Фернандо Ивасаки
Книга несчастной любви

Марле, недостижимой и позволившей себя достичь

Дивился весьма, о своей размышляя судьбине:

ведь женской красе я усердно служил и доныне,

не грешен болтливостью, ни хвастовством, ни гордыней,

а все-таки не преуспел. По какой же причине? [1]

Хуан Руис, архипресвитер из Иты

Если я умираю, не зная тебя, не умираю я, потому что не жил. [2]

Луис Сернуда

Who knows how long I've loved you.

You know I love you stilt.

Will I wait a lonely lifetime,

If you want me to I wilt.

Леннон и Маккартни

Порой туда нас возвращают сны, откуда мы ушли.

Давно ушедшее желанье или ностальгия ведут тогда

тропою странной нас, страною необычной.

Нас посещают лики тех, кого любили мы когда-то. [3]

Абелардо Линарес

Что бы я ни дал, чтоб вспомнить,

Как ты сказала мне, что любишь,

И как не спал я до рассвета,

Счастливый и бесстыдный.

Хорхе Луис Борхес

Пролог

Как, наверно, заметил добросовестный читатель, эта книга обязана своим названием другой книге, в которой почтенный протоиерей поведал нам «иные из лукавых подходов, уловок и ухищрений мирской безрассудной любви, коими она склоняет некоторых ко греху», хотя эти страницы и показывают, что я не стал способным учеником архипресвитера из Иты. По правде говоря, я долгие годы считал «Книгу благой любви» надежным руководством в сердечных делах, пока страх и неудачи на поприще любви не убедили меня в обратном. Афоризмы Хуана Руиса не универсальны, но стихи, которые следуют далее, позволили причислить галантных клириков к этому достойному зависти ряду донжуанов, казанов и рубиросов [4].

Что загнанный заяц – что женщина: коль влюблена,
теряет опасливость, благоразумье она,
не видит сетей и силков – на глазах пелена;
стыд, страх позабыты, одна лишь любовь ей важна.

Со временем я понял, что таким застенчивым парням, как я, ни к чему брать инициативу в свои руки, ни к чему быть кабальеро изящного сложения или пускать в ход свое обольстительное обаяние, потому как человеческие существа – мужчины и женщины – делятся на две большие группы: «покорители» и «покоряемые». Я потерпел неудачу как «покоритель», потому что я «покоряемый», и поэтому я умело изменил свою природу, ведь, как говорит Грасиан [5], умение плохому помогает, а хорошее совершенствует.

Однако моя память населена неприступными женщинами – к моей досаде, оказавшимися более прочными, чем мрамор [6], – с которыми я осмеливался заговаривать только в своих грезах, как то делала Тереза Авильская [7] с ангелами. И вот я наконец набрался смелости обратить к ним эти строки, но не для того, чтобы поквитаться с ними, а для того, чтобы очередной «покоряемый» взял на заметку мои откровения, и пусть посмеются люди над тем, каким я был когда-то пылким. Итак, вместо того чтобы обратить эту «Книгу несчастной любви» на изгнание моих демонов, я направил ее на заклинание ангелов.

Открой глаза, доверчивый читатель, и не верь стихам священников-юбколюбов, ведь неверно, что женщину, будь она красива или безобразна, «упорный мужчина строптивейшую укротит».

кармeн

Любовью зажжен, неотесанный станет учтивым,

а косноязычный становится красноречивым,

проворным являет себя, кто всегда был ленивым,

и трус обретает способность к отважным порывам.

Книга благой любви, 156

Плайа-Ондабле, до того как перуанская армия превратила его в офицерский курорт, издавна было зоной тренировок морского десанта, ведь сонное место летнего отдыха было окружено перепаханным маневрами плоскогорьем, серыми стрельбищами, заброшенными траншеями, отдельными подразделениями дивизии морской пехоты и шумными авиационными базами, откуда воздушные асы без предупреждения постреливали по морским волкам. Всякий, кто захотел бы захватить этот бесплодный кусок побережья, был бы уничтожен огнем с образующих подкову береговых скал, и, возможно по этой причине, Плайа-Ондабле перестало быть местом действия креольских военных игр: ни один враг не был настолько самоубийцей, чтобы пытаться высадиться в подобной мышеловке. Однако именно это неприступное место выбрал я, чтобы втянуть себя в первую в моей жизни любовную баталию.

В начале семидесятых мой отец стал каждое лето снимать здесь маленькое бунгало, в двух душных комнатках которого – к отчаянию мамы – теснилось все наше племя. Военные окрестности Плайа-Ондабле припечатывали летний отдых казарменным режимом, поскольку рестораны и кафетерии подчинялись драконовскому расписанию, и свет в общественных и развлекательных местах с единственным в округе телевизором гасили уже в детское время. В этот момент дисциплинированные отдыхающие, осужденные монотонно повторять изо дня в день повседневную рутину, скорым шагом поднимались по крутым и бесконечно длинным склонам в сторону своих домиков.

Пока девчонки меня не интересовали, я прекрасно переносил военизированные каникулы, но с девяти лет я начал чувствовать странное очарование женского пола, заставившее меня возненавидеть выключение света, военные ночные караулы и безоговорочное обязательство есть в семейном кругу. Близость девчонок рождала во мне необъяснимое чувство, что-то среднее между смятением и любопытством, очень похожее на зуд, охватывавший меня, когда я видел Джинжер в «Острове Гиллигана» [8], Агента 99 из «Суперагента 86» [9] или этих кошачьего вида марсианок, пытавшихся соблазнить капитана Керка [10]. Некоторые из девчонок, которые приходили в зал поиграть в пинг-понг, садились ужинать вместе, и я молился, чтобы меня узнали и пригласили к себе за стол («Это ты играл утром? Идем с нами»), но чуда никогда не происходило. И тогда я решил привлечь к себе их внимание.

Сначала я улучшил подачу, да так, что противники отлетали от моих стремительных ударов. Потом я научился резать на японский манер, лихо закрученным ударом; использовать китайскую защиту, гася резаки противника эффективными ударами, и напоследок контратаковать по-таиландски, отвечая молниеносными выпадами на вражеские атаки. Я был уверен, что сила и стремительность вместе с концентрацией и звукоизрыгательной рефлексивной техникой азиатов пленят сердца этих симпатичных девчонок, с которыми я страсть как хотел познакомиться. В общем, после того как я в пух и прах разнес очередного соперника, одна кокетка взяла ракетку и спросила: «Играем?» Я изобразил на лице тоску смертную, и мы несколько минут молотили по шарику, сопровождая удары: она – жеманными воплями, а я прыжками а-ля Брюс Ли [11], но я бился как разъяренный зверь и не удержался от искушения засадить ей корейским реактивным снарядом прямо в глаз. Тем летом ни одна девчонка на меня даже не посмотрела, но по крайней мере они уже знали, что я существую («А-а-а! Сюда идет Эдди Монстр [12]», – и все бросались врассыпную).

На следующий год я втрескался по самые уши в девчонку по имени Марисоль, но она считала меня тупым, скучным и несуразным. Кроме того, за Марисоль ухаживали другие мальчишки постарше меня, и именно поэтому они больше и привлекали ее. С Марисоль я ни разу так и не заговорил, все только поглядывал на нее издали да задавал себе вопрос: ну что она нашла в этих типах, которые были один другого больше, выше и самоуверенней, а вдобавок к тому же еще и курили, играли в волейбол, ставили на стоянку родительские автомобили и даже попивали втихую «куба либре». Ответ я нашел в последний вечер, когда праздновали окончание летнего сезона. Марисоль танцевала со всеми подряд, а я чувствовал себя полным идиотом, потому что не мог даже пронзить ее исполненным страстной мольбы взглядом. И тут зазвучали первые песни «Bread» [13], и, решив, пусть лучше умру, я набрался храбрости и пригласил ее на танец. Помню, она недовольно фыркнула, мы вышли на площадку, однако не протанцевали и двух минут, как в гостиной загремели раскаты хохота. Поскольку я видел только, как танцуют рисованные персонажи мультфильмов, я положил левую руку ей на плечо, а вытянутой в сторону правой вцепился в ее руку, и задвигал бедром так, как это делал знаменитый папаша Педро Пикапьедра [14]. Марисоль вернулась на свой стул, а я – на свою кровать. В то лето девчонки снова говорили обо мне.

Никогда прежде я так не готовился к новому летнему сезону, как в этот раз: я научился танцевать и пускать дым из ноздрей, натренировался в игре в волейбол и пляжную пелоту и, наконец, добился того, чтобы отец разрешал мне давить на педали старенького «форда-фалькон». Лето было уже на носу, как вдруг однажды мама нашла неоспоримый предлог не ехать в Плайа-Ондабле: мошки и комары заели бы до смерти моего новорожденного брата. Если мама не ехала, то не ехали также и мои сестры, а значит, все мои грезы накрывались медным тазом, но папа решил, что Гонсало, Мигель и я на лето займем бунгало, а все остальное семейство будет подкатывать к нам на выходные. Лучшего нельзя было и придумать.

