# Великий охотник

Сергей Николаевич Марков

В первый том избранной прозы Сергея Маркова вошли широкоизвестный у нас и за рубежом роман «Юконский ворон» – об исследователе Аляски Лаврентии Загоскине. Примыкающая к роману «Летопись Аляски» – оригинальное научное изыскание истории Русской Америки. Представлена также книга «Люди великой цели», которую составили повести о выдающемся мореходе Семене Дежневе и знаменитых наших путешественниках Пржевальском и Миклухо-Маклае.

## ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ. (О жизни и творчестве Сергея Маркова)

У Сергея Маркова есть стихотворение «Горячий ветер», датированное 1924 годом; заканчивается оно следующей строфой:

И разве может быть иначе?
Так много ветра и огня, –
Песнь будет шумной и горячей,
Как ноздри рыжего коня...

Думал ли, написав эти строки, восемнадцатилетний юноша, что в них – его творческий манифест, что впереди у него и в самом деле много ветра и огня, что песнь его – своеобычная и упрямая – действительно будет шумной и горячей? Не знаю, но, во всяком случае, эту романтическую направленность таланта Сергея Маркова, с ярко выраженным влечением к красочному и неповторимому отображению действительности, первым уловил зоркий глаз Алексея Максимовича Горького, когда он прочитал в журнале «Сибирские огни» № 3 за 1928 год новеллу «Голубая ящерица», – молодого, почти никому не известного писателя. Она начиналась так:

«Откуда под кустом саксаула появилась ящерица, Чигирисов не знал. Он заметил ее внезапно, взглянув на узловатые бронзовые подножия мертвых кустов.

Камни от жары посинели и стали похожи на разбросанные в беспорядке куски мыла, которым цыгане моют лошадей. Даже шумная тень саксаула, истрепанная горячим ветром, была синей и неуловимой. Но ящерица была голубой, и только вдоль спины ее шла темно-синяя полоса, какая бывает на спине рыбы, если на нее смотреть сверху...»

Богатый образами рассказ о двух беспощадных встречах краскома Чигирисова и вожака белобандитов полковника Роя в песках Средней Азии так понравился Горькому, что летом 1929 года он разыскал Маркова и пригласил к себе в Машков переулок. При встрече Алексей Максимович просто и вместе с тем заинтересованно спросил, нажимая по-волжски на «о»: «Откуда происходить изволите?»

Сергей Марков «изволил происходить» из старинного посада Парфентьева, глухой костромской стороны. Обитателей его издревле прозвали парфянами, жители тамошние тоже «окали». Алексей Максимович тут же припомнил и другого «парфянина» – писателя и путешественника С. В. Максимова, и пошел у них легкий, душевный разговор.

«Мне показалось, – вспоминал впоследствии Марков, – что Горький сознает свое право на безграничную добрую власть над людьми. И я подчинился ей, поведав Горькому о себе все. Когда речь шла о самом страшном и тяжелом для меня, он хмурился и делал вид, что отыскивает па столе футляр дли очков...»

А трудного в жизни этою молодого человека было немало. В конце 1919 года его отец, землеустроитель, выбранный после революции мировым судьей, умер в Акмолинске от сыпного тифа, на руках у матери осталось шестеро детей. Старшему из них – Сергею исполнилось едва тринадцать лет. Два года спустя скончалась и мать – от холеры. Осиротев, ребятишки разбрелись по приютам. A Сергей Марков уже с четырнадцати лет начал работать в редакции газеты «Красный вестник» – органе Акмолинского ревкома и Укрепрайона, там были напечатаны его первые стихи «Революция». Служил он и в Упродкоме, и в уездной прокуратуре, и в канцелярии народного следователя.

В 1925 году Марков перебирается в Петропавловск-Акмолинский, куда его пригласили сотрудником в газету «Мир труда».

Позже, во второй половине 20-х годов, уже в Новосибирске, был увлекательный период работы в газете «Советская Сибирь» и журнале «Сибирские огни», вокруг которого в ту пору объединились такие интересные прозаики и поэты, как В. Зазубрин, Л. Сейфуллина, Всеволод Иванов, Леонид Мартынов, Вивиан Итин, Александр Оленич-Гнененко и другие.

Очерки, фельетоны, рассказы и стихи Сергея Маркова, пробовавшего свои силы в различных жанрах, появляются не только в периодической печати Сибири, но и в Москве.

Казалось бы – чего лучше? Двери литературы гостеприимно отворялись перед ним. Но его манил к себе в не меньшей степени и черный хлеб репортера, – да, по правде сказать, всех пас тогда привлекала работа, открывающая доступ к несметным россыпям информации. Ведь это было преддверие романтичнейшей эпохи первых пятилеток.

Беседуя с Марковым, Алексей Максимович увидел, что перед ним человек с богатым запасом жизненных впечатлений, которые и служат главной опорой в творчество каждого художника. Заканчивая долгий, сердечный разговор, Горький предложил начинающему писателю подготовить рукопись книги рассказов, пообещав похлопотать об ее издании.

И уже в конце 1929 года появилась первая книга Сергея Маркова – «Голубая ящерица», за ней последовали «Арабские часы» (1931) и «Соленый колодец» (1933).

Произведения, составившие эти три книги, были вызваны к жизни не кратковременными наездами командировочного писателя, а непосредственным кипучим участием в жизни и преобразовании бывшей глухой окраины Российской империи.

Рассказы «Голубая ящерица», «Немеркнущий полумесяц», «Подсолнухи в Париже», «Халат Десяти Светил» отображают события гражданской войны в Казахстане и Средней Азии. Годы становления советской власти, коренные изменения, которые происходили после Октябрьской революции в казахских степях, в жизни аулов, где в го время еще существовали полуфеодалы и баи, царили шаманизм и культ предков, запечатлены в таких рассказах, как «Враг», «Нищий в пустыне», «Соляной дом», «Камень Черного Калмыка». Внимание писателя было привлечено также к истории казахов и других народов Средней Азии, о чем свидетельствуют рассказы «Синие всадники», «Происхождение эпоса» и другие. Таким образом, Сергей Марков оказался среди русских советских писателей (Антон Сорокин, Всеволод Иванов, ранний Леонид Мартынов), которые первыми обратились к изображению жизни пародов Средней Азии и Казахстана.

Таково было вступление Сергея Маркова в писательскую жизнь. Но впереди была еще уйма трудностей и житейских сложностей – судьба готовила ему множество всяческих сюрпризов, приятных и неприятных. Пожалуй, он бы и сам не смог тогда сказать, что же станет главным в его творческой биографии – поэзия или проза. Да что говорить, он еще не решил для себя окончательно, какую профессию изберет: его интересовало и краеведение, влекли и геологические изыскания, манила и журналистика.

За всем этим были непрестанные скитания по родной стране: Акмолинск и Москва, Омск и Вологда, Караганда и Архангельск, Чимкент и Великий Устюг, Каргополь и Сольвычегодск – всего не счесть!

