# Ральф 124С41+

Хьюго Гернсбек

«Эта повесть, действие которой происходит в 2660 году, будет печататься в нашем журнале в продолжение года.

Она должна рассказать читателю о будущем с точностью, совместимой с современным поразительным развитием науки.

Автору хочется особо обратить внимание читателя на то обстоятельство, что, хотя многие изобретения и события в повести могут показаться ему странными и невероятными, они не невозможны и не выходят за пределы досягаемости науки».

# Хьюго Гернсбек. Ральф 124С 41+. (Роман о жизни в 2660 году)

## Законы мечты

В своё время нам с читателем привелось путешествовать по джунглям американской научной фантастики.[1] Мы проникали тогда в литературные заросли, где среди цепких лиан, ядовитых колючек и кровососных орхидей, среди мрака непроходимых чащ и засасывающей топи вымысла мы отыскивали порой пышные цветы игр ума, могучие стволы несгибаемой веры в человека, а иной раз и хинное дерево горечи сердца… Редкими тогда были наши находки и немало встретилось на пути уродств, рождённых фантазией ненависти и отчаяния, фантазией, не знающей границ, но не поднимающейся до смелой и светлой мечты.

Мы убедились тогда, что в бурном потоке цветасто-крикливых обложек не найти картин желанного будущего, не обнаружить мечты и чаяния американцев. В клокочущей его пене видны были лишь всё те же детективы, гоняющиеся за всё теми же гангстерами – но только в космических ракетах! – всё те же мускулистые супермены в шерстяных трусиках несли на руках через джунгли всё тех же тоненьких блондинок с сантиметровым идеалом кинодив, у которых «вайтлс» 38–22–38 (плечи, талия, бёдра!), – только джунгли эти были не амазонские, а венерианские или ещё какие-нибудь инопланетные… И в крутящейся пене сюжетов вздувались пузырями научные и псевдонаучные термины и взлетали фонтаны сделанных или ещё не сделанных изобретений, которые нужны были не сами по себе, а лишь для того, чтобы поставить героев в ужасное положение, показать губительность знания и бесчеловечность человеческой натуры.

Больше других нас заинтересовала тогда более светлая, но ледяная струя американской фантастики, которая сковывала читателя холодом мрачного пессимизма и беспросветности, но, если вдуматься, протестовала против тупика обречённого капитализма, против пути ядерных вооружений, тянущих к истребительной ядерной войне и… диким потомкам. Таков отрезвляющий холод произведений Рея Бредбери, описавшего будущий мир сожжённых книг и поплатившегося за это собственным домом, спалённым факелами роккуэловцев; такова едкая ирония некоторых рассказов Исаака Азимова, введшего в литературу героя-робота и пропагандирующего одержимого манией уничтожения учёного-безумца, якобы представляющего науку; таков, наконец, и предостерегающий против всеобщей ядерной смерти вопль австралийца Невила Шата, так убедительно прозвучавший в фильме «На берегу», поставленном по его роману.

Но, кроме этой струи, в американском фантастическом потоке есть и грязные струи антикоммунистической пропаганды с романами, спекулирующими на военной опасности и антисоветской клевете. Эта отравленная фантазия течёт рядом с мутными струями мистического чтива, которым бизнесмены пера оболванивают читателя.

А между тем фантазия – качество величайшей ценности.

Фантазия – это способность представлять себе то, чего нет.

Она лежит в основе всякого творчества, возвышающего человека над животным миром. Ею обладает учёный, выдвигающий научную гипотезу, конструктор, видящий ещё не созданную машину, обладает фантазией и поэт, но… фантазией порождены также и представления о сверхъестественных силах, аде, привидениях, чертях и прочей нечисти…

Мечта делает фантазию светлой, облагораживает её. Но далеко не всякая фантазия способна подняться до мечты. Однако любая фантазия, поднялась ли она до мечты или просто переносит нас в мир, отличный от действительности, неизбежно отталкивается от действительности, отражает её, становясь своеобразным её зеркалом.

Свойство фантазии отражать действительность, подчёркивая те или иные её стороны, неоценимо для литературы, независимо от того, ставит ли она цели прогноза будущих достижений науки и техники, рисует ли облик грядущего общественного устройства или протестует против существующего порядка, обнажая мрачные стороны современного капиталистического общества.

Ради отстранения обстановки, ради большей выпуклости повествования пользовался фантастикой Герберт Уэллс. Он намеренно допускал невероятное, а потом с достоверностью самой жизни показывал эту жизнь через линзу фантазии. Неверно искать правдоподобность в его путешествии во времени, в экранировании тяготения, в прозрачности человеческого тела. Достоверность произведений Уэллса совсем в ином – в правде жизни, в поведении и в стремлениях героя – среднего англичанина, уэллсовского современника.

Другой классик фантастики, Жюль Верн, раскрывал своей фантазией пути развития техники. Он первый ввёл в литературу героя-техника после бытовавших в книгах героев-аристократов, героев-простолюдинов, героев-воинов или героев-авантюристов. И вместо героя чувств в литературе появился герой-творец, герой-созидатель, изменяющий мир.

Именно такой герой-созидатель, изменяющий мир, оказывается, лежит в истоках американской фантастики, герои которой столь на него не похожи.

Это Ральф 124С 41+, как назван он в одноимённом романе патриарха американской фантастики Хьюго Гернсбека, гениальный изобретатель, осуществивший в 2660 году многие чаяния не только инженеров начала XX века, когда был написан роман, но – это можно смело сказать – и современных учёных.

Очень интересно рассмотреть роман Хьюго Гернсбека, общепризнанного отца американской научной фантастики, в свете современного отношения американских фантастов к проблемам техники. Сам Хьюго Гернсбек в письме ко мне отказывается признать многих из них фантастами. Мне же привелось столкнуться с таким отношением во время выступления для телевидения в Брюсселе летом 1963 года. Устроители этого выступления исповедовали современную точку зрения некоторых американских критиков от фантастики, объявивших, что нынешнего читателя якобы не интересуют пути технических решений любых проблем, его занимают будто бы лишь ситуации, возникающие в результате новых научных и технических решений. Надо думать, что это никак нельзя отнести к подавляющему числу американских читателей. Такому направлению фантастики противостоит прежде всего советская научно-фантастическая литература. Но противостоит ей и сам родоначальник американской фантастики Хьюго Гернсбек с его «Ральфом 124С 41+». Надо сказать, что многие наследники основателя американской научно-фантастической литературы, к сожалению, отказались от его прогрессивного наследства, не продолжают заложенных им традиций предвидения и исканий. А в этом отброшенном и не пополняемом американскими писателями наследстве стоит разобраться. В американской печати принято признавать Хьюго Гернсбека с его «Ральфом» безоговорочно. Ли де Форест, доктор философии и доктор технических наук, писал о «Ральфе», изданном после первой журнальной публикации в 1925 и потом лишь в 1950 году: «…Эта книга предвидения наиболее замечательная из когда-либо написанных. Это золотой рудник почти для каждого научного фантаста на протяжении поколений. Нет автора, пишущего о будущем, который не думал бы о гернсбековском объёмном цветном телевидении, о городе-спутнике, облетающем Землю, и нет читателя, не думающего о возможности этих изобретений».

Огромен перечень изобретений Ральфа, человека, к имени которого прибавлен плюс в знак его заслуг. Здесь и телефот, с которым мы ныне сталкиваемся в современных студиях видеосвязи, и управление погодой, о котором мы только мечтаем, и гипнобиоскоп, позволяющий приобретать знания во сне, и менограф, записывающий мысли, и микрофильмы книг, и микрогазеты, размером с почтовую марку, здесь и воскрешение умерших, перекликающееся с нашей победой над клинической смертью, здесь и воздухоплавание, достигшее по размаху и скоростям побед современной авиации, здесь и межпланетные сообщения – прообраз нынешнего завоевания человеком, и прежде всего советским человеком, космоса, здесь и удивительные достижения агротехники, позволяющие прокормить, вопреки страхам и угрозам мальтузианцев всех времён, неограниченно возросшее человечество.

Советский читатель с интересом познакомится с книгой технической мечты Гернсбека. Ныне здравствующий Хьюго Гернсбек более полувека назад не только перечислял технические задачи, частично уже решённые ныне техникой или вошедшие в программу решений, но и пытался показать пути, и подчас очень реальные пути решений. Гернсбек угадал век пластмасс и синтетических материалов, указав даже вероятную технологию. Хьюго Гернсбек предвидел и радиолокацию, возможно не зная мыслей о ней гениального изобретателя радио Александра Попова. Можно поражаться обилию верных технических прогнозов, многие из которых поднимались до самостоятельных изобретений, сделанных уже не вымышленным героем, а самим автором книги. Когда задумываешься над этим, невольно проводишь параллель с великим американским изобретателем Томасом Эдисоном. Я не слышал, чтобы он брался за перо беллетриста. Но это словно сделал за него Хыого Гернсбек, одаривая изобретательскими мыслями не только своего литературного героя, но и всех читателей фантастической книги.