С начала января [15] мы были королями положения, поскольку могли делать все, что нам заблагорассудится, не испытывая никакого давления со стороны родителей, как остальные мальчишки. Наше бунгало было «свободной территорией» до самого поздна, и в одну из таких нашенских вечеринок я познакомился с Кармен. Она была смуглой стройной девушкой со спелыми, едва не лопающимися губами, прекрасными, словно черные лепестки, бровями, которые венчали глаза, напоминая мне богинь «Илиады». Но Кармен было тринадцать лет, а мне еще не исполнилось и двенадцати, так что мне оставалось лишь лелеять надежду, что я спасу ее, когда она будет тонуть в лягушатнике, после чего спою ей песни Нино Браво [16].

Компания наша была весьма разномастной, ведь нас объединяли только скука и противоречивые пылкие страсти отроческих лет, которые порой весьма сильно огорчают, но в то же время дарят много приятных минут. Марио – старшему брату Кармен – нравилась Роксана, ей было почти восемнадцать, и она была дочерью какого-то генерала, и Марио она не замечала, потому что они были одного и того же возраста. Марио, в свою очередь, не понимал, с чего это Росарио – младшая сестра Роксаны – сохла по нему; возможно, потому, что ее неполные пятнадцать лет казались ему совсем незначительными. Если вам этого мало, то добавим еще: Николас и Гонсало – обоим по четырнадцать – спали и видели, как тает суровое безразличие, которым потчевала их Росарио, ее олимпийское презрение было сравнимо разве что с бесплодными усилиями Кармен – ах! – привлечь внимание этой парочки искренним очарованием своих тринадцати лет. С позиции жалкого плевка в виде моих одиннадцати я довольствовался лишь фантазиями о тарзаноподобных и музыкальных приключениях в окрестностях сонного лягушатника Плайа-Ондабле.

Прошла первая неделя лета, а никто заметно не продвинулся в своих любовных начинаниях, и вдруг Марио попал точно в яблочко, затронув пару-тройку чувствительных фибр души Роксаны, а вместе с тем надавив на рано созревшие железы всей группы – он вспомнил про страшилки. Рассказывать страшилки следовало в вечернюю литургию, которую мы отправляли в сумерках, она достигала особого накала в полночь, когда свет свечей оказывал волшебное действие на темноту, на которую нас обрекало отключение электрического тока. Мы садились в кружок и рассказывали зловещие истории, населенные призраками, цепями, колдовством и загробными договорами, и все это доходило до своего апогея под утро, когда мы уже дрожали от страха и жались друг к дружке, а потом провожали девчонок до их бунгало и опрометью возвращались назад, страшась встречи с безголовым солдатом.

Я быстро заметил, что Кармен питала какую-то непостижимую слабость к таким зловещим сказкам, и постарался садиться рядом с нею, чтобы извлечь для себя какую только возможно пользу из ее детских импульсивных страхов, которые порой неожиданно обрушивались на меня щипками, или, например, бывало так, что ее беззащитная рука начинала испуганно искать прибежища в моей руке. Я был счастлив, пока шли рассказы самые новые и страшные, но когда истории стали повторяться, Кармен перестала бояться и уже не позволяла мне согревать ее дрожащие, словно щеночек, пальцы. Помню, мы рассказали дьявольскую легенду дома Мацусита, леденящую душу историю о монахе из Госпиталя Лоайса и уже пересказывали очередную версию старой сказки о «девчонке, которая ехала автостопом и забрала куртку подсадившего ее парня, и парень потом узнал, что девчонка умерла, и нашел свою куртку на могиле девчонки», и поэтому я решил, что настал момент освежить жанр и возобновить покорение нежного и ласкового осьминога, которым была для меня рука Кармен.

Сначала я наплел замогильных небылиц о делах, происходивших в провинциальных казармах, приправляя их апокрифическими свидетельствами и подвергая страшной опасности солдатиков, патрулировавших окрестности. Потом я попытал счастья случаями про утопленников, возвращавшихся с того света, чтобы искупить в этом мире грехи, и даже выдумал призрак, который злобно подшучивал над обитателями дачных домиков Плайа-Ондабле, чем еще больше наэлектризовал атмосферу нашего эзотерического собрания. И вот пришел черед кошмарных историй о доме моей бабушки – старом домике в Линсе [17], превращенном моим влюбленным воображением в трещину, через которую в наш мир извергался ад, – историй, которые доставили мне наибольшее наслаждение.

Для моей доверчивой, пребывающей в ступоре аудитории дом моей бабушки навсегда пропах серой, призраки моих тетушек метались из стороны в сторону, а одна порочная воспитанница по имени Гильермина прятала в своем гардеробе печальных кукол, истыканных кучей булавок. Кармен вздыхала, представляя, как это я не боялся спать в этом проклятом домине, а я тихо млел от удовольствия. Все прошло бы гладко, не пригрози мне Гонсало разоблачением, если я откажусь сделать его героем какой-нибудь придуманной мной истории. Однако бывает так: одно лечишь, а другое калечишь; когда я рассказал, что дух нашей прабабки всегда следует за Гонсало по пятам, Росарио отскочила от моего брата, как от зачумленного. Ну а потом Марио предложил новую жуткую забаву: говорящую доску.

Николас первым втер нам очки, ведь все вызванные души оказались душами девчонок, которые назвали его самым красивым и умным из всех нас. Затем Марио заставил духа сказать, что один из нашей компании однажды женится на присутствующей здесь девчонке, и тут я решил, что пора бы на сцене появиться моему гипотетическому утопленнику из Плайа-Ондабле, и его появление охладило страсти и избавило большинство из нас от терзаний по поводу того, кому и на ком жениться. Призраку мы уже стали поперек горла, и он захотел навести на нас порчу – сильную порчу, – но свет моей астральной ауры помешал ему. Никогда не забуду заговорщицкую улыбку Роксаны и влажную ладонь Кармен в моей руке.

К несчастью, астральные сияния, которые нимбом венчали мои заветные помыслы, угасли, когда вышел на экраны кинотеатров фильм, который вся наша компания ждала с нездоровым нетерпением: «Экзорсист» [18]. Кому теперь были интересны говорящая доска и рассказы о призраках? Демон и одержимость сатаной, наоборот же, внушали смятение и страхи, никогда доселе не испытываемые, ведь впервые через кино подобные темы доходили до широкой публики, которой уже надоели мумии, вампиры и вурдалаки. Пресса подогревала атмосферу рассказами о заклинаниях злых духов, которые практиковали в далеких странах, таких как Альмерия [19] и Мозамбик, а какая-то желтая газетенка вывалила на свет божий дело об одном бесноватом парне, заключенном в подземном каземате монастыря в Куско [20]. Перуанская церковь ответила на грязную клевету средств массовой информации тем, что осудила фильм и призвала добрых христиан не смотреть его, что привело к оглушительному успеху у зрителей и к ажиотажу у билетных касс.

Цензура классифицировала фильм как «детям до пятнадцати», и Роксана, Марио, Гонсало, Росарио и Николас, проведя особые приготовления, спланировали свой поход в кинотеатр «Пасифико». Кармен разревелась, когда поняла, что ее не пустят, но я утешил ее, втайне радуясь, потому что мы оставались вместе и потому что опять же не надо было смотреть этот проклятый фильм. Мне нравилось выставлять себя храбрецом, чтобы произвести на нее впечатление, но, в сущности, я был трусом и впадал в панику от одной только мысли, что мне придется пойти с ней в кино. Особенно после того, как в тот же вечер из кинотеатра вернулись мертвенно-бледные экзорсисты с рассказами о коричневой пене, вытекающей изо рта, об адских голосах и головах, вертевшихся юлами на шеях.

В следующие дни тысячу сто раз пересказывались наиболее пугающие сцены фильма, и по мере того, как рос мой ужас, росло желание Кармен познакомиться с Реган и отцом Меррином. В пятницу во время завтрака я заметил ее молящий взгляд, какими смотрят принцессы, оказавшиеся в опасности, и порядком струхнул, когда она обратилась ко мне, чтобы узнать, не окажу ли я ей огромную любезность. Я чуть было не ответил ей: проси меня чего хочешь, но только не идти с тобой на «Экзорсиста», но она взяла мою руку и с теплотой в голосе сказала: «Ты должен сводить меня в кино. Мои родители не хотят, чтобы я пошла с ними и не разрешают мне идти одной. Понимаешь, если я не посмотрю „Экзорсиста", я умру». И так как она уже жила не живя во мне [21], я подумал: лучше умру я, чтобы не умерла она.