В газетах «Советская Сибирь» и позже в «Правде Севера» (Архангельск), в северном отделении телеграфного агентства РОСТА, а затем в редакции журнала «Наши достижения», куда Сергея Маркова порекомендовал Горький, ему поручали брать интервью у путешественников, геологов, гидрографов, этнографов, историков. Он встречался и с датским капитаном Ботведом, совершившим кругосветный перелет, и с членами немецкой воздушной экспедиции «Люфт-Ганза», и с советскими мореплавателями, прокладывавшими пути в неизведанных водах Ледовитого океана, и с бывшим воспитателем тринадцатого по счету далай ламы Тибета бурятом Агваном Доржиевым, и со знаменитым российским этнографом Львом Штернбергом.

Одним из первых Марков опубликовал собранные им уникальные сведения о деятельности выдающегося русского полярного исследователя Н. Бегичева. Довелось ему встречаться и с замечательным ученым, искателем Тунгусского метеорита Л. Куликом. При знакомстве разговор сначала у них не заладился, – Кулик недолюбливал газетчиков, – но потом лед был сломан, молодой журналист и солидный ученый, как выяснилось, в равной степени любили поэзию, и кончилось тем, что они до позднего вечера читали друг другу стихи. Когда же Кулик терпел бедствие в тайге, Сергей Марков со всем пылом, присущим ему, развернул в печати и по радио кампанию по организации помощи его экспедиции.

Молодой Марков брался за самые непредвиденные дела – энергия била в нем, что называется, через край. В 1930 году он по командировке редакции «Наших достижений» поехал в город своей юности – Акмолинск. В тот год строптивая река Нура, единственный источник водоснабжения всего Карагандинского угольного бассейна, образовала новое русло и ушла, оставив землю и людей без воды. Марков выступил в «Известиях» с проблемной статьей о водоснабжении Центрального Казахстана. Автора пригласили на заседание в Президиум Госплана СССР. Его предложения были одобрены. Правительство отпустило большие средства на борьбу с безводьем этого края.

Позже, уже в 1937 году, Сергей Марков в тех же «Известиях» выдвинул на обсуждение вопрос об использовании мощного пояса горючих сланцев, простирающегося от берегов костромской реки Унжи до Ухты на Севере. В итоге Топливная комиссия Совета Министров СССР включила эти сланцы в топливный баланс страны.

И все же главным содержанием и смыслом жизни этого человека всегда были поэзия и романтическая проза. Многое публиковалось. Еще большее число произведений оставалось неопубликованным в ожидании своего часа. Но если поискать в литературной жизни Сергея Маркова момент, который определил главную тему его творчества, то вот он: 1934 год, Вологда – там в сторожке огородника Иванова местным краеведом Л. А. Андриевским был обнаружен архив Российской Американской компании, занимавшейся в XVIII-XIX веках освоением земель Аляски и Калифорнии.

История «Русской Америки», которую мы знали в те годы еще очень мало, интересовала Сергея Маркова давно. Северянин по рождению и воспитанию, он кровными узами был связан с Вологдой, Сольвычегодском, Тотьмой, где жили его предки. Еще в раннем детстве, живя в Вологде, он слышал предания о северных землепроходцах и мореходах, утвердивших русский флаг на Аляске и в Калифорнии. И уже в зрелом возрасте, вновь оказавшись на Севере, он первым из советских журналистов получил доступ к документам, считавшимся безнадежно утерянными. Среди них были бумаги М. М. Булдакова, «первенствующего директора Российско-Американской компании», выходца из Устюга Великого и родственника основателя этой Компании – морехода Григория Шелихова. (Именно Шелихов был основателем этой удивительной Компании. Напомню, что на его надгробии в Иркутске высечена эпитафия Гавриила Державина, которая начинается такими словами: «Колумб здесь Росский погребен...»)

Легко представить, с какой жадностью набросился Сергей Марков на эти документы. Читая их, он явственно видел перед собой предприимчивых и смелых, легких на подъем русских людей, терпеливо и упорно осваивавших заморский материк.

Когда царское правительство в 1867 году продало Аляску правительству Соединенных Штатов Америки, следы этого архива затерялись. И вдруг оказалось, что М. М. Булдаков – один из последних представителей компании на Аляске – сумел спасти значительную его часть.

Помню, с каким интересом мы, журналисты «Комсомольской правды», в 30-е годы начавшие уже проявлять интерес к судьбам «Колумбов Росских», восприняли переданное ТАСС из Архангельска сообщение об этой находке. Только несколько лет спустя мы узнали, что автором этого сообщения был Сергей Марков, а вскоре познакомились и с ним самим.

Он появился у нас в редакции как скромный, даже немного застенчивый гость. Незадолго до этого была опубликована в Госполитиздате моя книжечка «Граница», посвященная Дальнему Востоку, где я побывал в составе выездной редакции; мы провели у берегов Тихого океана несколько месяцев – присутствовали на маневрах военного флота, гостили у пограничников, выпускали листовки на стройке Комсомольска-на-Амуре. Все это было чрезвычайно интересно, и хотелось поделиться своими впечатлениями с читателями.

И вот, когда я готовил рукопись книги, попалась мне на глаза изданная в Санкт-Петербурге с разрешения цензора Фрейганга 25 мая 1856 года книжка московского купца А. Маркова «Русские на Восточном океане», в которой он описывал свое путешествие в Русскую Америку – на Аляску и в Калифорнию. Я не мог отказать себе в искушении привести из этой, казавшейся мне тогда экзотической, книжицы некоторые выдержки и попал, как говорится, впросак: московский купец, видимо, не поладил с правителем дел Российско-Американской компании в американских заселениях каргопольским купцом Александром Барановым и изобразил его в самом неприглядном свете, а я, по молодости лет, принял его писания на веру и сообщил советским читателям, что был-де оный Баранов «пьяницей и головорезом»...

«А зря вы его так-то обозвали, – сказал мне деликатно Сергей Марков. – Выпивать Баранов, возможно, и выпивал, без того в тех дальних краях не обходилось, и на руку подчас тяжел был – не зря, видать, себя он не без гордости именовал «российским Писсарро», но все ж таки роль его в Российской Америке по тем временам была совсем иная, чем обрисовал ее мой лихой московский однофамилец в своей книжице, что вы изволили процитировать...»