К этой книге трудно подходить с обычными мерками литературного произведения. Несложный её сюжет и не обрисованные глубоко характеры не позволяют ставить её в обычный ряд литературных удач. Центр тяжести её успеха и значения совсем в ином. В ней нужно увидеть беллетризованный очерк о грядущем развитии науки и техники и главным её содержанием признать редкие по смелости, размаху, точности и разнообразию технические изобретения, сделанные в литературной форме. Книга Гернсбека не просто литературное произведение, это кладезь технических идей, тем и заданий изобретателям. Однако было бы неверно совсем отмести литературную сторону романа. При всей её непредвзятой упрощённости она построена на высокогуманных идеях.

Наследникам патриарха американской фантастики следовало бы заимствовать у него не только готовые технические решения проблем, но и высокий гуманизм Ральфа и его утопического времени. Хьюго Гернсбек привлекает своих читателей не ужасами технических новшеств, а мечтой о счастье людей.

Конечно, Гернсбек не видел и не показывал нового общественного устройства, не представлял себе конца капиталистическим отношениям, но он мечтал о единой человеческой семье на планете Земля, дружественной и с населением других планет.

Гернсбек убеждённо протестовал в своём романе против денежной системы, этой основы капитализма. Он хотел, чтобы деньги были заменены доверием к правам человека на блага, которые определяются только плодами его труда. По существу Гернсбек отказывается тем самым в своём романе от основы капиталистических отношений, где вовсе не трудом определяются получаемые человеком блага, а капиталом, деньгами, которыми он владеет, теми деньгами, которые «делают деньги». Этому не хотел дать место в будущем мире Гернсбек.

Роман Хьюго Гернсбека вовсе не чужд научных ошибок и устарелых представлений. На них можно остановиться, чтобы правильно ориентировать читателя, но едва ли будет верно по этим ошибкам судить благородного автора «Ральфа со знаком плюс».

Этим знаком справедливо было бы наделить и самого автора романа.

Да, конечно, современная наука не нуждается для объяснения физических явлений в услугах эфира, столь любимого в XIX веке.

Конечно, наивно звучит представление Гернсбека о вакууме эфира, описываемые им «ямы эфира» звучат анахронизмом, намеренно оставленным автором спустя полвека после первого издания. Но не в этом ведь суть. Суть – в мечте автора о передаче энергии без проводов. Конечная цель Гернсбека верна. Современная наука всё ближе продвигается к решению этой проблемы.

Конечно, примитивно и неверно объяснение радиоактивности, которое дал Гернсбек. Но не надо забывать, что даже знаменитый Резерфорд не мог дать правильной оценки перспективам развития ядерной физики. На прямой вопрос о том, когда будет использована человечеством внутриядерная энергия, он ответил: «Никогда!» В оценке перспектив использования радиоактивности, сделанной когда-то Гернсбеком, надо скорее увидеть его веру в грядущее служение атома человеку, в частности его здоровью.

Конечно, можно не согласиться с Гернсбеком в том, что люди через семьсот лет уже не будут жевать пищу, питаясь пастами.

Человеческий организм утратил бы тогда свои природные функции, человеку пришлось бы впоследствии потерять не только зубы, но и уже ненужные челюсти, изменились бы и мышцы лица, и многие органы. Словом, человек перестал бы быть человеком в современном понимании. Но не правильнее ли было бы увидеть в предположении Гернсбека предвидение того, чем уже пользуются наши космонавты во время космических полётов. Те же питательные пасты!

Конечно, нельзя создать над каким-нибудь местом Земли частичный вакуум в атмосфере, для того чтобы лучше проникали на гелиостанцию солнечные лучи. В этом случае получился бы ураган, вызванный стремлением воздуха заполнить вакуум, создание которого потребовало бы куда большей энергии, чем та, которую можно при этом получить. Но ведь главная мысль Гернсбека в том, чтобы непосредственно преобразовывать солнечную энергию в электричество. Разве не становится это в ряд с мечтой академика А. Ф. Иоффе о вымощенных фотоэлементами пустынях?

Ведь всего сто гектаров где-нибудь в Кара-Кумах, как он говорил, могли бы обеспечить всю энергетику Советского Союза. И разве не в этом заключена основная мечта Гернсбека, видевшего перспективы прямого преобразования солнечной энергии в электричество!

Конечно, не так, как представлял Гернсбек, ведут ныне по трассе воздушные корабли сигналы с аэродромов, но сам по себе принцип опоры воздушной навигации на сигналы с Земли лёг теперь в основу современной авиации.

Конечно, нельзя уничтожить в лучах арктурия все бактерии на человеке. Ведь без многих микроорганизмов человек не мог бы существовать. Но сама по себе идея антисептических лучей весьма плодотворна.

Конечно, нельзя создать экран тяготения, описанный ещё Уэллсом в виде кэворита. Учёные указывали на философскую несостоятельность этого допущения. Можно вспомнить, что при существовании такого экрана, скажем, под ареной цирка, как описано у Гернсбека, стали бы невесомыми не только жонглёры или всадник с конём, но и весь столб воздуха в атмосфере. Невесомый воздух тотчас будет вытеснен окружающими слоями воздуха – словом, начнётся ураган, который в короткое время выбросит сквозь «трубу невесомости» весь земной воздух. Так что при организации подобного гернсбековскому циркового аттракциона пришлось бы цирковую арену заключить в прозрачный цилиндр и накрыть его каким-нибудь «антиэкраном», чтобы столб воздуха над ним снова обрёл весомость. Однако описание невесомости на цирковой арене живо перекликается с теми ощущениями, которые познаны нашими космонавтами, с невесомостью, которую наблюдали миллионы советских телезрителей при сеансах космовидения.

Конечно, как пишет в своём вступлении Хьюго Гернсбек, космические корабли уже летают и будут летать не с помощью описанных в романе гироскопических устройств. Но любопытно, что мечта Гернсбека об антигравитации, достигаемой с помощью вращающихся устройств, отозвалась совсем недавно в нашумевшем парадоксе Нормана Дина, предложившего использовать дебаланс вращающихся частей для получения тяговой силы, направленной вверх. Некоторые теоретики даже попытались ввести дополнительный принцип в ньютоновскую механику, чтобы примирить её с парадоксом Нормана Дина. И понадобилось вмешательство крупных авторитетов, чтобы убедить в несостоятельности этих рассуждений.

Но мечта остаётся мечтой. У неё свои законы.

Мечта – прожектор летящий, Веха в поле чистом…

Мечта светит вперёд с корабля прогресса, она может вырвать из тьмы грядущего контуры будущего. Неверно, когда говорят, что действительность обгоняет мечту. Это означало бы застои, Корабль прогресса движется, и вместе с ним движется и прожектор мечты, светящий всё дальше и дальше.

Мечта не может быть связана представлениями сегодняшнего дня, узаконенными научными взглядами. Эти взгляды всегда неизбежно меняются, и можно привести множество примеров из литературы, когда писатель, отвергаемый современными ему учёными, правильно подмечал цели, впоследствии достигнутые наукой.

Вспомним о том же Жюле Верне. Его «Наутилус» был предметом насмешек учёных – современников писателя, считался неосуществимым вымыслом. Излишне доказывать сейчас, как прав был провидец Верн. Его роман «Из пушки на Луну» был классическим примером ошибочного допущения. Педанты с карандашами в руках доказывали, что человек превратится в лепёшку, если им выстрелить из пушки. Однако главная мысль и предвидение Жюля Верна были не в способе космического полёта, а в самом его замысле. Полёт к Луне и вокруг Луны уже осуществлён ныне по жюль-верновской трассе нашими лунниками и автоматической межпланетной станцией, сфотографировавшей обратную сторону Луны. И готовятся наши герои-звездолётчики в первые дальние космические рейсы именно по этим угаданным писателем трассам.

Роман Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» вызывал в двадцатых-тридцатых годах и даже позже презрительное отношение учёных, считавших, что никогда тепловые лучи не могут быть созданы. Оружие инженера Гарина или уэллсовских марсиан на треножниках провозглашалось беспочвенной фантазией.

Однако сейчас «лазеры», о которых мы говорили, созданные новым поколением учёных, наглядно демонстрируют ошибочность столь поспешного и безоговорочного осуждения мечты недальновидными учёными.

Между учёным и фантастом есть огромная разница. Своим фантастическим допущением фантаст ставит вопрос. Учёный имеет право сказать «да», когда наука накопит достаточно аргументов.

Это научное «да» может прозвучать и по-иному, чем в мечте, оно будет лишь означать достижение конечной цели. Например, наш первый советский фантаст Александр Беляев в своей популярной повести «Человек-амфибия» поставил вопрос о жизни человека в глубинах океана. Он условно предложил изменение для этой цели организма человека, пересадку ему жабр акулы. Можно вспомнить насмешки учёных, доказывавших, что в этом случае человеку понадобилось бы пропускать через себя бочки воды и он переродился бы в чудовище. Жизнь своеобразно решила задачу, поставленную фантастом. Изобретение такого простого прибора, как акваланг, позволило людям обойтись без изменения своего организма, для того чтобы жить в глубине морей. Известны опыты и долговременного нахождения в глубине аквалангистов, по нескольку суток не поднимающихся на поверхность, и поразительно глубокого их опускания, опровергающие все прежние представления об условиях пребывания человека на большой глубине. И в наши дни мы слышим обоснованное научное «да» на поставленный когда-то фантастом вопрос о жизни человека в морской глубине.