Основной трудностью был не наш возраст, а мой детский вид, ведь хотя сеанс был определен как «детям до пятнадцати», а мне уже было почти двенадцать, все равно я выглядел как девятилетний сопляк, сколько бы одеколона я на себя ни вылил. Поэтому нужно было, чтобы нас сопровождал кто-нибудь из взрослых, и я не нашел ничего лучшего, как попросить тетю Нати, ближайшую подругу моей мамы и к тому же мою крестную. Как без излишних объяснений уговорить ее и одновременно избежать неделикатных комментариев с ее стороны?

Тетя Нати была счастлива подыграть мне, но ей нисколечко не улыбалось насиловать себя «Экзорсистом». Газеты писали о внезапных инфарктах, а какой-то зритель даже умер прямо на месте, и тетя Нати полагала, что мне надлежало соблазнять Кармен фильмом романтическим и «предпочтительно с музыкантами марьячи [22]». Но любопытство взяло верх над страхом, и она соблазнилась пойти, думая, что так она познакомится с Кармен прежде своей кумы. Однако я не разделял своднических восторгов крестной.

– Она еще не моя девочка, тетя.

– Не будь глупцом, крестник. Быть может, ты думаешь, что если бы она не хотела быть с тобой, то согласилась бы смотреть «Экзорсиста»? Какой ужас, вот она – любовь!

Тетя Нати даже не представляла себе, что это как раз я уступил настоятельной просьбе пойти в кино, лишь бы расположить к себе отважную Кармен, мою бесстрашную героиню повергающих в ужас историй, мой обожаемый кошмар с кошачьими глазами. Когда я купил билеты, я понял, что продал дьяволу частичку своей души.

По правде говоря, Кармен разочаровала тетю Нати («эта соплячка чересчур тощая»), она посчитала ее слишком хилой для меня («ты же у нас настоящий красавец, крестник») и вменила себе в обязанность посодействовать мне («посреди фильма я выйду в туалет, и тогда ты поцелуешь ее»). Я думал объясниться по дороге назад в Плайа-Ондабле («пустые речи уже вышли из моды, глупышка»), но слова тети Нати возымели на меня прямо-таки дьявольское действие («разве ты не видишь, как она пожирает тебя глазами?»), я осмелел, хотя не ощущал ничего, кроме страха («крестник, предоставь это все твоей крестной матери»), В кромешной тьме кинотеатра блестели только три вещи: фонарик билетерши, глаза Кармен и фосфоресцирующий лак на ногтях тети Нати.

Если уж мне с трудом верилось, что я смогу объясниться – пусть заплетающимся языком, но все-таки объясниться – в любви, то совсем невозможным казалось, что за несколько скудных минут, которые у меня будут, мне удастся сразить Кармен единственным поцелуем. В довершение ко всем несчастьям сюжет фильма не благоприятствовал моим намерениям: Кармен встревожил странный шум в комнате Реган, она вздрогнула, когда демон, укрывшийся в одержимой, завопил как оглашенный, и вскрикнула – словно кошка мяукнула, – когда пошла знаменитая сцена отрывания головы. И тогда я решил: терять мне нечего, и попросил тетю Нати, чтобы она немедленно пошла в туалет, но из нервного полумрака до меня долетел только ее ответ-. «Крестник, да я не двинусь с места, даже если мне заплатят долларами».

Пока отец Каррас двигал своей плотью экзорсиста и ледяное дыхание дьявола расползалось по всему залу, Кармен грызла свои ногти, а в мою руку вонзались ногти тети Нати. Каждый взрыв адского хохота, истекающего гноем сквернословия, каждый фонтан наглой блевотины и каждое разбрызгивание святой воды над одержимым телом откладывали мой тщательно выстроенный в грезах влюбленный поцелуй; но по крайней мере моя рука встретилась с рукой Кармен, и ко мне снова вернулся аромат морских ночей и наших ритуалов, где были говорящая доска и страхи Кармен.

Смерть отца Меррина позволила мне пробежать губами бесконечную и одновременно краткую протяженность ее пальцев, битва отца Карраса с демоном прикрыла тайный поцелуй, а зрительские вопли от неожиданной развязки заглушили объяснение в любви, которое я никогда бы не осмелился произнести вслух. Словом, когда в кинотеатре зажегся свет, тетя Нати увидела меня вцепившимся в руку Кармен, бормочущего с блаженным лицом слова любви.

– Крестник! Я так и знала, что не было никакой необходимости выходить мне в туалет, бандит ты этакий!

– Что вы такое говорите, сеньора? – спросила Кармен, находящаяся все еще под впечатлением финальной сцены «Экзорсиста».

– Ах, доченька, ты же позволишь мне называть тебе крестной? Хорошо, что ты ему сказала да, потому что, если меня поволокут на еще один такой фильм, у меня точно будет инфаркт, да еще случится детский грех. Идемте пообедаем, отметим это событие?

– У твоей крестной все дома, а? – закричала Кармен, с испугом отстраняясь от меня.

– Послушай-ка ты, соплячка! – взорвалась тут тетя Нати, и тоном, каким она обычно набрасывалась на прислугу, продолжила: – И ты вот так собираешься обходиться с моим крестным, а? Что за бесстыдство, от горшка два вершка, а уже и верховодить надо мной хочешь.

– Да вы с ума сошли, сеньора! А ты и того хуже, – в ужасе набросилась на меня Кармен, крутя у виска пальцем, который нравился мне все больше и больше. – Я не пойду с тобой обратно, потому что я иду к своей бабушке.

– Вот и командуй своей бабушкой! – победно закончила тетя Нати. – И запомни, так, на всякий случай, мой крестник и не собирался идти с тобой, хоть бы ты его на коленях упрашивала. Разве я тебе не говорила, что эта соплячка тебе не подходит?

Больше я не видел Кармен, но каждое лето я непременно приезжал в Плайа-Ондабле со слабой надеждой снова ее увидеть. Я все еще храню в памяти мимолетное прикосновение ее руки, и всякий раз, когда в кинотеатрах идет фильм ужасов, я иду в кино искать ее, ведь только она смогла бы разорвать тот договор, который я заключил со всеми демонами на свете в тот самый день, когда мы пошли смотреть «Экзорсиста».

таис

Когда, обессилев совсем, я достиг перевала,

увидел крестьянку-горянку, что путь преграждала.

«Ты кто?» – я спросил, «Я горянка, – она отвечала, -

таких поджидаю, как ты, их встречала немало».

Книга благой любви, 952

Мне было тринадцать лет, когда моя сестра показала мне фотографию своего класса, чтобы открыто спросить, кто мне нравится больше всех. Дело в том, что мне нравились многие – Габи, Сесилия, Лусиана, Анхелика и Эрика, – но Мария Лила упорно твердила, что мне должна понравиться Лус Мария, которая чрезвычайно привлекательно выглядела в красной шляпке коллежа «Реджина Пасис». Одноклассницы моей сестры населяли мои самые романтические детские грезы, особенно после того, как мама изрекла, словно суровая составительница гороскопов: «Он женится на подруге Марии Лилы». И я полировал взглядом фотографию из второго ящика комода под зеркалом, чтобы отыскать хоть какую-нибудь подсказку, разглядеть хоть какое-нибудь предвестие или условный знак.

В то время моя сестра была еще слишком маленькой, чтобы ходить на вечеринки, куда приглашали мальчишек, так что я соглашался сопровождать маму, когда она шла забирать Марию Лилу с праздничных полдников и обедов. Я брызгал на лицо лавандовой водой, надевал рубашку с длинными рукавами и даже причесывался, теша себя мыслью, что подруги Марии Лилы, едва открыв дверь, мгновенно брякнутся в обморок – настолько я буду неотразим. Однако что-то внутри меня омрачало мои добрые намерения, и по мере того, как я приближался к дверному звонку, мое лицо превращалось в бульдожью морду. Введенный в заблуждение телевизором и идиотскими кинофильмами, я полагал, что буду более привлекательным для девчонок, если проникнусь к ним презрением. Так что когда они всей своей ватагой встречали меня на пороге, я хмурил брови и, глядя только на свою сестру, строго гавкал: «Послушай-ка, мама ждет тебя в машине и говорит, чтобы ты поторапливалась». И, торопливо сбегая к машине, я слышал за спиной их звонкий смех, слышал, как одна из них передразнивала меня голосом популярной мультяшной собаки. И как же я бесился, когда меня называли «Блохастый красавчик» [23].