И он протянул мне пачку карточек, на которых черной тушью были выведены старинным, но разборчивым почерком аккуратно сделанные выписки из документов, найденных им в архиве М. М. Булдакова. Я услышал тогда многое об Александре Баранове и его удивительных делах, узнал:

что, отправляясь в Российскую Америку, он подписал обязательство перед правлением Компании: «Никаких обид не допущать, но изыскивать всевозможные и на человеколюбии основанные средства со всевозможным решением по взаимному доброму согласию, грубых же и в варварских жестокосердных обычаях заматеревших – остерегощать и приводить в познание»;

что под началом у Баранова «на матерой земле и на островах» Америки было около двухсот русских «промышленников» и тысячи креолов – людей, родившихся от смешанных браков с индианками, алеутками и эскимосками, и были среди этих подчиненных, конечно, и такие, что «в варварских жестокосердных обычаях заматерели», и приходилось их при случае «остерегощать и приводить в познание», но подавляющее большинство верой и правдой служило Родине;

что у истоков всего этого огромного замысла освоения девственных заокеанских земель стояли мужественные и благородные деятели – будущие декабристы: правителем канцелярии главного правления Российско-Американской компании был не то иной, как Кондратий Рылеев, в Российскую Америку в 1822 году ездил Михаил Кюхельбекер, живейшее участие в ее судьбах и делах принимали Николай Бестужев, Завалишин, Пестель, и не случайно царь Николай I, допрашивая участника восстания Ореста Сомова, который тоже участвовал в делах Российско-Американской компании, желчно сказал: «То-то хороша у вас создалась там компания»;

что Александр Баранов, будучи высокообразованным по тем временам человеком, построил на Кадьяке здание библиотеки и туда из Санкт-Петербурга было доставлено много книг, журналов, картин, были там труды Михаилы Ломоносова, басни Дмитриева, «Описание Камчатки» Крашенинникова, книги по истории Америки и Азии, «Жизнь Робинзона Крузо, природного англичанина», руководство по металлургии и горному делу, пособия по разным ремеслам, – посещавшие библиотеку эскимосы и алеуты разглядывали электрическую машину, портрет Суворова, картины Жана Батиста Грёза, подростков в школе там обучали не только русскому языку, но и французскому, и не только ремеслу, но и географии и математике;

что русские люди, перебравшиеся через океан, основательно обживали Новый Север, – в столицу Российской Америки Ново-Архангельск мореходы привезли плоды хлебного дерева из Океании, на Аляске звенело испанское серебро, женщины пекли хлеб из калифорнийской муки, мужчины пили ром и вино из Чили и Перу и курили табак из Вест-Индии; в Калифорнии красовался русский форт Росс, основанный Иваном Кусковым, и люди его ходили вверх по течению рек, впадавших в залив Святого Франциска, были установлены прочные связи даже с Гавайскими островами, и тамошний король Тамеамеа I подарил Баранову участок плодородной земли;

что Александром Барановым, который был душой всех этих затей и дел, живо интересовался Пушкин – его восхищал этот энергичный русский деятель, который завел в Российской Америке школы, возвел крепости, построил верфи и спускал на воду русские корабли, – якоря и оснастку для них везли на лошадях через всю Сибирь и потом на суденышках через Охотское море из немыслимо далекого по тем временам Кронштадта. И когда этот человек, у которого в жестокой николаевской России было много врагов, был устранен по клеветническому навету со своего поста, остался в нищете и на обратном пути в родной Каргополь скончался на корабле и был погребен в водной пучине Зондского пролива, Пушкин записал в своем дневнике: «Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека».

Разбирая найденную переписку этого честного гражданина и умного человека, копаясь в архиве Булдакова, отыскивая в Вологде, Устюге Великом, в фондах Северодвинского музея все новые и новые документы той поры, Сергей Марков был одержим невероятным творческим порывом. Отныне, думалось ему, все силы должны быть отданы этому делу; все остальное – даже милая его сердцу поэзия – отходило на второй план. Он задумал создать «Тихоокеанскую картотеку», которая была призвана стать фундаментом, основой его будущих книг.

С поразительным терпением и тщательностью он заполнял одну серию карточек за другой, записывал на плотных листках бумаги краткое содержание найденного документа, существо описанных в них событий, даты и имена. Так создавалась прочная цепь информации, воскрешавшей полузабытую эпоху великих открытий русских людей.

Мы, молодые сотрудники «Комсомольской правды», крепко подружились с Сергеем Марковым, – он, как говорится, пришелся ко двору в нашем веселом, шумном, дружном коллективе, нас всех роднило одухотворенное, романтическое видение событий первых пятилеток – освоение Арктики, дальние, рекордные перелеты, соревнование бетонщиков и каменщиков на стройках, сенсационные открытия советских ученых. И в этой «буче, боевой, кипучей», как выразился активно сотрудничавший еще до нас в «Комсомолке» Владимир Маяковский, нашел свое место и Марков со своей увлекательной и своеобразной исторической и географической тематикой.

Хорошо помню, как приносил он нам в редакцию лаконичные, всегда поэтичные и яркие сообщения о своих находках. Его глаза сияли: где-то в ветхой деревенской баньке либо в заброшенном архиве Сольвычегодска или Каргополя он только что обнаружил считавшиеся погибшими бумаги о «хождениях» русских мореходов за тридевять морей и тридесять земель; в редком альманахе XVIII века сыскал публикацию, вызвавшую сенсацию у историков; где-то обнаружил целую библиотеку старопечатных книг, содержащих уникальные сведения.

Во второй половине 30-х годов Сергей Марков начал реализовать свои замыслы – он пробует силы в жанре научно-художественной литературы.

Героем своего первого повествования – «Тамо-рус Маклай» – писатель избрал великого русского исследователя Новой Гвинеи и других областей Океании Н. Н. Миклухо-Маклая, проследил жизнь самоотверженного ученого и друга угнетенных народов.

Бесстрашному следопыту Н. М. Пржевальскому, описанию его удивительных походов и открытий па лиловых высотах Тибета посвящена «Повесть о Великом Охотнике».

Обе эти повести – «Тамо-рус Маклай» и «Повесть о Великом Охотнике» – составили книгу «Люди великой цели», вышедшую в свет в издательстве «Советский писатель» лишь в 1944 году.

Затем он приступает к работе над романом «Юконский ворон», одновременно трудится над «Летописью Аляски» и обдумывает повесть «Подвиг Семена Дежнева».

Роман «Юконский ворон» по достоинству открывает лежащий перед читателем двухтомник избранных произведений Сергея Маркова. Судьба рукописи романа и всей «Тихоокеанской картотеки», созданию которой писатель посвятил долгие годы жизни, поначалу складывалась трагически.

На последней странице «Юконского ворона» вы найдете авторскую датировку «1940-1941 гг. Москва – «Лебедь» – Можайск». Да, Марков завершил этот роман в начале 1941 года, жил и работал он тогда в Можайске. Принес рукопись в редакцию журнала «Знамя». Она была одобрена и принята к опубликованию. А затем... Затем грянула война, и вскоре Можайск уже горел от вражеского артиллерийского обстрела.

Семья Марковых эвакуировалась на восток. Сам он стал солдатом. Помнится, мы встретились с ним в редакции «Комсомольской правды». Он достал из кармана помятой шинели, которая сидела на нем не очень-то ловко, листок, на котором были написаны стихи о Козьме Минине, и попросил их опубликовать.

«Вот, думалось, напечатаю в «Знамени» роман о Российской Америке, – сказал он грустно, – да сейчас, видать, не до этой темы. Пишу опять стихи. Хочется все же думать, что когда-нибудь и роман увидит свет. Вот только сохранится ли рукопись? И где теперь моя картотека – не ведаю. Жена увезла ее с собой, но удастся ли ей под бомбежками уберечь ее?»

Опасения Сергея Маркова подтвердились. Эшелон, в котором ехала его семья, был разбит бомбами. В числе исковерканных вагонов был и тот, в котором находился ящик с «Тихоокеанской картотекой». Разбирая завалы обломков на путях, люди спешили очистить дорогу. И только чудом, в последний момент, жене Маркова удалось найти среди руин писательский архив и водворить его в уже тронувшийся на восток поезд.

Через некоторое время картотеку удалось переправить из Сеймы, где обосновалась семья писателя, в воинскую часть, в которой служил Марков. Но обстоятельства сложились так, что вскоре заболевшего писателя поместили в госпиталь, эвакуировали во Владимир, а затем – в Москву. Картотека была брошена на произвол судьбы.

Помню, как в редакции «Комсомолки» снова появился Марков, – его 33-я запасная стрелковая бригада размещалась неподалеку от нас. На нем, как говорится, лица не было: «Помогите, – тихо сказал он мне усталым голосом. – Помогите спасти мою картотеку...»

Мы знали, что речь идет о деле всей жизни писателя. И как это ни было трудно, – каждый человек был тогда на учете, – в часть командировали сотрудника с заданием – найти и привезти архив писателя в Москву.

И 1943 году Сергей Марков был демобилизован ввиду крайнего физического и нервного истощения. Он поселился в Москве на какой-то временной жилплощади и продолжал писать и приводить в порядок свою картотеку.

А вот рукопись «Юконского ворона», отданная им в начале 1941 года в редакцию «Знамени», как он и опасался, пропало. Но позже выяснилось, что один экземпляр рукописи почему-то оказался в отделе печати существовавшего тогда Всесоюзною общества культурных связей с заграницей, и после войны она вернулась к автору. Наконец в апреле 1940 года «Юконский ворон» был напечатан в журнале «Сибирские огни», а затем выпущен в свет отдельной книгой в издательстве Главсевморпути. Нынешняя публикация его – девятая по счету в СССР. Кроме того, «Юконский ворон» был издан в Польше, Чехословакии, Югославии, Румынии.

Я не буду сейчас говорить о литературных достоинствах романа. Скажу о другом: это романтическое повествование о геройской, полной опасностей и необычайных приключении жизни бывшего лейтенанта флота Лаврентия Загоскина, чье имя в годы его странствий по Аляске не раз было выжжено на огромных сосновых крестах, которые он ставил в качестве приметных знаков, – само по себе явилось еще одной яркой вехой в творческой биографии писателя. Роман продолжил серию повествований Сергея Маркова о людях сильной и благородной души.

И пусть роман о его главном любимце – Александре Баранове так и остался ненаписанным, – о нем Марков успел лишь бегло рассказать в своей «Летописи Аляски», но все же именно «Тихоокеанская картотека» побудила его на большой творческий подвиг – всю свою жизнь он трудился над созданием образов великих «Колумбов Росских» – первооткрывателей дальних земель.


Не раз возвращался писатель на свою «вторую родину» в просторы Казахстана и в Сибирь. Его привлекали Омск и Семипалатинск, бывший город Верный (Алма-Ата), где можно было отыскать свидетельства пребывания Федора Достоевского и Чокана Валиханова.

Там рождалась книга «Идущие к вершинам» (1963). Она рассказывает о дружбе ссыльного Достоевского с молодым Чоканом Валихановым, потомком казахских ханов, офицером русской армии, ставшим одним из замечательных ученых России.

Чокан совершил опасный поход в Кашгар, преодолев высочайшие перевалы Тянь-Шаня. Он создал ряд научных трудов по истории киргизов (так тогда называли казахов) и других тюрко-язычных народов.

В романе проходит вереница современников Чокана – Петра Семенова (в будущем – Тян-Шанского), Егора Ковалевского, Григория Потанина, Александра Голубева, Михаила Венюкова и других подвижников русской науки.

Во всех своих работах Марков открывал огромные залежи зачастую неведомого даже специалистам фактического мате риала.

К тому же он обладал редкостным даром поистине стереоскопичного художественного видения. Кажущаяся легкость в изображении пейзажа, облика людей, передача их речи не должны обманывать вас, – за каждой строкой здесь горы кропотливого изучения реальностей былого. И вдобавок к этому врожденная любовь к слову – ведь Сергей Марков не только художник романтической прозы, но и поэт.

Вот характерные для него строки из «Юконского ворона»: «Палисады редута трещали от мороза. В ночной тишине раздавались звуки выстрелов: это лопались лиственничные бревна. И хотя большая русская печь топилась круглые сутки, тепло недолго держалось в жилье. Игольчатый иней светился в углах комнаты и на косяках дверей. Он казался розовым от отблеска жаркого огня в печи...»

«Загоскин любил уходить на берег морской бухты, где, как громадный серебряный молот, стучал и гремел водопад. Маленькие радуги сияли в облаках водяной пыли... Было еще одно место па острове Баранова, куда любил уединяться Загоскин. Нужно было пройти двадцать миль к северу от Ново-Архангельска, чтобы увидеть высокие столбы пара, встающего над белым холмом. На склоне холма белели бревенчатые хижины, окруженные зелеными кустами и деревьями. Из земли били горячие ключи. Их тепло давало жизнь травам и деревьям; ранней весной, когда кругом еще лежал снег, здесь все было в цвету».

Какое острое, точное видение деталей – эти красочные детали и остановили в свое время взор Алексея Максимовича Горького на рассказах этого своеобразного писателя.

В последующих книгах Сергея Маркова – «Земной круг» (1966) и «Вечные следы» (1973), которые не вошли в данный двухтомник, автор, так же как и в других своих произведениях, словно искусный рудознатец, отыскивает совершенно сенсационные факты нашей истории и описывает деяния соотечественников, действительно оставивших вечные следы на карте мира.

Например: знаете ли вы, что еще в XV веке псковитянин Михаил Мисюрь-Мунехин побывал в Каире и описал «Египет, град великий»?

Что уже в XVII веке русские люди познакомились с индонезийцами, а в 1765 году купец Николай Челобитчиков добрался до Малакки «для примечания ост-индской коммерции»?

Что в конце XIX века П. А. Тверской из Весьегонского уезда Тверской губернии основал один из первых городов во Флориде, дав ему имя «Санкт-Петербург Флоридский», построил там первую железную дорогу и сам водил паровоз по ней, а русский инженер Рагозин вместе с техниками и рабочими с Кавказа организовал добычу нефти на острове Суматра?

Каплю за каплей собирал этот неутомимый человек обширнейший и ярчайший фактический материал, который позволил ему по-новому взглянуть на историю великих географических открытий, ранее излагавшуюся во многом односторонне и несправедливо: весь мир знал о заслугах иностранных путешественников, ученых и дельцов, а великие подвиги русских первопроходцев и мореходов оставались в тени либо в полной безвестности.

Почему так было? Сергей Марков дает на это убедительный и хорошо документированный ответ: российские исследователи мира по большей части были выходцами из «низших слоев» общества, причем чаще всего они исповедовали прогрессивные взгляды. Если говорить, например, об исследовании и освоении Северной Америки, об этом было уже сказано выше, то в этом предприятии принимали участие многие декабристы.