Сказали учёные обоснованное «да» и на поставленный нашим известным фантастом Иваном Ефремовым вопрос о возможности существования алмазных россыпей в Сибири. Эти россыпи были найдены именно там, где гипотетически предположил их в своём рассказе «Алмазная труба» Ефремов.

Но могут ли учёные говорить «нет» по поводу фантастического допущения или фантастической гипотезы в литературном произведении без столь же ответственного обоснования, какое им требуется для того, чтобы сказать «да»?

К сожалению, мы видим много примеров, когда возмущённое «нет» немедленно высказывается некоторыми учёными, едва они прочтут в фантастической литературе что-либо, не соответствующее их устоявшимся взглядам. Мы привели уже примеры, когда это «авторитетное» отрицание отбрасывается самой жизнью.

Можно не соглашаться с фантастическими допущениями писателя, как не соглашался, скажем, Эйнштейн с уэллсовской гипотезой перемещения вперёд и обратно во времени в его повести «Машина времени». Но ведь Эйнштейну не приходило в голову запрещать творчество Уэллса.

Конечно, только учёным принадлежит последнее слово в научном споре! Но в литературе мечты – свои законы. И никому не приходило в голову запретить Жюля Верна, Конан Дойля, Герберта Уэллса, Алексея Толстого, Александра Беляева и Ивана Ефремова только потому, что некоторые из высказанных писателями мыслей не совпадали с существовавшими научными представлениями, которые закономерно сменяли одно другое. Ведь отброшенных научных гипотез куда больше, чем неверных предположений фантастов.

Научно-фантастическое произведение – это прежде всего художественное произведение, призванное пробудить у читателя эмоциональный интерес к проблемам техническим, социальным, этическим, оно может будоражить мысль, наводить на искания, но отнюдь не утверждать безоговорочно какие-либо научные или технические положения, будь то изобретение Ральфа из романа Гернсбека, предположение о гибели космического корабля в тунгусской тайге в 1908 году, существование сибирских алмазных россыпей или мечта о вероятном посещении Земли в прошлом инопланетянами или о их возможном потомстве… Допущения Гернсбека, Ефремова и любого другого писателя требуют научной проверки, и в одном этом – уже заслуга художественного произведения, будоражащего умы.

Мы говорим обо всём этом потому, что роман Хьюго Гернсбека не мог бы выйти в свет, не мог бы существовать полвека и обрести новую жизнь, если к нему подходить не с оценкой литературного произведения.

Литература научной мечты подчиняется законам мечты.

А мечтать – это смотреть вперёд, ломая догмы, шаблон и рутину.

Так делали и будут делать лучшие представители мировой научно-фантастической литературы, так делал в своём романе «Ральф 124С 41+» и Хьюго Гернсбек. В этом ценность его технической мечты.

Но главная ценность этого произведения заключается в том, что его пафос близок нашим представлениям о целях научно-технического прогресса. Научные открытия и изобретения, показанные в романе Хьюго Гернсбека, служат делу мира. А за это борются сейчас все честные люди на нашей родной планете.

Александр Казанцев

## Предисловие ко второму изданию

Со времени первого издания «Ральфа 124С 41+» в 1925 году прошло четверть полного событиями века. А с тех пор как я написал эту повесть, эйнштейновская непрерывность времени и пространства поглотила 39 изумительных лет – лет, насыщенных научными открытиями.

Книгу, изданную в 1925 году пятитысячным тиражом, постигла довольно примечательная судьба. На неё ссылались большие и малые авторитеты, о ней сотни раз упоминала пресса, и не только в Соединённых Штатах, но и во многих других странах.

Кто бы ни писал историю научно-фантастического романа, к моему немалому изумлению, всегда упоминал и моего «Ральфа».

Между тем книга с течением времени сделалась библиографической редкостью. В начале 1950 года за один экземпляр на букинистическом рынке платили 50 долларов. У меня сохранилось их всего два, а когда я захотел подарить эту книгу одному своему другу во Франции, то и за эту цену не смог её достать!

Общеизвестно, что писатели никогда не читают своих книг, и я не составляю исключения из этого правила. Поэтому, когда мне на днях пришлось читать вёрстку для издания 1950 года, то есть после двадцатипятилетнего перерыва, я невольно стал задавать себе множество вопросов.

Прежде всего я спросил себя, почему я вообще написал «Ральфа»?

В 1911 году я был молодым издателем, мне было неполных 27 лет. За три года до этого – в 1908 году – я начал издавать «Модерн электрикс». Это был первый в мире радиожурнал.

К 1911 году тираж его составлял около ста тысяч экземпляров; он продавался во всех газетных киосках в Соединённых Штатах и в Канаде и рассылался подписчикам всего мира.

Ныне мне приходится сознаваться – я не помню, что именно побудило меня писать «Ральфа». Однако я не забыл того, что начал работать над этим романом, не имея общего плана повести. Я сам не знал, чем она кончится и о чём будет идти дальше речь.

Печатание повести началось в апрельском номере журнала «Модерн электрикс» за 1911 год, а закончилось в мартовском номере 1912 года. На обложке двенадцати номеров журнала воспроизводилась какая-нибудь сценка из печатавшейся в данном номере главы повести. Так, например, на обложке апрельского номера 1911 года был изображён Ральф перед телефотом – не перед современным телевизором, а именно перед передатчиком телевизионного изображения, который ещё предстоит изобрести.

В 1911 году слово «телевидение» было практически неизвестно. (Техническая статья, в которой впервые использовался этот термин, была напечатана мной в «Модерн электрикс» в декабре 1909 года под заглавием «Телевидение и телефот».) Поскольку повесть печаталась из месяца в месяц, автору, как это всегда бывает, приходилось всячески изворачиваться, чтобы сдать материал вовремя, но мне как-то удавалось с этим справиться; однако нередко я поспевал только к трём или четырём часам утра в день сдачи. Нечего и говорить, что литературное качество повести сильно страдало от этих ежемесячных акробатических фокусов, но её научная и техническая сторона каким-то образом оставалась в большинстве случаев невредимой.

Теперь, по истечении 39 лет, я вижу много технически неграмотных мест в сделанных мною тогда предсказаниях, однако в целом я вряд ли сумел бы и сегодня угадать лучше, чем в 1911 году. Само собой, я не стал бы сейчас выдумывать звездолёт с гироскопическим двигателем, но в 1911 году ни у кого и мысли не было о космических кораблях с ракетными или атомными двигателями. Точно так же в 1911 году учёные всё ещё твёрдо считали, что мировое пространство заполнено эфиром.

Нынче мы прекрасно умеем обходиться без него.

Ряд научных предсказаний в «Ральфе» теперь уже не фантазия, и я нисколько не сомневаюсь, что все они – или, во всяком случае, большинство из них – будут осуществлены в самом недалёком будущем. Более того, я совершенно уверен, что к 2660 году, то есть ко времени, о котором написан роман, все без исключения упомянутые в нём изобретения войдут в повседневный обиход.

Полагаю, что правильнее всего воспроизвести здесь отрывок из предисловия к первому выпуску «Ральфа» в 1911 году.

> «Эта повесть, действие которой происходит в 2660 году, будет печататься в нашем журнале в продолжение года.

> Она должна рассказать читателю о будущем с точностью, совместимой с современным поразительным развитием науки.

> Автору хочется особо обратить внимание читателя на то обстоятельство, что, хотя многие изобретения и события в повести могут показаться ему странными и невероятными, они не невозможны и не выходят за пределы досягаемости науки».

Мы находимся ныне на заре новой, фантастической эры – эры атома и электроники, когда то, что кажется невозможным сегодня, может сделаться достижимым завтра. Если мой «Ральф» сумеет воспламенить воображение нынешней молодёжи таким же энтузиазмом к научным открытиям и исследованиям, каким он воодушевлял её отцов, я буду чувствовать себя полностью вознаграждённым за свои хлопоты по новому изданию повести.

## Предисловие к первому изданию

«Ральф 124С 41+» впервые появился в 1911 году в «Модерн электрикс», первом журнале, который издавал автор. Первоначально журнал был посвящён исключительно вопросам радио.

Повесть писалась во времена, когда слово «радио» ещё не вошло в обиход. В те годы ещё пользовались выражением «беспроволочная связь».

Учитывая прогресс науки за годы, истёкшие со времени, когда был написан «Ральф», и желая представить книгу для гораздо более широкого круга читателей, автору пришлось внести в неё многие изменения и кое-что переписать заново. Однако первоначально заложенные в повести идеи и концепции не подверглись сколько-нибудь существенному изменению.

Автор всегда помнил о том, что любые предсказания и прогнозы в большинстве случаев принимаются за фантастику. Так было с «Наутилусом» в известном романе «Восемьдесят тысяч километров под водой» Жюля Верна. В то время его концепция подводной лодки была объявлена смехотворной. Однако пророчество Жюля Верна сбылось. Более того, воображение этого писателя значительно отстало от того, что фактически достигнуто наукой с тех пор, как его книга была написана.

Если вы полагаете, что автор забрёл чересчур далеко в область чистой фантастики, представьте себя на миг в положении ваших далёких предков, которым бы рассказали о паровозах, пароходах, рентгеновских лучах, телеграфе, телефоне, граммофонах, электрическом освещении, радиопередачах и о тысяче других обыденных принадлежностях наших дней. Разве этот прадед не признал бы такие предсказания верхом безумия и нелепостью?

По отношению к предсказаниям, содержащимся в этой книге, вы находитесь точно в таком же положении, как и ваш отдалённый прадед. Открыв через 750 лет, то есть в эпоху, описанную в повести, эту книгу, наши потомки посмеются над отсутствием у её автора достаточного воображения, чтобы угадать самые элементарные достижения следующего (за ним) столетия!

Может быть, заслуживает упоминания то обстоятельство, что некоторые из сделанных автором в 1911 году предсказаний уже стали реальностью. Среди них следует в первую очередь указать на то, что автор назвал «гипнобиоскопом», цель которого заключается в приобретении знаний во время сна. Автор был немало поражён, когда ознакомился с результатами опытов Д. А. Финнея, начальника радиослужбы военно-морского флота США, испробовавшего на себе в 1923 году новый метод и затем практически применившего его в морском училище в Песаколе, во Флориде. Тут можно наблюдать, как слушатели училища спят на своих койках с чем-то вроде шлема на голове. В эти шлемы вмонтировано по два телефонных приёмника, по которым спящему передаётся радиокод. Было установлено, что во сне слушатель быстрее запоминает код, чем если учить его другим способом, потому что подсознание человека никогда не спит. Слушатели, не выдержавшие экзамен, успешно сдали его после обучения указанным методом.

Научная концепция автора, или его видение мира таким, каким он будет через 750 лет, является проекцией суммы научных знаний сегодняшнего дня. Развитие науки происходит усиленным темпом, и если это поступательное движение будет продолжаться, можно с полным основанием предположить, что то, что будет фактически достигнуто через 750 лет, далеко превзойдёт описанное в этой книге.

Хьюго Гернсбек

3 сентября 1925 года

## Обвал

Вибрации в лаборатории не успели стихнуть, как со стеклянного стула поднялся человек и поглядел на стоявший на столе сложный прибор. Теперь работа над ним была закончена. Человек взглянул на календарь. Было 1 сентября 2660 года, канун знаменательного и хлопотливого для него дня, когда предстояло проверить конечную фазу длившегося три года эксперимента.

Он зевнул и потянулся всем своим могучим телом, – это был крупный мужчина, значительно превосходящий средний рост людей его времени, приближающийся к росту великанов-марсиан.

Однако физическое превосходство этого человека не шло ни в какое сравнение с его огромным умом. Это был Ральф 124С 41+, величайший учёный своего времени, один из десяти живущих на планете людей, которому было разрешено прибавлять к своему имени знак +.

Ральф подошёл к укреплённому на стене телефоту, нажал несколько кнопок, и через некоторое время экран аппарата засветился. На нём появилось чисто выбритое и довольно привлекательное лицо мужчины лет тридцати.

Узнав в своём телефоте Ральфа, он с улыбкой поздоровался:

– Привет, Ральф!

– Здравствуй, Эдвард. Приходи завтра утром в мою лабораторию. Я покажу тебе кое-что исключительно интересное. А впрочем, взгляни-ка лучше сейчас!

Ральф посторонился, чтобы его приятель мог увидеть прибор на столе. Прибор этот находился футах в десяти от экрана телефота.

Эдвард подошёл поближе к своему экрану, чтобы лучше разглядеть появившийся в нём прибор.

– Так ты его закончил! – воскликнул он. – А как же твой знаменитый…

В этот момент голос Эдварда пресёкся и одновременно исчезло изображение на экране Ральфа. Что-то случилось на центральной станции телесвязи. После нескольких тщетных попыток её восстановить, раздосадованный Ральф уже собирался отойти от телефота, но тут экран снова засветился. Однако вместо своего друга он увидел на нём миловидную девушку. На ней было вечернее платье; на столе возле неё стояла зажжённая лампа.

Появление незнакомого лица на экране поразило её, и она удивлённо вскрикнула. Ральф поспешил объясниться:

– Извините, пожалуйста, но на центральной снова что-то перепутали. Мне придётся подать жалобу на их плохое обслуживание…

Ответ незнакомки показал, что на этот раз неполадки на центральной были не совсем обычными; Ральф оказался соединённым с межконтинентальной линией.

Наконец он уловил фразу:

– Pardon, monsieur, je ne comprends pas.[2]

Учёный тотчас повернул маленький светящийся переводной диск прибора, установив стрелку против надписи «французский».

– Такая досада с этими неполадками на линии, – произнесла она теперь уже на безукоризненном английском языке, но тут же подумала, что она не слишком любезна с этим приветливо улыбающимся человеком приятной наружности. – Но иногда ошибки центральной станции можно простить. Конечно, всё зависит от терпения и вежливости, проявляемых другой пострадавшей стороной, – произнесла она.

Эта попытка смягчить свой резкий тон в начале разговора не осталась незамеченной Ральфом. Он поклонился ей в знак признательности.

Незнакомка приблизилась к своему экрану и с любопытством взглянула на открывшуюся перед её взором лабораторию – одну из лучших в мире.

– Какое странное помещение! Что это? Где вы находитесь?

– В Нью-Йорке, – растягивая слова, ответил Ральф.

– Это очень далеко отсюда, – сказала она весело. – А вы можете угадать откуда я говорю?

– Пожалуй, я могу это сделать довольно точно, – ответил Ральф. – Во-первых, прежде чем я включил аппарат для перевода, вы говорили по-французски, так что надо полагать, что вы француженка. Во-вторых, в вашей комнате горит лампа, а в Нью-Йорке сейчас только четыре часа пополудни. Вы в вечернем платье… У вас, очевидно, уже вечер, а так как часы на вашем камине показывают девять, я могу заключить, что вы находитесь во Франции, поскольку нью-йоркское время опережает французское на пять часов.

– Остроумно, но не совсем верно. Я не француженка и живу не во Франции, а в западной Швейцарии – в своей родной стране. Вы, должно быть, знаете, что швейцарское время почти совпадает с французским.

И они оба засмеялись.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, как будто я где-то вас видела, – внезапно прозвучали её слова.

– Вполне возможно, – смущаясь, проговорил Ральф. – Вы, вероятно, видели мою фотографию.

– До чего я недогадлива! – воскликнула она. – Как же я вас не узнала сразу!.. Ведь вы знаменитый американский изобретатель Ральф 124С 41+.

Учёный улыбнулся, а девушка продолжала:

– Ваша работа, несомненно, очень интересна. Как мне повезло, что я с вами познакомилась так необычно! Подумать только – знаменитый Ральф 124С 41+, который всегда избегает общества!..

И после минутного колебания она вдруг решительно произнесла:

– Вы, может быть, не сочтёте меня нескромной, если я попрошу у вас автограф?

К своему удивлению, Ральф заметил, что ему понравилась эта просьба. Обычно он отвечал женщинам – охотницам за автографами вежливым отказом.

– С удовольствием, – сказал он. – Но мне хотелось бы, однако, узнать, кому я его даю.

– Вот как, – с некоторым смущением сказала она. – А для чего вам это нужно?

– Для того, – ответил Ральф со смелостью, удивившей его самого, – чтобы мне не пришлось потом разыскивать вас по всей Швейцарии.

– Хорошо… В таком случае, – проговорила она, краснея, – я, очевидно, должна назвать себя. Я Элис 212В 423 из Венталпа, в Швейцарии.

Ральф прикрепил к своему телефоту телеавтограф, девушка сделала то же у себя. Когда оба прибора были соединены, Ральф написал своё имя и увидел, как его подпись тут же появилась на аппарате в Швейцарии.

– Я вам от души благодарна! – воскликнула Элис. – Как я горда, что получила ваш автограф! Ведь насколько я знаю, вы впервые дарите его девушке, не так ли?

– Вы совершенно правы, и должен признаться, что мне доставляет огромное удовольствие преподнести его вам.

– Как чудесно, – восторженно продолжала она, разглядывая автограф. – Мне ещё никогда не приходилось видеть подлинной подписи с плюсом… Просто невероятно, что я вдруг сделалась обладательницей автографа одного из десяти…

Благоговение и восторг светились в её тёмных глазах. Ральф был немного смущён. Она почувствовала это и попыталась как-то оправдаться.

– С моей стороны просто бессовестно отнимать у вас время, – заговорила она снова. – Но видите ли, последние пять дней мне не с кем было словом перемолвиться и теперь до смерти хочется отвести душу.

– Продолжайте, пожалуйста, я слушаю вас с удовольствием. Почему вы были одни?

– Дело в том, – объяснила она, – что мы с отцом живём в горах, и вот уже пять дней, как здесь разыгралась такая метель, что нашу виллу буквально засыпало снегом. И ни один воздухолёт не смог приблизиться к ней. Такого мне ещё никогда не приходилось видеть. Неделю тому назад отец с моим братом отправились в Париж, рассчитывая в тот же день вернуться, но в пути произошла авария, во время которой брат повредил себе коленную чашечку. Это заставило их задержаться вблизи Парижа, где они приземлились, а здесь между тем началась метель. Телесвязь нарушилась – где-то в долине произошёл обвал, и первый, с кем меня соединили за эти пять дней, были вы. Никак не пойму, как это центральная соединила меня с Нью-Йорком. Прямо загадка!

– В самом деле удивительно. А как ваше радио?

– Обе мачты – силовая и передаточная – были сорваны одновременно, и я осталась без каких-либо средств связи. Затем мне удалось кое-как временно укрепить лёгкую магниевую силовую мачту; я вызвала телепередаточную станцию и просила снова направить сюда энергию, как вдруг оказалась соединённой с вами.

– Я так и подумал, что произошла какая-то авария, когда увидел в вашей комнате устаревшую лучевую лампу, но не вполне уяснил себе, в чём дело. Вы лучше испробуйте энергию сейчас – полагаю, что они уже успели её направить. Во всяком случае, люминор должен работать. – Вы, по всей вероятности, правы, – ответила Элис и тут же громко и отчётливо скомандовала: – Люкс!

Чувствительный механизм детектофона люминора тотчас отозвался на её приказание: комната мгновенно наполнилась чудесным розовато-белым светом, исходящим от тонкого провода, протянутого под белым потолком вдоль четырёх стен помещения.

Однако свет показался ей слишком сильным, и Элис скомандовала:

– Убавь свет!

Механизм сработал и на этот раз: холодное световое излучение проводов люминора ослабело, и комната погрузилась в приятный нежно-розовый свет.

– Теперь лучше, – улыбнулась девушка. – И калориферы отопления стали нагреваться. Ведь я до костей промёрзла; подумайте, – пять дней без отопления! Право, я иногда завидую нашим предкам, которые, насколько я знаю, согревали свои жилища печами, сжигая в них куски странного чёрного камня или дерева!

– Вам здорово досталось! Просто ужасно быть отрезанной от всего мира, и это в наши дни, когда научились управлять погодой. Это похоже на романтическое приключение. Но мне всё же непонятно, что могло вызвать метель в середине лета?

– К сожалению, несколько месяцев назад наш губернатор не поладил с четырьмя инженерами погоды нашего кантона, и они объявили забастовку. Они требовали, чтобы власти предоставили им более хорошие условия, а когда им отказали в их требованиях, они включили высокое разряжение на четырёх метеобашнях одновременно и скрылись, оставив ток высокого напряжения бесконтрольно излучаться со страшной скоростью. Это произошло вечером, а к полуночи весь наш кантон, окружённый четырьмя метеобашнями, был покрыт слоем снега толщиной в два дюйма. Эти инженеры специально установили на башнях дополнительные, обращённые вниз разрядники, с тем чтобы снег засыпал метеобашни. Они всё предусмотрели. К башням нельзя было подойти в течение четырёх дней. В конце концов их пришлось разрушить при помощи энергии, направленной из сорока остальных метеобашен. От действия этой энергии четыре кантональные башни расплавились и упали. Я полагаю, что скоро заработают запасные метеобашни и вызовут низкое давление в нашем кантоне. Но так как они расположены довольно далеко от нас, понадобится около суток, чтобы растопить снег и образовавшийся лёд. Задача не из лёгких. Накопившийся в нашем кантоне снег вызовет метеорологические неполадки в смежных районах, так что с этих башен придётся выправлять погодные условия не только у нас, но и там.

– Какое необычайное происшествие! – проговорил Ральф.

Элис приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, как вдруг раздались удары электрического гонга. Такие сильные, что звук их долетел до лаборатории Ральфа – за четыре тысячи миль.

Выражение лица Элис мгновенно изменилось: только что весело блестевшие глаза наполнились ужасом.

– Что случилось? – встревоженно спросил Ральф.

– Обвал. Он только начался и через пятнадцать минут окажется здесь. Что делать? О, что делать! Я беспомощна! Скажите, что мне делать?

Сознание учёного реагировало молниеносно.

– Отвечайте быстро! – крикнул он. – Ваша силовая мачта на месте?

– Да, но разве это поможет?

– Не важно. Длина волны?

– 0,629.

– Частота?

– 491 211.

– Вы сможете её направить?

– Смогу.

– А смогли бы вы взять обломок вашей передаточной мачты длиной в шесть футов и прикрепить его к основанию силовой мачты?

– Конечно, ведь мачта сделана из аломагния и очень лёгкая.

– Отлично. Действуйте быстро! Бегите на крышу и прикрепите к основанию силовой мачты обломок передаточной мачты, направив его концом к обвалу. Затем поверните директоскоп точно на юго-запад, а антенну силовой мачты на северо-восток. Идите – остальное я беру на себя.

Ральф видел, как девушка повесила трубку и убежала от телефота. Он тотчас по стеклянным ступеням лестницы бросился на верхнюю площадку и повернул установленную на ней большую антенну на юго-запад.

Затем учёный стал настраивать директоскоп, пока не зазвонил маленький звонок. По этому сигналу он определил: прибор настроен в унисон с аппаратом в далёкой Швейцарии – стрелка директоскопа повернулась точно на северо-восток.

– Ну что ж, пока всё идёт нормально, – проговорил он с удовлетворением. – Пора включать ток!

Ральф бегом спустился в лабораторию и повернул выключатель. Затем ногой включил другой и одновременно руками в резиновых перчатках крепко зажал уши. Послышался оглушительный вой, потрясший всё здание. Это выла сигнальная сирена на крыше дома, её можно было слышать в радиусе шестидесяти миль.

Она предупреждала население о необходимости изолироваться от больших металлических конструкций.

Ральф включал сирену дважды по десять секунд, предупреждая этим, что будет направлять ультраэнергию в продолжение двадцати минут и что в это время необходимо проявлять чрезвычайную осторожность.

Не успела отзвучать сирена, как Ральф увидел в телефот Элис. Она показывала знаками, что его указания выполнила.

Он крикнул ей, чтобы она изолировалась, и девушка тут же взобралась на высокий стеклянный стул.

Она сидела мертвенно-бледная, не смея шелохнуться.

Он видел, как Элис зажала уши руками, чтобы не слышать грохота приближающегося обвала.

Учёный снова поднялся на верхнюю площадку и стал вертеть большой стеклянный штурвал, ось которого была соединена с ультрагенератором, Ральф взглянул на часы. С того момента, когда он услышал гонг, прошло ровно девять минут, и холодная улыбка скользнула по его губам: он знал, что не опоздал.

При первых же поворотах штурвала раздался оглушительный рёв. Словно миллионы чертей вырвались на волю. Повсюду запрыгали искры. Мелкие металлические части, не заключённые в свинцовые кожухи, расплавились. Из предметов с острыми гранями возникли длинные языки голубого пламени, тогда как закруглённые засветились белым сиянием, похожим на ореол. Все металлические части настолько намагнитились, что мелкие железные предметы летали от одной к другой. Цепочка часов Ральфа так сильно раскалилась, что ему пришлось отбросить её вместе с часами.

Ральф продолжал вращать штурвал. Рёв усилился, и он вынужден был надеть герметичный шлем с резиновыми наушниками, чтобы не слышать раздирающие звуки. Дальнейшее вращение штурвала повысило тон ультрагенератора до частоты, соответствовавшей собственной частоте колебаний здания, построенного из стилония (новейший заменитель стали).

И вдруг всё здание «запело» на такой пронзительной и высокой ноте, что её можно было услышать за двадцать миль.

В ответ запело другое здание, обладающее такой же собственной частотой; так один камертон заставляет на расстоянии звучать другой созвучный ему камертон.

Но вот ещё несколько поворотов штурвала – и «пение» прекратилось. Зато теперь, по мере того как учёный вращал его дальше, генератор стал издавать всё более резкие, высокие и пронзительные звуки, пока этот визг не сделался непереносимым.

Внезапно шум прекратился.

Частота колебаний перешла за двадцать тысяч герц, то есть за точку, выше которой человеческий слух перестаёт воспринимать любые звуки.

Ральф повернул штурвал ещё на несколько делений и остановился. В наступившей тишине было слышно только, как сталкиваются перелетающие металлические предметы. Даже мелькавшие повсюду мириады искр вспыхивали бесшумно, и только слегка свистели языки пламени, исходившие от острых металлических предметов.

Ральф посмотрел на часы. С момента первого удара гонга прошло ровно десять минут.

Он повернул колесо ещё на одно деление, и вся комната мгновенно погрузилась в полную темноту.

Для того, кто не был знаком с потрясающей силой, которой распоряжался Ральф 124С 41+, но у кого хватило бы смелости, обезопасив себя изоляцией, понаблюдать с соседней крыши за его домом, открылось бы необычайное зрелище. Этот человек на крыше неподалёку от лаборатории Ральфа увидел бы удивительную картину.

Едва Ральф пустил энергию ультрагенератора в антенну, как она начала метать свистящие языки пламени в юго-западном направлении.

По мере того как Ральф увеличивал мощность генератора, длина языков пламени росла и шипение становилось всё громче. Массивные иридиевые провода большой антенны накалились сначала докрасна, затем стали жёлтыми, потом ослепительно белыми и наконец вся мачта накалилась добела. Свистящий звук вырывающихся языков пламени сделался невыносимым и вдруг сразу прекратился, а вся местность вокруг погрузилась в темноту, такую непроглядную, какой никому ещё никогда не приходилось видеть. Нельзя было различить руку, поднесённую к глазам. Точно так же исчезла из виду и антенна, хотя наблюдатель продолжал бы ощущать, что она по-прежнему излучает огромную энергию.

Что же произошло? Антенна на крыше лаборатории стала испускать особое мощное излучение, которое влияло на эфир[3] примерно так же, как воздействует на атмосферу вакуум-насос.

Тотчас по наступлении темноты наблюдателем овладело бы особое ощущение оцепенения и одолевающей его вялости.

Теперь, когда он находился в отрицательном поле, его организм мгновенно перестал бы стареть, так как всякое горение и переваривание происходит только при наличии эфира. Он больше не ощущал ни тепла, ни холода. Трубка, которую он считал до этого момента горячей, теперь казалась ему ни тёплой, ни холодной.

Тело не могло больше зябнуть, потому что прекратилась отдача тепла атмосфере; даже если бы человек сидел на льдине, то и тогда его тело не могло бы остынуть, так как без эфира тепловое излучение не может передаваться от одного атома другому.

Наш воображаемый наблюдатель на крыше тут несомненно бы вспомнил, что, если человек попал в середину смерча, эпицентр которого создаёт вокруг частичный вакуум, он почувствовал бы, словно из его лёгких внезапно выкачали весь воздух. Он мог бы вспомнить и рассказы про безвоздушные ямы, в которых нет ничего, кроме эфира (допускающего прохождение света). В данном случае наблюдалось обратное явление: человек продолжал слышать и дышать, потому что эфир не влияет на эти функции, но у него оказались отнятыми зрительные ощущения, равно как и осязание тепла и холода, поскольку не было посредника, через который они могли бы проникнуть в эфирный вакуум.


Отец Элис, узнав про забастовку инженеров метеобашен, тотчас подумал о тяжёлом положении дочери и поспешил вылететь из Парижа на своём воздухолёте.

Он развил предельную скорость, как бы предчувствуя надвигающуюся катастрофу. Когда наконец впереди показалась вилла, кровь застыла у него в жилах и сердце замерло при открывшейся перед ним картине.

По склону горы прямо на дом, в котором находилась его дочь, у него на глазах низвергался огромный обвал.

Уже явственно доносился жуткий грохот и гром обвала, сметающего всё на своём пути. Отцом Элис овладело сознание собственного бессилия: даже если вовремя долететь до виллы, всё равно сделать уже ничего нельзя – там ждёт верная гибель! Отец был обречён оставаться зрителем трагедии, которая должна была неминуемо разыграться через какое-то мгновение.

И в эту минуту произошло то, что представилось обезумевшему от ужаса отцу чудом.

Его взгляд случайно упал на силовую мачту на крыше дома: иридиевые провода антенны, направленные на северо-восток, внезапно сделались красными, потом жёлтыми, пока не накалились добела. В тот же миг он заметил, что на металлических частях воздухолёта вспыхивают искры. Он снова взглянул на антенну и увидел обломок передаточной мачты у её основания, очевидно, случайно упавшей к подножию силовой антенны. Он лежал концом к обвалу и выбрасывал гигантские языки пламени. Они становились всё длиннее и длиннее и издавали всё более пронзительное шипение. Пламя на конце обломка выглядело как громадных размеров струя воды, вырывающаяся из отверстия под большим давлением.

Этот сплошной язык пламени пятисот ярдов длиной имел диаметр около пятнадцати футов. Дальше пламя разбрасывалось веером. Отец Элис заметил, что не только обломок передаточной мачты, но и силовая антенна накалены добела, и это говорило об огромной энергии, направленной сюда. В этот момент обвал уже почти достиг зоны бушевавшего пламени. И тут произошло невероятное. Едва лавина соприкоснулась с пламенем, снег начал быстро таять. Казалось, от пламени исходит такой жар, что, пожалуй, и айсберг моментально превратился бы в воду. Огромная глыба снега превратилась в поток горячей воды и клубы пара.

По склону горы побежали горячие ручьи – это всё, что осталось от грозного обвала. Причинённые им разрушения были незначительны.

После того как был ликвидирован обвал, сила потока пламени антенны стала понемногу слабеть, а через несколько минут пламя и вовсе исчезло.

В это время за четыре тысячи миль от обвала, в Нью-Йорке, Ральф 124С 41+ выключил свой ультрагенератор.

Спустившись к телефоту, он увидел Элис, стоявшую у своего аппарата.

Она смотрела на Ральфа, улыбающегося ей с экрана телефота. Почти онемев от волнения и радости, Элис силилась что-то сказать, но голос её звучал неуверенно.

– Опасность миновала, – проговорила она нерешительно. – Что вы сделали с обвалом?

– Я его растопил.

– Растопили! – повторила она, как эхо. – Я…

Она не успела договорить: дверь с шумом распахнулась и в комнату вбежал дрожащий от страха пожилой человек. Элис бросилась в его объятия.

– Отец!..

Ральф 124С 41+ смущённо выключил телефот.

## Два лица

Ральф чувствовал, что ему необходимо отдохнуть, посидеть на свежем воздухе – последние полчаса были очень напряжёнными.

Снизу доносилось слабое гудение большого города.

В небе беспрерывно летали воздухолёты. Время от времени с едва слышным жужжаньем проносились трансатлантические и трансконтинентальные воздушные лайнеры. Иногда один из воздухолётов пролетал близко – может быть, в 500 ярдах от Ральфа, и тогда пассажиры вытягивали шеи, чтобы лучше увидеть его «дом», если можно было так назвать это здание. Скорее это была круглая башня диаметром 30 футов, высотой 650 футов.

Построена она была из кристаллического стекла и стилония. Это была одна из достопримечательностей Нью-Йорка. Благодарный город признал гений Ральфа и оценил его заслуги перед человечеством. В честь него и была воздвигнута эта громадная башня на том самом участке, где несколько веков назад находился Юнион-сквер.

Диаметр верхней её части в два раза превосходил диаметр основания. Наверху размещалась исследовательская лаборатория, известная всему миру. Комнаты в башне были круглые, и лишь с одной стороны, где находилась труба электромагнитного лифта, форма эта нарушалась.

Ральф погрузился в размышления, заставившие его забыть обо всём окружающем. У него не выходил из головы образ девушки, которую ему только что удалось спасти. В ушах у него всё ещё звучал её нежный голос.

Обычно учёный настолько был увлечён своей работой, что женщины в его жизни не играли никакой роли – он просто о них не думал. Наука была его любовью, а лаборатория – домом.

Но за эти последние полчаса он вдруг стал по-новому смотреть на мир. Красивые глаза Элис, её губы, голос взбудоражили его до глубины души…

Ральф провёл рукой по лицу. «Нет, не мне думать об этом. Ведь я лишь орудие, орудие для развития науки на пользу человечества. Я не принадлежу себе, я принадлежу правительству, которое кормит меня, одевает, заботится о моём здоровье. Я плачу дань за присвоенный мне плюс». Да, в его распоряжении было всё, чего он хотел. Достаточно сказать слово – и любое желание его исполнялось.

Временами ограничения, которым подвергали его бдительные врачи, тяготили Ральфа, и ему хотелось отдать дань тем маленьким дурным привычкам, которые так разнообразят жизнь. Иногда ему страстно хотелось быть простым смертным.

Ральфу не разрешалось самому проводить опасные опыты, которые могли бы поставить под угрозу его жизнь, бесценную для правительства. Для этого ему разрешали брать из тюрьмы осуждённого на смерть преступника. И если преступник оставался жить, казнь заменялась ему пожизненным заключением.

Но как всякому истинному учёному, Ральфу хотелось самому производить опасные опыты. Пусть риск – ведь без него жизнь утрачивает свой интерес. Возмущённый, он отправился однажды к правителю планеты, в подчинении которого было пятнадцать миллиардов человеческих существ, и попросил освободить его от работы.

– Моё положение невыносимо! – горячо жаловался он. – Необходимость подчиняться всем этим ограничениям сводит меня с ума. Я всё время чувствую себя подавленным.

Правитель, человек мудрый и доброжелательный, нередко лично навешал Ральфа, и они подолгу обсуждали этот вопрос. Учёный протестовал, а правитель его уговаривал.

– Я просто пленник! – выпалил однажды Ральф.

– Вы великий изобретатель, – улыбнулся правитель, – и значите много для мирового прогресса. Для человечества вы бесценный, знаменитый учёный. Вы принадлежите миру, а не себе.

Ральф вспомнил, как часто повторялись эти беседы за последние несколько лет, как много раз правителю – тонкому дипломату – удавалось убедить учёного, что его предназначение в самопожертвовании и посвящении себя будущему человечества.

Размышления Ральфа прервал его слуга.

– Сэр, – обратился он к нему, – вас просят показаться в передаточной студии.

– Что ещё? – спросил учёный, огорчённый тем, что нарушили его покой.

– Сэр, люди узнали, что произошло час назад в Швейцарии, и хотят выразить вам свою признательность.

– Что ж, я, вероятно, должен подчиниться, – со скукой произнёс учёный, и оба они вошли в круглую стальную кабину электромагнитного лифта. Дворецкий нажал одну из двадцати восьми костяных кнопок, и кабина стремительно, без шума и трения, устремилась вниз. Лифт не был оборудован ни тросами, ни направляющими – кабину держало и приводило в движение магнитное притяжение. На двадцать втором этаже кабина остановилась, и Ральф вошёл в передаточную студию.

Едва учёный переступил порог, как раздались аплодисменты и приветственные возгласы сотен тысяч людей. Всё это создавало такой шум, что Ральф вынужден был зажать уши.

В передаточной никого не было. Зато все стены были заняты громадными телефотами и громкоговорителями.

Несколько веков назад, чтобы приветствовать знаменитость, народ собирался где-нибудь на площади или в большом зале. Знаменитость должна была появиться лично, иначе никакой овации не было бы. В общем способ был достаточно громоздким и неудобным. В те времена люди, жившие в отдалённых местах, не видели и не слышали ничего, что происходило в мире.

Подвигу Ральфа газета посвятила специальный выпуск и предлагала своим читателям встретиться с учёным в пять часов пополудни, чтобы выразить своё восхищение.

Естественно, все, у кого было свободное время, попросили компанию телепередач соединить их с магистралью изобретателя. Теперь эта просьба выполнялась.

Ральф 124С 41+ вышел на середину комнаты, чтобы его все хорошо разглядели, и поклонился. Поднялся оглушительный шум, и, так как он не только не стихал, но становился всё громче, учёный умоляюще поднял вверх руки. В несколько секунд аплодисменты смолкли, и кто-то крикнул: «Речь!» Ральф коротко рассказал о происшедшем, поблагодарил зрителей за внимание и вскользь упомянул о спасении девушки, подчеркнув при этом, что он не рисковал жизнью и потому не может быть назван героем.

Однако громкие крики «нет!», «нет!» показали ему, что никто не соглашается с тем, как скромно оценивает он свой подвиг.

Как раз в этот момент внимание Ральфа привлекли два человека в толпе. На каждом экране было по нескольку тысяч лиц, которые к тому же всё время двигались, так что их изображение было сильно затуманено. Учёного, напротив, зрители видели хорошо, поскольку каждый настроил свой аппарат так, чтобы в фокусе находился лишь один предмет.

Ральф уже давно привык к этим искажённым и затуманенным изображениям своих зрителей.

Ему не раз приходилось появляться перед народом, желающим выразить ему свою признательность за какую-нибудь оказанную им необычайную услугу или за поразительное научное открытие, которое ему удалось сделать. Ральф сознавал необходимость подчиняться этим публичным чествованиям, но в душе он несколько тяготился ими.

Ни толпа, ни отдельные люди его особенно не занимали, с каждого экрана на него глядело множество незнакомых лиц, и учёный даже не пытался отыскать среди них своих друзей.

И всё же из всех отображённых на экранах телефотов людей два человека несколько раз привлекли внимание Ральфа, пока он произносил свою короткую речь. Каждое из этих лиц занимало по целому экрану, и хотя внешне они мало походили друг на друга, в выражении замечалось поразительное сходство. Было похоже, что эти два человека тщательно изучают великого учёного, словно хотят твёрдо запечатлеть в памяти его черты. Хотя Ральф и не чувствовал неприязни в их пристальном, почти гипнотическом взгляде, он ясно ощущал, что они смотрят на него совсем не так, как остальные зрители. У него было впечатление, словно эти два незнакомца разглядывают его в микроскоп.

Одному из них было лет тридцать. Его можно было бы назвать красивым, но внимательный наблюдатель нашёл бы, что глаза у него поставлены несколько близко друг к другу, а в линиях рта угадывается хитрость и некоторая порочность.

Другой был явно не уроженец Земли, а уроженца Марса всегда можно было безошибочно узнать.

Большие чёрные лошадиные глаза на удлинённом лице с меланхолическим выражением и длинные заострённые уши служили верным признаком марсианского происхождения. Приезжих марсиан в Нью-Йорке было не так уж мало, и присутствие одного из них не могло вызвать особенного интереса. Многие марсиане постоянно проживали в этом городе, хотя на Земле, как и на Марсе, существовал закон, запрещающий браки между уроженцами этих двух планет, и это удерживало марсиан от массового переселения на Землю.

Аплодисменты, последовавшие за окончанием речи учёного, совершенно затмили в его памяти эти две пары испытующих глаз. Но в его подсознании, этом чудесном механизме, неспособном ничего забывать, их облик запечатлелся неизгладимо, как фотографический снимок. Ральф поклонился и ушёл под долго не смолкавшие овации толпы.

Лифт доставил его прямо в библиотеку, и он попросил принести ему вечернюю газету.

Слуга подал ему на подносе кусочек материала, прозрачного и гибкого, как целлулоид, размером не больше почтовой марки.

– Какой выпуск? – спросил изобретатель.

– Пятичасовой выпуск нью-йоркских новостей, сэр.

Ральф взял «газету» и вставил её в металлический держатель, вправленный в откидную крышку небольшой коробки. Захлопнув крышку, он повернул выключатель на боковой стенке коробки. Тотчас же на противоположной белой стене комнаты спроецировалась страница «Нью-Йорк ньюс» в двенадцать столбцов, и учёный, сидя в кресле и удобно откинувшись на спинку, принялся читать.

В коробку была вставлена микроскопическая копия газетной полосы: увеличенная мощной линзой, она становилась удобочитаемой.

В газете было восемь полос, как это практиковалось и сотни лет назад, но полосы эти были напечатаны буквально одна на другой. Печатание производилось электролитическим способом, исключавшим применение типографской краски пли чернил. Этот способ был изобретён в 1910 году одним англичанином и усовершенствован в 2031 году американцем 64Л 52: благодаря ему стало возможным печатать за один приём восемь разных текстов, накладывая их один на другой.

Эти восемь оттисков становились видимыми лишь под действием облучения разными цветами – каждый цветовой луч выявлял один из текстов «газеты». Использовались все семь цветов радуги, а белый цвет применялся для выявления напечатанных фотографий в их натуральном цвете. Благодаря этому способу можно было напечатать газету, в десять раз превышающую объём любой газеты XXI века, на кусочке плёнки размером в почтовую марку.

Все редакции выпускали газеты через каждые полчаса, и тот, кто не имел собственного проекционного аппарата, мог прочесть газету, вставив плёнку в особый карманный прибор с крупной лупой. Непосредственно под линзой находился вращающийся цветной диск, при помощи спектра можно было прочесть любую из восьми страниц.

Просматривая заголовки газеты, Ральф 124С 41+ увидел, что его последнему подвигу уделено много места. Были напечатаны снимки корреспондента, сумевшего заснять на месте сцену низвергавшегося с горы обвала. Фотографии были посланы телерадиографом тотчас после происшествия в Швейцарии, и «Нью-Йорк ньюс» отпечатала репродукции в красках уже через двадцать минут после того, как Ральф выключил в Нью-Йорке ультраэнергию.

Эти фотографии с коттеджем и альпийским пейзажем привлекли внимание учёного, бегло просматривавшего газету. Цветное изображение горы с низвергающимся грозным обвалом производило потрясающее впечатление.

Учёный повернул экран, включив зелёный свет, предназначенный для чтения технической страницы газеты, представлявшей для него наибольший интерес.

Ральф очень быстро прочитал всё, что его занимало, и, так как до обеда оставался свободный час, начал «писать» лекцию «О продлении органической жизни посредством П-лучей».

Для этого он прикрепил к голове двойную кожаную повязку. На её обоих концах находилось по круглой металлической бляхе, плотно прилегавшей к виску. От обоих дисков отходили изолированные провода к небольшой квадратной коробке – менографу, прибору, записывающему мысли.

Ральф нажал кнопку – послышалось лёгкое жужжание; одновременно две небольшие лампочки засветились мягким зелёным флуоресцентным светом. Он нажал кнопку, соединённую гибким тросиком с менографом, и поудобнее уселся в кресле.

После нескольких минут размышлений он нажал кнопку, и тотчас на узкой, похожей на телеграфную, белой ленте возникла волнистая линия.

Лента быстро двигалась, перемётываясь с одной катушки на другую. Как только учёному хотелось записать свои мысли, он нажимал кнопку, включавшую одновременно механизм и самопишущий прибор.

Менограф был одним из ранних изобретений Ральфа 124С 41+, полностью вытеснившим употребление перьев и карандашей. Чтобы записать мысль, достаточно нажать кнопку; если же не требуется фиксировать приходящие в голову мысли или нужно время, чтобы подумать, кнопку надо отпустить.

Вместо письма посылалась испещрённая знаками лента, а поскольку меноазбука была универсальной и известной всем (дети обучались ей с самого раннего возраста), это изобретение Ральфа считалось одним из величайших достижений человечества: менограф записывал в двадцать раз быстрее, чем при старом способе письма, требовавшем значительного физического усилия. Это изобретение упразднило также пишущие машинки. Отпала надобность и в стенографии, поскольку мысли записывались непосредственно на ленту, которую пересылали точно так же, как столетия назад отправляли письма.

Ральф, как обычно, проработал несколько часов в лаборатории и в полночь отправился спать. Перед сном он привязал к голове кожаную повязку с височными металлическими бляхами, похожую на ту, которой он пользовался для менографа.

Затем учёный позвал слугу и велел ему «поставить» на ночь «Одиссею» Гомера.

Питер – так звали слугу – спустился в библиотеку и взял с полки коробку с этикеткой «"Одиссея" Гомера». Он вынул из коробки большую плоскую катушку с намотанной на него узкой плёнкой. Эта плёнка была чёрного цвета с белой прозрачной волнистой линией посередине ленты.

Возвратившись в спальню Ральфа, Питер вставил катушку в кассету, а конец плёнки заправил в гипнобиоскоп. Этот удивительный прибор, изобретённый Ральфом, передавал импульсы волнистой линии непосредственно в мозг спящего, которому снилась «Одиссея».

Уже издавна известны способы воздействия на мозг спящего человека. Так, человек будет видеть во сне, что у него на груди тяжёлый предмет, если положить ему такой предмет на грудь. Если спящему человеку попеременно прикладывать к руке горячее и холодное, он будет видеть во сне, что ему её жгут или замораживают.

Ральф работал над усовершенствованием гипнобиоскопа, передававшего мысли в мозг спящего, чтобы человек не забыл их утром, после своего пробуждения.

Учёный добился цели – импульсы беспрерывно и непосредственно воздействовали на мозг. Другими словами, им был использован с некоторыми дополнениями принцип обратного менографа.

Поскольку мозг человека в пассивном состоянии гораздо восприимчивее к внешним впечатлениям и поглощает их легко и механически, что-нибудь «прочитанное» при помощи гипнобиоскопа во время сна врезается в память гораздо глубже, чем в состоянии бодрствования.

На протяжении веков человечество непроизводительно тратило половину своей жизни на сон. Изобретение Ральфа произвело коренной переворот в этой области: никто уже не терял зря ни одной ночи, если только позволяли условия. Теперь книги прочитывались во сне. Большинство людей приобретали знания во время сна. Некоторые люди изучали таким образом до десяти языков. Дети, которые днём плохо усваивали уроки, становились успевающими учениками, если повторяли их во время сна.

Утренние выпуски газет передавались подписчикам по сети в пять часов утра. Крупные газетные фирмы располагали сотнями гипнобиоскопов, присоединённых к проводам подписчиков. Каждый из них уведомлял редакцию, какого рода новости его интересуют, и получал желаемую информацию. Таким образом, когда подписчик выходил к завтраку, он уже был в курсе последних известий и мог обсуждать их со своей семьёй, члены которой также пользовались услугами гипнобиоскопов газеты.

## Победа над смертью?

Было около часа следующего дня. У входа в лабораторию послышалось осторожное покашливание.

Через несколько минут кашель повторился к великой досаде учёного, который раз навсегда распорядился ни при каких обстоятельствах не беспокоить его во время работы.

При третьем покашливании учёный поднял голову и пристально посмотрел в дверной проём. Самый убеждённый оптимист не прочёл бы в этом взгляде выражения радушного гостеприимства.

Питер, вытягивавший из-за дверного косяка шею, пока один его глаз не встретился с взглядом хозяина, поспешно спрятал голову.

– Что всё это значит, в конце концов? – донёсся резкий, недовольный голос из лаборатории.

Питер, начавший на цыпочках отступать, повернулся и осмелился снова выглянуть одним глазом из-за косяка. По его выражению можно было видеть, что ни за какие блага в мире он не отважится выйти из своего укрытия, Питер с отчаянием выкрикнул:

– Молодая леди из…

– Я занят, ступай вон.

В этот момент Ральф нажал находившуюся у него под рукой кнопку, чем привёл в действие электромагнит; соскользнувшая вниз тяжёлая стеклянная дверь, загородившая проём, едва не задела Питера по носу.

Разговор сам собой мгновенно прекратился.

Обезопасив себя таким образом от возможных вторжений, Ральф вновь обратился к большому стеклянному ящику, которым он был занят и где можно было увидеть сквозь зеленоватые пары собаку, к сердцу которой была прикреплена плоская стеклянная коробка, наполненная металлообразным, веществом.

Этим веществом был радий-К. Радий, известный уже сотни лет, обладает непостижимым свойством в течение тысячелетий излучать тепло, не разрушаясь при этом и, по-видимому, не получая энергии извне.

В 2009 году Анатоль М610 В9, великий французский физик, обнаружил, что радий получает свою энергию из эфира, заполняющего пространство. Он доказал, что этот элемент является одним из редких веществ, родственных эфиру. Учёный установил, что радий сильно притягивает к себе эфир и что тот, циркулируя через него, заряжается электричеством, обнаруживая при этом все свои свойства.

Анатоль М610 В9 сравнивал влияние радия на эфир с воздействием магнита на кусок железа. Свою теорию учёный доказал, исследовав кусок чистого металлического радия в безэфирном пространстве, где он утратил все свои свойства и вёл себя как кусок обыкновенного металла.

Радий-К, использованный Ральфом, представлял собой не чистый металл, а сплав радия с аргоном. Такой сплав обладал всеми обычными свойствами радия и выделял большое количество тепла, но не вызывал ожогов органических тканей. Обращение с ним не требовало особых предосторожностей.

Находящаяся в ящике собака была мертва уже три года. Ровно три года назад Ральф 124С 41+ в присутствии двадцати видных учёных продемонстрировал живую собаку; затем выкачал из неё всю кровь, пока её сердце не перестало биться и она не была признана мёртвой. После этого Ральф наполнил пустые кровеносные сосуды животного слабым раствором бромистого радия-К и зашил большую артерию, через которую тело было наполнено этой жидкостью.

Затем плоская коробка с радием-К была прикреплена к сердцу собаки и животное поместили в большой стеклянный ящик, заранее наполненный пермагатолом – зелёным газом, обладающим свойством бесконечно долго сохранять животные ткани. Стеклянная коробка с радием-К предназначалась для поддержания температуры тела собаки на постоянном уровне.

После того как ящик заполнили газом, его стеклянная крышка была запечатана так, что нельзя было его открыть, не сломав печатей. Учёные условились встретиться через три года при вскрытии ящика.

Внутри его помешалось несколько точных приборов, соединённых проводами с записывающей аппаратурой.

Показания приборов Ральф проверял ежедневно, два раза в сутки. За три года у «мёртвой» собаки не сокращался ни один мускул, температура тела не изменилась ни на одну сотую градуса и дыхательные органы собаки не обнаружили никаких признаков жизни. Собака была мертва.

Приближалось время завершающей фазы эксперимента, который Ральф считал величайшим делом своей жизни. Три года назад, заканчивая первую стадию своего опыта в присутствии своих коллег, учёный ошеломил их, заявив, что собака, которую они все признали мёртвой, будет возвращена им к жизни нисколько не изменённой, не повреждённой, сохранившей свой прежний нрав, привычки и характер, как если бы она ненадолго вздремнула.

В продолжение трёх лет опыт Ральфа 124С 41+ неоднократно поднимался в научной прессе, был предметом обсуждения на страницах множества газет и журналов, и, пожалуй, не было на свете человека, который бы не ждал с нетерпением завершения этого удивительного эксперимента.

В случае удачи открылась бы возможность продления человеческой жизни на сроки, о которых на протяжении всей прежней истории человечества невозможно было и мечтать. Люди были бы избавлены от преждевременной смерти, за исключением несчастных случаев.

Удастся ли учёному его дерзновенный опыт? Иди он пытается добиться невозможного? Не брошен ли им вызов природе только лишь для того, чтобы потерпеть поражение?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Научно-фантастические рассказы американских писателей, М., Издательство иностранной литературы, 1960.

2

Простите, мсье, я вас не понимаю (франц.).

3

Гипотеза об эфире как «особой среде», заполняющей всё пространство и необходимой для распространения электромагнитных волн, получила распространение в XIX веке. Но уже в XX веке учёные пришли к выводу, что такой особой среды в природе не существует. Поэтому рассуждения автора о приборе и выводы, связанные с созданием «эфирного вакуума», следует считать устаревшими для нашего времени. Поскольку прохождение световых волн в пространстве обусловливается наличием эфира, вся площадь, на которую распространилось действие антенны, погрузилась в темноту. Наблюдателю, никогда прежде не бывавшему в безэфирной яме, в так называемом «отрицательном поле», довелось бы в течение следующих двадцати минут испытать необычайные ощущения. Хорошо известно, что тепловые волны не могут распространяться без посредства эфира, точно так же как звонок, заключённый в вакуум, не будет слышен, потому что звуковые волны не могут распространяться без своего носителя – воздуха.