Много раз я спрашивал себя, почему я играл столь нелепую роль, ведь мне нравилось ухаживать за девчонками, выглядеть влюбленным, обольстительным и симпатичным. Всякий раз, когда наступал день рождения Марии Лилы, я одевался с ритуальной дотошностью тореро, обливал себя духами, как если бы от меня уже попахивало гнильцой, и репетировал перед зеркалом аптечки полуулыбки матадора, дерзкие косые взгляды и пленительные гримасы. Но дело в том, что после этого я не шел на праздник, а жеманства ради запирался в своей комнате.

Я грезил, что самые красивые девчонки с фото звонят в мою дверь и упрашивают меня спуститься в гостиную, а я, ворча, соглашаюсь, позволяя им восхищаться собой, и развешиваю во все стороны недовольные мины, отпускаю косые взгляды и криво подмигиваю, пока подруги Марии Лилы шепчут ей на ухо, как же чудесно пахнет твой брат. Но болезненная реальность была иной, ведь я появлялся только в тот момент, когда уже звучало «Happy birthday to you, мы желаем тебе», и становился объектом шуток и полузадушенных ехидных смешков. Разве возможно, чтобы одна из этих прекрасных гадюк стала моей женой? Я стыдился спросить об этом маму.

Коллеж моей сестры был новым, и он постоянно достраивался, что вдохновляло нравоучительных и нравостроительных монашек организовывать благотворительные лотереи, вербены [24], пикники, олимпиады, и всякий такой воскресный бал-маскарад мог бы посоперничать по результатам с деяниями налоговой инспекции и налоговой полиции. Меня мутило от подобных мероприятий, но из соображений стратегической галантности я все-таки прогуливался на них – хмуря бровь, с перекошенным лицом, как если бы в глотке у меня застрял целый лимон.

Скоро я заметил, что пара других моих товарищей по коллежу – такие же братья соучениц, как я, – столь же одиноко и печально прогуливаются по дворику «Реджины Пасис»; несгибаемая атрофия нашей воли мешала нам пойти на контакт. Некоторые животные защищают от чужаков самок, которые кормятся на их территории, но человеческий самец – это единственное существо, способное защищать от чужаков пустой кусок бетона. Я убежден, что если бы мы нравились девчонкам, то никогда бы не стали друзьями.

Карлитос был добродушным и улыбчивым, и, следовательно, его тактика состояла в том, чтобы сеять улыбки направо и налево. Роберто был известен своими хорошими отметками и застенчивостью, и потому делал ставку на тоску в глазах и меланхолию. Карлитос и я были почти друзьями, потому что мы ходили в один и тот же коллеж, но и Роберто с Карлитосом также были знакомы, потому что их отцы были знаменитыми перуанскими анестезиологами, вечеринки они умели организовывать что надо – засыпали на них все подряд. Когда мы решили объединить наши гениальные способности к соблазнению, девчонки уже привыкли к нашим дежурным силуэтам, впечатанным в последний ряд пустынных трибун стадиона, и в конце концов они дали нам прозвище известных разбойников – «хороший, плохой, злой» [25] (Роберто и я бились за право считаться плохим).

В один прекрасный день мы четко осознали, что ни одна девушка не полезет на крутые трибуны школьного стадиона, чтобы признаться нам в любви и поэтому мы решили оставить свою поднебесную наблюдательную вышку и поискать какую-нибудь степную волчицу. На равнине мы оказались менее заметными и более уязвимыми – как соколы с подрезанными крыльями или выброшенные на пустынный берег киты – и вскоре рассосались в банальной анонимности толпы, где существовали только наша застенчивость и красивые женщины.

Тогда-то она и позвала нас:

– Эй, вы играете в волейбол?

По правде сказать, энтузиастки-монашки устраивали различные празднества, чтобы построить коллежу спортивные сооружения, и поэтому в конце учебной недели организовывались волейбольные и баскетбольные турниры – дисциплины, в которых «Реджина Пасис» добилась заметных успехов на национальном уровне. Однако мы всегда не отрывали глаз от девчонок, которые приходили на площадку, чтобы подурачиться и пококетничать, и презирали тех усердных девчонок, которые целый день, обливаясь потом, лупили по мячу. Кто бы сказал нам, что именно эти, усердные, и подадут нам мяч.

– Ну так что, играете в волейбол или нет? – настаивала она, нетерпеливо постукивая мячом о землю.

Волейбол был одним из самых успешных и популярных видов спорта в Перу, правда, это касалось только женского волейбола. По какой-то странной причине, которую так никто и не разгадал, наши мужские сборные никогда не завоевывали – ни в одной дисциплине – таких наград и трофеев, какие завоевывали женщины, и, честно сказать, хорошо что еще девчонки в футбол не играли, ведь тогда позорище было бы полнейшим.

– Так что, я целый день буду вас ждать! – нетерпеливо воскликнула она. – Ты, что повыше, на блок! Ты – чего смеешься – на подачу! А ты – чего вылупился – становись в центр на прием.

В один миг она отструктурировала нашу жизнь на три часа, и пока Роберто скакал, блокируя удары противника, а Карлитос подавал, сея улыбки игрокам команды противника, я потонул в бурном потоке очарования, которое излучала эта неукротимая и решительная девчонка – нечто среднее между Жаной д'Арк и греческой богиней. Она умело раздавала указания, будто брызгала нежными словами, ее смех был самым красивым и искренним, какой я только слышал, она была элегантна, как импала, газель или любая из тех прекрасных антилоп, которые летали по воздуху в документальных телевизионных фильмах.

В мои тринадцать мне было сложновато подобрать точное сравнение красоте и чувственности, и поэтому в голову мне лезли классическая мифология и «National Geographic». И как было тут не искать сравнений, если она зависала в воздухе, если каждое ее движение напоминало мне музыкальную круговерть дождя, а сама она была единственной и уникальной, как те виды фауны, что стоят на грани уничтожения? Я восхищался, видя, как она укрощает самые опасные удары, околдовывает мяч и превращает его в невесомый пузырь или сверхзвуковую ракету, как взмахивает руками, нежными, будто перья, и беспощадными, будто хлыст. Какие следы оставили бы на моем теле ее ласки? – испуганно спрашивал я себя, покрываясь от страха гусиной кожей. Когда после того волшебного вечера мы топали на остановку, я высказал Роберто и Карлитосу самый возвышенный комплимент, какой только можно было придумать в нашем возрасте: «Эта девчонка красивей, чем Надя Команечи [26]».

Вечером воспоминания о ней непрерывно осаждали меня, и на память приходили будоражащие образы цирка, где кошачья упругость хищников восхищала меня так же, как волнообразные и великолепные тела гимнасток на трапеции и помощниц иллюзионистов, вечно опутанных кружевами и парчой. Я подумал о тех женщинах, которые почти голыми извивались на крупных лошадях, и заснул, ощущая безудержное движение лошадиных хребтов, гарцуя на стремительных крупах и поглаживая ухоженные гривы, свободные от сбруи и лент.

Через два дня моя сестра поведала мне, что одна из ее подружек сказала ей, что я хороший парень. «Кто сказал?» – спросил я, не зная, огорчаться мне или разом спустить с тормозов все свое тщеславие. «Таис, – ответила она. – Она также сказала, что ты должен учиться играть в волейбол». Мы помчались в ее комнату, чтобы она показала мне Таис на фото из комода, и я едва не помер от учащенного сердцебиения и лихорадочной дрожи, потому что Таис – это была она; Таис – женщина-антилопа; Таис – укротительница кровожадных животных; Таис – Команечи в форме коллежа «Реджина Пасис».

Много лет спустя я понял, что никто не влюбляется в кого бы то ни было только потому, что он «хороший парень», но тогда та многообещающая фраза оказалась для меня каким-то колдовским заклинанием, и я был просто счастлив знать, что такая красивая девчонка поверила, что я – «Блохастый красавчик» – был также и «хорошим парнем». Таис не сказала мне, что я нравился ей, не сказала даже, что ей приятно мое общество, но это все ерунда, ведь я был слепо убежден, что раз я ей показался «хорошим парнем», то рано или поздно она станет сохнуть по мне.

Я втайне и надолго – на года – полюбил последние дни учебной недели, и никогда не пропускал всех этих глупых, организованных монашками мероприятий, куда ходил только для того, чтобы увидеть ее, чтобы улыбнуться ей, и из-за нее я стал еще более улыбчивым, чем Карлитос. Мама была права, мне было суждено жениться на подруге Марии Лилы. Единственное «но» – Таис еще не знала об этом.

Любовь к ней заставляла меня чувствовать себя как-то по-особенному, поскольку любить девочку по имени Таис, живя в окружении глорий, патрисий, сусан, габриэлей и всяких там марий, – это возносило меня над банальностью существования. Но откуда взялось имя Таис? Я перерыл «Эспасу» и «Ларусс», «Сокровище юности» и «Всемирный альманах», жития святых и энциклопедии и вытащил таким образом наружу небывалый этимологический инвентарь: в IV веке до Рождества Христова Таис была афинской гетерой, которая заставила Александра Великого поджечь Персеполис; в греко-латинских комедиях ненасытные куртизанки были известны под именем Таис; на скалистом дне в Северной Атлантике водилась красивая ракушка с названием Таис, в перламутровых лабиринтах которой эхом откликалось море. Но Таис – прежде всего – была египетской проституткой, раскаявшейся и впоследствии канонизированной, вдохновившей Анатоля Франса [27] на создание романа, а Массне [28] – на написание оперы. Мне уже казалось, что в моей Таис было что-то от кариатиды, от наяды и от исстрадавшейся святой.

Через два года после моего знакомства с Таис одна подружка моей сестры закатила вечеринку, где все двери нараспашку и заходи кому не лень, и, полагаю, что не лень оказалось зайти туда и всем непрошеным гостям – любителям халявы, которые тем вечером заявились в дом Омоте. Так звали подружку Марии Лилы, устроившей первую в своей жизни вечеринку у себя дома, туда-то я и пришел, решившись объясниться Таис в любви во время нежных прижиманий первого медленного танца.

Мой танцевально-прикладной опыт был достаточно чахлым и печальным, но, по крайней мере, на основании его я смог определить главную стратегическую линию: если я протанцую с Таис все сальсы и прочие быстрые дискотечные ритмы, то во время слащавых романтических мелодий никто не посмеет отбить ее у меня, и тогда и только тогда я завоюю ее, хотя бы и ценой полного истощения организма.

Помню, как я, привыкший созерцать ее лишь в спортивной форме и вечно играющей в волейбол, опешил от удивления, увидев, что легкий макияж покрыл ее детское лицо легкой порочностью, которую несколько лет спустя я распознал в ангелах Бронзино [29]. Когда из динамиков загремела музыка, я кинулся к Таис, готовый насмерть приклеиться к ней до тех пор, пока за ней не придет мама.

Вечеринки в то время всегда строились согласно определенной музыкальной последовательности: начиналось все с быстрых песен на английском, потом все переходило в более сладкие песни тропического песенного жанра и достигало кульминации во время сентиментального мяуканья «Би-Джиз» или невыносимо трогательных романсов «Bread». Главное было выдержать три часа безостановочного перепляса первой и второй фазы вечеринки, и уж потом можно было расслабиться, когда приходила пора мурлыкать на ухо «You've got a friend» Джеймса Тейлора [30] или «Musk-rat Love» «Америки».

Хиты «Fleetwood Mac» и «Earth, Wind amp; Fire» растопили лед, и я бросился в разнузданность вечеринки, продолжившейся в арпеджио «Dire Straits», «The Moody Blues», «Led Zeppelin» и «The Rolling Stones». И протоптавшись по тюремному року, по крокодильему року, по чумному року [31] и по всяким прочим роковым разностям, которые попались мне под ноги, я оказался во власти Сантаны [32] и «Оуе cоmo va». И тут к нам налетели марсиане, никуда от них не деться, налетели марсиане, все танцуют ча-ча-ча [33].

Как я и предполагал, Таис отважно выдержала первую часть вечеринки, но я-то пребывал в бедственном положении, потому что моя газель из «National Geographic» вертелась как юла и основательно меня измочалила. Если она и сальсу танцует как рок, подумал я, то все мои любовные грезы в опасности большей, нежели медведь панда в клетке с уссурийскими тиграми.

Сначала мы прошлись по всему репертуару Селии Крус [34], «Фруко и его Вершин» [35], Вилли Колона [36] и Рубена Бладеса [37], надолго застряв в гавани «Моро, тропическая страна». Но худшее еще только маячило на горизонте, поскольку в те годы были в моде изнуряющие попурри, являвшиеся разновидностью «теста Купера» – атлетического испытания, состоявшего в том, чтобы навернуть десять кругов вокруг футбольного поля всего лишь за десять минут. Когда я услышал хлопки в ладоши, предваряющие «Веселье Панамы», я призвал на помощь остатки викарийского смирения, с каким тамплиеры [38] встречали ордалии [39].

На самом деле я испытывал определенную радость, созерцая толпу недотеп и нагло вваливших на вечеринку непрошеных гостей, ведь благодаря небу Таис находилась в безопасности, поскольку эти животные прибыли слишком поздно, чтобы отбить у меня мою лань. С танцевальной площадки я видел их, недружелюбных и угрюмых, и под вспышки психоделических молний, мигавших под потолком, я вспомнил документальный фильм об Африке, в котором подлые гиены преследовали ночью исполненного величия льва. Взбудораженный благородными инстинктами, я попытался рявкнуть на них, но выдавил из себя лишь хилое покашливание.

Разве возможно, чтобы столь изящное создание могло так исступленно – ну прямо как менады [40] – танцевать? Греческое слово enthusiasmós [41]вспыхнуло, озарив заклятье Таис Афинской – благосклонной к языческим жертвоприношениям, – и я вспомнил миф об Аталанте, той жестокой девушке, которая повергла в борьбе Пелея, которая записалась в команду Арго и которая ранила мягким ясеневым копьем калидонского вепря. Аталанта знала, что она непобедима, и поэтому дала согласие выйти замуж лишь за того, кто одержит над ней верх в беге, не заметив, что Афина Паллада устроила ей ловушку с золотыми яблоками. Заливаясь потом, я ощутил тоску по той героической эпохе богинь-сводниц, а поскольку Таис скорее походила на локомотив, мне только и оставалось, что доверить себя Святой Марии, потому что «Святая Мария, Святая Мария едет на поезде, Святая Мария едет на поезде, но не едет трамваем».

Мы скакали без перерыва больше трех часов, когда усилители изрыгнули музыкальную шрапнель, одарившую еще большей физической хромотой таких, как я: «Прикосновение Рулли» [42], уродливая мешанина четырехсот твистовых ритмов, которая прошлась по Мексике и была бездумно подхвачена в Лиме. Я жалобно посмотрел на Таис, чтобы внушить ей хоть капельку сострадания, но она удвоила количество прыжков, и я послушно последовал за ней, агонизируя, как тот труп из моего учебника по литературе [43], который – ай-ай-ай! – продолжал умирать.

Вдруг я почувствовал, как унимается барабанная дробь ног Таис, и я смутно различил сомалийскую конгони [44], великолепную антилопу, которая, согласно документалкам из «National Geographic», была способна галопировать неделями по выжженной африканской саване, отшивая таким образом наиболее прилипчивых преследователей. Сведенный судорогой и оцепеневший от напряжения, я смотрел, как Таис, снова ставшая газелью, импалой, быстро и элегантно удалялась от меня.

Изредка проницательный взгляд Таис пересекался с горящими как угли глазами пришлых нахлебников, которые продолжали вливаться на вечеринку через кратер, который открыла семья Омоте, отворив все двери нараспашку, чтоб лезли все кому не лень. Отличительная черта чисто перуанских вечеринок: помимо хорошей еды, обильной выпивки и приличной стереоакустики, на них еще непременны и толпы любопытствующих прихлебателей, нужных, чтобы лимийские вечеринки считались успешными мероприятиями, о которых все говорят с исключительным восхищением.

Дрожащее попурри стучало по нам последними тактами, и судя по неразберихе, которая затопляла танцевальную площадку, я понял, что наконец-то пришло время медленных танцев. К тому времени моя рубашка стала размокшим мякишем – от одеколона моего папы не осталось и следа, – пропитанным под завязку потом и вездесущим запахом табака. Однако игра стоила свеч, потому что талия, столько раз виденная мной в грезах, наконец-то должна вот-вот оказаться в моих трепещущих и неверящих своему счастью, как если бы им предстояло погладить по спине спящую пантеру, руках. Когда «Карпентерс» завыли свое любовное благословение: «When I was young I listened to the radio, waiting for my favourite songs… [45]» – Таис обратилась ко мне, почти как в тот самый незабываемый день нашего знакомства: «Не принесешь ли мне „кока-колы"?» То есть она снова, ожидая поддержки, отправила меня в центр обороны, куда я и пошел со сжавшимся сердцем, потому что как бы то ни было, несмотря ни на что, я был «хорошим парнем».

Я знал, что, когда вернусь, мне не придется больше с ней танцевать, и издали я увидел, как она оказалась в объятиях одного из непрошеных любителей халявы. Я подумал о возлюбленной Александра, о святой грешнице и об обессиленной сомалийской конгони, попавшей в устроенную гиенами засаду. Хотелось думать, что тот, кто танцевал с ней, был самой сильной и красивой особью из всей стаи, и я признал выбор Таис чрезвычайно удачным. Я подумал, что, возможно, уже не в первый раз тот непрошеный любитель халявы выполняет с точностью палача подобный остроумный маневр, но я пришел в отчаяние, представив, что, возможно, это был самый первый в жизни медленный танец Таис. Ее взгляд выдавал ее. Мне было не важно, что она не стала танцевать со мной, но мне было бы приятно, если бы она иногда и на меня смотрела вот так. Когда пришла мама, чтобы забрать нас, Элтон Джон пел «Someone save my life tonight»…

В волейбольные дни в «Реджина Пасис» я всегда приходил на площадку, втайне лелея надежду на нашу встречу, и даже чувствовал себя ее сообщником, я знал пристрастия и мечты Таис, которые никогда не смог бы воплотить. Однажды я снова встал на приеме мяча в центре обороны, и она с вызовом в голосе предупредила меня, что будет резать. Полагаю, что я улыбнулся – я всегда ей улыбался, – потому что знал, как она умеет резать без ножа.

каролина

Я гимны слагал в ее честь без конца и без края,

на бреге песчаном Энареса [46] страстью сгорая,

но истинно сказано – помню об этом всегда я:

кто сеять решил на песке, пусть не ждет урожая.

Книга благой любви, 170

После двенадцати лет, проведенных в мужском приходском коллеже, неизбежность грядущих университетских занятий с каждым днем все больше волновала меня, потому что там я надеялся встретить девчонок, которые станут моими товарищами, моими подругами, моими иллюзорными мечтами. Мой брат Кармело заметил в одной из профориентационных бесед со мной, что женщины только затем и идут в университет, чтобы найти себе жениха, и мной завладело счастливое предвкушение. «Какое совпадение, – подумал я. – И я не прочь встретить невесту в университете».

Я опускаю долгие месяцы, потраченные мной на подготовку к вступительным экзаменам, ведь радость от поступления затмила в моей памяти все лишения и мучения тех дней. Поступив в университет, я превратился в «качимбо» [47] и, согласно обычаю, выбрил наголо свой череп, ведь в Перу, становясь студентами, мы начинаем свой творческий путь с выпотрошенной и освобожденной от всего лишнего головой и, в худшем случае, завершаем его с новенькой лысиной, поселившейся на высокообразованном темени. Шел 1978 год, и этот год таил исполнение скромных ожиданий моих шестнадцати лет.

С волнением вспоминаю свой первый день занятий, ведь сады, аудитории, библиотеки и широкие улицы Католического университета [48] казались мне мостиком судьбы, где сверкали личиками самые красивые девчонки страны. И самое прекрасное в них было то, что все они искали женихов. Но как мне было выразить им свое расположение?

Среди моих соучениц оказалось несколько девчонок, самых красивых из всего курса, и я сказал себе, что в таких условиях трудновато будет сдавать экзамены. Ана Роса была чрезвычайно красивой, у Алисии были чудесные глаза, а Галия – просто ходячая провокация; а в первом ряду аудиторий корпела над наукой одна скромная девушка, чья красота, отражая свет Средневековья и Ренессанса, возрождала давно минувшие эпохи.

Ее фарфоровая кожа напоминала мне благородные руки королей аскетов, ее глаза, словно драгоценные камни, привели бы в смятение искателей Грааля, а золото ее прядей было руном, достойным еще одной безумной мифологической экспедиции. Красота большинства женщин зависит от эстетики времени, но только немногие, такие, как она, например, могли быть похищены сыном троянского царя, могли вдохновлять на слезливые мадригалы трубадуров или отдавать свои прекрасные лики мадоннам шестнадцатого века.

По пути домой я видел в ней принцессу всех средневековых рыцарских турниров, ангела всех благовещений и причину моих бессонных ночей. Я чувствовал себя настолько влюбленным, что, пока микроавтобус катился по своему длинному маршруту, не успел влюбиться больше ни в кого. Образ ее буйных косичек, похожих на золотые плющи, настолько впечатлил меня, что я даже вспомнил детскую сказку о Рапунцель [49], о заключенной в башню красавице, которая спускала в окно свои волосы, чтобы поднять наверх возлюбленных принцев и злых колдуний.

Дома желали знать, как я вошел в мою новую, университетскую жизнь, и я с ходу выдал очень весомые суждения о синтагмах [50], «Парменидах» [51], перуанской реальности и ее связи с подсознанием, но в сущности я желал говорить только о ней, о синеватой дымке, в которой амальгамировались ее глаза, о ленте в волосах, филигранью сверкавшей на солнце. В любом случае, им стало ясно, что меня хлебом не корми – дай поучиться в университете.

В то время у меня были совершенно определенные домашние обязанности, и, пожалуй, самой важной из них была покупка свежего хлеба рано поутру. Поскольку мои занятия начинались ровно в восемь, то, чтобы вовремя добраться до университета, я должен был успеть на микроавтобус в шесть тридцать; каждое утро я вставал без пятнадцати шесть, принимал душ и под звуки первых трелей птиц и последних криков петухов отправлялся в булочную. Помню, что пока возвращался назад по дороге из «Сантьяго» – так называлась лавка в нашем квартале, – мне кружил голову запах только что испеченного хлеба и аромат смоченных изморосью лугов.

К счастью, мой дом находился совсем рядом с конечной остановкой, и потому я мог устраиваться в самом конце микроавтобуса, а порой мне доставалось и свободное место. Дорога до университета была длиннющей, к тому же мне нужно было пересаживаться на середине пути, но, чтобы не скучать, я развлекался тем, что разглядывал лица пассажиров, фантазируя о том, кто как живет, и придумывая истории, в которых мы все подвергались опасности. Далее следовали выборы мисс «Микро» – старинное развлечение моей школьной поры. В одну из первых моих поездок в университет произошло чудо: на остановке на углу улиц Бенавидес и Монтань в микроавтобус села моя возлюбленная.

В один миг меня окутал непостижимо нежный аромат, толкотня в набитом автобусе перестала раздражать, поручни перестали мерзко липнуть, и весь микроавтобус показался мне чистым и светлым. Ангел посетил нас, он осчастливил нас своим присутствием, точно так же как Динь-Динь околдовала злополучный галеон капитана Крюка [52] в диснеевской версии «Питера Пена». Если бы эта магия входила в комплект транспортных услуг, думал я, то общественный транспорт стал бы куда более сносным, и все из-за той волшебной пыльцы фей, которую эта девушка так щедро разбрасывала. Когда мы подъезжали к 23-й линии, я, охваченный паникой, едва выдавил приветствие, и тогда она произнесла свое имя – имя моих грез: Каролина.

Следующие дни были незабываемо счастливыми, ведь мы вместе ездили в университет, мы сидели в аудитории на одной скамье и болтали в перерывах между занятиями. Кроме того, в дни занятий по основному языку мы вместе обедали в саду кампуса, и я провожал ее до дому, потому что возвращались мы уже затемно. Я так любил Каролину, что боялся, заговорив о своем чувстве к ней, погубить любовь. Самое большее, что я позволял себе, – это обронить какой-нибудь комплимент, который всегда зажигал огненные розы на ее заснеженных щеках.

Наша дружба преодолела бы любую опасность, не случись одно непредвиденное событие: выборы делегатов в Студенческий центр. Каролине были не чужды идеи социального переустройства, и – поскольку она училась раньше во франко-перуанском коллеже – ее восхищали парижские утопии шестьдесят восьмого года [53], и она отличалась пугающей зрелостью, свойственной всем без исключения выпускникам этого французского лицея. Итак, когда появились избирательные листовки, она заявила мне, что есть два способа существовать и в университете, и в мире: за или против перемен. Каролина была «за», и я – несомненно – был за Каролину.

Кандидатом sotto voce [54]от нашей секции был Маноло, симпатичный парень и большой мой друг, потому что мы были товарищами в коллеже, однако его кандидатура наводила страху на левых, поскольку его отец был видным руководителем Народного действия – партии, что была отстранена от власти военной диктатурой, правившей страной с 1968 года. По мере приближения выборов росла популярность Маноло и количество слухов о его близости к «Опус Деи» [55], обстоятельство, от которого у прогрессивной общественности университета волосы вставали дыбом. Как раз именно с таким, вздыбленным как никогда, волосяным покровом Каролина и попросила у меня покровительства: «Неужели никто не воспрепятствует процветанию правых в нашей группе?» И тут я решил, что я тоже стану кандидатом.

В означенный день я поднялся утром готовый к пламенной речи, по дороге в булочную я не обратил внимания ни на птиц, ни на стрекот сверчков, и помня о том, как нервы влияют на желудок, принял решение – как то делают палачи – не завтракать перед работой. Уже в микроавтобусе я очертил главные линии моей краткой речи и не сказал ни слова Каролине, а только хитро посмотрел на нее. Я хотел удивить ее, а для этого достаточно было изобразить легкое недомогание и замкнуться в себе. Никогда бы не подумал, что мое первое объяснение в любви будет основываться на политической речи.

Выборы «качимбо» были веселым спектаклем, многолюдность которого приобретала комическую торжественность, ведь и от других факультетов, и даже из университета «Сан-Маркос» набежали любопытные и охотники за политическими талантами. В переполненной аудитории и в присутствии наблюдателя от Студенческого центра Клара выдвинула кандидатуру Артуро, Лало – кандидатуру Маноло, а Сесар – мою. Каждому кандидату предлагалось изложить свою позицию в течение десяти минут, поучаствовать в пятиминутных прениях и туре ответов-вопросов. Я до сих пор прихожу в возбуждение, вспоминая лучезарную улыбку Каролины, зардевшиеся розами щеки, больше, чем когда-либо, напоминавшие мне Боттичелли.

Артуро повел речь о единстве, дружбе и товариществе – трех целях, которых он хотел добиться благодаря учебным группам, паре-тройке вечеринок и всей этой куче олимпиад, чемпионатов и состязаний по настольному футболу. Затем Маноло провел артподготовку, объяснив нам, для чего он решил поступать в Католический университет, почему было так важно, чтобы мы упорно учились, и почему именно такими мы будем наиболее полезными Перу и нашим семьям. Все это он говорил, молитвенно сложив руки на груди, просительным и убеждающим тоном. Когда пришел мой черед, я затронул проблему островного принципа университета, заметил, что это было отражением и нашего общества в целом, и объявил, что, попади в Студенческий центр, я стал бы бороться за главные социальные требования в стране, а заодно раздал и кучу прочих обещаний, которые имеют обыкновение раздавать раненные любовью люди.

Едва начались прения, Артуро снял свою кандидатуру, аргументируя тем, что его предложения уже содержатся в других программах, и под оглушительные аплодисменты уступил слово Маноло. Тот выразил сожаление, что определенная часть «качимбо» недостаточно независима, поскольку она отказалась от своих истинных студенческих требований, чтобы превратиться в чревовещающих кукол радикальных партий, и закруглил свое умственное усилие, пригласив меня поразмышлять по этому поводу. Я принял вызов и выразил ему свое удивление относительно его рассуждений, делая упор на то, что химически чистой независимости не бывает, и призвал своих товарищей смело забить на хитрые мелкобуржуазные проповеди. Этот последний мой словесный оборот вызвал бурю воздушных поцелуев более воинственно настроенной женской части товарищей, и я залился краской, поскольку не принял во внимание возбуждающий эффект политической риторики.

Когда мы подошли к туру вопросов и ответов, каждый выкарабкивался как мог. Маноло бросили в лицо экономический кризис, какую-то неизвестную мне страницу из истории нефтяных договоров и североамериканскую помощь никарагуанскому диктатору [56], хотя самым худшим для него был момент, когда Каролина – моя Каролина – угрожающе потребовала от него сознаться, принадлежит ли он или нет «Опусу Леи». Маноло напустил на себя вид ессеhomo [57]и, раскрыв руки, словно на распятии, ответил евангелическим тоном: «Истинно, истинно говорю вам: я поступил в Католический университет, потому что я католик апостольской и римской веры». Меня также попытались прижать к стенке, однако я не ушел от ответа, а предпочел принять к сведению и стать на путь сотрудничества, вследствие чего я пообещал, что забастовка ни в коем случае не станет причиной роспуска университета, и заверил, что сделаю все, что в моих силах, чтобы военная диктатура вернула средства печати своим законным владельцам, и взял на себя обязательство лично пойти в польское посольство, чтобы добиться свободы проявившего недовольство польского электрика. До этого самого мгновения я и не понимал, насколько велико влияние университетских делегатов, уверен, что и в Польше об этом также не имеют ни малейшего понятия.

После долгого и бурного подсчета голосов Маноло вышел победителем с перевесом лишь в один голос, и пока его сторонники распевали, приложив руку к сердцу, национальный гимн, мои – пели чересчур интернациональный марш, выбросив вверх кулаки. Каролина прочувствованно обняла меня, и во взгляде ее синих глаз я прочел, что она гордится мной, что для нее я выиграл, и не надо огорчаться по поводу разницы в один голос, потому что «всегда найдется какой-нибудь дурень, понимаешь?». Я видел, как она была рада, и потому не решился признаться, что я постыдился голосовать за самого себя, и поэтому проголосовал за Маноло.

Никогда до той поры я не был знаменитым и никогда не пользовался успехом, но благодаря этим проигранным выборам все стали со мной здороваться, некоторые девчонки просто осчастливили меня, назвав «таким великолепным», и неожиданно я почувствовал, как весь белый свет с придыханием муссирует мое ego. Моя первая политическая авантюра окончилась неудачей, но я уже нашел безгранично теплый прием у моего электората.

К несчастью, любое везение когда-нибудь заканчивается, не прошло и двух часов после выборов, как Каролина передала мне срочное извещение от наблюдателя из Студенческого центра, имевшего парочку критических замечаний, которые он хотел изложить мне. И чего же хотел наблюдатель высказать мне после столь блестящей диалектической битвы? И как же так случилось, что этот наблюдатель был другом Каролины?

Студенческий центр оказался довольно-таки задрипанным местечком, где – за исключением сломанного мимеографа [58] – не оказалось ничего истинно ценного. Там меня поджидал наблюдатель факультета гуманитарных наук, костлявый тип, одетый во все черное, в круглых очечках, похожий на макаронических персонажей со старинных литографий [59]. Его приветствие вряд ли можно было назвать очень радушным: «Ты хорошо вляпался, дружище. Что у тебя за ячейка? Кто поддерживал твою кандидатуру?»

Его вопросы в один миг смели глупую улыбку с моего лица. Куда это я вляпался? Что там такого было с моими ячейками? Неужели он не видел, что почти половина моей группы поддерживала меня? Как бы то ни было, можно представить, с каким идиотским видом я смотрел на него, когда его прорвало.

Военная диктатура уже дышит на ладан, и народные организации должны действовать согласованно, чтобы обострить противоречия буржуазного государства, компаньеро. Профсоюзы Католического университета претендуют на боевую траншею в авангарде борьбы, и для этого необходимы делегаты, которые не подрывали бы дисциплины внутренней структуры. Почему ты полез на выборы без партийной поддержки, компаньеро? Твоя поспешность сорвала выдвижение другого согласованного кандидата, который решил самоустраниться, чтобы не дезориентировать избирателей прогрессивного направления и продолжить подрывную работу – тихой сапой, компаньеро, – среди неопределившейся части студентов. Кроме того, почему ты взял на себя обязательство препятствовать тому, чтобы по причине забастовки распустили университет? Неужели ты не знал, что забастовка – единственное средство борьбы, единственное в этом смысле, компаньеро? В довершение ко всем бедам, экспроприированные средства печати ни в коем случае нельзя возвращать буржуазии, а этот польский электрик – порядочная сволочь и заслуживает пожизненного заключения как контрреволюционер. Наконец, ты напортачил еще и в том, что наговорил всяких глупостей товарищам из университета Сан-Маркос, которые, наверно, в этот самый момент на своем собрании смеются над демократически настроенными студентами, радеющими за народное дело, то есть и за народное дело Католического университета, компаньеро.

Должен признаться, что я не понял почти ничего, но по лицу Каролины стало ясно, что я опростоволосился, даже опростоголовился. Она смотрела на меня, как будто я кого-то убил, скорбно качая головой и, наверное, даже чувствуя ко мне жалость. Среди всех катастрофических последствий моего выдвижения – разъединение левых партий, духовное перевооружение военной диктатуры и наступление реакции в Польше – на самом деле меня интересовало только одно: что будет у нас с Каролиной. Будет ли она снова здороваться со мной в микроавтобусе? Будем ли мы вместе обедать в дни занятий по основному языку? Будет ли она по-прежнему позволять мне поедать ее взглядом, полным безответной страсти?

После того дня я почувствовал себя раздавленным, словно дождевой червяк, я не мог даже спокойно вспомнить об этом. Я, который ради любви был способен отстаивать то, что мне было чуждым, ради любви оказался неспособным признаться в своих чувствах. Однако любовь снисходительна к сумасбродству, потому что без сумасбродства любовь невозможна.

Утром я обратил внимание, что скрипучая песня сверчков не была столь же радостной, как прежде, меланхолия свинцом навалилась на меня, и даже запах горячего хлеба и аромат мокрого луга не могли вывести меня из подавленного состояния. Когда на остановке на углу улиц Монтань и Бенавидес Каролина вошла в микроавтобус, улыбка мигом слетела с ее лица, а взгляд заиграл металлическим блеском, напоминая мне цвет океана у побережья, где насыщенная синева растворяется в мутном множестве песчинок. Глаза Каролины были словно морские волны – голубые вдали, они становились песчаного цвета, едва ее взгляд наталкивался на меня.

Несколько недель спустя я наконец увидел их вместе в «Эль-Параизо» – так мы называли сады факультета общественных наук – и признался себе, что Каролина и наблюдатель факультета гуманитарных наук были поразительной парой. И тогда я понял, что никогда бы не стал революционером, потому что можно было стать революционером из-за безумства, из-за глупости, из-за негодования и даже из-за обиды, но никогда из-за любви. А я из-за любви – ну прямо как акробат на трапеции – накрутил бы любое сальто.

Вот так я разочаровался в политике, а говоря по совести, и в священниках, потому что даже мой благочестивый брат Кармело соврал мне: женщины не идут в университет только ради того, чтобы найти себе жениха. Они туда приходят, преследуя весьма ценные и экстраординарные идеалы, в которые включен в качестве бесплатного приложения и любимый мужчина.

aлисия

При встрече удобного случая не упусти,

рассказом игривым возлюбленную угости:

и сладкие речи, и пряные шутки – в чести;

на почве удобренной страсть может вмиг расцвести.

Книга благой любви, 625

С лотереей в конце 1978 года мне не повезло, но зато благословенная судьба одарила меня пусть маленькой, но удачей: мне предложили преподавать историю Перу в академии «Трена», на самых престижных в стране подготовительных курсах для поступления в университет, где к тому же в те суровые годы суперинфляции платили лучше, чем где бы то ни было. В академии я озолотился, а уж известно, что финансовый успех обратно пропорционален успеху любовному. Преподаватели в «Трене» слыли красивыми, умными и любвеобильными, а я по крайней мере по двум из этих позиций вряд ли был силен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хуан Руис, архипресвитер из Иты (1283 – 1350) – испанский поэт, автор «Книги благой любви». Здесь и далее отрывки из «Книги благой любви» даны в переводе Михаила Донского.

Вернуться

2

Сернуда Луис (1902 – 1963) – испанский поэт, после 1939 года жил до самой смерти в эмиграции.

Вернуться

3

Линарес Абелардо (р. 1952) – испанский поэт, живет в Севилье.

Вернуться

4

Порфирио Рубироса (1909 – 1965), доминиканский общественный деятель и спортсмен, прославившийся своими семью женитьбами.

Вернуться

5

Грасиан Бальтасар (1601 – 1658) – испанский философ-моралист и писатель.

Вернуться

6

Цитата из поэтического произведения «Эклоги» испанского поэта Гарсиласо де ла Вега (1503 – 1536).

Вернуться

7

Тереза Авильская (1515 – 1582) – испанская монахиня, реформатор ордена кармелитов, писательница.

Вернуться

8

«Остров Гиллигана» – популярный американский комедийный телесериал 60-х годов, в котором одну из героинь (Джинжер) сыграла актриса Тина Луис.

Вернуться

9

«Суперагент 86» – популярный американский пародийный сериал 60-х годов, в котором одну из ролей (Агент 99) сыграла актриса Барбара Фелдон.

Вернуться

10

Капитан Керк – персонаж фантастического телесериала 60-х годов «Звездный путь», эту роль исполнил актер Уильям Шатнер.

Вернуться

11

Ли Брюс (1940 – 1973) – американский актер китайского происхождения.

Вернуться

12

Эдди Монстр – герой одноименного романа Майкла Абрамса.

Вернуться

13

«Bread» – американская поп-рок-группа, популярность которой пришлась на конец 60-х – начало 70-х.

Вернуться

14

Педро Пикапьедра – герой мультсериала, глава семейки Пикапьедра, которая живет в пещере, отказавшись от благ современной цивилизации.

Вернуться

15

Следует напомнить, что в южном полушарии январь – зимний месяц.

Вернуться

16

Браво Нино (1944 – 1973) – популярный испанский певец.

Вернуться

17

Линсе– район Лимы.

Вернуться

18

«Экзорсист» («Изгоняющий дьявола», 1973) – фильм режиссера Уильяма Фридкина, экранизация одноименного романа Питера Блетти.

Вернуться

19

Альмерия – провинция Андалусии.

Вернуться

20

Куско– город в Перу, в прошлом столица инкской империи.

Вернуться

21

Парафраз первой строки стихотворений Хуана де ла Круса (1542 – 1591) и Терезы Авильской.

Вернуться

22

Марьячи – музыканты в Мексике, которые исполняет музыку и песни на сельских праздниках.

Вернуться

23

«Блохастый красавчик» («Линдо Пульгосо») – собака, персонаж мультфильма.

Вернуться

24

Вербена – народное ночное гулянье в канун религиозных праздников.

Вернуться

25

«Хороший, плохой, злой» (1966) – фильм итальянского режиссера Сержио Леоне.

Вернуться

26

Команечи Надя (р. 1961) – румынская гимнастка, эмигрировавшая в США.

Вернуться

27

Франс Анатолъ (1844 – 1924) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии (1921), его роман «Таис» вышел в 1890 году.

Вернуться

28

Массне Жюль (1842 – 1912) – французский композитор, опера «Таис» была написана им в 1894 году.

Вернуться

29

БронзиноАгноло (1503 – 1572) – флорентийский художник, представитель маньеризма, течения в итальянском изобразительном искусстве XVI века.

Вернуться

30

Тейлор Джеймс (р. 1948) – американский фолк-поп-певец.

Вернуться

31

упоминаются названия следующих песен: Элвиса Пресли – «Jailhouse Rock», Элтона Джона – «Crocodile Rock», а также Энрике Гусмана и Los Teen Tops «La Plaga» (испаноязычная версия песни Литтл Ричарда «Good Golly, Miss Molly»).

Вернуться

32

Сантана Карлос (р. 1947) – американский гитарист мексиканского происхождения.

Вернуться

33

Популярная в Латинской Америке песенка.

Вернуться

34

Крус Селия (р. 1929) – кубинская певица, исполнительница сальсы.

Вернуться

35

«Фруко и его Вершины» – музыкальный коллектив, образованный в 1970 году Эрнесто Фруко Эстрадой, колумбийским музыкантом, исполнителем сальсы.

Вернуться

36

Колон Вилли (р. 1950) – американский музыкант пуэрториканского происхождения, исполнитель сальсы.

Вернуться

37

Бладес Рубен (р. 1948) – панамский актер и певец, исполнитель сальсы.

Вернуться

38

Тамплиеры (храмовники) – члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в 1119 году в Иерусалиме, впоследствии обвиненные в ереси и подвергшиеся гонениям.

Вернуться

39

Ордалия («божий суд») – пытка огнем и водой.

Вернуться

40

Менады («безумствующие») – спутницы Диониса, вакханки.

Вернуться

41

Восторг, энтузиазм; наитие, быть наполненным силой бога (греч.).

Вернуться

42

«Прикосновение Рулли» – пластинка перуанского певца Рулли Рендо (наст, имя Хулио Эдгардо Баррера Ларьега, р. 1947).

Вернуться

43

Вероятно, речь идет об испанском писателе и философе Мигеле де Унамуно (1864 – 1936). В своих произведениях он постоянно определял жизнь как агонию.

Вернуться

44

Конгони– крупная антилопа; обыкновенный бубал.

Вернуться

45

«В молодости я слушал радио, дожидаясь моих любимых песен…» (англ.).

Вернуться

46

Энарес– река в центральной части Испании.

Вернуться

47

Качимбо– первокурсник в Перу.

Вернуться

48

Католический университет – один из крупнейших перуанских университетов (основан в 1917 году).

Вернуться

49

Рапунцель – персонаж одноименной сказки братьев Гримм.

Вернуться

50

Синтагма – одно из понятий языкознания, последовательность языковых единиц, соединенных определенным типом связи.

Вернуться

51

«Пармениды» – произведение Платона.

Вернуться

52

Динь-Динь, капитан Крюк – персонажи сказки английского писателя Джеймса Барри (1860 – 1937) «Питер Пен».

Вернуться

53

Речь идет о студенческих волнениях в Париже в мае 1968 года.

Вернуться

54

Букв.: вполголоса, втихомолку (um.).

Вернуться

55

«Опус Деи» (лат. «божье дело») – религиозная организация, основанная испанским священником Хосемария Эскрива де Балагер (1902 – 1975).

Вернуться

56

Речь идет об Анастасио Сомосе (1925 – 1980), президенте Никарагуа в 1967 – 1979 годах.

Вернуться

57

Ессеhomo – обозначение в живописи распятого Христа в терновом венце.

Вернуться

58

Мимеограф – простейшее печатное устройство.

Вернуться

59

Персонажи, говорящие на разных языках (или смешивающие языки). Видимо, речь идет лубках, на которых изображены индейцы и испанцы.

Вернуться