«Добрый русский доктор», первый президент сената Гавайских островов Николай Судзиловский, отдавший много сил борьбе за независимость народа Гавайских островов, был революционером, – ему пришлось бежать из России от преследования царских жандармов в 1874 году. В 1905 году он перебрался в Японию – там он вел работу среди русских пленных, издавал для них газету и снабжал их революционной литературой. В числе его сотрудников был баталер с броненосца «Орел» А. С. Новиков, будущий автор «Цусимы».

Среди героев книги «Вечные следы» есть и такая колоритная фигура, как Василий Мамалыга из Бессарабии, – на парусном судне «Гордость океана» он доставлял порох и свинец боровшимся против голландских колонизаторов повстанцам острова Ломбок в Индонезии и помогал им советами. Колонизаторы захватили Мамалыгу в плен и приговорили его к смертной казни. Протесты голландской общественности вынудили суд заменить русскому моряку смертную казнь двадцатилетним тюремным заключением, впоследствии он был досрочно освобожден. Какой была его дальнейшая судьба – неизвестно. Марков установил, что в 1899 году Мамалыга вернулся в Россию.

Сколько их, безвестных российских людей, прошло по дальним тропам всех шести континентов земного шара, свершая великие географические открытия (лишь один Коцебу на своем «Рюрике» открыл в Тихом океане 399 островов), неся свет цивилизации, высоко держа флаг Родины!

Из книг Сергея Маркова вы узнаете и историю «Васькиного мыса», открытого русскими в глубине Африки на озере Рудольфа, и героическую эпопею защитников Албазина – русской крепости в Забайкалье, атакованной несметным китайским воинством, и многие, наверняка до этого вам неизвестные, детали пребывания русских в Бразилии и Индокитае, Индии и Повой Гвинее, на острове Святой Елены и в Афганистане.

Нет на земле такой точки, которая не была бы овеяна российским флагом, «мерцание Южного Креста и величественный ледяной огонь северного сияния озаряли паруса русских людей», писал в присущей ему поэтической манере Сергей Марков.

Вечные следы, оставленные мужественными героями книг Маркова, были засыпаны пылью веков, и нужен был величайший труд, чтобы вновь обнаружить их и представить на суд истории. Поиск этот и стал делом всей жизни Сергея Маркова.

Юрий Жуков.

## В СМОЛЕНСКИХ ЛЕСАХ

> В бурю, в бурю, снова...

> Стихи Н. М. Пржевальского, 1883 г.

В прошлом веке в Смоленской губернии, в захудалом дворянском поместье Ельнинского уезда жил отставной пехотный офицер Михаил Кузьмич Пржевальский.

Послужной список его был несложен: из дворян Тверской губернии, Бородинского полка портупей-прапорщик; был в походе на польских повстанцев; до поручика дослужился в 1834 году, когда переведен был в Невский морской полк.

Вскоре Михаил Пржевальский вышел в отставку, поселился на покое в смоленской глуши. Высокий, тощий, нескладный, он всегда был одолеваем недугами. Где-то, может быть, в Полесье во время польской кампании он заболел колтуном. По этой причине Пржевальский носил на голове ермолку.

Не так далеко от места уединения отставного пехотного офицера, в селе Кимборове, жил в своем имении рослый отставной фельдъегерь, старый служака Алексей Каретников.

Вышел он из тульских крестьян, выслужился на доставке важных депеш самому Александру I, не раз бывал в Западной Европе. У Алексея Каретникова была страсть – он любил животных и птиц. У себя дома держал целую стаю попугаев и выводок обезьян. По его комнатам летали птицы. Но не это тянуло Пржевальского в дом старого фельдъегеря: ельнинский отшельник влюбился в младшую дочь Каретникова – красавицу Елену.

Притязания Пржевальского были настолько упорны, что старику пришлось сдаться. Вскоре сыграли свадьбу.

13 апреля 1839 года у молодых родился первенец, крепкий, здоровый младенец, заглушавший своим криком бормотание каретниковских попугаев. Его назвали Николаем.

Новая семья прожила в Кимборове недолго.

Старый Каретников стал подумывать о том, как лучше устроить жизнь дочери. Отставной морской пехотинец почти ничего не имел. Хозяин он был плохой, правила домом Пржевальских сама Елена Алексеевна – красивая и властная женщина. Старик дал им участок в глухом лесу за Кимборовом. Когда Николаю Пржевальскому исполнилось три года, дед умер, завещав дочери тридцать пять крепостных душ. К тому времени на месте кимборовской хижины стоял уже новенький домик усадьбы Отрадное.

Кто же окружал мальчика? Кроме матери и отца, близкими людьми были дядя, Павел Каретников, быстро промотавший фельдъегерское наследство, – страстный охотник, пьяница, грамотей и любитель природы, и ключница Макарьевна. Под присмотром этой полновластной правительницы дома рос Николай Пржевальский.

Макарьевна занимала в жизни мальчика большое место. Это была толстая, низенькая женщина, такая же крепостная крестьянка смоленских помещиков, как и остальной простой люд Отрадного. Разница была лишь в том, что Ольга Макарьевна, как величали ее дворовые Пржевальских, была верной слугой господ и деспотом поместья. Но она любила до самозабвения мальчика. Где-то в глубинах ее суровой души хранился неистощимый кладезь нежности и заботливости. Макарьевна баловала мальчика вяземскими пряниками и восковой антоновкой, а вечерами рассказывала ему старое предание об «Иване Великом Охотнике». Вокруг Отрадного лежали дикие леса и сумрачные болота.

В комнате дяди Павла Алексеевича – мир холодных ружейных стволов, птичьих чучел. Пищик, манки, следы грязных собачьих лап, прохладные носы легавых псов, которые, ласкаясь, тыкались прямо в лицо мальчика... И тут же – недопитый штоф, старые книги и календари на столе рядом с охотничьим арапником. Эта комната была веселее всех. Здесь не слышалось надрывного кашля отца, голоса Макарьевны, занятой подсчетом холодного холста, скатанного в трубки. В комнате дяди будущий Великий Охотник слышал рассказы о зверях и птицах.

Мать начала учить сына грамоте, усадив его за букварь в день пророка Наума. «Пророк Наум, наставь на ум», – говорила в тот холодный зимний день Макарьевна.

Жизнь в Отрадном текла ровно и однообразно.

В 1846 году умер отец Пржевальского, оставив вдову с двумя детьми на руках...

Николай рос озорным, крепким отроком, не боявшимся ни дождя, ни гроз, ни метелей. Он знал каждый уголок леса вокруг Отрадного, лазил в колючих кустах, охотясь за пестрыми мотыльками или большим жуком.

В 1849 году братьев Николая и Владимира отправили учиться в Смоленск. Буйному, непокорному Николаю Пржевальскому не раз приходилось ложиться под розги школьных сторожей. Уследить за ним было трудно даже верному дядьке Игнату, с которым братья любили ходить на стены Смоленского кремля ловить воробьев.

В Смоленске Пржевальскому было скучно, он рвался домой, в отрадненские леса. Семейная летопись Пржевальских отметила такое событие: двенадцатилетний Николай, приехавший на каникулы, взял у дяди старое ружье, сделал из него обрез, пошел в чащу к лисьим норам, выследил зверя и уложил его на месте из своего самопала. Любил он бывать и на реке, ловить там матерых щук.

Сказка об «Иване Великом Охотнике» определила все его будущее. Коробейники заносили в Отрадное вместе с лентами и крестами лубочные книжечки.

Из короба владимирского офени в руки Пржевальского перешла однажды книга «Воин без страха». Лубочная книжонка стала пособием в его беспокойной жизни.

Елена Алексеевна вышла замуж во второй раз, когда Николай уже говорил петушиным басом и жадно читал известия о Севастопольской войне. Отчим, Иван Толпыго, дружил с подростком.

По окончании гимназии Пржевальский ступил на тропу своей необыкновенной жизни. Но не скоро эта тропа привела его от стен смоленского кремля к Великой китайской стене и сверкающим льдам Тибета!

## МЕЧТЫ О БЕЛОМ НИЛЕ

Жизненная тропа петляла и вначале вела Пржевальского отнюдь не к вершинам. Осенью 1855 года все Отрадное было на ногах. Макарьевна плакала и молилась святым – от покровителя воинов Георгия до Николы-угодника и Пантелеймона-целителя. Мать снимала со стены старый образ. Все плакали, собравшись в зале домика в Отрадном: шестнадцатилетний юноша покидал отчий дом. Причитанья Макарьевны и вой собак провожали его. Пржевальский отправился в свой первый поход.

В Москве, в казармах сводно-запасного Рязанского пехотного полка, Пржевальский предстал перед своим будущим начальством. Он «определился» унтер-офицером и через несколько дней уже месил походную грязь между Москвой и Калугой.

Из Калуги полк двинулся к Белёву – городу на высоких холмах. Рязанский сводно-запасной полк ворвался в тихий Белёв, как во вражескую крепость. Но хороша же была юнкерская команда, в которую попал Пржевальский! Жители Белёва плотно закрывали ворота и двери при виде юнкеров, которые бродили в самых невозможных одеяниях – в халатах и лаптях – по улицам города, подбирая то, что плохо лежит, бесчинствовали в кабаках, орали непристойные песни. По признанию Пржевальского, его среда состояла из шестидесяти воров, пьяниц и картежников...

Первым воинским подвигом Пржевальского, как он сам потом вспоминал, была проба штыка на жирном индюке, которого он заколол в походе юнкерской команды из Белёва в Козлов.

Не лучше были нравы и в Полоцком пехотном полку, где Пржевальский числился уже прапорщиком. Полк стоял в Белом – маленьком городке Смоленской губернии.

Пржевальский не пил, не курил. Индюка в знаменитом «деле» под Козловом он заколол только потому, что нечего было есть. Он был белой вороной в этой среде. В Козлове он составил обширный гербарий местной флоры. За три года в Белом прочел не один десяток книг. Когда полк перевели в Кременец-на-Волыни, молодой офицер засел вплотную за книги. Товарищи смотрели на Пржевальского, как на безумного, когда он уверял их, что не кто иной, как он, откроет истоки Белого Нила. Но, кроме Белого Нила, был еще мало исследованный Амур!

И вот, засунув сложенный вдвое рапорт за обшлаг пехотного мундира, прапорщик Пржевальский пошел к начальству проситься на амурскую службу. За это вместо Амура он попал на полковую гауптвахту, где просидел несколько суток, изучая узоры трещин на известковой стене и воюя с клопами.

Но Пржевальский был не из тех, кто боится окриков начальства. Не пустили на Амур – черт с ними! Да и в самом деле, разве может начальник гарнизона города Кременца разрешить или запретить прапорщику Пржевальскому поход на Белый Нил! И кто вообще берет разрешение па подвиг! И Пржевальский с новым рвением засел за книги, отказывая себе решительно во всем. Он целый год изучал военные премудрости, сидел над картами и схемами по пятнадцать часов в сутки, и обеспеченные, богатые однополчане иронизировали над протертыми локтями его мундира.

В 1861 году в коридорах Военной академии Санкт-Петербурга появился высокий молодой офицер. На смуглом лице сияли голубые глаза. Он был черноволос, но правый висок светился от ранней седины. Офицер был сухощав, однако широк в плечах.

Пржевальский, конечно, не говорил никому о том, каких трудов стоило ему добраться до столицы. Он умолил какую-то знакомую дать ему взаймы сто семьдесят рублей под расписку с условием, что вернет своей благодетельнице долг почти в двойном размере. Желающих поступить в академию было много. Пржевальского выручила замечательная память. Он блестяще выдержал испытания и, счастливый, стал одолевать знания в чинной тишине Военной академии.

Обедал Пржевальский в те времена не каждый день. Карманы его по-прежнему были пусты, и он держался в стороне от богатых однокурсников, маменькиных сынков и гвардейских хлыщей.

Пржевальский не был военным по призванию, но лекции слушал внимательно и прилежно, а ночи напролет просиживал над трудами ботаников и зоологов. Он бредил светом африканских звезд и мечтал при первой же возможности ринуться в далекий и самый опасный поход. Пржевальский уже тогда знал хорошо все, что относилось к истории Африки, имена людей, открывших Нижний Нигер, героев Тимбукту и Сахары. Ему был понятен подвиг Рене Калье, который два года бродил по африканским пустыням и был встречен Францией как национальный герой, но, отвергая почести и славу, предпочел жить как простой земледелец, в хижине, обвитой зеленым плющом.

Истоками Нила бредили тогда географы всего мира, и когда Пржевальский бродил с охотничьим ружьем в кременецких горах, то мечтал еще о том, что именно он укажет человечеству место, откуда начинается Белый Нил. Но в 1860 году британцы доказали, что Белый Нил вытекает из озера Виктория Нианца. Пусть нашли заветный исток – в Африке еще есть, что открывать и исследовать! Ведь вся Нильская система еще никем подробно не изучена...

Летом 1862 года Пржевальского отправили на геодезическую практику в Боровичский уезд, в новгородскую глушь. Пржевальский увлекся охотой на боровичских мхах и озерах, забросил съемку и привез в академию неоконченный и грязный планшет. За это его чуть не исключили из академии. Охотника за боровичскими утками спасла только блестящая сдача экзаменов по геодезии.

Его перевели на второй курс. Пржевальский взялся писать свое первое сочинение – «Воспоминания охотника». Злополучный планшет, вымазанный с обратной стороны утиной кровью и болотной грязью, валялся в углу каморки. Переписав набело очерк, он отнес свое первое детище в редакцию журнала «Охота и коннозаводство». Очерк был напечатан, но денег за него автор не получил, – редактор журнала сказал Пржевальскому: «Молодой писатель должен быть рад тому, что его первый труд увидел свет в таком серьезном органе, как журнал коннозаводчиков».

Пржевальский раскланялся с редактором и ушел домой, где его ждала стопа чистой бумаги для новой работы. Он долго корпел над ней и наконец вывел на заглавной странице готовой рукописи: «Военно-статистическое обозрение Приамурского края». Пржевальский немало потрудился. Его «Обозрение» было настоящей энциклопедией русской дальневосточной окраины. Он собрал все, что было известно в литературе об Амуре, обобщил, сделал свои выводы. Все это было очень интересно, ново и дельно.

Рукопись попала в Русское географическое общество, и, наверное, ее читали и старый Литке, и Петр Петрович Семенов.

Пржевальский был вне себя от радости, когда его избрали действительным членом Общества.

...Окончив Военную академию, Пржевальский добился отпуска и уехал в Отрадное. Четыре месяца он сидел за книгами, а на следующий год отправился в Варшаву. Там открылось юнкерское училище, и Пржевальский в звании преподавателя стал обучать юнкеров географии и истории.

В свободное время он читал труды великих зоологов и ботаников. Он все еще мечтал о путешествии в Африку и не мог спокойно говорить о подвигах Ливингстона, окруженного, как ореолом, сверкающей водяной пылью открытого им великого водопада на Замбези.

## ВАРШАВСКИЕ ДНИ

В Варшаве были ботанический сад, зоологический музей при университете, большой книжный магазин. Замечательную библиотеку при юнкерском училище Пржевальский основал сам. Соперники-преподаватели его не любили за то, что он покорял учеников прекрасными рассказами о чудесах земли. Легко ли привить юнкерам-лоботрясам любовь к знаниям, которые вовсе не были обязательны для будущих пехотных поручиков?

Пржевальский умел увлечь слушателей и вскоре сделался любимцем своих питомцев. Дело дошло до того, что юнкера Пржевальского уходили из училища в... университеты и Земледельческую академию. Пржевальский неутомимо сидел за книгами и сам писал их. В Варшаве он создал учебник географии, по которому потом учились даже студенты университета в Пекине. Пржевальский составил гербарий растений трех губерний Царства Польского, выступал с публичными лекциями о великих географах-путешественниках.

Вот в это-то, очевидно, время в сознании Пржевальского зародился новый замысел. Он уже больше не бредил подвигами в пустынях и лесах Африки. Его орлиный взгляд обратился на другую часть земного шара.

Азия – вот что теперь манило его к себе. Он увлекся Гумбольдтом и Риттером, и при изумительной памяти, которая была у Пржевальского, не мудрено, что он знал наизусть десятки страниц из книг об азиатских странах. У самых границ родины и в самих ее пределах лежали таинственные области высочайших хребтов и пустынь.

Гумбольдт говорил о «вулканах» Тянь-Шаня и писал, что ему не хочется умереть, не узрев на своем рабочем столе хотя бы осколка тянь-шаньского камня.

Осенью 1856 года П. П. Семенов с берегов Иссык-Куля первым из европейцев увидел ледяные тянь-шаньские вершины, проник в неведомые ущелья и узнал, что Гумбольдт ошибся и никаких вулканов в Тянь-Шане нет.

А поход Северцова в Каратау, пленение в Туркестане; путешествие Потанина в область Зайсана и новые скитания путешественника, едва успевшего залечить раны, полученные в кокандском плену?

Если Гумбольдт мечтал об одном только камне из тянь-шаньских ущелий, то что сказать о Семенове, открывшем высочайшую вершину Небесных гор? Но сколько там, в Центральной Азии, есть еще никем не исследованных стран! И в первую очередь России приличествует великая задача – снять завесу вековой тайны с непознанных пространств. Не на Африканском, а на Азиатском материке прославит имя своей Родины Пржевальский. Эта идея захватила его со всей силой. Он еще упорнее стал изучать Азию по книгам.

Однажды Пржевальский, охотясь, бродил в предместьях Варшавы и попал в руки полиции, он не имел с собой бумаг, удостоверяющих его личность. Дерзкое обращение с царскими городовыми и польское сочетание «Прж» в фамилии русского офицера стали поводом его ареста.

Этот звук «Прж» часто мешал штабс-капитану Полоцкого пехотного полка: так, когда Пржевальский стал добиваться перевода в Генеральный штаб, ему вначале вежливо, но твердо отказали. Попробуй доказать этим царским чиновникам, что пращура твоего, запорожского казака Корнилу Анисимовича Паровальского, перекрестили в Пржевальского! Но, к счастью, на знания и способности Пржевальского обратил внимание помощник начальника Главного штаба генерал Г. В. Мещеринов.

И Пржевальский, одолев косность военных управлений, происки завистников, пошел к заветной цели. В ноябре 1866 года он прочел приказ: «Штабс-капитан Пржевальский Н. М. причислен к Генеральному штабу с назначением для занятий в Восточно-Сибирский военный округ».

Ему не терпелось – надо ускорить события! И он помчался в Петербург в надежде, что удача, как золотой фазан, сама свалится с неба в ладони охотника.

## НА ОХОТНИЧЬЕЙ ТРОПЕ

Герой Хан-Тенгри и Нарына П. П. Семенов был согласен с Пржевальским. Да, Россия должна закреплять свои научные победы в Центральной Азии. Для этого Географическое общество посылает теперь за Нарын экспедицию В. А. Полторацкого и З. Л. Матусовского. Полным ходом идет съемка Тянь-Шаня. Но Пржевальский молод, и он еще успеет увидеть светлые звезды над тянь-шаньскими ледниками. Географическое общество не может дать начинающему исследователю пособия на собственную экспедицию. Что сейчас сможет сделать Семенов для Пржевальского? Семенов не откажет Пржевальскому в письмах на имя сибирских влиятельных лиц, а там пусть исследователь действует по своему почину. Если первое путешествие будет удачным, тогда Совет Географического общества не пожалеет средств для новой экспедиции. Семенов протянул гостю два пакета – две подорожные на право скитания по великой тропе. Вне себя от радости Пржевальский ринулся в гостиницу, где его ждал препаратор Роберт Кехер, приехавший вместе с ним из Варшавы. Тот равнодушно выслушал рассказ будущего начальника; Кехеру было все равно, сбор шкурок сибирских птиц его не увлекал, он тосковал по какой-то варшавской немке, в которую влюбился перед самым отъездом.

Ранней весной 1867 года они выехали в Сибирь. Кехер плакал, чуть не навзрыд, вспоминая свою несравненную Эмму. Пржевальский был весел, бодр и полон надежд. В марте они увидели кровли Иркутска и ясные волны Ангары.

Начальник штаба сибирских войск и председатель Сибирского отдела Географического общества генерал В. К. Кукель был в Иркутске известен тем, что в 1861 году содействовал – вольно или невольно – побегу Михаила Бакунина. Именно в кукелевской повозке с разрешением Кукеля на эту поездку Бакунин, закутавшись в серый плащ, выехал из Иркутска в Николаевск-на-Амуре. Оттуда Бакунин бежал на американском корабле и, находясь в Лондоне, посылал Кукелю письма. Одно из таких писем было перехвачено и стало причиной временной опалы генерала. Помогал ли он действительно бегству Бакунина, так и осталось неизвестным. Правая рука Н. Н. Муравьева-Амурского, Кукель хорошо знал все амурские дела.

Пржевальский был для Кукеля находкой; Кукель поручил ему для начала разобрать и привести в порядок библиотеку Географического общества. Это было очень кстати! Пржевальский тридцать дней просидел в библиотеке. Кукель пришел в восторг от такого трудолюбия. Вот тогда-то Пржевальский стал настойчиво проситься в Уссурийский край.

Кукель не знал, что делать. С одной стороны, ему хотелось прославить отдел Географического общества новыми открытиями, с другой – он боялся ответственности. Пошлешь такого богатыря на далекую окраину, а он вдруг чего-нибудь да натворит! Отвечай тогда опять, как за Бакунина. Кукель знал таких горячих людей; он помнил, как Невельской ходил на Амур. Но Пржевальский так осаждал генерала, что тот начал соглашаться с молодым офицером. Кукель говорил, что от одного изучения уссурийских птиц и мотыльков будет мало пользы. А уж если штабс-капитан Пржевальский так рвется в Уссурийский край, пусть он обследует расположение двух батальонов, размещенных в крае, учтет население, исследует пути в Корею, а научная работа – сама собой.

Пржевальский понимал, что отказываться ему нельзя, и стал просить у Кукеля инструменты для съемок и астрономических определений. Пржевальский так увлекательно излагал обширные планы экспедиции, что Кукель раздобрился и, пожалуй, готов был предоставить Пржевальскому для первого пути свой исторический тарантас, в котором когда-то умчался Бакунин. Денег на экспедицию Пржевальскому отпустили очень мало, но он не смущался и надеялся, что ружье его прокормит, а крепкие ноги приведут к цели.

Тем временем Роберт Кехер заскучал, узнав о походе в «страну тигров». Кехер отказался выходить на охоту даже для сбора птичьих шкурок. Взбешенный Пржевальский рассчитал Кехера, и тот уехал на поиски своего счастья, оставленного в Варшаве.

Отправляться в поход без помощника было нельзя, но сама судьба послала Пржевальскому нового спутника. В один прекрасный день к нему пришел гимназист Николай Ягунов. Этому мальчику, сыну ссыльной, было шестнадцать лет. Но он знал топографию, а искусство препаратора усваивал очень быстро. И когда все сборы были закончены, Пржевальский и Ягунов пустились в дорогу.

Поход начался с устья Уссури. Здесь Пржевальский достал лодку. Он и Ягунов разглядывали затопленные весенним разливом огромные равнины. Они тянулись по правому берегу до самого устья реки Хор. Дуб и черная береза стояли одиноко кое-где на возвышенностях у кромки низин. На правом берегу Уссури высился хребет Хехцир. Путники смотрели на живые богатства русского Дальнего Востока. Грецкий орех рос здесь рядом с пробковым деревом, клен раскидывал лапчатые листья, кедры, ели и лиственницы торжественно вздымали зеленые венцы.

Все среднее течение огромной реки сторожили горы, поросшие дубовыми и ореховыми рощами.

Шли дожди. Путники преодолевали этот мир сырых трав и теплого тумана. Ягунов хмурился от досады, видя, как размокают и расползаются травы, собранные для гербария.

Пржевальский и Ягунов шли берегом Уссури. Они несли тяжелые сумки с добычей и ружья со взведенными курками. Меткие выстрелы путников снимали на лету голубых сорок, трепещущих иволг, робких цапель.

В ясный теплый день Ягунов, сбросив сумки, сняв шапку, бегал по песчаному берегу, преследуя огромную, величиной с ладонь, бабочку Маака. Хуже было в пасмурные дни, когда мошки и комары кишели над уссурийскими лугами, как сплошной белесоватый пар над огромным котлом. Ночевали обычно на сухих песчаных побережьях, засыпая под крики водяных курочек, закрывшись от мошек пеленой дыма большого костра. Так шли они двадцать три дня вверх по Уссури до станицы Буссе – почти пятьсот верст пешком.

Путешественники с восторгом разглядывали тростник в сажень высотой и лагуны, покрытые цветами нелюмбии. Здесь, в сунгачских водах, росла она, сестра виктории-регии, так же привольно, как в Бенгалии. Нелюмбия с ее аршинными круглыми листьями розовела на воде крупными цветами на длинных и крепких стеблях.

Сунгача вытекала из озера – огромного водоема с гладким дном. Озеро Ханка казалось мрачным, бурным и неприветливым. У ног путников лежали истоки Сунгачи, на другом берегу Ханки синели далекие горы, рыжие болота подступали к озеру с юга и востока.

Скоро Пржевальский знал жизнь Ханки, как свою. Эти воды были богаты прежде всего рыбой. Он насчитал здесь до сорока видов. Чего стоила одна калуга – чудовище весом в тридцать пудов!

Рыбак, живший около истока Сунгачи, ловил огромных калуг ради одних хрящей. Жирные сазаны нередко выскакивали здесь из воды на палубы судов, а осетры, идущие с Уссури в Ханку, забивали своими остроспинными телами всю Сунгачу.

Жизнь на этом пустынном озере была увлекательной. Пржевальский изучал быт отважных русских поселенцев, построивших деревни Турий Рог, Троицкое и Астраханку на западных берегах озера. В Турьем Роге он ел местные арбузы, в Астраханке гостил в просторных горницах молокан, в Камне-Рыболове отдыхал в доме офицера третьего линейного батальона. Но привычка быть наедине с природой тянула Пржевальского в глухие, безлюдные места. Он любил, спрятавшись в траве на песчаной косе, не шевелясь, наблюдать за жизнью пернатых. В заветную маленькую книжку он заносил удивительные подробности из жизни здешнего орлана-белохвоста, скопы – пожирательницы рыб и сокола-сапсана. Он вел ежедневные метеорологические наблюдения и перебирал сотни растений, добытых на берегах Ханки, а их было здесь много: от властительницы цветов – нелюмбии до виноградной лозы, обвившей молодые деревья и кустарники, в которых водятся кабаны и дикие козы.

## СИНИЙ ЗАЛИВ ПОСЬЕТ

В солнечном августе 1867 года Пржевальский двинулся с Ханки к берегу Японского моря через область реки Раздольная по степи, покрытой синими цветами колокольчика. На юге приханкайской степи, около селения Новоникольского, Пржевальский и Ягунов отыскали остатки древних крепостей и каменные изваяния. Одно из этих изваяний изображало огромную черепаху, дна других – животных, похожих на собак; от разрушенных крепостных валов тропа привела к берегу реки Раздольная. Отсюда они поплыли вниз по реке до впадения се в Японское море. На борту шхуны «Алеут», качаясь на волнах Амурского залива, отправились дальше – на самый юг русских владений. Вот он, заветный залив Посьет, глубоко прорезающий часть материка между Кореей и мысом Гамова! В заливе удобные бухты Экспедиции и Новгородская, полуостров Шелихова, где добывали каменный уголь для русских кораблей.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru