# Десять городов

Марчелло Арджилли

Детская повесть итальянского писателя Марчелло Арджилли, состоящая из десяти историй-памфлетов о вымышленных городах, в гротескно-юмористической форме повествует о хороших и дурных чертах современного общества.

## СЧАСТЛИВОГО ТЕБЕ ПУТИ, ЧИТАТЕЛЬ!

Перед тем как отправиться в дорогу, уважающий себя путешественник листает справочники, водит пальцем по карте, расспрашивает знакомых, побывавших в краях, куда он собирается.

Городов, изображенных в книге итальянского писателя Марчелло Арджилли, нет ни в одном атласе, ни в одном справочнике. Вот почему, ребята, пересказав для вас эту книгу, я подумал, что не мешало бы предпослать ей краткий путеводитель.

Если у вас есть братья и сестры старше вас лет на десять-пятнадцать, может быть, они помнят переведенные на русский язык повести Арджилли «Пионеры Валлескуры», «Ватага из Сан-Лоренцо» и «Приключения Гвоздика» (последняя книга написана в соавторстве с Габриэллой Парка). А может, вы и сами читали эти книги – повесть о пионерском отряде имени Гарибальди, созданном итальянскими ребятами из крестьянских семей, историю железного мальчика, напоминающую любимую в Италии сказку про деревянного человечка по имени Пиноккио, повесть о дружных и отзывчивых мальчиках и девочках, живущих в одном из кварталов Рима.

Но вернемся к книге, которую вы только что открыли. Марчелло Арджилли пишет в ней о вымышленных городах. Однако это нисколько не мешает ему говорить о вещах очень серьезных – напротив, прибегая к преувеличению, к гротеску, характеризуя каждый из десяти городов каким-то одним отличительным признаком, автор как бы предлагает читателям выбор: либо вы безоговорочно принимаете тот или иной город, либо – столь же решительно – отвергаете.

А в какой стране, вправе спросить вы, находятся эти вымышленные города? Тоже в вымышленной?

И да, и нет. Страна эта нигде в книге не названа, но разве это не может быть Италия, над которой в последние годы нависла черная опасность: оживились фашиствующие элементы, что грозит превратить родину Данте, Микеланджело, Верди в Солдафонию и Полицейск, вместе взятые? Разве это не одна – все равно какая – из экономически развитых капиталистических стран с их обществом потребления, с их тенденцией закабалить человека, превратить его в придаток, в деталь машины («Если мы построим много таких машин, людям не нужно будет работать», – говорит в повести механический мальчик, не подозревая, что праздность способна низвести человека до животного состояния)? Разве это не одна из стран, где «изделия» массовой культуры – литературный, эстрадный, кино-, теле– и прочий ширпотреб – рекламируются не менее напористо, чем жевательная резинка, очередная модель «фиата», новый тонизирующий напиток?

Каждый город на свете, пусть даже самый маленький, обязательно чем-нибудь отличается от всех остальных. В одном городе, например, выпекают знаменитые душистые пряники, другой – славится прекрасным пляжем, в третьем – родился гениальный сказочник. А в каком городе живешь ты, читатель?.. И если дорога приведет меня когда-нибудь в твой город, я непременно зайду к тебе – ведь мне захочется узнать, понравилась ли тебе эта повесть.

А вот в Поэтонии я бы нашел судью – первого из взрослых, кто понял девочку, путающую слова, – и с удовольствием пожал бы ему руку. В Архитектории узнал бы, над какими проектами работает профессор Паллади, сознающий свою ответственность перед людьми и потому убежденный, что архитектура и косность несовместимы. Любопытно было бы выяснить, кому в Нью-Грамотеевке достались после Альфредо лавры самого большого остолопа, но, честно говоря, ехать в город поголовного невежества как-то страшновато.

При пересказе этой книги нам с редактором пришлось поломать голову над названиями городов – ведь каждое из них строится на «фундаменте» определенного слова: например, город, который мы назвали Хозяинополем, в оригинале называется Падрония (от итальянского слова «padronе» – «хозяин», Квестуринию (от «квестуры» – полицейского управления) мы решили назвать Полицейском и т. д. А вот итальянские имена героев при пересказе сохранены. Хотелось бы отметить, что некоторые из них тонко придуманы автором. Вряд ли случайно фамилия полицейского агента Лойяконо так напоминает по звучанию фамилию, которую носил один из самых страшных в истории мракобесов – Великий Инквизитор Игнатий Лойола. Не случайно, скорее всего, и то, что архитектор Паллади – почти однофамилец великого Андреа Палладио, чьи постройки украшают Венецию и Виченцу. А Донателла? Разве имя маленькой художницы из Рафаэлии не перекликается с именем гениального итальянского скульптора Донателло, жившего в эпоху Возрождения?

Итак, Марчелло Арджилли приглашает тебя, читатель, в дорогу. Счастливого пути! По-моему, у тебя хороший провожатый, с которым тебе будет интересно. Он любит детей, он умеет говорить с ними как со взрослыми, у него есть чувство юмора, и он не однажды рассмешит тебя по дороге. А когда ты окажешься в Солдафонии или в Полицейске, ты увидишь, как добродушная улыбка на его губах сменится саркастической, и очень скоро поймешь почему.

Евгений Солонович

Всех городов на свете не счесть.
Город любимый у каждого есть:
каждый, быть может, не зная о том,
строит свой город в сердце своем —
строит, являя пример мастерства
или бездарно, спустя рукава.
Сразу не выстроишь. Строит года…
Как непохожи сердца-города!
Мысленно можно в любой заглянуть.
Следуй за мной. Отправляемся в путь.

## ПОЭТОНИЯ

ЗАБАСТОВКА В ГОРОДЕ ПОЭТОВ

Рабочие и служащие городской типографии все, как один, прервали работу и, выйдя на улицу, решительно направились к муниципалитету. Над головами демонстрантов вздымались написанные на скорую руку плакаты: «Возмущенный до глубины души, к нам присоединиться спеши!», «Люди труда за себя постоят всегда!», «Позор! Такого беззакония ещё не знала Поэтония!» На улицах, по которым проходили демонстранты, закрывались учреждения и магазины: люди, не задумываясь, присоединялись к типографам. Вся Поэтония начинала забастовку солидарности. Бурлящая толпа заполнила площадь перед муниципалитетом. Представители демонстрантов потребовали, чтобы их принял мэр, и, едва переступив порог его кабинета, возмущенно загудели. Перебивая друг друга, они поведали о страшном оскорблении, которому их незаслуженно подвергли, – их, печатающих книги стихов, словари рифм, руководства по стихосложению! Если оскорбители не будут сурово наказаны, пусть власти пеняют на себя! Не на шутку перепуганный мэр тотчас собрал Городской Совет.

– Им, наверно, платят мало… – высказал он предположение. – Только стачки не хватало!

– Что вы! Что вы! Что вы! Что вы! – запричитал мэр Поэтонии.– Будьте к худшему готовы! Неужели от досады станут строить баррикады?

– Что вы! Что вы! Что вы! Что вы! Будьте к худшему готовы!

– Как! Вынашивает кто-то замысел переворота?

– Что вы! Что вы! Что вы! Что вы! Будьте к худшему готовы! – в который раз повторил мэр и наконец нашел в себе силы объявить, какими ответными действиями угрожает население: – Народ не погладит врага по головке. Страшнее не видел никто забастовки: сюда демонстранты явились с угрозой – в ответ говорить не стихами, а прозой!

Члены Городского Совета побледнели, некоторые упали в обморок. Трудно было представить себе угрозу чудовищнее. С минуты на минуту могли рухнуть вековые устой: столетиями жители Поэтонии изъяснялись не иначе как в стихах, даже если заказывали чашку кофе или просили взвесить сто граммов колбасы. И вдруг своеобразие города, где все без исключения были поэтами, города грациозной рифмованной речи, лирических чувств и поэтического воображения. – вдруг своеобразие это канет в прошлое, и в каждой квартире, в каждом трамвае, на улицах и площадях зазвучит грубая, оскорбительная для слуха проза!

Совещание мэра с членами Городского Совета проходило на редкость бурно, но в конце концов отцы города пришли к единодушному решению, которое мэр, подойдя к окну, сообщил ожидавшей внизу толпе:

– Да, с вами поступили некрасиво.
Негодованье ваше справедливо.
Клянусь усами моего кота,
что все поставлю на свои места.

Толпа ликовала. Это была победа: требование демонстрантов признали справедливым. Еще бы! А ведь дело могло окончиться плохо – недаром члены Городского Совета не исключали возможности кровопролития.

Причиной недовольства, как выяснилось, послужило объявление, вывешенное в городской типографии:

«С мая месяца сего года заработная плата рабочих и служащих будет увеличена на 20 %».

До чего они дожили! Это возмутительно – их не считают за людей!

– Увеличивают зарплату без любви к нашему брату! – негодовали типографы, – Подобное объявление для нас оскорбление!

Все что угодно можно было стерпеть, но только не это: к ним посмели обратиться в прозе! Они ответят оскорбителям забастовкой, они сумеют постоять за себя! Они обрушат на врага его же оружие:

К нам обратились словами прозы!
Они ответят за наши слезы.
Друзья, в создавшейся обстановке
прибегнем к поэтической забастовке!

К счастью, мэр города и члены Городского Совета, сами тонкие поэты, сразу же приняли сторону бастующих. Директор типографии был строго наказан: приговор обязал его переписать злополучное объявление. Люди вернулись на свои рабочие места лишь после того, как при входе в типографию появился новый текст, украшенный плавными завитушками:

«Радуйтесь (мы вашу радость разделим):
близко прощанье с дождливым апрелем,
май на пороге – веселый, цветущий,
увеличенье зарплаты несущий.
Хочется верить – окажутся кстати
двадцать процентов прибавки к зарплате».

Поэтические традиции были соблюдены, справедливость восторжествовала, и жители Поэтонии продолжали изъясняться стихами, утонченно любезными, как прежде.

Правда, спустя некоторое время в городе случилось новое происшествие: на этот раз его виновницей оказалась девочка по имени Катерина.

КАТЕРИНА ПУТАЕТ СЛОВА

То, что девочка не без странностей, можно было сказать, когда Катерина была еще совсем крошка, – с первых слов, которые она произнесла. Мама, наклонившись над колыбелью, уговаривала ее:

– Повторяй за мною: мама.
Повторяй, не будь упряма.

И Катерина лепетала:

– Прямо…

– Да не «прямо»! Ма-ма. Ма-ма.
Повтори, не будь упряма.

А Катерина говорила:

– Ра-ма, ра-ма…

– Да не «рама»! Ма-ма. Ма-ма.
Ну прошу, не будь упряма!

А Катерина говорила:

– Я-ма, я-ма…

Папу она упорно называла шляпой. Вместо слова «отец» произносила «глупец». А если просила воды, кричала: «Бить! Бить!»

Родители места себе не находили: такая маленькая – и такая непочтительная с отцом, да к тому же угрожает кому-то побоями. Разумеется, как все жители Поэтонии, они говорили стихами и на судьбу сетовали тоже в стихах:

– Наказанье – не ребенок!
Драться и грубить с пеленок!..

– Ну и дочь! Хоть в голос плачь!
Правда, время – лучший врач…

Время, однако, шло, но Катерина оставалась неисправимой. Когда от первых разрозненных слов она перешла к первым фразам, вернее, к первым стихам, у нее получалось что-то в этом роде:

– Милые грабители,
вашей милой крошке
поцелуйте ручки,
поцелуйте рожки.

Назвать мать с отцом грабителями! Неслыханная дерзость! И при чем тут рожки! Неужели это чудовище намекало на то, что оно способно не только драться, но и бодаться?

На самом деле Катерина не была грубиянкой, не собиралась никого бить и уж тем более бодать. Всех, кто ее слышал, вводил в заблуждение ее врожденный недостаток. Бывает врожденное косоглазие, врожденное косолапие; Катерине же от рождения суждено было путать слова. Она прекрасно знала, что именно собирается сказать, но вместо «Пить! Пить!» ее губы произносили другое слово, рифмующееся со словом «пить»: «Бить!» Поэтому «мама» у нее превращалась в «яму», «папа» – в «шляпу», вместо «отец» получалось «глупец», а вместо «родители» – «грабители». И конечно же, ей хотелось, чтобы мама и папа целовали ей не рожки, которых у нее не было, а ножки, которые у нее были.

Никто, правда, не догадывался, в чем дело, и Катерину считали дерзкой и избалованной девчонкой. Тем более в таком городе, как Поэтония, где поэзия была у всех не только на устах, но и в сердце.

Чем старше становилась Катерина, тем сильнее тревожились за нее родителя.

Когда Катерина была еще совсем маленькая, она сочинила к Новому году поздравление и спрятала стишок под папину салфетку. И зачем только отец нашел его! Вот что она написала:

«Обещаю лучше быть
папу с мамою убить!»

Как всегда, Катерина ошиблась, написав «убить» вместо «любить». Само собой разумеется, родители вышли из себя:

– Не везет так не везет!
Отравила Новый год!
Чтоб такое написать!..
Марш без ужина в кровать!

из-за того, что она путала слова, ее вечно наказывали. Бедняжка приходила в отчаяние: она так любила маму и папу, а они без конца на нее сердились. Девочка искала для них самые нежные слова, которые выразили бы всю ее любовь. И однажды она нашла эти слова:

В сердце моем бесконечная сладость.
Мамочка, папочка, вы моя гадость!

Она хотела сказать «радость», но родители этого не знали – ив наказание на целый месяц запретили Катерине ходить в кино и даже смотреть телевизор. Ей не везло не только дома. В школе у нее тоже были вечные неприятности, она неправильно отвечала на вопросы, произнося одно слово вместо другого.

Во время экзамена, когда у нее спросили имя знаменитого итальянского астронома, который перед судом инквизиции бесстрашно произнес: «И все-таки она вертится!», Катерина выпалила:

– Бармалей!

– Герой какого романа Дюма носит имя д'Артаньян? – задали ей новый вопрос.

– «Три мухомора».

– Как называется итальянский город, построенный на островах и перерезанный многочисленными каналами?

– Трапеция.

– Сколько будет: два плюс три?

– Шесть.

Естественно, она осталась на второй год. Узнав об этом, родители обрушили на нее поток стихов, где «негодница» рифмовалась с «второгодницей», а «тупица» – с «ослицей», не желающей учиться…

Катерина, которая наконец-то догадалась, в чем ее беда, попробовала было объяснить им, что она старательно готовилась к экзаменам и стала бы отличницей, если бы не болезнь, вечно мешающая ей находить нужные слова. Свое объяснение она закончила так:

Я от горя чуть жива:
нахожу не те дрова.

Родители еще больше рассердились. Она смеется над ними? При чем тут дрова? Неужели она собирается остаться недоучкой и пойти в дровосеки? И они разразились новой тирадой – на этот раз с рифмой «учка – точка»: недоучка, штучка, злючка, колючка, взбучка…

С подругами она тоже все время говорила невпопад. Например, одна из девочек вежливо приглашала ее на переменке:

– Катерина, в воскресенье
жду тебя на день рожденья.

А Катерина с благодарностью отвечала:

– Ах, какая мне награда!..

И хотела прибавить: «Очень рада», а вместо этого выходило:

– …Очень надо! Очень надо!

Встретив подругу в новом платье, Катерина спешила сказать, что не видела такого элегантного наряда ни на одной франтихе, но, как обычно, путалась в словах и говорила:

– Ты элегантней всех слоних:
такого платья нет у них.

Со временем все начали сторониться ее, и бедняжку это очень огорчало. В конце концов иссякло и терпение родителей. Однажды она слышала, как мама жаловалась на судьбу:

– Ох, судьба моя печальная!
Катерина – ненормальная…

Катерина в слезах выбежала на улицу. Слово «ненормальная» мучительно звучало у нее в ушах. Она была нормальная, она это хорошо знала, ее сердце было полно любви к родителям, к подругам, ко всем людям на свете. Почему же никто не понимал ее?

На улице ее остановила какая-то женщина:

Что с тобой, хорошая моя?
Отчего ты плачешь в три ручья?

И Катерина прерывающимся от рыданий голосом ответила:

Я могу вам сказать, почему я печальная:
все кругом говорят, будто я гениальная.
Я сижу над уроками – не разгибаюсь.
Виновата ли я, что всегда расшибаюсь?

Она хотела сказать «всегда ошибаюсь», но женщина этого не знала и, подумав, что девочка бредит, отвела ее к врачу.

Врач осмотрел «больную» и велел ей сказать «резеда». Катерина тут же сказала, правда на свой лад:

– Лебеда!

Доктор, конечно, подумал, что она смеется над ним, но у нее и в мыслях ничего подобного не было. Напротив, она надеялась, что этому замечательному доктору удастся наконец-то вылечить ее от необычного дефекта речи, и смело начала:

Рассказать давно хочу
про болезнь мою рвачу,
но, к несчастью, не бывала
до сих пор у коновала…

Врач пришел в ярость: это было слишком – назвать рвачом и коновалом такую знаменитость, как он! И где? В Поэтонии, славящейся своими вежливыми жителями! Нет, он этого так не оставит! И доктор вызвал полицейского, с тем чтобы тот препроводил Катерину к родителям и посоветовал поместить ее в Дом поэтического перевоспитания.

По дороге, упираясь изо всех сил, Катерина попыталась растолковать полицейскому, что, собственно, произошло:

– Верьте, я сама не рада…
Я ошиблась… Вот засада!..
Можно было вас не звать:
я хотела расстрелять…

Полицейский содрогнулся. Откуда ему было знать, что под «засадой» Катерина подразумевала «досаду», а произнося страшное слово «расстрелять», имела в виду мирное «рассказать»? Уверенный, что имеет дело с особо опасной преступницей, он защелкнул на ней наручники и вместо дома доставил ее в тюрьму.

Дверь камеры захлопнулась за ней, и Катерина долго-предолго плакала. Мало того, что бедняжку никто не понимал, никто не любил, так теперь ее еще и заперли в этих холодных стенах! Катериной овладело великое отчаяние, под бременем которого сердце ее сжалось в маленький комочек. Как только ей разрешили отправить родителям письмо, она написала:

«Я пишу из заточения.
Ах, какое наслаждение:
вашу дочь судить хотят!
Нужен лучший автомат».

Если верить записке, она жаждала крови, и, разумеется, никакого автомата мама с папой ей не прислали (в результате она осталась без адвоката). В то же время у родителей появилась надежда, что тюрьма исправит Катерину: если бы в тюрьме было очень плохо, разве она написала бы, что сидеть там – наслаждение?

Судья, знаменитый поэт с прекрасными голубыми глазами, спросил подсудимую:

Обвиняемая виновна?
Да или нет?
Пусть правдивым будет ответ.

Катерина прижала руку к сердцу и торжественно поклялась:

Не виновата ни капли я,
верьте мне, господин свинья!

Все в зале суда так и ахнули. Прокурор вскочил на ноги: —

Не допущу такого позора.
Требую смертного приговора!

Какого позора? Что она сделала? Ответила на вопрос господина судьи, только и всего. И, веря в торжество справедливости, она закричала:

– Я не совершила преступления,
но готова попросить отмщения!

Она хотела сказать «прощения», но у прокурора не было причины не верить собственным ушам, и он пришел в еще большую ярость:

– Хорошо известно многим:
никогда я не был строгим,
но сейчас, как никогда,
буду строгим, господа.
Я преступницы подобной,
невоспитанной и злобной,
разрази меня гроза,
не видал вовек в глаза.
Пусть найдут, что я жестокий,
умоляю суд высокий
внять призыву моему,
посадить ее в тюрьму.
Не на годик, не на десять —
посолидней срок отвесить,
в общем – что там говорить!
к ста годам приговорить.

Бедняжка Катерина похолодела от ужаса. Сто лет тюремного заключения! За что! Если допустить, что она нарочно грубила людям, даже и тогда подобный приговор – неслыханная жестокость. И она закричала об этом:

Чем я вам не угодила?
Даже если я убила,
за решетку тем не менее
за такое преступление
не должны людей бросать
Справедливей – забодать…

Но что она говорила? Она не сомневалась, что справедливее было бы не забодать ее, а оправдать:

– Нет, зачем же забодать!
Я не то хочу сказать.
Верьте слову моему:
я мечтаю сесть в тюрьму.

В отчаянии от ошибок, она ошибалась снова и снова, и все смотрели на нее с возмущением. Прокурор кипел от гнева: на скамье подсудимых он видел закоренелую преступницу, совершенно лишенную чувства поэзии, что считалось в Поэтонии тягчайшим преступлением.

И только судья все внимательнее и внимательнее слушал Катерину. Этот замечательный поэт отличался на редкость тонким поэтическим слухом, уловившим в ответах обвиняемой некоторую странность. А обвиняемая, плача и заикаясь, несла уже что-то совсем невразумительное:

– Вам не понять…
Какой там оправдать!
Я хочу кровать…
Пятью пять – двадцать пять…
Я не гениальная…
Слово завиральное…
Снова карнавальное…
Рифма распроклятая!
Разве виновата я?
Вата…
Не желаю автомата,
мне нужны котята,
ничего другого…
Виновато слово!
Мне нужна подкова,
нет, обнова, нет, не слово —
Ну конечно, слово! Как я бестолкова…

Глядя на Катерину большими голубыми глазами, судья решительно ее оборвал:

– Тут кончается стишок,
так что ротик – на замок!

Катерина умолкла. Она видела сквозь слезы, как судья поднялся, собираясь огласить приговор. «Сто лет зимы!» Да при чем тут зима? Сто лет тюрьмы – вот что ее ждет, сто лет за решеткой! В наступившей тишине судья величественно произнес:

– Да, преступление совершено,
только насколько серьезно оно?
Предположениям верить не станем,
а в Поэтический Кодекс заглянем…

Плохи ее дела. Какие еще обвинения собирается искать эта свинья, то есть этот судья? Тем временем судья, полистав Поэтический Кодекс, продолжал:

– Важное в Кодексе есть положение
про поэтическое воображение:
«Большее трудно назвать безобразие,
чем поэтическое однообразие!»
Предан душою и телом искусству,
я доверяю в поэзии чувству.
Так ли преступница непоэтична?
Или она говорит непривычно?
Я вам открою, что с ней происходит:
нужного слова она не находит.
Сердце добрейшее у Катерины.
Для осужденья не видя причины,
суд у нее извинения просит.
Важно не то, что она произносит,
важно, что думает! Так что в дальнейшем
помните все о сердечке добрейшем.

Только большой поэт мог догадаться о врожденном недостатке Катерины. Представители правосудия, да и сам прокурор, густо покраснели: еще немного, и они бы совершили чудовищную юридическую ошибку, и лишь потому, что их подвела поэтическая интуиция!

У Катерины гора с плеч свалилась. Какой великий человек этот судья, какой великий поэт! Растроганная, она послала ему воздушный поцелуй. Ее наконец-то поняли! И она с чувством сказала:

Не знаю, что б со мною было…
Я понята! Как это хило!
Я, как никто, была несчастна…
Клянусь вести себя ужасно!

Но на этот раз никто не рассердился. Все сразу догадались, что она хотела сказать: она будет вести себя прекрасно. С этого дня Катерина уже не чувствовала себя несчастной. Родители поняли, что она их любит, и больше никогда ее не наказывали. У Катерины Завирального Слова, как ее с тех пор называли, появилось много друзей: всем нравились ее поэтические вольности, и ее приглашали играть, танцевать, звали на прогулку, и она, со своим обычным «очень надо!», принимала приглашения. Она стала всеобщей любимицей, что явилось еще одним подтверждением неоспоримой истины, древней, как Поэтония: важнее поэзия в сердце, чем на языке.

## ОЛИМПИЙСК

НА СТАРТ! ВНИМАНИЕ! МАРШ!

– На старт! Внимание! Марш!

Как только зажигается зеленый сигнал светофора, пешеходы устремляются на пешеходную дорожку. Регулировщик в футболке и черных шортах следит за тем, чтобы участники соревнований строго придерживались правил, а когда пешеход, опередивший соперников, разрывает грудью финишную ленточку на противоположной стороне, дает свисток.

– Молодец! Ты выиграл.

К герою забега направляется победительница одного из конкурсов красоты. Пока она преподносит самому быстрому пешеходу цветы и вручает медаль, регулировщик-судья, достав квитанционную книжку, записывает имя и фамилию человека, прибежавшего последним: штраф.

Когда же для пешеходов горит красный свет, по улицам проносятся велосипеды школьников, мотоциклы рабочих, красные скоростные автомобили высокопоставленных чиновников и промышленников. Само собой разумеется, каждый из видов транспорта движется в соответствующем ряду. Промежуточные финиши находятся на площади Пеле, на улице Дискоболов и на Хоккейном проспекте.

Это город стартов, царство секундомера, родина рекордов. Каждое утро в школах вручается кубок ученику, раньше всех переступившему школьный порог, а на заводах и в учреждениях – рабочему и служащему, которые первыми пришли на работу.

Если в других городах люди мечтают о продвижении по службе, то здесь каждый старается завоевать розовую майку самого быстрого рабочего в году, желтую майку чемпиона по раннему вставанию, приз лучшему прыгуну на площадку трамвая, значок члена самой спортивной семьи, медаль «Дисциплинированный пешеход» и пр. Во время прогулки жители Олимпийска по-баскетбольному перебрасываются мячом. Вместо того чтобы подниматься домой в лифте или по лестнице, люди здесь прыгают с шестом в окно. Городские парки существуют исключительно для занятий спортом – бега, прыжков, игры в футбол (вдоль клумб стоят судьи на линии, и когда мяч попадает на клумбу, один из футболистов вводит его в игру). Что ни утро, жители Олимпийска спешат за город на зарядку, а каждую субботу и воскресенье на стадионах проводятся соревнования – отдельно между спортсменами, бывшими спортсменами, пенсионерами, детьми, мамами, дедушками, бабушками… Заказывая визитные карточки, жители Олимпийска просят указать после имени и фамилии свое спортивное амплуа или любимую команду. Например: «Адвокат Джакомо Луччи, болельщик «Интера», «Инженер Франческо Рози, болельщик «Ювентуса», «Доменико Яннелли, 100 м за 10,2», «Доктор Франко Эспозито, бывш. центральный защитник». Сверху Олимпийск можно узнать сразу. Город состоит из множества кружочков, зеленых прямоугольников, овалов: это стадионы, спортивные площадки, бассейны, Дворцы спорта. Они есть в каждом районе, причем и самые вместительные из них, построенные в центре, и самые маленькие, находящиеся на окраинах, всегда переполнены зрителями, влюбленными в спорт и прекрасно в нем разбирающимися.

История, которую мы собираемся вам поведать, начинается далеко от центра города – на зеленом прямоугольнике небольшого футбольного стадиона.

ВОЛШЕБНЫЕ БУТСЫ

Польдо было семнадцать лет. Родители его умерли, и он работал подручным в небольшой слесарной мастерской. Как все юноши в Олимпийске, он увлекался спортом, играя центром нападения в одной из бесчисленных городских команд. Тренировал команду пожилой парикмахер: в его возрасте и с его животом уже трудно было играть самому, но окончательно расставаться со спортом не хотелось.

Польдо слушался тренера, как если бы это был наставник сборной. Но несмотря на старание, Польдо нельзя было назвать хорошим игроком. Он не забивал голов, у него не было поклонников, и тренер никогда не говорил ему: «Молодец! Ты далеко пойдешь!»

Итак, днем Польдо работал, после работы спешил на стадион, а по вечерам сидел над учебниками, мечтая стать инженером, и пока что его история похожа на историю ста тысяч его сверстников, живущих в Олимпийске. Она становится необычайной лишь начиная с того дня, когда во время матча с другой юношеской командой он приметил на трибуне районного стадиона старушку в черном. Среди зрителей было немало женщин, да и пожилые болельщицы в Олимпийске не редкость, но именно старушка в черном из двадцати двух игроков на поле выбрала Польдо и не спускала с него глаз.

Смущенный вниманием этой загадочной почитательницы, всякий раз, когда мяч попадал к нему, Польдо смотрел в ее сторону, как бы говоря: «Видите? Я стараюсь… Я не виноват, что у меня ничего не получается». А у него и в самом деле ничего не получалось, так что и в этот день гола он не забил.

В раздевалке к нему подошел тренер:

– Слушай, Польдо, на тебя опять было стыдно смотреть. Если и в следующей игре ты ничего не покажешь, придется перевести тебя в запас. Мои клиенты совершенно правы: кто бы ни зашел в парикмахерскую, все говорят, что команде нужен настоящий центральный нападающий.

Со своим потрепанным чемоданчиком Польдо вышел со стадиона, низко опустив голову.

– Не огорчайся, – услышал он и, обернувшись, оказался лицом к лицу со старушкой в черном: она улыбалась, и от ее приветливой улыбки у него потеплело на душе.

– Вот увидишь, в следующее воскресенье ты будешь очень хорошо играть. Я верю в тебя и хочу сделать тебе подарок – на счастье.

Она протянула ему сверток, который до этого держала под мышкой.

– Только оставайся всегда таким же серьезным и прилежным, каким был до сих пор.

Женщина повернулась и пошла, ступая легко-легко, как будто была невесомой.

Развязав сверток, Польдо увидел чудесные бутсы, каких не было ни у кого, – удивительного фасона, черные, с белыми шнурками, легонькие и мягкие, точно лайковые перчатки. Шипы из эластичной кожи должны были пружинить, как резиновые. Да что там говорить – настоящие чемпионские бутсы!

Он тут же их примерил и убедился, что бутсы ему впору. Всю неделю он с грустью любовался подарком: какая жалость, что замечательные бутсы не появились у него раньше – до последнего разговора с тренером, пригрозившим вывести Польдо из основного состава!

В воскресенье в раздевалке товарищи по команде, увидев на нем обнову, назвали Польдо пижоном. А тренер-парикмахер сказал:

– Выбросить на ветер такие деньги, особенно теперь!

Ясно, что он больше не верил в своего центрального нападающего. Выйдя из раздевалки, Польдо первым делом посмотрел на трибуну: старушка в черном сидела там же, где и в прошлое воскресенье.

Прозвучал судейский свисток, и от плохого настроения Польдо не осталось и следа. Ему казалось, что он не бегает, а летает, никогда еще он не чувствовал себя таким ловким, никогда не был в такой замечательной форме. Бутсы не ударяли по мячу, а как бы ласкали его, придавая нужную скорость и траекторию. Каждый пас отличался миллиметровой точностью.

– Молодец, Польдо! Давно бы так! – послышалось на трибунах. В Олимпийске нет человека, который не разбирался бы в футболе. Зрители оценили ювелирную технику Польдо и его неожиданно быстрые рывки по центру: – Давай, Польдо! Покажи, на что ты способен! Шай-бу, шай-бу!

Ему аплодировали впервые в жизни, и поддержка зрителей вдохнула в него уверенность. Это было удивительное открытие: он шутя освобождался от опеки противников. Стоило ему решить: «Бью в правый угол», как мяч летел в задуманном направлении. Вратарю удалось отразить несколько сильнейших ударов, но на большее он оказался не способен, пропустив один гол, второй, третий…

Зрители были в восторге:

– Вот это игра! Здорово! Еще штуку!

И Польдо, воодушевленный трибунами, играл все лучше и лучше.

«А теперь – низом в левый угол», – решал он, и вратарь снова запаздывал с прыжком: мяч влетал в левый нижний угол ворот.

Болельщики ликовали, но Польдо смотрел лишь на старушку, которая каждый забитый им гол встречала улыбкой и негромко хлопала в ладоши. «Ее бутсы и правда принесли мне счастье», – думал герой матча и ждал конца игры, чтобы от всей души поблагодарить добрую женщину.

Команда Польдо выиграла со счетом 7:0, причем все мячи были забиты центром нападения. Зрители высыпали на поле – качать Польдо. А у входа в раздевалку счастливого футболиста ждал хорошо одетый господин, который положил ему руку на плечо и сказал:

– Я уже обо всем договорился. В следующее воскресенье ты будешь играть в моей команде. В «Люксе».

В команде, возглавляющей турнирную таблицу в высшей лиге! Да о таком везении в семнадцать лет ни один футболист и мечтать не смеет! Польдо подумал о старушке в черном. Неблагодарный, он чуть не забыл о ней! Он бросился на трибуну, потом к выходу, но добрая женщина как в воду канула.

– А я так хотел сказать ей спасибо, – вздохнул он. – Ее бутсы принесли мне счастье… И какое счастье – играть в «Люксе»!

Польдо уже видел себя в красно – зеленой футболке самой знаменитой команды Олимпийска. Через семь дней на глазах у ста тысяч зрителей он выйдет в этой футболке на поле Центрального стадиона!

«Ай да я! Настоящий игрок экстра-класса, – подумал он. – Парикмахер ни черта не понимает…»

Месяц спустя Польдо, центр нападения, забивающий в каждом матче по четыре-пять голов, был уже самым знаменитым футболистом в Олимпийске: о нем писали все газеты, его показывали по телевизору, руководители других команд предлагали за него «Люксу» сотни миллионов. Польдо переехал в огромную квартиру, купил дорогую машину – красную с зеленым – и заказал несколько дюжин костюмов лучшему в городе портному. Денег он не жалел: сколько получал, столько и тратил. Лишь одна вещь была ему дорога – старушкины бутсы, которые Польдо берег как зеницу ока. Правда, о самой старушке он, оказавшись на вершине славы, забыл, как забыл и об учебниках, пылившихся теперь на шкафу. Вскоре он начал пропускать тренировки.

– Это не дело, – ворчал тренер. – Каждый игрок должен поддерживать спортивную форму. И ты в том числе.

– А я не такой игрок, как все, – огрызался Польдо. – Я мастер экстра-класса. Благодаря мне команда выигрывает игру за игрой, так что плевал я на ваши тренировки.

И тренер оставил его в покое – ведь каждое воскресенье на трибунах яблоку негде было упасть, и любимец болельщиков Польдо забивал голы один красивее другого.

На поле центральный нападающий «Люкса» не ведал усталости. Его ноги в черных мягких бутсах поспевали к каждому мячу, то посылая его со скоростью пушечного ядра, то укрощая бархатным прикосновением фокусника. Защитники, полузащита, вратари были уверены, что сходят с ума: они ничего не видели, кроме этих чертовых бутс, настигающих мяч повсюду, наносящих удары, делающих обманные движения, неудержимо мелькающих над зеленым покровом поля.

– Польдо, еще штуку! – требовали зрители.

И если у Польдо было хорошее настроение, он забивал очередной гол – по заказу.

С годами слава его росла. Олимпийск, город чемпионов, никогда еще не знал такого выдающегося мастера кожаного мяча. Всем хотелось посмотреть на него, и в конце концов властям пришлось установить для болельщиков график посещения стадиона.

Давным-давно забыв о старушке в черном, Польдо не забыл, чем он обязан ее бутсам. После каждой игры он тщательно снимал с них пыль бархоткой, чистил самым дорогим кремом и купленными за бешеные деньги щетками. Но вот в одно из воскресений, после игры, в которой он шесть раз заставлял вратаря соперников доставать мяч из сетки ворот, Польдо заметил на одной бутсе дырочку. Вернее, не дырочку, а разошедшийся шов, и все равно Польдо меньше бы огорчился, если бы у него нашли неизлечимую болезнь.

Он бросился к лучшему в городе сапожнику и пообещал озолотить его, если после ремонта бутса станет как новенькая. Искусный сапожник превзошел самого себя. Польдо остался доволен починкой, но с тех пор после каждой игры с беспокойством осматривал бутсы, боясь обнаружить на них новую дырочку. Это занятие превратилось для него в мучительную пытку: несмотря на тщательный уход, бутсы ветшали от матча к матчу. Вот уже десять лет, как он играл в них, и неудивительно, что кожа покрывалась все новыми трещинками, шипы стачивались, швы все чаще расползались.

– Тут уже чинить нечего, – разводили руками сапожники. – Кожа насквозь светится. Купили бы новые бутсы и горя бы не знали.

Но у Польдо была своя голова на плечах. Во что бы ни обошлась починка старушкиных бутс, он не станет играть в других! Благодаря искусным сапожникам бутсы прослужили ему еще два года, но теперь на них больно было смотреть.

Тем временем Польдо почувствовал, что его знаменитые рывки по центру стали куда медленнее, а удары слабее. С некоторых пор он забивал от силы по два-три гола за игру.

«Неужели все дело в бутсах? – недоумевал он. – Пока они были новые, я играл как бог».

Не доверяя больше сапожникам, Польдо решил, что бутсы лучше чинить самому. Он бился над ними ночи напролет, он купил лучшие учебники сапожного дела. Ничто не помогало: швы расползались, и в любую минуту бутсы могли свалиться с ноги. Чтобы этого не случилось, Польдо пришлось завести дополнительные шнурки.

Голы он все еще забивал, но уже не такие блестящие, как раньше. Мнение болельщиков и газет было неутешительным:

«Он великий футболист, но его золотые времена позади».

Польдо приходит в ярость:

– Они еще увидят, на что я способен! Мне бы только новую пару бутс, и я всех удивлю.

Он спрашивал в магазинах, на фабриках, в мастерских, однако бутсы, которые ему показывали, были, что называется, без изюминки и не имели ничего общего со старушкиным подарком.

Теперь уже старые бутсы держались на ногах лишь благодаря дополнительным подвязкам, напоминая обувь отшельника, прожившего тридцать лет на необитаемом острове. И все же о том, чтобы выбросить их, не могло быть и речи: это было бы все равно что выбросить собственное счастье.

Но вот в одно из воскресений, возвращаясь в раздевалку, он почувствовал, что идет босиком. И действительно, бутс на Польдо не было: за ним волочились лишь два хвоста шнурков и подвязок да несколько клоков истлевшей кожи. Никакое чудо не могло вернуть этой рвани былую форму.

Неужели конец? Ему хотелось выть от бешенства и отчаяния, но он быстро пришел в себя.

«Предрассудки! – И он в сердцах швырнул в печку все, что осталось от счастливых бутс. – С какой стати я должен играть хуже прежнего!»

Не теряя времени, Польдо побежал в магазин и купил бутсы лучшей модели – добрую дюжину пар. Когда же он вышел через несколько дней на футбольное поле, у него было такое ощущение, будто на ногах свинцовые колодки.

– Это мне только кажется, – утешал он себя. – С непривычки. Все будет хорошо.

Но стоило ему вступить в игру, и он похолодел: мяч, описав непонятную дугу, приземлился в ногах у соперника. Впервые за всю свою удивительную карьеру центральный нападающий «Люкса» дал неправильный пас. Над переполненными трибунами пронеслось удивленное «Ох!».

«Нервы шалят. Нужно взять себя в руки, – подумал Польдо. – Кто не ошибается? Главное – исправиться: сейчас я отберу мяч у того полузащитника и пробью по воротам. Это будет красавец, а не гол!»

Увы! Польдо не только не догнал соперника, но вынужден был остановиться, почувствовав, что задыхается. Вот тебе и на! Не успел он удивиться, как кто-то из товарищей по команде, завладев мячом, направил его своему центру нападения. Польдо славился умелой остановкой мяча. Он поднял ногу, но мяч, вместо того чтобы мягко опуститься рядом, отлетел к противнику.

На трибунах свистели.

«Это все из-за новых бутс, черт бы их побрал! – мысленно оправдывался он. – В старых ноги так не болели».

Он бросился в раздевалку, чтобы надеть другую пару, однако и это не помогло. Всякий раз, как мяч попадал к нему, Польдо терял его. Десятилетний мальчишка и тот не играл бы хуже.

– Мазила! – возмущались болельщики.

Польдо готов был провалиться сквозь землю: «Проклятые бутсы! И эта пара такая же дрянь!»

Он снова сбегал в раздевалку и переобулся, но игра у него по-прежнему не клеилась. Больно было смотреть на знаменитого футболиста, который допускал одну ошибку за другой и каждую минуту куда-то убегал под оглушительный свист трибун.

Это было первое поражение «Люкса», и огорченных болельщиков можно было понять. Когда центральный нападающий проигравшей команды, низко опустив голову, покидал поле, в него бросали не только гнилые помидоры, но даже бутылки из-под кока-колы.

В раздевалке Польдо без сил опустился на скамейку. Он с трудом дышал, в глазах было темно. Ему казалось, что на ногах у него не бутсы, а орудия пытки. Тренер рвал и метал:

– Зазнайка! Воображала! Вот что значит не ходить на тренировки! С такой игрой тебе не место в моей команде!

– Прошу вас, – взмолился Польдо, заикаясь от усталости и стыда, – позвольте мне сыграть еще один матч! Вот увидите, я забью не меньше пяти голов. Я исправлюсь.

Но он не исправился. Во время следующей игры потребовалось вмешательство полиции, чтобы защитить его от разъяренных болельщиков.

– На мыло! – надрывались они, целясь в Польдо бутылками. – Уберите этого мазилу! Он позорит наш город!

Изгнанный из «Люкса», Польдо попытался было устроиться в команду послабее, но из этого ничего не вышло. Оставались команды второй лиги, но и там, после пятиминутного экзамена, он получал от ворот поворот: он до того беспомощно выглядел на поле, как будто никогда раньше не видел футбольного мяча.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru