум все-таки был: удары металла о металл, скрип и стон труб, прилаживаемых одна к другой, прибалчиваемых, воздвигаемых. Но при таком количестве людей и размахе работ здесь должен был бы стоять оглушительный грохот. А его и в помине не было! Да, кое-что доносилось, но не столько, чтобы поверить в реальность происходящего. Как это было возможно?

– Они совсем не шумят.

Парень потер себе нос.

– Я тоже об этом подумал. Будто на все это какой глушитель надели.

– Что это они с домом делают? Зачем эти леса? И почему – среди ночи?

– Откуда мне знать, шеф? Я должен был просто тебя сюда привести.

– Вранье! – я не верил ни одному его слову, но спорить было бесполезно. Он скажет только то, что сочтет нужным, а об остальном мне придется догадываться самому.

Я подошел к рабочим и спросил одного из них, где найти бригадира. Тот указал на высокого смуглого мужчину, похожего на индийца, тот как раз проходил мимо в нескольких футах от нас. Сделав несколько широких шагов, я поравнялся с ним.

– Простите, можете уделить мне минутку?

Он окинул меня оценивающим взглядом, словно я был баклажаном или проституткой и он прикидывал, стоит ли тратить на меня свои деньги.

– Моя фамилия Маккейб. Я начальник полиции Крейнс-Вью.

Его это не впечатлило. Он скрестил руки на груди и ничего мне не ответил.

– Почему вы здесь? У вас есть разрешение? Что вы делаете с домом? Где Скьяво?

Он по-прежнему не произносил ни слова, разве что губы его тронула едва заметная улыбка. Словно я сказал что-то смешное. Я мысленно перемотал назад пленку и прослушал еще раз – ничего смешного.

– Я задал вам вопрос.

– Но это не значит, что у меня есть ответ,– он говорил с сильным индийским акцентом, когда язык не шевелится во рту, как корова, разлегшаяся посреди дороги, и словам надо его обходить, чтобы выбраться наружу.

– Ты не хочешь объяснить, что здесь к чему? – парнишка подступил к бригадиру чуть ли не вплотную. Голос его звучал абсолютно непримиримо – настоящая попытка словесного нокаута.

– Я ничего не объясняю. Я работаю! Не видишь что ли, я занят!

– Вот врежу тебе поджопник, сразу освободишься, Гунга Дин[33].

Глаза индийца расширились от ярости и изумления.

– Ах ты срань…

Бах! Мальчишка таким быстрым и сильным ударом двинул ему в пах, что раздался резкий хлопок, похожий на взрыв. Хватая ртом воздух и держась руками за яйца, мужчина рухнул на землю. И парень тотчас же стал лупить его ногой по лицу – бух-бух-бух, – будто пытался открыть дверь. Бригадир, чьи руки были заняты другим, даже не успел закрыть голову, как на него обрушился град ударов.

Парень улыбнулся и раскинул руки в стороны, словно крылья, так, будто собирался исполнить греческий танец сиртаки. Грек Зорба[34] на твою голову – бах-бах-бах. Стремительность и злость его атаки были чудовищны. Мальчишка в секунду разогрелся от нуля до ста градусов, от слов тут же перешел к делу. И этот мальчишка был я.

При виде того, как он лупит бригадира, какая-то моя часть кричала: «Так его!» Мы это теряем, оно исчезает, испаряется. Безоглядная смелость, черная ярость и самозабвение юности. Головокружение от полноты жизни. Это уходит, утекая как вода сквозь трещины, которых становится тем больше, чем старше мы делаемся. Они появляются, когда мы начинаем страховать свои жизни, берем ипотечные кредиты или узнаем о не самых благоприятных результатах медицинского обследования. Они появляются, когда теплая ванна становится не столько приятна, сколько необходима. Когда мы предпочитаем расчет – спонтанности, удобства – потрясениям. Дело не в том, что мы взрослеем, мы просто делаемся ручными, трусливыми, предсказуемыми, нерешительными, скептичными почти по любому поводу. Отнюдь не малая часть моей души любила этого отвязанного мальчишку, который принялся лупить человека всего лишь за то, что тот ответил нам нелюбезно, не так посмотрел. Эта моя часть жаждала к нему присоединиться. Стыдно ли мне в этом признаваться? Да ничуть.

Я схватил парня за шиворот и оттащил прочь от индийца. Его тело было точно наэлектризованное – сплошное высокое напряжение и несгибаемость. Силы мне не занимать, но не уверен, смог ли бы я его одолеть.

– Хватит! Довольно, говорю! Ты победил.

– Да пошел ты в жопу! – он попытался еще раз пнуть индийца, но не достал.

– Уймись же!

– Не смей мне… – он повернулся и сунул мне кулак в лицо. Я перехватил его руку и тем же движением заломил ее ему за спину. Другой рукой я обхватил его шею и слегка сдавил.

Без толку. Каблуком своего ковбойского ботинка он ударил меня по пальцам правой ноги. Меня точно огнем обожгло. Я разжал руки. Он отпрыгнул в сторону и, приняв боксерскую стойку, стал приплясывать вокруг меня, нанося удары по воздуху, ныряя, делая обманные движения. С кем он сражался? Со мной, с индийцем, со всем миром, с жизнью.

– Ты чего это, мудила, о себе возомнил? Думаешь, я тебе по силам? Думаешь, так вот запросто меня одолеешь? Ну, попробуй! Давай, давай!

Я стоял на одной ноге, как фламинго, тетешкая ушибленные пальцы, и наблюдал за ним. Индиец лежал на животе, руки внизу, и глухо стонал. Я-юнец продолжал пританцовывать поблизости – ни дать ни взять Мохаммед Али[35]. Вокруг нас собрались несколько рабочих – посмотреть на наши игры. Пока я держал себя за ногу, один из них вышел из толпы и огрел мальчишку доской по голове. После этого работяга так и остался стоять со своей дубиной в руках – видок у него был глуповатый, словно он ждал: вот сейчас появится кто-нибудь и скажет, что ему делать дальше.

Мальчишка оказался на земле на всех четырех, голова низко-низко. Кто-то помогал индийцу встать на ноги. Я проверил ногу – все ли в порядке. Болела она здорово, но не смертельно.

– А теперь всем слушать меня! Кто здесь старший? Что это за строительная компания? Где разрешение на работы? Я хочу видеть все немедленно.

– фрэнни? – позвал меня знакомый голос.

Мальчишка, все еще стоявший на четвереньках, повернул голову – ведь это было и его имя. Неподалеку стоял Джонни Петанглс, держа в руках большую бутыль содовой. Он бесстрастно меня разглядывал.

– Что ты делаешь, Фрэнни?

Я посмотрел на него, потом на дом, рабочих, малыша Фрэна на земле. Мне казалось, что все смотрят на меня, но никто не издавал ни звука. И тут меня осенило. Я пальцем указал на дом.

– Что ты там видишь, Джонни? Что там такое?

Он поднес горлышко бутылки ко рту и сделал большой глоток. Опустив бутылку, он громко рыгнул и неловко вытер рот тыльной стороной ладони.

– Ничего. Вижу дом, Фрэнни. Хочешь моей содовой?

Я протиснулся к дому сквозь толпу рабочих. Здесь пахло древесной стружкой, раскаленным металлом, бензином. Пахло гвоздями, вбитыми в доски, только что выключенными электроинструментами, пропотевшей фланелью, пролитым на камни кофе. Пахло множеством мужчин, занятых тяжелой физической работой. Я ухватился рукой за один из длинных стальных стержней в лесах и стал его трясти, пока вся конструкция не начала тихонько позвякивать.

– Что это такое, Джонни? Ты это видишь?

– Я же тебе сказал – это дом.

– Ты что, не видишь строительные леса?

– Это что такое?

– Металлические решетки вокруг дома. Такие бывают на стройках, а еще когда ремонт делают.

– Не-а. Никакой здесь нет строительной лисы. Дом, и больше ничего.

Последние слова он произнес нараспев – та-та-ти-та-та-та-та – и одарил меня одной из своих редких улыбок.

Я указал на мальчишку, лежавшего на земле.

– А его видишь?

– Кого?

– Джонни не может меня видеть, я ведь тебе говорил. Никто ничего этого не видит, только ты.

– Почему?

Мальчишка вдруг замерцал – стал то исчезать, то появляться, как при помехах на телеэкране. Потом он стал блекнуть. То же произошло и с рабочими, и с металлической паутиной вокруг дома Скьяво. Все стало растворяться, тускнеть, из осязаемого сделалось бесплотным, а потом вовсе исчезло.

– Почему только я?

– Найди пса, Фрэнни. Отыщи его, тогда и поговорим.

Я хотел к нему подойти, но неудачно ступил на ушибленную ногу. Боль меня буквально ослепила.

– Какого пса? Того, которого мы похоронили? Олд-вертью?

– С кем это ты говоришь, Фрэнни?

Джонни поднес горлышко бутылки ко рту. Он дунул в нее, и послышался низкий печальный звук, с каким корабль покидает гавань.

Все пропало из виду. Металлическая паутина вокруг дома Скьяво исчезла. Никакой тебе стройки, никаких рабочих – все как всегда. С земли исчезли погнутые гвозди и стружка, инструменты, электрошнуры, пустые банки от кока-колы. Остался необитаемый дом посреди ухоженного участка на тихой улице в три часа пополуночи.

Петанглс снова дунул в бутыль.

– Как это вышло, что ты нынче здесь, Фрэнни? Сколько гуляю, никогда тебя прежде не встречал, – и снова этот звук уходящего корабля.

– Дай-ка мне эту дурацкую бутылку!

Выхватив бутыль у него из рук, я размахнулся и зашвырнул ее подальше. Но и она исчезла, потому что звука ее падения я не услышал. Я повернулся и зашагал к дому. Джонни пустился следом за мной.

– Джонни, отправляйся домой. Спать ложись. Не ходи за мной. Не следи за мной. Я тебя люблю, но не надоедай мне сегодня. Понял? Не сегодня.

Билл Пегг свернул к школьной парковке, а я смотрел в окно машины. Когда мы остановились, я протянул руку и выключил сирену и проблесковый маячок. Двигатель замолчал, но мы еще с минуту посидели в молчании, собираясь с духом для того, что нас ожидало.

– Кто эта девчушка?

– Антония Корандо, пятнадцать лет, появилась в школе в этом году. Одиннадцатый класс.

– Всего пятнадцать – и в одиннадцатом классе? Должно быть, умненькая девочка.

– Похоже, не очень.

Билл покачал головой и потянулся за блокнотом. Я вышел из машины, проверил карманы – при мне ли все то, что мне может понадобиться: записная книжка, ручка, депрессия. Сегодня утром десять минут спустя после моего прихода на службу позвонил директор школы и сообщил, что в женском туалете найдено мертвое тело. Девочка сидела на унитазе, а обнаружили ее только потому, что шприц, которым она воспользовалась, выкатился из-под двери и валялся на полу возле кабинки. Одна из учениц его заметила, заглянула под дверь и бросилась за помощью.

Мы вошли в здание школы, и меня передернуло, как всегда, стоило мне переступить этот порог. В течение шести лет моей юности это было для меня худшее место на земле. И сегодня, жизнь спустя – позади остались Гималаи юности, я давно уже шествую по равнине среднего возраста, – до сих пор, как войду сюда, у меня мурашки по коже бегут.

Директор, Редмонд Миллз, ждал нас в холле. Редмонд мне нравился. Жаль, что, когда я учился, здесь не было директора вроде него. Самым важным событием своей жизни он считал посещение Вудстокского фестиваля[36]. От него так и веяло шестидесятыми, словно резким запахом пачули[37]. Но по мне, так это в сто раз лучше, чем прежние фашисты, руководившие школой в мое время. Редмонду небезразличны были дети, учителя и вообще Крейнс-Вью. Я часто с ним сталкивался в закусочной напротив школы часу этак в одиннадцатом вечера – это он еще только забегал перекусить по дороге домой. Теперь на нем просто лица не было.

– Плохие вести, Редмонд?

– Чудовищно! Чудовищно! Такое у нас впервые, Фрэнни. Уже вся школа об этом знает. Ни о чем другом и не говорят.

– Еще бы.

– Вы ее знали? – мягко спросил Билл, как если бы погибшая приходилась Редмонду дочерью.

Редмонд бросил быстрый взгляд по сторонам, словно собирался сообщить что-то опасное и не хотел быть услышанным.

– Она была такой серенькой мышкой, Билл! «Прилежание» – вот как ее следовало бы назвать! Ее сочинения всегда были на десяток страниц длиннее, чем требовалось, а если она не попадала в пятерку лучших учеников, то вполне могла впасть в истерику. Вы меня понимаете? Я этого совершенно не могу взять в толк. Она учебники носила, прижав к груди, как какая-нибудь героиня телешоу пятидесятых, а когда учителя с ней заговаривали, опускала глаза – такая была застенчивая.

Он повернулся ко мне, и на его лице появилось циничное выражение. Громким, злым голосом он сказал:

– У меня в школе и сатанисты учатся, Фрэнни! У них на шеях вытатуированы свастики, а их подружки в последний раз принимали ванну в момент рождения. Вот они бы и убивали себя. Но только не эта девочка, не Антония.

Перед моим мысленным взором тут же возникла Паулина в ванной прошлой ночью, прикрытая одной лишь тушью для ресниц и жеманством. Кто знает, что делала Антония Корандо за закрытыми дверьми, когда домашние считали, что она решает задачи по математике? Кто знает, о чем она мечтала, что скрывала, какой воображала себя? И что она рассчитывала обрести, втыкая иглу с героином себе в вену, сидя на унитазе в школьном туалете?

– Ты ее не перемещал?

– Перемещал ее? Зачем бы я стал это делать, Фрэнни?! Она мертва. Куда бы я ее дел – в свой кабинет?

Я похлопал его по плечу.

– Все в порядке. Не волнуйся, Редмонд.

Хотя он и был мягким человеком, глаза его к этому времени стали какими-то безумными. И не мудрено – после того, что они видели этим утром.

Мы шли по пустым, гулким коридорам. А в классах кипела жизнь – я видел это сквозь маленькие оконца в дверях. Учителя писали мелом на досках, ребята в белых фартуках и пластиковых очках колдовали над газовыми горелками. В лингафонной лаборатории валяли дурака двое, но стоило им нас заметить, как оба они исчезли из виду. В следующем помещении высокая красивая девушка в черном стояла перед классом, читая вслух из большой красной книги. Она провела рукой по волосам, и я подумал: ого, Фрэнни, каким он передо мной предстал прошлой ночью, наверняка бы в нее влюбился. Я заглянул еще в один класс и сразу же узнал моего старого учителя английского. Этот старый сукин сын однажды заставил меня выучить стихотворение Кристины Росетти[38], которое я по сей день не могу забыть:

Когда умру, любимый,

Печальное не пой…

Прямо в тему.

У двери туалета Редмонд остановился и полез в карман за ключом.

– Не знал, что делать, и решил запереть на всякий случай.

– Единственно верное решение. Так, давайте взглянем.

Редмонд толкнул дверь, предлагая нам пройти первыми. От света, этого неестественного, яркого, жуткого света общественного туалета, все выглядело еще мрачнее. Здесь ничего не спрячешь – тут нет никаких теней, все открыто. Из шести имевшихся здесь кабинок двери открыты были только у одной.

В свой последний день на земле Антония Корандо надела серую с короткими рукавами фуфайку Скидмор-колледжа, черную юбку и ботинки «док мартенс»[39]. Увидев их, я вздрогнул – последний крик молодежной моды. Паулина как-то сказала с ноткой презрения, что «доки» носят в основном те, кто изо всех сил пытается казаться крутым. Бедная добропорядочная Антония, всегда добросовестно выполнявшая домашние задания, – покупка этих ботинок наверняка была для нее серьезным поступком. Ей, наверно, потребовалось немало мужества, чтобы их надеть, – ведь она знала, как придирчиво разглядывают ребята одежду друг на дружке. Может, она впервые их примерила в своей комнате за плотно закрытой дверью, прошлась взад-вперед, глядя на себя в зеркало – как она выглядит, какая у нее походка, выйдет ли из нее девчонка от Дока Мартенса.

Но хуже всего были носки – цвета пожарной машины, все в мелких белых сердечках. Кожа ее над носками тоже была белой, но иного оттенка и такой прозрачной, что под поверхностью можно было разглядеть переплетение голубоватых вен.

Я всего только полицейский из маленького городка. Но за долгие годы повидал немало смертей и насилия как здесь, так и во Вьетнаме, где был санитаром, так что знаю, о чем говорю, – в большинстве случаев от таких вот мелочей сердце и леденеет от ужаса. Мертвые – это только мертвые, и ничего больше. Но остается то, что их окружает после смерти, или то, что они взяли с собой в свое последнее мгновение. Девчонка умирает от передозировки героина, а тебя больше всего поражают ее красные носки с белыми сердечками. Отец семейства на своей серебристой машине въезжает в дерево, гибнет вместе с женой и сыном, а ты никак не можешь забыть, что из уцелевшего радиоприемника, когда ты туда подошел, неслись звуки твоей любимой песенки «Салли, обойди розы»; синяя бейсболка с надписью «Нью-Йорк Мете» в пятнах крови на полу гостиной; кошка с опаленной шерстью во дворе сгоревшего дома; Библия, которую самоубийца оставил у своей кровати открытой на Песни песней Соломона… Вот такое запоминается, потому что это последние подробности их последнего дня, последние мгновения, когда еще бились их сердца. Все это остается, когда их уже нет, последние снимки в их альбоме. Этим утром Антония подошла к своему шкафу и выбрала красные носки с белыми сердечками. Может ли это оставить тебя равнодушным, если ты знаешь, что через три часа ее уже не будет в живых?

Редмонд разрыдался. Мы с Биллом растерянно переглянулись. Я дал ему знак увести директора в коридор. Ему больше нечего было здесь делать.

– Прошу прощения. Я просто не могу в это поверить.

Мой помощник Билл Пегг хороший парень. Несколько лет назад он потерял дочь, умершую от кистозного фиброза[40], и горе сделало его совсем другим человеком. У него после этого появился подход к людям, потрясенным и убитым горем: он умел поддержать их в первые невыносимо тяжелые минуты, когда настоящий ужас вошел в их жизнь. Когда они пытаются понять новый для них язык скорби, а также приноровиться к потере гравитации, к этой невесомости, которая приходит с отчаянием и тяжелыми мучениями. Когда я спросил Билла, как это ему удается, он ответил:

– Просто говорю с ними. Рассказываю все, что сам об этом знаю. Больше тут ничего не поделаешь.

Когда они вышли и дверь, скрипнув, закрылась, я подошел к Антонии и опустился перед ней на колено.

Если 6 кто-то вошел туда в этот момент, он подумал бы, что я спятил: словно делал предложение девушке, которая уснула, сидя на унитазе.

Одна ее рука свешивалась вниз. Другая лежала на коленях. Я предположил, что она правша, так что стал искать след от укола на ее левой руке. Голова ее упиралась в стену, выложенную белым кафелем. Глаза были закрыты. След от укола – маленькая красная точка – виднелся на левой руке чуть ниже локтевого сгиба. Я машинально проверил пульс. Разумеется, его не было. Потом дотронулся пальцем до красной точки.

– Вот отчего ты умерла, глупое дитя, – держа ее одной рукой за локоть, пальцем другой я еще раз провел по небольшой выпуклости в том месте, где в ее кожу вонзилась игла.– Вот из-за этого…

– Никакая я не глупая.

Услышав мягкий призрачный голос и отказываясь верить своим ушам, я машинально перевел взгляд с ее руки на лицо!

Голова Антонии медленно перекатилась слева направо, пока не вперилась прямо в меня. Она открыла глаза и снова заговорила тем же потусторонним голосом:

– Я не должна была умереть.

– Ты жива!

– Нет. Но я еще чувствую твое прикосновение. Тепло твоего тела. – Она говорила прерывистым, затихающим шепотом. Краник ее был перекрыт, но в трубах еще осталось немного воды, которая и капала себе потихоньку.– Скажи маме, я этого не делала. Скажи ей, это все они.

– Кто это сделал? Кто такие они?

– Найди пса.

Глаза ее были открыты, но пусты. В ней больше не осталось никаких следов жизни – они растворились в воздухе, возвратились в мир живых. Я видел, как они вышли из нее. Ничего особого не случилось, но я точно знал, что происходит. Жизнь вышла из нее, и теперь девочка была мертва.

По-прежнему опираясь на одно колено, я безмолвно заклинал ее вернуться, вернуться, чтобы помочь мне все понять.

– Фрэнни! – На пороге стоял Билл, придерживая дверь рукой. – Приехала «скорая», а я позвонил матери Антонии. Пойду туда. Не возражаешь?

– Конечно иди.

– Фрэн, ты в порядке?

– Нормально. Слушай, скажи Редмонду, я хочу покопаться в ее шкафчике. А если у нее был еще и шкафчик в спортзале, пусть и его мне откроет.

Я оставался на месте, пока тело готовили к выносу. Они не торопились. Я делал записи в блокнот, когда один из санитаров ко мне обратился:

– Глядите-ка! Вот так штука!

Он держал в руке перо – то самое, которое я видел уже слишком много раз. Но все же я его у парня взял и стал разглядывать, чтобы окончательно удостовериться.

– Откуда оно взялось?

Он блудливо улыбнулся, подняв брови.

– Выпало у ней из-под юбки! Во дает! Что ж это она себе щекотала перышком там под платьем, а? – усмехнулся он.

– Я его возьму.

Сунув перо между страниц, я захлопнул блокнот. Парень, судя по дурацкому выражению на его физиономии, подумал, что я шучу.

– Эй, шеф, – протянул он притворно жалобным голосом,– отдайте, я первый нашел!

– Заканчивайте и катитесь отсюда в жопу.

Улыбки на лицах санитаров погасли, и они через пять минут были готовы. Я шел за носилками, которые они катили по коридору. Урок еще не кончился, и нам, к счастью, не пришлось тащиться мимо школьников с разинутыми от любопытства ртами.

Я направился в директорский кабинет. Секретарша тут же протянула мне клочок бумаги с номером шкафчика Антонии и шифром кодового замка. Она сказала, что ни у кого из ребят нет больше личных шкафчиков для спортивных принадлежностей, их попросту на всех не хватает, школа в последние годы переполнена.

На ярко-розовом листке почтовой бумаги был написан номер: 622. Секунду я молча смотрел на эти цифры, потом ощутил боль, как от удара тупоконечной туфлей: у моего персонального шкафчика, когда я был старшеклассником средней школы Крейнс-Вью, был тот же номер. Цифры внизу – кодовая комбинация замка, тоже были в точности такими же, как и тридцать лет назад.

– Это верно? Вы не ошиблись? – от волнения я чуть не кричал.

Женщина озадаченно кивнула.

– Что вы. Я десять минут назад переписала это из ее личного дела.

– Вот паскудство!

Я собирался задать Редмонду еще кое-какие вопросы, но передумал. Надо было заглянуть в ее шкафчик немедленно. От моей растерянности не осталось и следа, теперь я был уверен в себе. Моя жена говорит: берегитесь Фрэнни, когда он знает, кто враг. Антония сказала, что ее убили. Спешно покидая директорский кабинет, я с ужасом подумал: а вдруг несчастную умертвили по той лишь причине, что у нее номер шкафчика совпадал с моим. Олд-вертью, я-подросток, дом Скьяво, Антония. Кто стоит за всем этим и чего они от меня добиваются?

Прозвенел звонок с урока. Оглушительный бах-трах-тарах дверей, захлопавших повсюду и выбивавших стоны из стен. Дети гурьбой высыпали в коридоры – их переполняла сумасшедшая, неодолимая энергия, образующаяся за сорок пять минут сидения в классах на какой-нибудь скучной алгебре. Они вмиг сбивались в стайки, словно металлические стружки, притянутые магнитом, тела сталкивались или ударялись друг о друга на пути бог знает куда. Воздух наполнялся криками и свистом, оглушительным, сумасшедшим хохотом. Три минуты свободы. Ухажеры встречались, чтобы на мгновение приникнуть друг к другу, прежде чем следующий урок обратным потоком растащит их в разные стороны и забросит на разные берега страны Скучляндии еще на сорок пять минут.

Я все это хорошо помнил. Да и можно ли когда-нибудь забыть себя шестнадцатилетнего с душой, полной дерьма и надежды?

– Привет, шеф.

– Привет, мистер Маккейб!

Некоторых учеников я знал. Кое-кто из плохих ребят старался не встречаться со мной взглядом. Я подмигнул одному, сказал «привет» двум другим – и все. Те, кто со мной поздоровался, большего и не желали. Я знал кое-что о школьном этикете. Мы могли прекрасно ладить вне этих стен, но здесь была их территория и действовали их правила. Я был взрослым, к тому же – копом. То есть настоящим чужаком.

Я немного замедлил шаг, внезапно сообразив, что иду этакой странненькой походочкой – ни дать, ни взять спортивная ходьба, что видишь на летних Олимпийских играх. Не то чтобы я смотрю Олимпийские игры, просто иногда, переключая каналы, вдруг увидишь стайку взрослых, переваливающихся в своих «шайках», как утки, с боку на бок. Спешить к шкафчику Антонии было бессмысленно – я не мог его открыть, пока детишки не разбегутся по классам. Я понятия не имел, что может оказаться внутри, и мне не хотелось, чтобы еще какие-нибудь жуткие сюрпризы стали достоянием посторонних глаз.

Футах в двадцати возле стены коридора я увидел Паулину. Она разговаривала с какими-то девицами. Меня она заметила, только когда я подошел к ним почти вплотную.

– Фрэнни! Это правда – насчет Антонии Корандо?

Я остановился и кивком приветствовал ее приятельниц, смотревших на меня со смесью любопытства и недоверия.

– А что вы об этом слышали?

– Что она умерла.

– Это правда.

Девушки переглянулись. Одна из них прижала ладонь к губам и закрыла глаза.

– Ты ее знала, Паулина?

– Совсем немного. У нас иногда были общие занятия в компьютерном классе. Мы разговаривали.

– Какая она была?

– Целеустремленная. Говорили, она была хорошей художницей, здорово рисовала. Но я ее почти не видела – она вечно что-нибудь зубрила.

– Совсем как некоторые! – с осуждением бросила одна из девушек, наверно, имея в виду, что Паулина грешит тем же.

Снова раздался звонок. Одна из девушек на ходу нарочито громко произнесла:

– А твой отчим очень даже ничего-о-о!

– Ну, хватит тебе! – голос Паулины зазвенел от негодования.

Я стоял у окна, пока коридоры не опустели и вокруг снова не воцарилась тишина. Машина «скорой помощи» выезжала со стоянки на дорогу. Я представил себе тело девочки на носилках: ноги в ботинках «док мартенз» раздвинуты буквой «V», руки крестом сложены на груди. На левой руке чуть ниже локтевого сгиба небольшой бугорок с красной точкой – след от укола. Скажите маме, я этого не делала. Это все они.

Много лет назад, в самом начале нашего с Магдой романа, выдалось у нас с ней особо страстное свидание. Когда мы, насытившись друг другом, лежали в изнеможении в постели – удовлетворенные, потные, не в силах пошевелиться, лицом к лицу, – Магда заглянула мне в глаза, до самой души заглянула, миль на десять вглубь, и сказала: «Запомни меня такой, Фрэнни. Не важно, что будет дальше, не важно, как долго это у нас продлится. Я хочу, чтобы ты меня запомнил такой, какая я сейчас, в эту минуту».

Антония? Я навсегда запомню ее голову на фоне белой кафельной стены, медленно открывающиеся мертвые глаза, последний факт ее жизни. Я этого не делала.

Шкафчик номер 622. Однажды я целых две недели хранил там заряженный пистолет. Пистолет, коричневого смертельно ядовитого паука-отшельника в банке из-под арахисового масла, самодельный «коктейль Молотова», который я изготовил в кабинете труда и швырнул в окно учительской машины. Потом я прятал там журнал успеваемости учителя по американской истории и первое, с автографом, издание «Семи готических историй» Исаака Динисена[41] – наш учитель английского принес эту книгу в школу, чтобы показать ученикам. Подростком я крал все подряд, будучи уверен: все, что мне нравится, должно быть моим.

Я машинально взялся за замок – большим пальцем сверху, остальными снизу, набрал нужную комбинацию цифр. Как только последняя была набрана, замок тихонько щелкнул. Я повернул ручку и распахнул дверцу.

У любой ученицы шкафчик -– ее святая святых. Это алтарь ее грез, ее каждодневного, ее желанного «я» – такого, каким бы она хотела его видеть. Антония Корандо не была в этом исключением. На внутренней стороне дверцы красовалась выдранная из журнала страница с черно-белой рекламой Кельвина Кляйна. На ней красавец в белоснежных трусах задумчиво смотрит в сторону горизонта. Может, прикидывает, не там ли его остальная одежка. На стенках внутри шкафчика полно других картинок: щенки, фотомодели, снимки очень скверного качества, сделанные поляроидом – семья, друзья, лица блаженные или глуповатые. Ничего особенного, но теперь, после того, что с ней случилось, все очень грустно. Кто снимет эти фотографии с дверцы и стенок – ее мать? Я представил себе, как эта несчастная женщина откроет дверцу, увидит этот трогательный маленький мирок и схватится за сердце от боли и горя – в сотый раз с тех пор, как узнала о смерти дочери. Знает ли мать, почему эти фотографии были так дороги ее Антонии? Будет ли она их хранить или избавится от них, чтобы не растравлять себе душу?

Что-то подобное случилось с матерью Магды тридцать лет назад, когда убили ее дочь. Она сохранила все. Только когда ее самой не стало, мне удалось убедить Магду сложить все вещи ее сестры в коробки и хранить их где-нибудь подальше от нашего дома и нашей жизни.

Учебник геометрии, всемирная история, ярко-голубой калькулятор, книжка комиксов под названием «Песочный человек»[42], спортивная форма (ничего экстравагантного или дорогого), множество ручек и фломастеров-маркеров. Два компакт-диска: Вилли Девилльх[43] и Рэнди Ньюмен[[44] – занятный музыкальный вкус.

А это что еще? В самом дальнем углу я увидел большой черный скоросшиватель. Вытащив его, я решил, что это ее конспекты. Но почему тогда Антония не носила его с собой, а оставила здесь? Судя по первым страницам, это и в самом деле были конспекты. Красивый почерк с наклоном, пространные записки (самые важные места выделены желтым маркером) о Платоне, Софокле, Византии и так далее и тому подобное. Я уже собирался закрыть папку – что мне эта доисторическая дребедень?

Но вдруг на одной из страниц внизу я увидел рисунок. Мозг отключился на пару минут во время урока, а рука сама, механически выводила эти линии – абсолютно точный карандашный набросок Олд-вертью. Мало того, он был запечатлен в той же позе, какую я видел на картине в доме Джорджа Дейлмвуда, так еще на земле у передних лап собаки лежало то самое перо.

Я перевернул страницу.

ПАЛАЧ ВЫБИВАЕТ ПОДСТАВКУ

– Они просто очаровательны.

– Джордж, я рад, что тебе нравится. Но что, черт побери, это значит?

Как всегда, мой добрый друг словно не слышал меня, даже головы не поднял от блокнота Антонии, когда я заговорил. У него на носу красовались очки с прямоугольными стеклами а-ля Кларк Кент[45], оправа была такой толстой, что казалось, перед каждым глазом висит миниатюрный телеэкран.

– И она сказала, что ее убили они? – он пристально разглядывал старательно вырисованную цветными карандашами сценку: мы с Фрэнни-младшим стоим, уставившись на дом Скьяво в паутине строительных лесов. Она изобразила все в точности, как было той ночью – не забыла и кота Смита у наших ног.

В скоросшивателе Антонии Корандо было шесть листов подробных записей, посвященных становлению Византии. На еще двадцати были ее зарисовки важных событий последних дней моей жизни. После я много времени посвятил розыскам других ее рисунков на ту же тему, но тщетно. Искал повсюду, но, похоже, она ограничилась только этими.

До сих пор не могу понять, хороши были те рисунки или нет. Джордж – тот сразу сказал, это, мол, рук гения, которого можно смело ставить в один ряд с прочими великими художниками-самородками вроде Генри Дарджера или А. Г. Риццоли[46]. Не знаю. Я увидел не рисунки, а взрывы. Глядя на них, понимаешь: кто бы их ни нарисовал, с головой у него было немного не того, а может, и не немного.

Олд-вертью был чем-то вроде привратника в сумасшедшем королевстве Антонии. На первом из рисунков под записями о Византии пес сидел в знакомой позе со знакомым пером у передних лап. Я обескураженно пробормотал: «Что ты тут делаешь?» – и перевернул страницу.

Следующей была картинка, изображавшая его на парковке у супермаркета «Гранд юнион». Я не сразу, но все же вспомнил, что именно там его и подобрали в день нашей первой встречи. Рисунки Антонии отличало присутствие в каждом из них чего-нибудь понятного и легко узнаваемого: Вертью на парковке, Фрэнни-младший и я перед домом Скьяво. Но все остальное было плодом воображения Антонии Корандо.

Прекрасный пример – «Вертью на парковке». У картиночки этой было что-то вроде рамки – вырисованный по кромке орнамент. Ничего себе такой орнамент, прямо-таки Иероним Босх и Роберт Крамб[47] в одном флаконе: танцующие бритвенные лезвия, которые держались за руки с комочками попкорна в виде испражняющихся ящериц с человеческими головами. А внутри этой рамки находилась другая: улыбающиеся капустные кочаны истекают шмотами крови из-под воткнутых им в макушки тесаков и кинжалов. Сверху на них мочатся в полете ангелы-гермафродиты. Каждый из рисунков пересекали надписи, выполненные огромными черными буквами: «смегма», «абсцесс», «Привет, мам!», а также бессмысленные фразы типа «Иисус Суп» или «manus maleficiens». Последнее, сказал мне Джордж, означает: «рука, не знающая добра». Он сдвинул очки вниз, и те неустойчиво повисли на его правом ухе.

– Когда это все началось, Фрэнни?

– В тот день, когда я похоронил Олд-вертью.

Он кивнул и принялся листать страницы, пока не нашел рисунок Антонии, на котором я опускал собаку в землю.

– А это ты заметил?

Он ткнул пальцем в какую-то маленькую деталь на картинке. Мне пришлось наклониться, чтобы ее разглядеть.

– Не пойму, что это.

– Черная лопата. Один из трех предметов, повторяющихся на каждом ее рисунке. Эта лопата, потом ящерицы…

– И я.

– Вот именно – и ты.

– Ну и что, по-твоему, я должен с этим делать, Джордж? Лопаты, ящерицы и я. Погоди-ка, а ведь я и отцу могилу рыл этой же лопатой! Может, это имеет отношение ко всему, что сейчас вокруг меня творится?

– Давай предположим, что имеет. А как насчет ящериц?

– Что насчет ящериц?

– Тебе они нравятся? Они для тебя важны?

– Ты, часом, не того? – я выразительно покрутил пальцем у виска. – Джордж, забудь ты про этих ящериц, а? У меня и без них голова кругом идет.

– Как скажешь. Но тогда лучшее, что мы можем сделать, – это удостовериться, по-прежнему ли пес зарыт на моем заднем дворе.

– Я тоже об этом подумал. Ты туда еще не заглядывал?

– Заглядывал. Там все по-прежнему.

– Но это ж ничего не значит! Не удивлюсь, если он успел воскреснуть и теперь сидит себе на моем парадном крыльце.

Джордж положил скоросшиватель Антонии, а на него – свои очки. Помедлил, вздохнул, провел ладонью по редеющим волосам.

– Нервничаю я что-то, Фрэнни. Опасаюсь туда идти.

– Опаска – дело естественное.

Он опустил глаза.

– А ты когда-нибудь боишься?

Я открыл было рот, но остановился. Джордж слишком хорошо меня знал. Лгать было бесполезно.

– Бывает иногда.

Он кивнул, как будто всегда это знал.

– Ты никогда не боялся. Сколько тебя помню – ни разу не видел тебя испуганным.

Я вытащил из кармана свой перочинный нож.

– Смотри, Джордж, страх, он вроде этого ножика. Он служит одной цели: резать на части. Но если его сложить и сунуть в карман, вреда от него никакого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Посвящается Айфаху Второму в Аугартенском раю. – Собака Айфах была названа в честь IFAH (International Federation for Animal Health) – Международной федерации ветеринарного здравоохранения.

Вернуться

2

Аугартен – старинная венская фабрика по производству фарфора; под тем же названием существует и отель в австрийских Альпах.

Вернуться

3

Когда он выдыхает, то вроде как «Мишель» потихоньку насвистывает. – «Michelle» – песня Beatles с альбома «Rubber Soul» (1965), лауреат «Грэмми» 1966 г. в категории «Лучшая песня».

Вернуться

4

…серебряное сердечко с гравировкой «Олд-вертъю». Именно в такой орфографии. – Old Virtue (англ.) – старая добродетель; на ошейнике же выгравировано «Old Vertue».

Вернуться

5

Доктор Дулитл – доктор, понимающий язык животных, из повестей-сказок Хью Лофтинга (1886-1947); первые девять вышли в 1920-1928 гг., по книжке в год, а две заключительные – в 1933 и 1948 гг. Русским переложением нескольких повестей цикла является «Айболит» К. Чуковского (1929).

Вернуться

6

Джон О'Хара (1905-1970) – американский писатель-натуралист гротескно-иронической школы, родом из пенсильванского городка Потсвилл, фигурирующего во многих его произведениях под названием Гибсвилл; лауреат Национальной книжной премии США за роман «Улица Сев. Фредерик, 10» (1955).

Вернуться

7

«Вокруг света за восемьдесят дней» – из множества киноверсий одноименного романа (1873) Жюля Верна (1828-1905) наверняка имеется в виду американская экранизация 1956 г.: режиссер Майкл Андерсон, в главных ролях Дэвид Наивен, Кантинфлас.

Вернуться

8

КС the Sunshine Band – диско-группа из Майами, выпустившая множество хитов во второй половине 1970-х гг.

Вернуться

9

Каддиш – еврейская поминальная молитва.

Вернуться

10

Их-то капитан Пикар ни за что не потерпел бы на борту «Энтерпрайза». – Жан-Люк Пикар – командир космического корабля «Энтерпрайз» в телесериале «Звездный путь: Следующее поколение» (1987-1994), продолжившем знаменитый сериал «Звездный путь» (1966-1969), в котором кораблем командовал капитан Кирк; прежде чем сериал был возобновлен, в 1980-х гг. вышли несколько полнометражных кинофильмов.

Вернуться

11

Алекс Комфорт (1920-2000) – английский врач и биолог, сексолог и геронтолог, поэт и прозаик, пацифист и анархист, активист антиядерного движения; знаменит главным образом книгой «Радость секса» (1972), разошедшейся тиражом 12 миллионов экземпляров.

Вернуться

12

…я стал напевать: «Хай-хо, хай-хо, работать нам легко». – Песенка гномов из диснеевского мультфильма «Белоснежка и семь гномов» (1937).

Вернуться

13

…лопата уперлась в первый из корней, оказавшийся огромным и крепким, как подземное чудовище из «Дрожи земли». – Фильм 1990 г. режиссера Рона Андервуда о гигантских подземных червях, терроризирующих маленький городок в пустыне.

Вернуться

15

…этой бесславной Глории…– Gloria (лат.) – слава.

Вернуться

16

Я бы предпочел отказаться, – ответил он лишенным выражения голосом. ‹…› Джордж последние два месяца снова и снова перечитывал «Бартлби»…– Речь идет о повести Германа Мелвилла (1819-1891) «Писец Бартл-би» (1856), главный герой которой отвечает «Я бы предпочел отказаться» на любые попытки заставить его работать.

Вернуться

17

«Гора Аналог» – неоконченный роман в жанре эзотерической притчи французского писателя-визионера Рене Домаля (1908-1944), который увлекался тибетской мистикой, учением Георгия Гурджиева и трудами Рене Генона, входил в близкую к сюрреалистам литературную группу «Большая игра».

Вернуться

18

«Бойся лишь двух вещей: Бога и того, кто не боится Бога». Это из Корана… – Вообще-то, по всем источникам данное выражение проходит как хасидская поговорка.

Вернуться

19

«Дикси капз» – The Dixie Cups (1963-1966) – вокальное трио из Нового Орлеана, прославившееся суперхитом «Chapel of Love» (1964). К слову сказать, первоначально эта песня Фила Спектора, Элли Гринвич и Джеффа Барри предназначалась для других, «основных» подопечных Спектора – Ronettes, Crystals или Дарлин Лав.

Вернуться

20

… Уэйна Фонтану или «Майндбендерз»… – Wayne Fon-tana the Mindbenders (1963-1965) – группа из Манчестера, разделившаяся в 1965 г. на два отдельных проекта. The Mindbenders просуществовали с переменным успехом до 1968 г. (в начале 1970-х гг. гитарист Эрик Стюарт и гитарист-барабанщик Грэм Гулдман вошли в группу Юсе), а Уэйн Фонтана (Глин Джеффри Эллис, р. 1945) затеял не слишком удачную соло-карьеру.

Вернуться

21

Панч и Джуди – супруги-марионетки, персонажи английского ярмарочного балагана; Панч – аналог Петрушки.

Вернуться

22

«Как можно спрятаться от того, что всегда с тобой?» – слова греческого философа Гераклита Эфесско-го (кон. VI – нач. V вв. до н. э.). Так же («How Can You Hide From What Never Goes Away?») назывался альбом 1997 г. британской нойз-индастриал-группы Delphium.

Вернуться

23

...змеи coluber de rusi…. – разновидность полозов.

Вернуться

24

…я различил голос Боба Марли – «No Woman, No Cry». – Боб Марли – самый знаменитый реггей-музыкант и икона растафорианства, «No Woman, No Cry» – вторая песня с его альбома «Natty Dread» (1974).

Вернуться

25

К счастью, она продолжала разглядывать себя в зеркале и не заметила Любопытного Фрэна у двери. – Аллюзия на Любопытного Тома, портного из Ковентри в легенде о леди Годиве (XI в.), не сумевшего удержаться от того, чтобы не подглядеть за тем, как она проедет нагишом по всему городу на белом коне, столь драматичным образом разрешив спор со своим супругом, властителем Ковентри, о снижении налогов. В современном употреблении Peeping Tom – синоним вуайера.

Вернуться

26

Одинокий Рейнджер – персонаж множества американских радио– и телепрограмм, кинофильмов, книг и комиксов. Во всех вариантах сюжета отправная точка одинаковая; молодой техасский рейнджер Джон Рейд (р. 1850) единственный остается в живых после того, как отряд попадает в бандитскую засаду; его, раненого, выхаживает индеец Тонто, после чего Рейд надевает черную маску и на верном скакуне по кличке Сильвер в одиночку отправляется вершить правый суд, помогать слабым и обиженным. Первая радиопрограмма об Одиноком Рейнджере (авторы – Джордж У. Трендл, Фрэн Страйкер) вышла в эфир 30 января 1933 г. в Детройте, заставкой передачи служила увертюра к опере Россини «Вильгельм Телль»; первый короткометражный кинофильм появился в 1938 г., в 1949-1958 гг. выходил телесериал (в главной роли – Клейтон Мур).

Вернуться

27

Рой Роджерс (Леонард Слай, 1911-1998) – «король ковбоев», звезда вестернов номер один и популярный кантри-певец; его лошадь звали Триггер («курок»), а собаку – Буллит («пуля»). Активно рекламировал «ковбойскую» одежду, обувь и т. д.

Вернуться

28

Теодор Ретке (1908-1963) – американский поэт, в стихах которого пейзажи детства символизируют моменты трансцендентального пробуждения. Дебютировал в 1941 г. сборником «Гостеприимный дом», лауреат Пулитцеровской премии за сборник «Пробуждение: Стихотворения 1933-1953 гг.» (1954) и Национальной книжной премии США за ретроспективный сборник «Собрание стихотворений» (1957).

Вернуться

29

Джо Кул – крутой чувак, вернее пес, в черных очках, одно из наиболее популярных альтер-эго собачки Снупи в комиксе Чарльза Шульца «Peanuts» (1950-2000) и основанных на нем мультфильмах 1970-х гг.

Вернуться

30

«Папа знает лучше» (1954-1960) – популярный телесериал Уильяма Д. Рассела и Питера Тьюксбери, семейная комедия.

Вернуться

31

«Шоу Энди Гриффита» (1960-1968) – популярный телесериал Шелдона Леонарда о шерифе маленького миннесотского городка, семейная комедия.

Вернуться

32

Это тебе не «Десять заповедей». Никакой я тебе в жопу не Чарлтон Хестон с компанией, чтобы воды жезлом разделять. – Имеется в виду библейская эпопея Сесиля Б.Демилля «Десять заповедей» (1956), в которой Чарлтон Хестон (р. 1924) играл Моисея.

Вернуться

33

Гунга Дин – герой одноименного стихотворения Редьярда Киплинга (1865-1936) из сборника «Казарменные баллады» (1892), индиец, служащий водоносом в Британской армии и погибающий в бою.

Вернуться

34

Парень улыбнулся и раскинул руки в стороны, словно крылья, так, будто собирался исполнить греческий танец сиртаки. Грек Зорба на твою голову – бах-бах-бах. – Кэрролл не первый раз ссылается на одну и ту же сцену из фильма Майкла Какоянниса «Грек Зорба» (1964) с Энтони Куином в главной роли, экранизации одноименного романа Никоса Казандзакиса (1943); см., например, «Сон в пламени», гл. 3.

Вернуться

35

…продолжал пританирвывать… ни дать ни взять МахаммедАли…– Мохаммед Али (Кассиус Клей, р. 1942) – американский боксер, в 1964-1980 гг. чемпион мира в тяжелом весе среди профессионалов, знаменитый своей работой ног.

Вернуться

36

Самым важным событием своей жизни он считал посещение Вудстокского фестиваля. – Знаменитый рок-фестиваль под открытым небом, проходивший 15-18 августа 1969 г. возле городка Вудсток, штат Нью-Йорк, под девизом «Три дня мира, любви и музыки» и собравший почти полмиллиона слушателей; апофеоз эпохи. На фестивале выступали Джоан Баэз, Арло Гатри, Тим Хардин, Ричи Хейвенс, Джо Кокер, Рави Шанкар, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Кросби, Стиллс, Нэш и Янг, Country Joe The Fish, Incredible String Band, Canned Heat, Grateful Dead, Creedence Clearwater Revival, Sly The Family Stone, The Who, Jefferson Airplane, Mountain, Ten Years After, The Band, Blood Sweat and Tears и др.

Вернуться

37

От него так и веяло шестидесятыми, словно резким запахом пачули. – Пачули – полукустарник семейства губоцветных, родом из Южной Азии. Из листьев пачули добывается эфирное масло с резким запахом, применяемое в парфюмерии.

Вернуться

38

Кристина Росетти (1830-1894) – английская поэтесса, сестра основателя Прерафаэлитского братства художника Данте Габриэля Росетти. Когда умру, любимый, // Печальное не пой – из стихотворения «Когда умру, любимый» (1862), перевод Я. Фельдмана.

Вернуться

39

«Док мартенс» – популярные у молодежи, особенно у скинхедов, тяжелые «армейские» ботинки английской фирмы «Dr. Martens» (выпускающей, конечно, и массу другой обуви).

Вернуться

40

Кистозный фиброз (муковисцидоз) – неизлечимое наследственное заболевание системного типа, поражающее весь организм и в первую очередь органы дыхания и пищеварения.

Вернуться

41

Исак Динезен – псевдоним датской писательницы Карен Бликсен, в девичестве Динезен (1885-1962). В 1913-1931 гг. жила в Африке близ Найроби, и впоследствии тот район Кении, где находилась их с мужем кофейная ферма, был назван Карен, в ее честь. Писала по-английски и была особенно популярна в Америке. Автор сборников «Семь готических историй» (1934; выпущен по-русски издательством «Северо-Запад» в 1993 г. под названием «Семь фантастических историй»), «Зимние сказки» (1942), «Последние сказки» (1957), «Анекдоты судьбы» (1958), автобиографических книг «Из Африки» (1937) и «Тени на траве» (1960). В 1985 г. Сидней Поллак выпустил фильм «Из Африки», с Мерил Стрип и Робертом Редфордом; а в русском переводе этот роман назывался «Прощай, Африка» (СПб: Лимбус-пресс, 1997).

Вернуться

42

…книжка комиксов под названием «Песочный человек»… – The Sandman – знаменитый комикс Нила Геймана (р. 1960), особенно популярный среди «готов»: 76 выпусков с декабря 1988 г. до марта 1996 г., собранных в десять томов. Обложки всех выпусков рисовал Дейв Маккин, известный российскому читателю по иллюстрациям к книге С. Ф. Сэйда «Варджак Лап» (СПб: Азбука, 2004); он же оформлял большинство английских изданий книг Кэрролла.

Вернуться

43

Вилли Девиллъ (Уильям Борси, р. 1953) – лидер нью-йоркской группы Mink DeVille, работавшей в конце 1970-х – начале 1980-х тт. на стыке панка, блюза, соула и креольской музыки. Его альбом «Miracle» (1986) продюсировал Марк Нофлер, а песня «Storybook Love», использованная в саунд-треке к фильму «Принцесса-невеста» (1987), была номинирована на «Оскар».

Вернуться

44

Рэнди Ньюмен (р. 1943) – популярный американский автор-исполнитель, а также кино композитор, выдвигался на два «Оскара» за музыку к фильму Милоша Формана «Регтайм» (1981). Если кто помнит песню «Mama Told Me Not To Come» с альбома Тома Джонса «Reload» (1999), составленного исключительно из кавер-версий, то это песня Ренди Ньюмена (1968).

Вернуться

45

…очки с прямоугольными стеклами а-ля Кларк Кент… – Кларк Кент – скромный репортер, под личиной которого скрывается Супермен. Комикс «Супермен», выпускавшийся с 1938 года Джерри Сигелом и Джо Шастером, возник по отдаленным мотивам повести Филиппа Уайли «Гладиатор» (1930) и породил множество продолжений – в мультипликации, кинематографе и т. д.

Вернуться

46

…великими художниками-самородками вроде Генри Дарджера или А. Г. Риццоли. – Генри Дарджер (1892-1972), американский художник и писатель, вел жизнь затворника; после того как его, немощного, поместили в приют престарелых, в его доме была обнаружена рукопись на 19 тысяч страниц под названием «История девочек Вивиани…» и несколько сотен удивительных иллюстраций-акварелей к ней. Судьба Ахиллеса Г.Риццоли (1896-1981) во многом напоминает судьбу Дарджера: Риццоли с 1935 г. создает символизирующие знакомых людей или различные жизненные ситуации утопические архитектурные проекты, которые становятся известны лишь после его смерти.

Вернуться

47

… Иероним Босх и Роберт Крамб в одном флаконе…. – Иероним Босх (1450-1516) – нидерландский живописец, гротескно соединявший черты средневековой фантастики с реалистическими наблюдениями, новаторскими поисками в области колорита. Роберт Крамб (р. 1943) – художник-график, автор знаменитых андерграундных комиксов («Mr. Natural»,«Keep On Trucking» и т. д.),основатель журнала «Zap Comics» (1967); иллюстрировал обложку «Cheap Thrills» (1968) – первого альбома Дженис Джоплин с «Big Brother and the Holding Company» – и некоторые книги Чарльза Буковски.

Вернуться