Юрий Сергеевич Рытхэу
В долине Маленьких Зайчиков

1

Коравье стоял на краю сугроба, уходящего подтаявшим боком в горячую темную воду. Покрытые беловатым налетом камни устилали дно теплого ручья.

Солнце слепило глаза, блестел снег, и казалось, что уже кругом все тает и этот журчащий ручей только что родился из белого снега. Но воздух был холодный, снег сухой, шуршащий, и кончики ушей пощипывал мороз.

Время весны еще не пришло. А этот теплый ручей никогда не замерзает, даже в самые сильные холода. Никакая пурга не может закрыть снежным покрывалом горячую воду. Многоводные реки, ворочающие большие камни, оказываются бессильными перед холодом, но даже лютому морозу не под силу победить этот маленький родник.

Коравье пошевелил ногой, и снег тонкой струйкой потек вниз. Кипящая вода подхватила его и поглотила. Сколько ни вали в воду снега, пар по-прежнему будет подниматься над горячим источником. Воистину силен Гылмимыл, обладающий чудодейственной целебной силой!

– Мэй! Что ты тут делаешь?

Коравье отпрыгнул в сторону.

На вершине сугроба стоял Инэнли. Солнце светило ему в спину, и лицо пастуха казалось черным. На голой, широко распахнутой груди блестели капельки пота.

– Я думал, Локэ, – облегченно вздохнул Коравье и отошел от воды. – Скоро настоящие реки растают, – сказал он, щурясь на яркое солнце.

– Скоро, – согласился с ним Инэнли. – Отелятся наши важенки, тогда и лето будет близко.

Оба пастуха повернули к стаду, серой рекой растекшемуся по снегу долины, обрамленной высокими горами. Каменные, обнаженные ветрами вершины чернели над снегом.

На сердце Коравье было легко и радостно: скоро его сменят, и он уйдет домой, в стойбище. Там ждет любимая жена Росмунта.

Последние дни все его мысли заняты женой. В ее чреве уже начал шевелиться ребенок. Коравье не раз прикладывал руку к упругому животу жены и ощущал, как внутри толкается и бьет маленькими пятками его сын (в том, что будет обязательно сын, Коравье не сомневался).

Далекое жужжание отвлекло Коравье от приятных мыслей. Он вскинул голову и, поискав глазами в небе, нашел маленькую блестящую точку. Она летела прямо на север вдоль долины Маленьких Зайчиков.

Железная птица сверкала на солнце крыльями и гудела, как надоедливый комар. Пастухи не отрываясь провожали ее глазами. Она растаяла в ясном небе, и гул стих. Когда она скрылась, переглянулись и продолжали путь.

Говорить о железной птице в стойбище Локэ запрещено. Железная птица принадлежала другому миру, от которого отреклись люди стойбища Локэ, чтобы сохранить свой род и свои древние обычаи в неприкосновенности.

Олени тоже услышали незнакомый шум и беспокойно задвигались. Глухой перестук рогов усилился. Некоторые важенки откололись от стада. Коравье и Инэнли молча разошлись в разные стороны и стали собирать стадо, пригоняя отбившихся оленей.

Коравье упорно старался не думать о железной птице, о другом мире, существующем совсем рядом и в то же время недоступном и непонятном.

Из немногих разговоров об этом мире Коравье запомнил удивительные и необъяснимые вещи. Например, рассказывали, что все живущие там, даже чукчи, обязаны иметь при себе лоскут белой кожи, на котором наклеено лицо, снятое с человека. Люди там забывают свой язык и начинают говорить по-звериному, нюхом различая следы речи, оставленные на белой коже. Огромные железные чудовища, изрыгающие огонь, бродят по тундре, проносятся с быстротой ветра, давят всех, кто попадется на пути. Люди живут впроголодь, так как большую часть пищи отдают этим железным чудовищам, которые у них отнимают все – и речь, и песни, и даже их собственные лица.

Одно такое железное чудовище, правда маленькое, есть у Локэ. Оно испускает невидимые раскаленные стрелы и может убить на большом расстоянии зверя.

Людей лечат там не с помощью шамана и горячей воды священного источника Гылмимыл, а просто-напросто вспарывают им животы и выбрасывают прочь половину желудка. С той поры человек начинает есть только белую пыль, сам быстро белеет и умирает, не оставив после себя потомства.

Много рассказывает о том мире мудрый Локэ, и каждый его рассказ полон страшных подробностей о несчастных, покоренных железными чудовищами.

Несмотря на это, загадочный мир возбуждал у Коравье жгучее любопытство, как дно священного источника Гылмимыл.

Мысли Коравье снова обратились к дому. Прикрыв глаза, Коравье мог отчетливо увидеть Росмунту, женщину необычайной для остальных жителей стойбища белизны. Глаза ее отражают цвет неба, а мягкие волосы волнами лежат на голове и курчавятся около шеи. Росмунта считалась приемной дочерью Локэ и происходила из племени укротителей железных чудовищ, таких же голубоглазых и белых. Долгое время никто не решался взять Росмунту в жены, пугаясь ее непривычного обличья. Самым решительным оказался Коравье, который давно любил Росмунту, несмотря на голубизну ее глаз и белизну кожи. Во всем же остальном Росмунта не отличалась от остальных чукчанок и не знала никакого другого языка, кроме языка настоящих людей.

Когда пришли сменщики-пастухи, стадо успокоилось, и олени мирно, не спеша вскапывали копытами мягкий снег.

Стойбище было неподалеку. Пятнадцать яранг смотрели входами на восход. Впереди, как вожак, стояла большая яранга Локэ. За ней, третьей слева, виднелась яранга Коравье. По дымку над ней пастух догадался, что Росмунта его ждет.

Жена толкла каменным молотком мерзлое оленье мясо в каменной ступе. Тонкие ветки полярной ивы дымились в огне костра. На толстой перекладине висели потемневшие от копоти оленьи окорока – признак сытой и зажиточной жизни хозяина яранги.

Росмунта внешне ничем не выказала радости. Только в ее голубых глазах сверкнул огонек, будто туда попала искра из костра.

Как и подобает главе семьи, Коравье тяжело, устало опустился на большой плоский камень, служащий сиденьем.

– Сейчас подам еду, – засуетилась Росмунта и протянула мужу оленью ногу с остатками сырого мяса.

Коравье вытащил короткий, остро отточенный нож с костяной рукояткой и принялся скоблить ногу. Он выдрал зубами жилы – отличные нитки из них выйдут. Очистив от мяса и сухожилий кость оленьей ноги, Коравье примерился и сильным ударом черенка ножа разбил ее. Показался нежно-розовый мозг, дрожащий и сладко тающий во рту. И, хотя этого не полагалось делать настоящему мужчине, Коравье, очистив от костяных осколков мозг, половину отдал Росмунте.

– Это чтобы наш будущий сын был здоровым и крепким, – сказал он.

Росмунта ела мозг и смотрела на мужа. Под пристальным взглядом жены Коравье морщился, и на его гладком лбу, как две трещины на льду, то появлялись, то исчезали морщинки.

Наконец перед Коравье появилось длинное деревянное блюдо с вареным мясом. Коравье ел и слушал новости, которые рассказывала жена.

– Вернулись Арэнкав и Мивит. Едва распрягли оленей, сразу же отправились в ярангу Локэ. Не быть бы беде! – Росмунта встревоженно посмотрела на мужа.

– Ничего не будет плохого, – успокоил ее Коравье, – наверное, не удалось найти хорошего места для летней кочевки, вот злятся.

После еды Коравье решил пройтись по стойбищу.

Солнце уже клонилось к закату, освещая тучи, низко висящие на горизонте. Они имели причудливые очертания и походили на разлегшихся на мягком весеннем снегу оленей. Лучи упирались в землю, солнце устало покоилось на них, красное от долгой ходьбы по небу. На выровненной площадке ребятишки арканом ловили оленьи рога. Рядом с ними прыгали в длину юноши. На шестах, воткнутых в снег, в меховых мешках болтались грудные младенцы.

Коравье здоровался с редкими встречными. В яранге Локэ уже убирали кэмэны после еды. Мужчины сидели возле костра и тихо беседовали.

– Пришел? – приветствовал Локэ пастуха.

– Да, пришел, – ответил Коравье и присел рядом. – Какие новости? – спросил он, обращаясь к Арэнкаву и Мивиту.

– Вести плохие, – уклончиво ответил Мивит, пожилой человек с провалившимся носом. Он вопросительно посмотрел на Локэ.

Мудрый Локэ вынул трубку изо рта и, помедлив, сказал:

– Что тут вилять, как заяц на равнине? Петля сжимается вокруг нашего горла, Коравье. На пастбищах, где мы в прошлом году летовали, появились белые люди. Они роются в земле, как псы в помойке, и что-то выискивают. Начали строить большой поселок из каменных домов. Дорогу ведут с моря в тундру. Несколько раз рвали землю – камни до небес долетали… Они уже близко от нашего стойбища. А уходить нам больше некуда. Разве только в Якутскую землю. Но и там кругом ползают железные чудовища, летают железные птицы… Гибель идет на нас… Готовьтесь к смерти…

Коравье не ожидал таких вестей. Тот мир был для него таким далеким, что молодой пастух относился к нему как к сказке, как к далекому причудливому облаку, освещенному заходящим солнцем. Он с раскрытым ртом слушал срывающийся от негодования голос мудрого Локэ. Всегда самоуверенный и спокойный, глава стойбища был неузнаваем.

– Так что же будет? – с беспокойством спросил Коравье.

– Советская власть будет! – со злостью выкрикнул Локэ.

Коравье, пораженный, уставился в рот мудрейшего. Он никогда еще не слышал от Локэ таких слов.

Ночь Локэ не спал. Зажегши светильник в чоттагине, он перебирал свое богатство, сберегаемое многие годы. На разостланную замшу ложились туго перевязанные оленьими жилами пачки бумажных денег – большие советские червонцы, давно вышедшие из обращения рубли, закрывающие ладонь, зеленые бумажки долларов, серебряные и золотые монеты неизвестного происхождения, послевоенные советские деньги. Из большого кованого сундука Локэ извлек барометр, пистолет с мешочком патронов, бинокль и деревянный граммофон с помятой трубой и тремя надтреснутыми пластинками.

Локэ перебирал вещи и вспоминал прошлое.

Локэ родился на побережье и по крови был исконным анкалином. Поселение, где жили его родители, находилось на берегу пролива, в котором смешивались воды южного и северного океанов. Место было удобное для промысла морского зверя. Белые китобои, золотоискатели и скупщики мехов были частыми гостями в прибрежных чукотских и эскимосских стойбищах.

Отец Локэ – Чери сразу почуял, что около белых можно неплохо прокормиться и даже кое-что нажить. Начал он с того, что на своей маленькой байдарке подплывал к борту приходящего корабля и предлагал морякам, изголодавшимся по женщинам, свою жену. За это Чери получал щедрые подарки: ароматный табак в жестяных коробках, чай, сахар и твердые, как гранит, белые галеты.

Чери стал владельцем первого в селении деревянного вельбота, на котором отваживался путешествовать к берегам Аляски.

Он был хитер и изворотлив. Купцы, продавшие ему вельбот, потом чесали затылки. Чери собирал пушнину по тундровым стойбищам и отвозил ее на американский материк. Однажды во время такого торгового путешествия он пропал вместе с вельботом и гребцами. Одни предполагали, что Чери утонул, разбившись о скалы мыса Дежнева, другие шептали, оглядываясь на торговца-американца, что Чери погиб не своей смертью.

Локэ пошел по стопам отца. Несмотря на большую силу и ловкость, он не стал морским охотником. Собрав собачью упряжку из отборных и злых, как волки, колымских псов, он разъезжал по оленеводческим стойбищам. Сначала выменивал тюлений и моржовый жир на пушнину, затем пошли лахтачьи[1] кожи и ремни.

Локэ называл себя лучшим другом американского торговца, и свою ярангу из плавника и моржовой кожи сменил на домик, обшитый гофрированным железом. Правда, внутри домика стоял, обыкновенный полог из оленьих шкур, иначе в нем можно было окоченеть от холода. Никто не мог похвастаться таким обилием разноцветных бумажных этикеток, развешанных в пологе, и знанием разговора белых людей. Локэ любил цветные бумажки. Они напоминали ему деньги, которых было так много у американского торговца. Локэ познал, что в мире нет ничего сильнее могущественных бумажек. Через несколько лет совместной торговли с американцем Локэ сумел открыть счет в банке в Номе.

Локэ уже подумывал купить себе настоящую шхуну, как все вдруг изменилось. Сначала были только слухи. Они упорно ползли с юга, из Анадыря. Говорили о какой-то революции в далекой России, о том, что бедняки убили Солнечного Владыку и поделили все его богатства между собой. Зашевелились и жители селения, бедняки. Стали поговаривать о том, что надо бы отобрать у хозяев вельботы и сделать их общим достоянием.

Собрался уезжать к себе в Америку друг Локэ – американский торговец. Локэ просил взять его с собой, но американ отговорился тем, что у него на вельботе мало места. Даже для жены и дочери у американа не осталось места. Торговец был женат на чукчанке, и у них росла дочь, носящая нездешнее имя – Росмунта.

Локэ проводил друга ранней весной, когда припай еще крепко держался за скалистые берега, обещав беречь его жену и дочь, хотя американ и не просил с него такой клятвы.

Вернувшись с проводов, Локэ увидел над крыльцом американской лавки красный лоскут, пламенем трепещущий на ветру.

В тот же день к Локэ в железный домик пришли новые власти селения. Он с насмешкой смотрел на бедно одетых представителей Советской власти; Вместе с ними был русский парень в остроконечной суконной шапке со звездой. Они объявили Локэ, что завтра у него отберут вельбот, пушнину, оружие и будут судить народным судом.

Локэ в знак согласия кивал головой. Он сказал, что ему вдвоем с престарелой матерью ничего не надо и он рад, что на чукотской земле наконец водворяется порядок и справедливость.

Ночью, когда в селении все спали, даже собаки и старики, Локэ вышел из яранги и потихоньку запряг самых сильных псов. Он погрузил на нарту кованый сундук, подарок американского торговца, и разбудил Тутыну, с дочерью Росмунтой. Велел им одеться потеплей. Плачущей Тутыне пригрозил, что, если она останется здесь, ее тоже убьют, как Солнечного Владыку.

Усевшись на нарты, Локэ стегнул собак и бесшумно выехал из селения.

Путь его лежал к горам, синей дымкой встающим на горизонте. С рассветом Локэ свернул с накатанной дороги и поднялся на холм. Бросив оттуда последний взгляд на родные места, он взял направление на закат.

Они ехали, не останавливаясь, два дня. Собак кормили на ходу. На третий день они подъехали к широкой реке. Снег с ее поверхности стаял, а синий лед был готов вот-вот лопнуть от талой воды. Собаки шли по льду, осторожно перебирая лапами. Зловещее потрескивание пугало их, и они настораживали уши. Реку переехали благополучно. Поднявшись на берег, путники услышали грохот. Гладкую ледяную поверхность перерезали большие трещины. Обратный путь был отрезан, и преследование больше не грозило Локэ.

Вскоре Локэ увидел оленьи рога, выступающие из-за холма. Собаки рванули, и от толчка Тутына вылетела из нарты. Локэ едва удалось сдержать собак. Тутына была мертва. Она ударилась виском о металлический наконечник остола. Пришлось похоронить ее здесь же. С горя Локэ опорожнил почти наполовину большую стеклянную бутыль с дурной веселящей водой. Оставшийся спирт он выменял на двадцать оленей и зажил своим стадом. В следующем году у него уже паслось около сотни оленей. Некоторых он купил, а большинство похитил еще неклеймеными телятами.

Локэ забирался в глубь тундры, все дальше от побережья. Он стремился в долину Маленьких Зайчиков, где кочевал Кэргитагин, владелец десятитысячного стада, Кэргитагин не признавал нововведений – ни табака, ни чая, ни дурной веселящей воды – и изгонял из стойбища всякого, кто осмеливался вслух похвалить силу огнестрельного оружия. Жителей своего стойбища он держал вдали от остального мира и редко кого принимал к себе. Локэ рассчитывал переждать смутное время у Кэргитагина и вернуться на побережье, когда все уляжется.

Немного на чукотской земле таких знаменитых людей, как Локэ, и Кэргитагин, разумеется, о нем слышал. Он разрешил гостю поставить ярангу рядом со своей, но Локэ скромно поселился на отшибе. Ценой больших мучений он бросил курить и вылил в снег остатки дурной веселящей воды, показав, что начисто отошел от обычаев испорченного мира.

Через год Локэ посватался к дочери Кэргитагина, косоглазой Тилмынэу. Других детей у Кэргитагина не было. Он уже собирался взять приемного сына, чтобы в будущем сделать его владельцем своих стад. Локэ переселился в новую ярангу, рядом с. ярангой Кэргитагина… Росмунту он взял с собой, хотя Тилмынэу была против. Он ни за что не захотел с ней расстаться и заявил, что не покинет дочь своего друга, замученного Советской властью. Локэ и сам не мог объяснить, почему ему была так дорога эта необыкновенная девочка-сирота.

Шли годы. Кэргитагин дряхлел, а желанного внука все не было. Зато Локэ исподволь забирал в свои руки не только оленей, но и право выбирать маршрут кочевки. Несколько лет Локэ не появлялся в большой тундре. Соседние оленеводы недоумевали, куда девалось многочисленное стадо Кэргитагина. Одни говорили, что он откочевал далеко на юг к Корякской земле, другие предполагали его новое место кочевки в Якутии, третьи утверждали, что все стойбище погибло от эпидемии, а олени разбрелись и одичали.

К тому времени, когда умер Кэргитагин, Локэ был признанным хозяином стада. Он снова стал курить и разрешил всем пить чай.

Вслед за Кэргитагином отправился к верхним людям и шаман Элильгын, некогда считавшийся могущественным чародеем. За несколько дней Локэ свалил его с помощью барометра, который оказался намного точнее предсказаний шамана. Элильгын умер скорее от злости, чем от болезни. Оставался еще его брат Эльгар, но он, испуганный кончиной брата, объявил, что потерял шаманскую силу.

Вскоре после смерти Элильгына к Локэ пришли уважаемые люди стойбища посоветоваться, кого поставить посредником между духами и людьми. Локэ объявил, что отныне будет сам сноситься с кэле.

Большинство стариков вынуждено было просить ускорить им переход к верхним людям. Следуя древнему обычаю, стариков удушили. Таким образом Локэ избавился от нетрудоспособных членов стойбища, и теперь с ним оставалось шестьдесят три человека. Среди них не было ни богатых, ни бедных. Все принадлежало Локэ, но пользоваться богатством мог каждый. В стойбище никто не голодал, все были одеты и обуты. И здоровы. Если кто-нибудь заболевал, его особенно и не лечили: сильный человек выживал, а слабый – умирал.

Ни голод, ни холод не посещали стойбище Локэ, ибо сам мудрейший заботился о людях. «Живите в тепле и сытно, – говорил Локэ, – но думать за вас буду я. Пусть ваш разум не отягощают заботы».

Только двум оленеводам – Мивиту и Арэнкаву, кроме самого Локэ, разрешалось посещать другие стойбища. Эти двое совсем недавно были анкалинами и пришли в стойбище уже на памяти ныне живущих. Их погнала в тундру та же сила, которая заставила Локэ покинуть побережье.

Во время весенних празднеств Локэ созывал в свою ярангу людей и рассказывал им об ужасах другого мира.

А мир этот все настойчивее напоминал о себе.

Однажды в стойбище услышали собачий лай, и с перевала в вихре снега спустилась упряжка. Люди собрались возле нежданных пришельцев, удивленные и возбужденные любопытством. Локэ пригласил гостей в ярангу. Их было двое: один чукча, второй русский, хорошо говорящий по-чукотски.

То, что они рассказывали, было настолько неправдоподобно, что никто им не поверил. Они уехали на следующий день, пообещав приехать весной. Арэнкав и Мивит отправились проводить их до ущелья. Через некоторое время послышался глухой шум сорвавшейся снежной лавины. Локэ понял, что гости не сдержат своего обещания. Поздно вечером Арэнкав и Мивит вернулись и подтвердили догадку мудрейшего.

Иногда Локэ уезжал на несколько дней. Останавливался в стойбищах оленеводов, избегая больших прибрежных поселений. Во время одной из таких поездок Локэ узнал, что на русской земле идет большая война.

Локэ несказанно этому обрадовался. Он полагал, что, занятые собственными делами, русские оставят в покое стойбище. И действительно, лет шесть никто не посещал долину Маленьких Зайчиков. Но в последние годы другой мир с новой силой стал напоминать о себе. Первыми появились в небе железные птицы. Одни из них летели высоко, а иные проносились низко над землей и своим ревом пугали оленей. Пастухи, посланные выбрать новые пастбища, возвращались, обеспокоенные шумом в тундре. Пастбища были уже заняты другими.

Локэ решил сам отправиться на поиски. Несколько раз на пути ему встретились санно-тракторные поезда. Через тундру строили дорогу: копали землю, взрывали скалы. Осторожными расспросами Локэ узнал, что в долине будут строиться большой поселок и рудник.

Новость, которую сегодня привезли Арэнкав и Мивит, подтвердила худшие предположения Локэ. Больше некуда уходить. Мудрейший отлично знал тундру, чтобы сделать такой вывод. Он сам себе устроил западню, и теперь петля затягивалась.

Локэ взглянул на разложенные вокруг вещи. По всему видать, больше они ему не понадобятся. Он пошарил в темном углу и вытащил каменный молоток. Расколотил граммофон, превратив его в бесформенную кучу дерева и металла. Разломал барометр, граммофонные пластинки. Обломки сложил в сундук и вышел из яранги.

Светила полная луна, затмив звезды. Блестели горные вершины. Локэ снял с крыши яранги легкую гоночную нарту и сволок на нее сундук. Впрягшись, он потащился к реке. Полозья легко катились по подмерзшему насту. Путь Локэ лежал к маленькой протоке, шедшей от источника Гылмимыл. Здесь он намеревался похоронить свой сундук. Лед в протоке никогда не был толстым, и даже на морозе в середине зимы в нем нетрудно сделать прорубь.

Локэ очистил от снега лед и начал долбить его насаженным на палку ножом. Острые осколки больно били по лицу, но Локэ лишь изредка поднимал голову, чтобы взглянуть на луну: ночи стали коротки.

Когда прорубь была готова, Локэ подтащил поближе нарту и, подняв ее за один конец, спустил в темную воду сундук. С глухим всплеском вода приняла тяжелый груз, булькнула и снова стала гладкой, только диск луны отражался в ней.

Локэ двинулся назад, волоча пустую нарту. Вместо облегчения он чувствовал страшную тяжесть в теле.

«Заболел», – подумал он и, немного помедлив, решительно повернул к Гылмимылу, чтобы окунуться в целебную воду.

При лунном свете горячий пар казался еще гуще. Локэ разделся и сложил одежду на нарту. Снег щипал пятки. Локэ осторожно опустил в воду стылые ноги и вместе со снегом соскользнул в пахучий пар. От горячей воды захватило дыхание. Но Локэ знал, что это минутное ощущение: пройдет немного времени, станет легко и приятно. Заняв в воде удобное положение, он ждал. Но облегчение не приходило. Наоборот, сердце будто кто-то сжал железными тисками, и оно вот-вот лопнет и брызнет кровью.

Локэ застонал и попытался выйти из воды. Но силы его словно растворились и выварились в горячей воде. Он цеплялся пальцами за податливый снег, пытаясь выкарабкаться. Твердый наст ломался, а тело, не имеющее опоры, все больше погружалось в воду.

Барахтаясь, Локэ опрокинулся навзничь, и его лицо оказалось под водой. Он невольно глотнул противной теплой соленой воды и закричал. Он кричал, ничего не видя вокруг себя, кроме диска луны, который все больше и больше тускнел, пока не слился с темным небом.

2

В стойбище Локэ смерть не была такой редкостью, чтобы вызвать переполох. Поэтому к похоронам готовились, как к знакомой, неизбежной работе, и делали ее с такой же добросовестностью, как если бы пасли оленей, мастерили новую нарту, собирали ярангу.

Когда Коравье увидел распухшее тело мудрейшего, он не смог сдержать жеста отвращения и отвернулся, чтобы не смотреть на выпученные, как у вареной рыбы, побелевшие глаза.

В пологе выла косоглазая Тилмынэу, жена Локэ, незаметная, тихая женщина, всю жизнь страдавшая от неутоленной жажды материнства.

Локэ не собирался так рано умирать, поэтому у него не было готовых погребальных одежд. По всем ярангам собрали лучшие белые выделанные шкуры и отдали их шить мастерицам стойбища.

В чоттагине яранги Локэ было оживленно, как во время празднества. О чем-то своем разговаривали женщины, проворно, в лад языкам, двигая иглами. Изредка, словно спохватившись, кто-нибудь из них взвывал, и плач, в котором слышалось больше усердия, чем чувства, заглушал громкие голоса мужчин.

Арэнкав и Мивит распоряжались похоронами. Они поминутно обращались к дряхлому Эльгару, получая указания, как достойно проводить в последний путь мудрейшего.

Коравье сидел рядом с молодыми пастухами и говорил о солнце, которое с каждым днем набирало силу.

– Хорошая погода стоит, – рассудительно говорил Инэнли. – Вчера я видел маленькую сосульку, выросшую на рэтэме яранги. Она блестела на солнце, как острие копья.

Пастухи говорили о будущем лете, но старательно не упоминали имени умершего: он ушел, но находится в яранге и слышит разговор. Он не может ответить, поэтому не стоит тревожить его.

Коравье молча слушал друзей, неотвязная мысль отвлекала его внимание. Как жить дальше? Что будет с их стойбищем без мудрейшего, который думал за всех и снял все заботы о завтрашнем дне с пастухов и их семей?

Мивит внес в чоттагин гадательную палку и подал трясущемуся от старости Эльгару.

Арэнкав пригласил Коравье в полог:

– Войдем к нему.

Коравье вздрогнул, сердце забилось от волнения: не хотелось снова видеть распухшее тело Локэ.

Глаза долго не могли привыкнуть к полумраку спального полога, освещенного мерцающим пламенем жирового светильника. Тяжелый густой воздух с трудом тек в легкие, и приходилось широко раскрывать рот, чтобы не задохнуться.

Огромное тело мудрейшего, покрытое куском рэтэма, высилось бесформенным бугром.

Мивит, Арэнкав и Эльгар просунули под голову покойника гадательную палку.

Нужно выяснить у уходящего все его желания: что он хочет взять с собой, на кого обижен, нет ли у него сокровенных мыслей, которые хотел бы поведать оставшимся на долгом пути жизни.

Эльгар допрашивал умершего тихим голосом. Гадательная палка легко поднимала мертвую голову – покойник был сговорчив и не держал зла на живых.

Арэнкав придвинулся к Коравье.

– Ушел от нас мудрейший, – сказал он.

Коравье кивнул.

– Кто теперь поведет наше стойбище по жизни? – продолжал Арэнкав. – Мудрейший не оставил после себя сына, достойного его разума и силы… Ты, Коравье, ему близкий родственник…

– Почему? – удивился Коравье.

– Женат на его дочери.

– Она не родная ему дочь, – сказал Коравье. – Росмунта даже не похожа на него.

– Знаю, – согласился Арэнкав. – Но он привёз ее в стойбище. Росмунта дочь его лучшего друга. Когда умирает друг, его дети становятся детьми друзей.

Мивит вступил в беседу.

– Разве тебе не хочется занять место мудрейшего? – вкрадчиво заговорил он. – Посмотри вокруг себя – люди в растерянности.

– Как я могу быть мудрейшим? – недоуменно сказал Коравье.

– Мы тебя сделаем таким, – уверенно сказал Арэнкав. – Скажем людям, что умерший передал тебе свою силу…

– Соглашайся, – шепнул Мивит.

– Что вы говорите! – взмолился Коравье, чувствуя приближение страха. – Как я могу быть мудрейшим, когда так мало знаю жизнь? Каждый из вас достойнее меня.

– Неразумный! – рассердился Мивит. – Мы пришлые, с побережья, а ты родился и вырос в стойбище и женат на его приемной дочери. Покойный тебя отличал и любил…

Страх обволакивал Коравье. Он не мог понять, что хотят от него Мивит и Арэнкав. Как он может быть мудрейшим? Может быть, они шутят?

– Спроси-ка его, – заговорил торжественным голосом Мивит, обратившись к шаману, – кого хочет оставить вместо себя Локэ?

– Спрошу, спрошу, – зашамкал беззубым ртом Эльгар.

Он зашептал, низко наклонившись над головой умершего, и потянул гадательную палку.

– Он оставляет Коравье, – возвестил старик.

– Слышишь, – сказал Арэнкав, – мудрейший оставляет тебя.

– Но я не могу, – еле слышно прошептал Коравье. – Не могу! Он знает, что я не могу!

Последние слова Коравье произнес громко, в надрывном крике.

Арэнкав испуганно огляделся и накинулся на Эльгара:

– Ты неправильно гадаешь!

– Как могу, – ответил в страхе старик. – Руки мои плохо чувствуют, когда тело легко в согласии или тяжело в отрицании.

– Дай-ка мне, – потребовал Арэнкав и сам взялся за гадательную палку.

– Действительно, он такого не говорил, – некоторое время спустя сообщил Арэнкав.

Коравье вышел из полога и глубоко вдохнул в себя свежий воздух, слегка приправленный дымом костра, на котором варилось поминальное угощение. Росмунта кинула на него встревоженный взгляд и отложила шитье. Она хотела подойти к мужу, но Коравье поглядел на нее так, что она осталась на месте и снова взялась за шитье.

Арэнкав и Мивит выползли в чоттагин. За ними показалась лохматая голова старого Эльгара, с застрявшими в волосах шерстинками белого оленьего меха.

Старухи налили в деревянный сосуд теплой воды и отправились обмывать и одевать покойника.

Белый жертвенный олень, впряженный в легкие нарты, не подозревал о своей печальной участи. Он рыл копытом снег и нетерпеливо натягивал упряжь. Его приходилось сдерживать, и похоронная процессия медленно двигалась на холм.

Шли одни мужчины. Женщины остались в стойбище, чтобы приготовить поминальное пиршество.

На вершине холма покойника сняли с нарты и обложили камнями, обратив головой к восходу солнца. Арэнкав и Мивит вытащили ножи и разрезали его одежду на куски, отдирая ее от тела. Коравье усилием воли заставлял себя смотреть на них. Когда Арэнкав велел ему разломать нарту, он обрадовался и с таким усердием принялся крошить хрупкое дерево, что Мивит удивленно на него посмотрел.

Солнце снизилось над вершинами гор. Лучи скользили по долине, играли в ледниках, удлиняли тени людей. Белый олень встревоженно хоркнул, увидя приближающегося к нему с обнаженным ножом Мивита. Он хотел отпрыгнуть в сторону, но его крепко держал арканом Инэнли. Красные лучи заходящего солнца осветили крутые рога и зажгли огнем пролившуюся на снег кровь.

Люди гуськом спускались в стойбище. У порога яранги Локэ горел маленький священный костер, зажженный из стружек. По обычаю, возвращающиеся с похорон отряхивались над ним, чтобы не внести в жилище черную силу, унесшую к верхним людям умершего.

– Глядите, человек! – сказал Инэнли, показав на вершину холма.

– Он встал! – в ужасе воскликнул Мивит.

– Безумный! – накинулся на него Арэнкав. – Не может встать похороненный! Не видишь – этот человек одет!

Человек на вершине горы что-то крикнул и скрылся.

– Это он! – закричал Эльгар и пустился бегом.

Никто не ожидал такой резвости от дряхлого шамана. Что-то удерживало Коравье пуститься вслед за ним. Сила, большая, чем страх, приковала его ноги к снегу и заставляла не отрываясь смотреть на вершину холма, ставшего отныне священным.

Вместо человеческой фигуры там показалась собачья упряжка и понеслась к стойбищу.

– Это не он! – с явным облегчением произнес Арэнкав. – Это живой человек, гость.

Вася Еттытегин, каюр управления строительства обогатительного комбината, спускался с холма.

Только что он был свидетелем похорон, которые потрясли его, человека, выросшего на побережье, в колхозном поселке у залива Креста. Еттытегин уже год работал после окончания средней школы и считал себя бывалым человеком. Ему приходилось много ездить по тундре, но того, что он увидел сегодня, никогда не доводилось встречать. Будто перед ним ожили слова отцовских сказок о прежней жизни чукчей.

Еттытегин подъехал к стойбищу и притормозил нарту.

– Коравье! – повелительно сказал Арэнкав. – Поговори с гостем.

Вечернее солнце, многократно отраженное ледяными вершинами, медленно закатывалось.

– Етти, – сказал Коравье, подойдя к нарте.

– Ии, тыетык – приветливо сказал Еттытегин, встал с нарты и пожал руку пастуху.

– Какомэй! – произнес Инэнли. – Хватается за руки!

– Ты настоящий человек? – спросил Коравье.

– Да, – ответил Еттытегин и назвал свое имя.

– А меня зовут Коравье, – сказал пастух. – Подъезжай вон к той яранге. Это мое жилище. Там привяжи собак и жди меня.

– Хорошо, – согласился Еттытегин и поехал вперед.

Еттытегин встречал не первое оленеводческое стойбище. Но стойбища, в которых ему доводилось бывать до сегодняшнего дня, не так уж разительно отличались от прибрежных. То здесь, то там можно было увидеть антенну батарейного приемника и почти обязательным стал домик на полозьях с красным флагом и прожектором на крыше.

Утомленные собаки шли медленно, и Еттытегин с любопытством озирался кругом. Стойбище, лежащее перед ним, казалось сошедшим на землю с разрисованных клыков уэленских мастеров. Вот похоронная процессия подошла к большой яранге. Люди потолкались у входа, тщательно отряхивая кухлянки над костром.

Еттытегин остановил упряжку возле яранги, на которую указал Коравье. На улице никого не было. Еттытегин сидел на нарте и курил папиросу. Он видел, как изредка колыхалась занавесь из замши, заменяющая дверь. Кто-то с любопытством смотрел на него, не смея подойти. Даже вездесущих ребятишек, первыми встречающих приезжего гостя в любом стойбище, здесь не было.

Ждать пришлось долго. Всем обликом и манерой речи озадачил его Коравье. Спросил, действительно ли Еттытегин настоящий человек. Еттытегин попытался в мыслях взглянуть со стороны на себя. Что могло навести на мысль, что он не настоящий чукча? Одет в камлейку. Правда, на ногах вместо торбазов унты из собачьего меха…

Тем временем в яранге Локэ шел громкий разговор. На широких деревянных блюдах стыла поминальная еда.

– Надо выгнать его! – горячился Мивит.

– Пусть едет обратно в свой колхоз! – поддакнул ему Эльгар, успевший оправиться от испуга.

– Гость есть гость, – сухо отрезал Арэнкав. – Мы нарушим древний закон, если откажем в гостеприимстве человеку, посетившему наше стойбище. Локэ не простит нам этого.

Арэнкав подошел к входу.

– Смотрите – тишина на земле. Ни одна снежинка не поднята ветром. Небо чисто – значит, нет зла у мертвого на нас, живущих… Не будем его сердить. Иди, Коравье, прими гостя. Росмунта, накорми путника сытно.

– Хорошо, – кивнул Коравье и направился к выходу. За ним пошла Росмунта.

Прежде чем шагнуть за порог, Коравье помешкал и вопросительно посмотрел на Арэнкава.

– Пусть гость не задерживается в нашем стойбище, – тихо сказал Арэнкав. – Сейчас нам не до чужих…

Размышления Еттытегина были прерваны появлением Коравье. Он легко шагал рядом с женой, наряженной в меховой кэркэр. Росмунта откинула рукав, и голое плечо, утомившееся от непрерывного шитья, приятно холодил вечерний мороз. Ветер шевелил мягкие, похожие на нежный гагачий пух, волосы. На пария глянули голубые, цвета весеннего неба, глаза. Женщина приветливо и вместе с тем с любопытством смотрела на Еттытегина.

Голос Коравье вывел парня из оцепенения.

– Пойдем в ярангу.

Когда глаза привыкли к темноте, Еттытегин огляделся. В глубине чоттагина виднелся полог. За подоткнутой палкой занавесью можно было разглядеть каменный жирник, деревянные подпорки, потемневшие от копоти, и на них – амулеты. Они висели совершенно открыто, как в Анадырском окружном краеведческом музее, и никто не пытался спрятать их от постороннего взора.

В чоттагине на стене висели нехитрые орудия оленевода – связки чаутов[2] с костяными кольцами, плетеные вэльвыегыт[3], посохи.

– Росмунта! – повелительно сказал Коравье. – Гость хочет есть и пить.

– Сейчас приготовлю, – засуетилась Росмунта.

Женщина завозилась у очага. Костер разгорался плохо. Толстые ветки стланика едва тлели. Росмунта колотила по ним каменным молотком, разгрызала их зубами, словно какой-нибудь заяц, и при этом еще ласково улыбалась гостю, как полагается радушной хозяйке.

Порой Еттытегину казалось, что он видит странный сон. Чтобы отделаться от чувства нереальности происходящего, он вынул пачку папирос и предложил Коравье закурить.

– Какомэй! – восхищенно проговорил Коравье. – Первый раз держу в руках матерчатую трубку!

Редко, редко они появлялись у покойного Локэ, и мало кому доводилось их пробовать. Густой дым полз над сырыми ветками.

– Давай помогу, – предложил Еттытегин, – у меня есть топорик.

Он встал, но Коравье велел ему сесть и гневно обратился к жене:

– Лентяйка! Почему не насушила дров? Поторопись! Видишь, гость голоден.

– Да нет, что вы… – пробовал вмешаться Еттытегин, жалея о том, что навлек гнев на ни в чем не повинную женщину.

Коравье впервые кричал на жену. Он хотел, чтобы гость увидел, какая послушная и расторопная у него жена.

Наконец костер разгорелся. Гневное выражение лица у Коравье сменилось прежним добродушным, смешанным с любопытством. Он взял в рот папиросу и с большими предосторожностями прикурил от спички, протянутой Еттытегином.

С первой же затяжки поперхнулся и закашлялся.

– Крепкий табак, – похвалил Коравье папиросу и потушил, оставив окурок про запас.

Котел над костром закипел, и вкусный запах свежего оленьего мяса поплыл по яранге. Еттытегин глотнул голодную слюну и с вожделением уставился на костер.

Росмунта принесла деревянное блюдо – кэмэны. Оно было чисто выскоблено, и дно отсвечивало желтизной. Длинной палкой с углублением на конце, отдаленно напоминающей большую ложку, Росмунта вылавливала куски мяса и накладывала на блюдо. Потом пододвинула еду мужчинам.

Еттытегин давно не ел с кэмэны и, припоминая, как это делается, искоса наблюдал за Коравье.

Коравье вынул нож и лезвием пододвинул Еттытегину большую берцовую кость – самый лакомый кусок.

Первые минуты еды прошли в молчании. Вскоре лица мужчин залоснились от жира. Дыхание их стало тяжелее, движения медлительнее.

Коравье точным ударом костяного черенка кожа разбил кость и принялся высасывать мозг. Его примеру последовал Еттытегин. Мясо запили легким аръапаны[4] из глубоких деревянных чаш.

Росмунта с аппетитом доела остатки на кэмэны.

Мужчины снова обратились к табаку.

Еттытегин чувствовал, что сидеть вот так молча неудобно, и все же не знал, с чего начать разговор. Он уже догадался, куда попал. Об этом диком стойбище он слышал от геологов. Слухи о нем были настолько преувеличены, что многим казались неправдоподобными. Как-то трудно было поверить в то, что на сорок первом году Советской власти могло существовать стойбище, оторванное от остального мира. Кто-то даже говорил, что там живут чуть ли не снежные люди, которых искали совсем в другом месте – в Гималаях и на Памире.

– Когда собираешься уезжать? – вежливо спросил Коравье. В его вопросе ясно звучало желание, чтобы это случилось как можно скорее.

– Сегодня, – решительно ответил Еттытегин.

– Ночью дорога хорошая, – кивнул Коравье. – Наст подмерзает.

– Собак надо покормить, – сказал Еттытегин.

– Сиди, гость, – радушно сказал Коравье. – Я сейчас принесу тушу павшего оленя и покормлю собак. Отдохни перед дорогой.

Еттытегин остался. Росмунта не сводила глаз с юноши, и ему было неловко.

– Так ты там живешь? – спросила женщина.

Еттытегин не сразу понял.

– Да, там живу, – ответил он.

– Тебе нравится?

– Когда как, – чистосердечно признался Еттытегин.

– Бывает плохо?..

– Сейчас ничего – сам себе хозяин. Как десятилетку кончил.

– А-а, – сказала Росмунта с понимающим видом и подошла ближе. Она села на корточки и стала пристально вглядываться в него.

– А лицо у тебя сдирали?

– Что? – удивленно переспросил Еттытегин. – Какое лицо?

– Не понимаешь? – с сомнением сказала Росмунта.

– Первый раз слышу об этом, – признался Еттытегин.

– Я давно об этом знаю, – сказала Росмунта. – Нам рассказывал покойный Локэ. Он говорил, что в мире, где колхозы, у людей сдирают кожу с лица и наклеивают на бумагу.

Еттытегин улыбнулся, хотя на душе у него было не очень спокойно, и полушутливо ответил:

– Ты же видишь: лицо у меня на месте…

– Верно, – согласилась Росмунта и задумчиво проронила: – Кожа отрасти может…

Еттытегин отвечал на вопросы Росмунты, и ощущение нереальности происходящего еще больше усиливалось. Он опомнился и встряхнул головой.

– То, что ты мне толкуешь, – это старые шаманские разговоры. Ты же взрослая женщина!

На лицо Росмунты наплыла тень. Исчезло выражение доверчивого любопытства. Еттытегин спохватился и сказал:

– Скоро ты узнаешь много нового и начнешь понимать что к чему. Научишься читать и писать…

– Вынюхивать следы человеческой речи на бумаге? – с недоверчивой усмешкой спросила Росмунта.

– Да, вроде того, – невозмутимо подтвердил Еттытегин. – Станешь грамотным человеком, образованным. Поняла? – Росмунта не ответила. Она в замешательстве смотрела за спину Еттытегина.

– Собаки накормлены, – послышался голос Коравье.

Еттытегин стал благодарить, но Коравье досадливо махнул:

– Разве там у вас не принято помогать путнику?

Росмунта с опущенной головой возилась у костра.

Еттытегин несколько минут нерешительно топтался в чоттагине. Ему хотелось потеплее попрощаться с гостеприимными людьми, но он не знал, как это сделать.

– Я поеду, – наконец вымолвил он.

– Пусть твоя дорога будет гладкой, – пожелал Коравье.

Отъехав от необыкновенного стойбища, Вася погнал собак, и всю ночь, не останавливаясь, ехал. Под утро на обессиленной упряжке он въехал на улицу строящегося поселка. Еще спали подъемные краны, положив крюки на землю, но солнце уже блестело на заиндевевшем железе, било в затянутые морозными узорами окна. Еттытегин распряг собак, наскоро накормил их и направился в управление строительства. Удивленная уборщица разрешила ему войти в приемную начальника управления. Комната была залита солнечным светом, и парень долго искал стул, на котором можно было сидеть, укрывшись от слепящих лучей. Он не заметил, как задремал и сполз на пол. Его разбудила испуганная секретарша.

– Что с вами? – спросила она, удостоверившись, что парень совершенно трезв.

– Срочное сообщение Ивану Николаевичу, – пробормотал спросонок Еттытегин.

Начальник внимательно выслушал Еттытегина, поглядывая на карту.

– Мне до сих пор кажется, что все это приснилось, – закончил взволнованный рассказ Еттытегин.

– Спасибо, Вася, – сказал Иван Николаевич. – Слышал я от геологов об этом стойбище… Правда, последний год о нем не было сведений… Думали, укочевали в Якутию. А вот, оказывается, где они. Ловко запрятались. Спасибо тебе еще раз. Сегодня буду звонить в обком. А ты иди отдыхай… – и, когда юноша уже выходил, остановил его: – Погоди… Твое заявление о переводе на кран я отдал Семихину в отдел кадров. Он оформит.

– Спасибо, Иван Николаевич, – поблагодарил Еттытегин.

День прошел быстро. Каждый встречный заставлял Еттытегина снова рассказывать о необыкновенной встрече. По стройке пополз слух, что Еттытегин обнаружил чуть ли не стойбище снежного человека.

Вечером Вася писал письмо брату в далекий Ленинград.

«Моя мечта сбывается – сегодня начальник обещал перевести меня о собачьей упряжки на кран, – писал Еттытегин после обычных приветствий от родителей и знакомых. – Я тебе расскажу все по порядку. В этом году хотел подать заявление в институт, но тут случилось такое, что я решил отложить. Начали строить большой рудник и обогатительный комбинат. Это будет первый на Чукотке настоящий город! Отца с матерью уговорил отпустить меня на строительство. Теперь я рабочий человек…»

Еттытегин посмотрел в окно и задумчиво погрыз колпачок авторучки. Как сейчас выглядит старший брат? Пять лет его не видел Еттытегин. С тех пор как Праву уехал в Ленинградский университет. А в этом году он кончает его. Будет историком.

«…Вчера я сделал интересное открытие, – Еттытегин остановился, зачеркнул слово «открытие» и написал вместо него «наблюдение». – Как я тебе писал, управление строительства на первое время взяло меня каюром, и я должен был объезжать оленеводческие стойбища и договариваться о поставках мяса. Вчера вечером я подъехал к одному стойбищу. Оно оказалось совершенно диким. Таких стойбищ мне никогда еще не доводилось видеть, хотя я уже порядочно работаю в тундре. Для тебя, как для историка, эти люди представляют научный интерес. Они застыли на дикой ступени развития и имеют о Советской власти самое смутное представление. Я издали наблюдал за отжившим обрядом похорон. Надо тебе честно сказать – это отвратительное зрелище. Тело раздели и положили на голый снег, обложив вокруг символической оградкой из камней…»

Еттытегин задумался. Письма брату были его больным местом. Он мучился над каждой строкой. Хотел показать, что стал самостоятельным, взрослым человеком и может поделиться с братом вполне зрелыми мыслями, изложенными без грамматических ошибок…

«…Помнишь книгу Стефанссона «Белокурые эскимосы»? Так вот, есть не только такие эскимосы, но и чукчи. В этом стойбище я видел молодую женщину-блондинку. Она очень красивая и не знает ни слова на другом языке, кроме чукотского. Мне сначала показалось, что она притворяется…»

Еттытегин подробно описал свой разговор с Росмунтой.

«Новости из дому хорошие. Отец по-прежнему ходит на охоту. Недавно я ему написал письмо, чтобы приезжал строить комбинат. А что? Может быть, старик решится? Он у нас знаешь какой? Зимой я был в Магадане. Город мне понравился. Там я встретил Машу Рагтытваль. Помнишь ее? Она с тобой училась в одном классе. Теперь работает в типографии газеты «Советкэн Чукотка», а в Магадан приехала осваивать какую-то электронную машину для изготовления клише. Маша спрашивала, когда ты приедешь и где собираешься работать. Дорогой брат, я бы мог тебе еще много написать. Ты просишь в письмах сообщать, что нового на Чукотке. Отвечаю – все новое. Если все описывать – можно писать всю ночь, и работы еще хватит на следующий день…»

Еттытегин запечатал письмо, предварительно тщательно его проверив, оделся и вышел на улицу. Кончался рабочий день. Возле магазина толпился народ. По дороге, ведущей с рудника, бежал переполненный автобус – на подножке висел человек. С аэродрома доносился шум моторов.

Перед тем как опустить письмо в почтовый ящик, Еттытегин еще раз посмотрел на адрес – правильно.

3

Праву получил письмо перед самым отъездом из Ленинграда. Он сунул его в карман, решив прочесть в вагоне.

Когда поезд тронулся и за окном замелькали огоньки пригородных поселков, Праву вошел в купе. Он с удивлением обнаружил, что испытывает те же чувства, с какими он пять лет назад ехал в Ленинград. Нет, все-таки есть разница. Большая разница.

Праву смотрел в окно. В темноте лишь редко мелькал огонек да у самого стекла проносились столбы.

Грустно уезжать отсюда. Сколько сил и стараний было положено на то, чтобы поехать в Ленинградский университет. Пять лет жизни – большой срок. Праву привык к городу, к его неумолчному, как океанский прибой, шуму. Задолго до защиты дипломной работы кафедра рекомендовала Праву в аспирантуру. Но именно в го время, когда определилось его будущее, Праву охватила тоска по родным местам. Он целыми днями просиживал в газетном зале Публичной библиотеки, листал «Советскую Чукотку» и «Магаданскую правду», ловил каждого приезжего с Чукотки и жадно расспрашивал о делах на родине.

Научные работники кафедры, возвращавшиеся из экспедиций, жаловались, что на Чукотке исчезают объекты для изучения этнографии: сносились яранги, редко можно встретить кожаную байдару, а шаманов вовсе не осталось, даже самых захудалых…

Праву все чаще снились картины далекого детства. Белыми ночами он ходил далеко вверх по Неве в поисках живой земли, не придавленной камнем, где речная волна, не скованная гранитом, вольно и свободно взбегала бы на песчаный берег.

Даже скупые газетные вести ощутимо доносили рабочий шум великого преобразования Чукотки. Строились новые рудники и обогатительные фабрики, порты, поселки. В тундре ходили тракторы с передвижными домами, заменяя, где возможно, ярангу, древнее жилище оленевода.

Словом, нынешняя Чукотка была для Праву почти такой же неизвестной землей, как пять лет назад Ленинград. От аспирантуры Праву отказался.

Он вспомнил о письме брата и вынул его. из кармана.

Читал улыбаясь, пока не дошел до сообщения о неизвестном стойбище.

Праву обрадовался. Это же замечательно! Как будто сама судьба посылает ему случай на натуре изучить пережитки первобытного общества! Это сенсация в науке? Вот когда можно будет совершенно точно ответить на не решенный до сих пор вопрос: прошли ли чукчи через родовую организацию общества?

Праву так разволновался, что уснул только под утро.

Прямо с вокзала он пошел покупать билет на самолет и поздней ночью сел в автобус на площади Свердлова.

Москва убегала назад тысячами огней. С глухим рычанием проносились встречные машины. Чем ближе к окраинам, тем выше становились здания, больше огней и шире улицы. Сверкающей скалой мелькнул университет. Автобус-экспресс мчался по темной ленте ночного шоссе.

Праву рисовал свое будущее в древнем, чудом сохранившемся стойбище. Только бы успеть! Может случиться так, что, пока он доберется до реки Маленьких Зайчиков, там все изменится.

В самолете царил мягкий полумрак. Праву удобно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Сейчас на Чукотке только начинается весна. Снег еще не тает. Может быть, в долине Маленьких Зайчиков он уже сошел? В глубинной тундре всегда теплее летом, чем на побережье… Завтра он уже будет в Магадане. Вот это скорость! В Ленинград, пять лет назад, Праву добирался сначала морем до Владивостока, а оттуда поездом через всю страну.

Всего пять лет прошло, а как изменились за эти годы представления о скорости и времени у людей!

В Магадан самолет прилетел рано утром.

Из аэропорта Праву поехал на такси в город. Шоссе, разогнавшись с вершины сопки, неожиданно переходило в городскую улицу.

В гостинице он занял очередь к администратору. Очередь двигалась медленно, Праву вышел на улицу и сел на скамейку. Мимо него текла толпа – люди шли на работу. Праву вспомнил, что у него есть адрес Ивана Семенова, камчадала, который учился вместе с ним в университете, только курсом старше. Теперь он работал лектором в обкоме.

Праву отправился искать улицу, указанную в адресе. Не успел он отойти от гостиницы, как увидел Семенова, идущего ему навстречу. Он был в добротном летнем пальто с кожаной папкой под мышкой. Праву даже не сразу узнал его.

– Как ты сюда попал? – удивился Семенов. – Тебя же собирались оставить в аспирантуре?

– Так решил, – коротко ответил Праву.

– Ну и правильно, – сказал Семенов. – Кадров маловато. Не так уж много чукчей на свете с высшим историческим образованием. Подберем тебе здесь работу.

Семенов говорил покровительственно и с такой важностью, будто был по крайней мере заведующим отделом.

– Где устроился?

– Занял очередь, – сказал Праву. – В гостинице столько народу, боюсь, что места не достанется.

Праву говорил это в тайной надежде, что Семенов по закону северного гостеприимства пригласит его к себе. Иван писал, что получил хорошую комнату в квартире со всеми удобствами.

– Ну, мы тебя устроим, – самоуверенно произнес Семенов. – Пошли.

В гостинице Семенов протолкался к окошку администратора. Очередь зашумела, но Иван внушительно сказал:

– По брони обкома, – и жестом подозвал Праву.

За окошком сидела женщина с усталым лицом. Не дав ей раскрыть рта, Семенов представился:

– Я из обкома. Вот товарищ Праву из Ленинграда. Историк. Необходимо устроить.

Праву дернул за рукав Семенова.

– Чего тебе? – обернулся тот. – Заполняй анкету, устраивайся и приходи ко мне. Четвертый этаж. Пропуск спросишь у дежурного… Ах, да! Я и забыл, что ты член партии. В общем, жду.

Стараясь не смотреть в глаза людям, стоящим в очереди, Праву поднялся в номер.

Переодевшись и умывшись, он спустился вниз и пошел искать, где бы позавтракать. Недалеко от гостиницы на красном кирпичном доме он заметил вывеску «Диетическое кафе» и вошел туда. Сидя за стаканом простокваши, Праву обдумывал, как ему быть дальше. Лучше всего действовать через Семенова. Он, по всей видимости, знает тут все ходы и выходы и, разумеется, наслышан о загадочном древнем стойбище. Праву согласен был ехать туда в любой должности.

Обком партии располагался в большом светлом здании, зажатом со всех сторон новостройками и маленькими, хлипкими, вросшими в землю бараками, оставшимися от старого Магадана.

Семенов сидел за просторным письменным столом, лицом к двери. Он что-то сосредоточенно писал, поминутно заглядывая в многочисленные книги и брошюры, разложенные перед ним.

– А, это ты? – кивнул он. – Садись. Я уже кое-что успел выяснить.

Он взял листок бумаги, лежащий возле телефонного аппарата.

– Областной краеведческий музей – вакантная должность заместителя директора по научной части. Дальше – инспектор областного отдела народного образования…

– Я не собираюсь оставаться в Магадане, – прервал его Праву.

– Как?

– Давай я тебе все скажу по порядку, – предложил Праву.

– Ну, рассказывай, – сухо кивнул Семенов, и Праву понял, что он недоволен. Сделать столько для человека и услышать, что все это не нужно.

– Ты, может быть, помнишь, что в университете я увлекался историей первобытного общества? – доверительно заговорил Праву. – Так вот, перед отъездом из Ленинграда я получил письмо от брата. Вот оно. – Праву вытащил смятый листок из кармана и прочитал вслух то место, где говорилось о неизвестном стойбище.

– Слышал, – прервал его Семенов. – Не понимаю только, какое отношение имеют полудикие чукчи к науке? Да и не совсем ясно, как они очутились в таком положении: одни утверждают, что никакое это не племя – просто группа чукчей, заблудившаяся в тундровых горах, другие – что это настоящее дикое племя… Ими занимается сам Савелий Михайлович.

– Кто это?

– Секретарь обкома, – Семенов кинул на Праву уничтожающий взгляд: не знать такого человека!

– Послушай, Иван, – заговорил просительным тоном Праву, – сделай так, чтобы я встретился с Савелием Михайловичем. Пойми, это для меня очень важно.

Семенов пожал плечами:

– Признаться, я тебя не понимаю… Зачем дикарям человек с высшим образованием?

Праву терпеливо объяснил:

– Если окажется, что это племя или стойбище действительно мало или совсем не тронуто цивилизацией, можно будет в натуре изучить многие пережитки родового строя или, наконец, окончательно доказать, что чукчи никогда его не знали… Это же находка для науки!

– Ну, если это так важно для науки, могу тебе оказать содействие, – покровительственно сказал Семенов и сиял телефонную трубку.

Секретарь обкома мог принять приезжего историка или сейчас, или же через неделю, когда вернется из командировки.

– Иди, желаю успеха, – напутствовал Праву Семенов.

В просторной комнате за столом, покрытым зеленым сукном, сидел седоватый человек с простым русским лицом.

Он встал из-за стола и мягко пожал Праву руку.

– Рад вас приветствовать в родных краях, – радушно сказал секретарь обкома. – Присаживайтесь. Рассказывайте.

Секретарь обкома слушал терпеливо. Когда Праву сказал, что открытие неизвестного стойбища – ценная находка для науки, Савелий Михайлович забарабанил пальцами по сукну.

– Вы должны понять меня, – с надеждой закончил Праву.

– Сколько времени вы в партии? – спросил Савелий Михайлович.

– Полгода, – ответил Праву.

– Где родились?

– На Чукотке, – недоумевая ответил Праву.

– Я спрашиваю, где именно, – мягко уточнил Савелий Михайлович.

Праву назвал место рождения. Ему не понравилось выражение лица секретаря обкома. Не найдя ничего другого, чем еще можно было бы подкрепить просьбу, Праву сказал:

– Стойбище открыл мой брат – Еттытегин.

– Так это ваш брат? – оживился Савелий Михайлович. – Хороший парень. А что касается открытия, должен вас огорчить – мы об этом стойбище знали давно. Народ кочевой, трудно было угнаться за ними. Умный человек водил их. Сегодня они здесь, а завтра, глядишь, – укочевали в Якутию… Рядом с местом их кочевки строим обогатительный комбинат и рудник, теперь есть куда их «привязать».

Савелий Михайлович встал из-за стола и отдернул серую шелковую штору на стене. За ней оказалась большая карта Северо-Востока.

– Вот здесь находился небольшой поселок геологов. Геологи перешли в другое место, а постройки мы отдали тундровому колхозу «Торвагыргын». Этот колхоз и будет заниматься стойбищем Локэ. Правда, школа там только начальная, так что с работой не знаю, как вам быть…

Он вернулся к столу и взял телефонную трубку.

– Плевко? Слушай, у тебя укомплектована красная яранга для Торвагыргына? Заведующего нет? Я тебе его нашел. Лучшего не сыскать. Образование высшее. Исторический факультет Ленинградского университета. Коммунист… Вот так. Летит вместе с нами… Давай.

– Спасибо! – воскликнул Праву. – Большое вам спасибо!

– Подождите благодарить, – улыбнулся секретарь обкома. – Я вас рекомендовал как коммуниста, а не как историка. Учтите это. Послезавтра вылетаем в долину Маленьких Зайчиков. Идите в управление культуры к товарищу Плевко. Он все оформит, выдаст деньги. Всего хорошего, до свидания!

Несмотря на ранний час, в аэропорту было оживленно. Диктор объявлял посадку на самолеты, летящие в северном направлении. Слышались знакомые названия.

Кресло в самолете ЛИ-2, которое занял Праву, находилось недалеко от места Савелия Михайловича. К секретарю обкома поминутно подходили люди, и кабина самолета казалась частью кабинета в обкомовском здании.

Вот к Савелию Михайловичу подсел упитанный человек в щегольском полярном костюме – корреспондент газеты Борисов.

Он уже успел познакомиться с Праву.

– Дело щекотливое, – говорил он сейчас вполголоса секретарю обкома. – За последнее время мы выступили с целым рядом материалов об успехах Чукотского национального округа, и вдруг – на тебе! Это стойбище…

– Ну и что же? – ответил Савелий Михайлович. – То, что в печати было много материалов об успехах чукотского народа, не помеха, чтобы написать и о нем. Разве то, что вы сообщали в своей газете, неправда?

– Не в этом дело, – замялся Борисов. – Вы же знаете, какой интерес проявляет сосед по ту сторону Берингова пролива к нашим делам. И вдруг – такое. Вот, мол, кричали, что народы Севера прямо от первобытности перешагнули в социализм, а на деле…

– Вы что же, заранее солидаризуетесь с будущими заявлениями заграничной прессы? – насмешливо спросил Савелий Михайлович. – Мы у себя дома и делаем то, что считаем нужным, не оглядываясь на заокеанского дядю… А теперь о стойбище Локэ… Товарищ Праву, – позвал он, – подсаживайтесь ближе. Вам это тоже полезно… Стойбище Локэ – никакое не племя, несколько десятков человек. Этим чукчам не повезло. Вы помните роман Семушкина «Алитет уходит в горы»? Как относится к нему историческая наука?

– Я специализировался по первобытному обществу, – ответил Праву. – Но, в общем, исторически там все верно.

– Большинство «алитетов» мы выловили, – продолжал Савелий Михайлович. – Однако долгое время не удавалось напасть на след группы, которую возглавлял Локэ, бывший агент американского купца Свенсона и аляскинских оленьих королей братьев Ломен. Вот это и есть племя, точнее, одно стойбище.

Борисов быстро строчил в блокноте.

– А этого Локэ поймали? – спросил Праву.

– Нет, – ответил Савелий Михайлович, – он недавно умер.

Праву понял, чьи похороны описал ему в письме брат.

– Локэ со своим стойбищем кочевал последние годы в зажатой горами долине реки Маленьких Зайчиков И если бы не началось промышленное освоение этого района, ему бы еще на многие годы хватило места для кочевки…

Рассказывая, Савелий Михайлович поминутно смотрел в окошко, и по выражению его лица Праву догадался, что эти места хорошо знакомы секретарю обкома. Давно проплыли лесистые сопки, похожие с высоты на плохо остриженные головы, и теперь виднелись оголенные склоны сопок и гор. Однообразная чернота скал оживлялась многочисленными речушками, еще полноводными от талой весенней воды, блеском озерных зеркал. С севера по отрогам белели снежные заплаты.

Самолет догонял весну, которая с каждым днем уходила все дальше на север.

Из пилотской кабины вышел летчик и сказал:

– Через двадцать минут пересечем долину реки Омваам и выйдем на долину Маленьких Зайчиков.

Вскоре под крылом показался поселок.

Самолет мягко коснулся колесами галечного грунта и покатил по земле.

Спускаясь по металлической стремянке, Праву оглядывал встречающих, надеясь увидеть среди них брата. Но Еттытегина в толпе не было.

Пожилой, высокого роста чукча в черном костюме и летних кожаных торбазах подошел к Савелию Михайловичу.

– Здравствуйте, Ринтытегин! – поздоровался с ним секретарь обкома.

– Кого и чего привез, Савелий Михайлович? – спросил Ринтытегин, пытливо оглядывая приезжих.

– Заведующего красной ярангой; Праву, знакомьтесь, председатель сельского Совета Ринтытегин… А вот и председатель колхоза – Елизавета Андреевна Личко…

Праву не успевал пожимать протянутые руки и, как бывает, когда знакомишься сразу со многими людьми, никого не запомнил, кроме Ринтытегина и председателя Личко.

Ринтытегин внимательно оглядел Праву.

– Какая специальность? – спросил он.

Праву растерялся от неожиданного вопроса и, помедлив, ответил:

– Заведующий красной ярангой.

– Это должность, – пояснил председатель сельсовета, – а что умеешь делать?

– Я историк, – сказал Праву. – Специализировался по первобытному обществу, поэтому и попросился в ваш колхоз.

– Ясно, – сказал Ринтытегин и крикнул: – Володькин! Бери своего начальника! Устрой его!

К Праву подошел тщедушный паренек в огромных резиновых сапогах.

– Амын еттык![5] – поздоровался Володькин.

Странно было слышать от белобрысого паренька чукотскую речь.

– Учитель красной яранги Сергей Володькин, – представился парень, и его меланхоличные глаза лукаво блеснули. – Выпускник Ленинградского университета. Филолог.

– Вот здорово! – обрадовался Праву. – Я только оттуда, из Ленинграда. С исторического!

– Нымэлкин![6] – на ломаном чукотском языке выразил Сергей Володькин удовольствие от знакомства и взял чемодан Праву.

Молодые люди направились в поселок.

Несколько домиков, прижавшись к реке, стояли кучкой, образуя неправильный круг. Посередине высился большой дом с красным флагом на крыльце.

– Резиденция Ринтытегина, – объяснил Володькин, показывая флаг. – Сельский Совет. Оригинал! Когда его выбрали председателем, он первым делом отправился в Анадырь и оттуда на самолете привез полный гарнитур китайской мебели – кресла, стулья, письменные столы. Я пробовал его критиковать за излишества, а он мне: «Советская власть должна быть достойно оформлена!» Но в общем неплохой дядя…

– А женщина?

Володькин непонимающе посмотрел на Праву.

– С женщинами здесь худо, – со вздохом сожаления сказал он.

– Я говорю о председателе колхоза, – покраснев, уточнил Праву. – Как она сюда попала? Почему в тундровом колхозе председатель женщина?

– Сам не понимаю, – пожал плечами Володькин. – Женщина трагической судьбы. Говорят, ушла от мужа-алкоголика, двое детей у нее… А вот и мой дворец! – весело сообщил Володькин и толкнул ногой хлипкую дверь.

В комнате Володькина было грязно и неуютно. У стены стояла продавленная кровать, застланная новым пушистым одеялом. На столе, на газетном листе красовались пустые консервные банки, полбуханки зачерствелого хлеба, окурки. Пол не метен. В углу – жестяной рукомойник, под ним грязный таз, полный мыльной воды.

– Вот здесь мы поставим твою кровать, – сказал Володькин. – Места хватит. Когда я сюда приехал, столько было пустующих домов, выбирай любой. А сейчас острый жилищный кризис… Елизавета Андреевна ездила на строительство комбината просить, чтобы поставили несколько домов. Обещали…

Праву, не дождавшись, пока словоохотливый учитель заговорит о стойбище Локэ, спросил:

– Далеко отсюда стойбище Локэ?

– Рядом, – ответил Володькин. – За Гылмимылом. Это горячие источники. Отличное место для купания. Доктор Вээмнэу утверждает, что они имеют необыкновенную лечебную силу. Она отправила образцы в лабораторию… Наташа Вээмнэу, пожалуй, самый интересный человек во всем нашем Торвагыргыне… Послушай, Николай, тут даже есть бывший деятель Временного правительства. Правда! Финансист. Сейчас бухгалтер у Елизаветы Андреевны…

– Ты был в стойбище? – спросил Праву, улучив Момент, когда Володькин на секунду умолк.

– Не был, – мотнул головой Сергей. – Ринтытегин что-то мудрит. Говорит, не надо их беспокоить… Есть у нас еще один деятель – Геллерштейн. Завхоз колхоза. Тот все тащит к себе в дом. Привез даже холодильник! Чудак! Это все равно, что в Экваториальной Африке завести меховую шубу!.

Сергей Володькин уже перешел к милиционеру Гырголтагину, как в дверь постучали.

– Сергей, иди в сельсовет!

– Это Наташа, – шепнул Володькин и крикнул: – Доктор! Заходите! Вместе пойдем. У меня гость.

В комнату вошла высокая девушка.

На Праву глянули большие черные глаза. Он почему-то смутился. Из-под наспех накинутого пальто у девушки виднелись полы белого халата.

– Доктор Наташа, заведующий красной ярангой Николай Праву, – церемонно представил друг другу молодых людей Володькин.

В тесной комнате сельсовета набилось столько людей, что за спинами не видно было говорящего. Праву по голосу узнал Савелия Михайловича.

Секретарь обкома говорил о строительстве горного комбината, о помощи, которую будет оказывать промышленность оленеводам.

– Теперь о стойбище Локэ, – сказал Савелий Михайлович. – Со мной сегодня прилетел заведующий красной ярангой товарищ Праву. Где он, кстати?

– Он здесь! – громко сказал Володькин и принялся энергично пробираться вперед, ведя за собой Праву.

– Николай Праву в этом году закончил исторический факультет Ленинградского университета, – продолжал Савелий Михайлович. – Вдумайтесь, товарищи, в этот факт. К чему я это говорю? А к тому, что стойбище Локэ намного отстало от нынешней Чукотки, и нужно много терпения и такта, чтобы этих людей повернуть к нашей жизни. С одной стороны – чукча с высшим образованием, советский интеллигент, а с другой – шаман. У меня просьба к руководству колхоза и председателю сельского Совета Ринтытегину: помогите товарищу Праву в его научной работе… А вас, в свою очередь, Николай, прошу помогать здешним товарищам. Ваши знания должны служить людям…

После собрания, когда люди вышли на улицу покурить, Ринтытегин спросил Савелия Михайловича:

– Не поедете в стойбище?

– Думаю, что ни к чему, – ответил секретарь обкома. – Не знаю, как вы на это смотрите, но я советовал бы не очень их пока беспокоить. Пусть понемногу привыкают. Никаких экскурсий…

Праву понял, что заблудился. Он сел на кочку, развязал торбаза и разулся. Сено, положенное внутрь, свалялось, превратилось в твердые комки. Праву повертел их в руке и выбросил.

Солнце стояло высоко, и было по-настоящему жарко. На Праву под летней кухлянкой с коротким волосом была надета рубашка. Брюки из нерпичьей кожи. Эту одежду Праву с трудом достал в Торвагыргыне.

Вчера их вместе с Володькиным вызвали в правление. Они вошли в комнату и предстали перед Ринтытегином и Елизаветой Андреевной.

– Как устроилась красная яранга? – спросил Ринтытегин.

– Живет у меня, – ответил Володькин.

– Дружно живете?

– Не ссорились еще, – отвечал Володькин.

– А ты что молчишь, историк? – обратился Ринтытегин к Праву.

Праву послышалась в голосе председателя сельсовета ирония, и он мрачно произнес:

– Пока не вижу помощи.

– Какая тебе нужна помощь, говори, – удивленно сказал Ринтытегин.

– Мне необходимо посетить стойбище Локэ, – сказал Праву.

Вмешалась Елизавета Андреевна:

– У нас сейчас транспорта нет. Мы даже не можем отправить красную ярангу в тундру – не на чем. Потерпите, придут трактора, тогда снарядим вас, – сказала она. – А пока разворачивайте культурную работу в поселке.

– Мне нужно в стойбище Локэ, – упрямо повторил Праву.

– Послушай, историк, – раздраженно сказал Ринтытегин. – Тебе сказали подождать. Некому даже проводить тебя туда. Все по горло заняты.

– Выходит, я бездельник?

– Никто пока этого не говорил.

Ринтытегин рассердился и сильно сопел, опираясь руками о стол.

– Я пойду один, – заявил Праву.

Ему не ответили.

Целый день Праву собирал чукотскую одежду. Он полагал, что не следует появляться в стойбище в европейском костюме.

Однако в одном Праву просчитался. Чукотская одежда оказалась слишком теплой. Кроме того, штаны из нерпичьей кожи владелец, видно, давно не надевал. Они ссохлись, в Праву едва натянул их на ноги. Ходить в таких штанах было нелегко.

Солнце палило, как на юге. Праву стянул с себя кухлянку и блаженно растянулся на траве.

Праву вырос в прибрежном селении. Там никогда не было так тепло. Дыхание холодного моря студило лучи солнца, и даже в самый ясный и тихий день было прохладно. А здесь вполне можно раздеться до трусиков. По дороге Праву пробовал воду в озерцах – она была теплая, как в реке Оредеж под Ленинградом.

Лежа на мягкой траве, Праву соображал, как идти дальше. Зря не послушался совета Володькина выйти сначала на строящуюся дорогу и уже оттуда шагать в стойбище. А теперь попробуй угадай в этом хаосе ущелий, плато и речушек, которая из них ведет к Гылмимылу.

Он сел и огляделся. Позади него была сопка. Он решил с ее вершины обозреть окрестность. Держа в руках кухлянку, Праву полез по камням. Достигнув вершины, он разочарованно опустился на камень; за неширокой долиной виднелась опять точно такая же сопка.

По солнцу ориентироваться было бессмысленно. В это время года оно почти целый день висит над горизонтом, и компаса нет. Без травяной подстилки в подошвах идти было больно, острые камни впивались в ноги. Лучше надел бы сапоги. И вообще, напрасно затеял этот маскарад. Куда легче в пути куртка из водонепроницаемой ткани… Ругая себя, Праву спустился в долину и решил идти по течению небольшой речушки, весело прыгающей по камням.

Вчера вечером Праву отправил в Ленинград большое письмо своему учителю, профессору Быстрову, специалисту по первобытному обществу. Праву писал о найденном стойбище, о том, что неожиданно открылась возможность в натуре изучить многие отжившие формы человеческого общества эпохи разложения первобытнообщинного строя…

Праву шел по солнечному берегу и мечтал. Он уже видел свою статью, напечатанную в научном журнале… Кто знает, может быть, даже появится монография «Стойбище Локэ» с подзаголовком: «К вопросу о родовом обществе у чукчей»….

Слева неожиданно открылся пологий спуск, заросший яркой травой и пестрыми цветами. На нем паслось оленье стадо. От волнения Праву остановился. Вот оно, стойбище! Пусть пока не видно яранг, но стадо несомненно принадлежит этим людям, на века отставшим на пользу науки от своих соплеменников.

Праву торопливо напялил на себя кухлянку.

Коравье и Инэнли, по давно установившемуся правилу, пасли вместе. Отел в стаде прошел благополучно. Когда родились телята, все стадо перегнали под защиту гор, в ущелье, прорытое бурными и мутными водами реки Маленьких Зайчиков. Туда же переместилось стойбище. Но эта предосторожность оказалась излишней. Солнце с каждым днем набирало силу, весна шла ровно, и зима ни разу не возвратилась. Падеж был очень незначительный. Пастухи зорко охраняли стадо, и волки не решались близко подходить к оленям.

В стойбище было неспокойно, и Коравье был бы рад бывать подольше в стаде, если бы не Росмунта. Мивит и Арэнкав не отказались от намерения сделать Коравье главой стойбища. За уговорами следовали угрозы. Но оба приближенных покойного Локэ находились в растерянности, и это не ускользало от внимательных глаз Коравье. Дряхлый Эльгар не знал отдыха. Никогда еще в стойбище не обращались так часто к богам, чтобы советоваться с ними по каждому поводу.

Поднимаясь на вершины гор, пастухи видели черную ленту строящейся дороги, горящие вокруг нее костры, и уши их слышали гул машин.

Коравье сегодня собирался сходить в стойбище. Надо наломать дров для костра – нельзя оставлять Росмунту без очага. Правда, дрова это женское дело, но что поделать, если ей тяжело. Не станет же Коравье губить будущего сына из-за двух-трех вязанок. В других ярангах есть старшие женщины, а у них с Росмунтой никого, так что приходится ей помогать и, презрев мужское самолюбие, заниматься иногда женскими делами.

– Смотри, человек к нам идет, – сказал Инэнли, отрывая Коравье от мыслей о доме.

На склон карабкался человек, одетый в кухлянку. По тому, как он неуверенно ступал по каменистой осыпи, легко было догадаться – ему непривычны горы, окружившие долину Маленьких Зайчиков.

– Кто бы это мог быть? – задумчиво сказал Инэнли.

– Должно, опять из тех уговаривателей, которые к нам во время таяния снегов приезжали, – предположил Коравье.

– Что с ним делать?

– Все же он гость, – неуверенно произнес Коравье. – Может, ему нужна помощь?

– И что они хотят? – зло сказал Инэнли. – Мы их не трогаем, ну и пусть нас не трогают. Почему есть такие люди, которым не нравится жизнь других и они добиваются, чтобы обязательно было по-ихнему?

Праву подошел и приветливо улыбнулся, ожидая, что, по обычаю, пастухи будут приветствовать путника. Но пастухи молча переминались с ноги на ногу и посматривали друг на друга.

– Етти, – наконец нерешительно произнес Коравье.

– Тыетык, – ответил Праву. – Заблудился я.

– Мы тебе покажем дорогу, – с готовностью предложил Коравье. – Скажи, куда ты идешь.

– В стойбище Локэ.

– Куда? – переспросил Коравье.

– К нам он идет, – неприязненно сказал Инэнли. – Что тебе нужно в нашем стойбище? Почему ты не идешь туда, откуда пришел?

– Ого! – притворно удивился Праву. – Хороши обычаи в вашем стойбище. Не успели разглядеть гостя, как уже гоните!

Инэнли смутился и отошел в сторону, сердито уставившись в землю.

– Не обижайтесь на моего друга, – примирительно сказал Коравье. – Как тут по-другому встречать, когда все, кто к нам приходит, вмешиваются в нашу жизнь. Разве мы плохо живем?

– Я пришел к вам совсем не для того, чтобы вмешиваться и учить вас, как жить, – сказал Праву. – Наоборот, я хотел бы поучиться у вас и узнать вашу жизнь.

– Такому гостю в нашем стойбище будут рады, – солидно кивнул Коравье. – Мое имя Коравье.

– Я тебя знаю, – сказал Праву. – А меня зовут Праву.

– Откуда ты меня знаешь? – удивился Коравье.

– От брата Еттытегина. Он мне в письме написал, – сказав это, Праву спохватился: вряд ли Коравье представляет, что такое письмо. Но пастух, видимо, догадался. Приветливое выражение лица сменилось отчужденностью, и он сухо сказал:

– Я иду в стойбище. Можешь пойти со мной.

Шагая рядом с необычным гостем, Коравье удивленно размышлял, как это молодой парень Еттытегин, побывавший у него весной, сумел так быстро нанести на бумагу его имя? Ведь при Коравье он ничего такого подозрительного не делал.

– Брат мне писал, что ты гостеприимный человек, – сказал Праву.

Коравье понял намек и повел гостя в свою ярангу, которая стояла посреди стойбища.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Праву не оглядывался, хотя чувствовал за спиной пытливые взгляды.

Пока Росмунта готовила еду, Праву рассматривал ярангу и с удовлетворением отмечал про себя, что в ней нет ничего лишнего, чуждого подлинной чукотской архитектуре яранги. Жаль, что не взял фотоаппарат. Тут можно таких снимков наделать для «Атласа сибирских народностей»!..

– Хорошая у вас яранга, – сказал Праву, почувствовав неловкость оттого, что все время молчит и только глазеет по сторонам.

Коравье был польщен. Он сам своими руками выстроил ярангу, когда женился, и хотел, чтобы она выглядела не хуже, чем у других.

– Рэтэм почти новый, – сказал Коравье. – Еще не успел потемнеть от копоти, поэтому и в чоттагине светло.

– Хорошо живешь, – сказал Праву.

– Когда человек здоров и у него в яранге сытно, отчего не быть довольным жизнью? – кивнул в знак согласия Коравье.

Росмунта поставила кэмэны, наполненные вареной олениной. Мужчины придвинулись, Коравье вытащил нож. У Праву с собой был всего-навсего небольшой перочинный ножик с несколькими лезвиями. Но не сидеть же попусту перед аппетитными кусками вареного мяса. И он полез в карман.

– Какой интересный ножик! – восхитился Коравье, глядя, как Праву, в поисках подходящего лезвия, раскрывает складной нож.

– В Ленинграде купил, – похвастался Праву.

– Что ты сказал? – насторожился Коравье.

– Я назвал место, где приобрел этот нож, – пояснил Праву, кляня себя за неосторожность.

– Там делают такие ножи? – спросил Коравье.

Праву не сразу ответил. Он мучительно искал выход из неловкого положения, в какое сам себя поставил. Подцепив кусок еще теплого мяса, Праву захватил его губами и ловко отрезал. Пусть Коравье видит, что гость ест, как настоящий человек.

– Хочешь иметь такой ножик? – спросил Праву.

– А как же ты? – смутился и обрадовался Коравье. – Тогда в обмен возьми мой!

– Это тебе подарок.

Коравье не находил себе места от радости.

– Есть же умелые люди на свете! – приговаривал он, разглядывая ножик. – Сработать такую вещь, должно быть, нелегко! Смотри, Росмунта! Как красиво сделано. Роди сына, и я ему передам подарок Праву.

После еды Праву выразил желание пройтись но стойбищу. Коравье замялся.

– Разве нельзя? – спросил Праву.

– Ходить можно, но тебе будет плохо, – ответил Коравье. – В нашем стойбище не любят чужих людей. Никто не позовет тебя в ярангу.

– Ничего, – сказал Праву. – Пойдем так. Я хочу посмотреть, как люди живут.

Коравье и Праву шли вдоль ряда яранг. Берег слегка клонился к реке, и создавалось впечатление, будто яранги остановились в стремительном беге к воде. Ветер дул от реки, и дымки над крышами усиливали сходство. За стойбищем подъем становился круче и переходил в склон горы, кончающейся остроконечной вершиной, запутавшейся в облаках. Кольцо окрестных гор очерчивало горизонт – мир, в котором жили эти люди. Праву вспомнил далекое детское представление о видимом мире. Все, что находилась за линией смыка земли и неба, казалось ему нереальным, выдумкой взрослых людей. Это представление оказалось настолько сильным, что даже впоследствии он часто ловил себя на том, что испытывает какое-то внутреннее сопротивление, когда приходилось вообразить жизнь людей, находящихся за пределами видимого.

Входы в яранги были плотно занавешены лоскутами старого рэтэма. На улице ни души. Если бы не дымки над крышами, можно было подумать, что стойбище вымерло.

– Корав! – послышался повелительный голос из одной яранги.

Голос прозвучал так неожиданно в тишине, что Праву вздрогнул и остановился.

– Корав, иди сюда! – повторил голос.

– Я пойду, – в замешательстве сказал Коравье. – Меня зовут старейшины стойбища.

Праву повернул обратно. Он видел, как Коравье скрылся за замшевой дверной занавесью большой яранги.

Праву вдруг вспомнил, ради чего он, собственно, пришел в стойбище, и горько усмехнулся. Сегодня это не нужно ни ему, ни тем более жителям стойбища Локэ. Когда путники идут по тундре и кто-нибудь отстает – долг остальных помочь отстающему.

Росмунта вопросительно глянула на вернувшегося Праву.

– Коравье позвали в ярангу старейшин стойбища, – успокоил ее Праву.

В яранге старейшин Мивит и Арэнкав накинулись на Коравье.

– Зачем привел соглядатая?

– Ты не один здесь живешь…

– Почему бы тебе не пойти жить к ним, если так любишь общаться с чужаками?

Приподнялся полог, и показалась лохматая голова Эльгара.

– Хорошо все же он сделал, что отказался стать мудрейшим. Случись это – несдобровать бы нашему стойбищу.

– Но этот человек пришел только для того, чтобы познать древние обычаи, утерянные колхозными чукчами, – пытался оправдаться Коравье.

– Пусть он уходит! – гневно сказал Арэнкав. – Лисой забирается к нам. Хвалит наши обычаи, а в душе плюется и ругается. Нарядился в чукотскую одежду… Это худший! Другие открыто приходят и уговаривают, как Ринтытегин. А этот хочет взять хитростью. Это переодетый русский!

– Да не русский он, – слабо защищался Коравье. – По-нашему ест и говорит. Вот ножик даже мне подарил…

Нож был хорош! Руки Арэнкава невольно потянулись к нему, но тут закричал Эльгар:

– Не прикасайся! Я чувствую в этом ноже колдовскую силу!

– Если ты не забыл наказов мудрейшего, – строго сказал Арэнкав, – ступай и скажи гостю, чтобы уходил из нашего стойбища. Отдай ему нож. А потом возвращайся вместе с Росмунтой, и Эльгар очистит вас от злого духа… Мы заботимся о твоей семье, о будущем твоего сына…

Раздираемый противоречивыми чувствами, Коравье шел к дому. Гость сидел в чоттагине и мирно беседовал с Росмунтой.

– Вот бери нож, – сказал Коравье. – И уходи. Мы разные с тобой люди. Наши жизненные дороги идут по разным склонам.

Праву удивленно посмотрел на Коравье. Перед ним был совсем другой человек, от радушного любознательного пастуха ничего не осталось. И Праву показалось, что он увидел старого идола, вырезанного из дерева и хранящегося в Этнографическом музее в Ленинграде. Ему стало жутко. Стоило больших усилий встать и с достоинством попрощаться. Он спросил дорогу на строящийся комбинат. Коравье проводил его до перевала и оттуда показал на чернеющую ленту дороги.

– Иди по ней, – сказал он.

После стойбища Локэ у Праву было ощущение, что он попал в другой мир. Не верилось, что рядом с этими башенными кранами, с бульдозерами, автомашинами, веселыми песнями из репродуктора находится стойбище, где люди живут в далеком прошлом.

Еттытегин встретил брата радостно и тотчас же вызвался показать строящийся комбинат.

– Только тебе нужно переодеться, – поморщился Еттытегин, оглядев поношенную кухлянку Праву.

Еттытегин гордился им: шутка ли – историк! Ни у кого на всей Чукотке нет такого брата! Только почему он такой мрачный? Ничего не сказал по поводу новой столовой. Еттытегин ее тоже строил. А какая здесь мебель? Вся алюминиевая, даже стулья.

– Здесь будет клуб, – увлеченно объяснял Еттытегин, ведя Праву по улице строящегося поселка. – А дальше школа, трехэтажная. На берегу озера построим настоящий стадион… Послушай, Праву, тут у нас записывали на покупку автомашин, так я тоже попросил меня включить. Только еще не знаю, «Волгу» или «Москвича» брать. Как ты думаешь?

– Что? – очнулся Праву. – Автомобиль? Хорошее дело…

– Достроят дорогу – буду к тебе в Торвагыргын ездить на выходной, размечтался Еттытегин. – Отсюда всего сорок километров! В полчаса можно докатить!

– Как мне быстрее добраться до Торвагыргына? – спросил Праву не слушая.

– Ты уже собираешься домой? – разочарованно протянул Еттытегин.

– Надо мне, – ответил Праву.

– Я тебе даже рудник не показал.

– Успею еще посмотреть.

– Тогда лучше всего доехать на попутной до перевала Подумай, а оттуда рукой подать – восемнадцать километров…

Светлой ночью Праву пришел в колхозный поселок. На улице не было ни души. Лишь собаки встретили его ленивым лаем и, почуяв своего, улеглись обратно под завалинки. Подойдя к домику, Праву услышал голоса из раскрытого окна. У Володькина была гостья. Праву узнал голос Наташи Вээмнэу.

– Некоторые медицинские работники утверждают, что чукчи предрасположены к туберкулезу. А по-моему, ничего подобного. Средний объем грудной клетки и легких у чукчей даже несколько больше, чем у европейцев… Все дело в бытовых условиях… Мы еще посмотрим… В интернатах можно невооруженным глазом увидеть, какие там здоровые дети! Я уверена, что будущие поколения чукчей, выросшие в новых условиях, будут сильно отличаться по физическому облику от своих дедов…

– Для вас главное физический облик и здоровье, – перебил Володькин. – А для нас с Праву – духовное здоровье людей.

Убедившись, что Володькин и Наташа не собираются расходиться, Праву решил нарушить их научный спор и вошел в комнату.

– Вот ты наконец появился! – крикнул Володькин. – Ринтытегин уже грозился отправить за тобой спасательную экспедицию.

– А что меня спасать? – мрачно отозвался Праву.

– Где был? – спросил Володькин.

– В стойбище Локэ и на комбинате, – ответил Праву, скидывая кухлянку. – Устал.

Наташа насмешливо смотрела на Праву. Он уловил насмешку.

– Ну, мне пора идти стать, – заторопилась Наташа. – Покойной ночи, ребята.

– Умная девушка, – с уважением сказал Володькин, проводив ее до двери. – Есть хочешь? Чай в термосе, могу сварить мясо.

– Давай чаю, – сказал Праву, освобождаясь от торбазов.

Володькин быстро накрыл стол, смахнув крошки с газетного листа.

Праву пил жадно, обжигаясь. Володькин сидел на кровати, свесив ноги, и наблюдал за ним.

– Что-нибудь случилось? – спросил Володькин.

Праву отставил стакан.

– Послушай, Сергей, – глухо сказал он. – Я не смогу заниматься научными наблюдениями над ними. Не смогу. Они люди, мои соплеменники! Пока не увижу их такими, как я, у меня не хватит решимости смотреть на них как на объекты изучения. Эти люди в большом несчастье. Они заблудились на дороге жизни… Им надо помочь. Умно, тактично. Здесь голой агитацией ничего не сделать. Только отпугнешь их и ожесточишь против себя. И дурак же я был! Радовался – вот люди, которых можно спокойно наблюдать, изучать, писать диссертацию… Как я мог?..

Володькин слушал с изумлением. Потом встал.

– Давай-ка спать, – сказал он. – Завтра поговорим.

4

Долгожданное лето пришло на чукотскую землю. О пурге и морозах напоминали лишь снеговые заплаты на северных склонах гор. Тундра покрылась нарядной камлейкой цветов, огласилась птичьим гомоном, теплый воздух ласкал обожженные морозом лица оленеводов.

Со дня смерти Локэ прошло две полные луны. Труп старика давно сожрали песцы и расклевали хищные птицы. На погребальном холме от мудрого Локэ остался безглазый череп и серые, не успевшие побелеть кости.

Путь к стаду, которое караулил Коравье, проходил как раз мимо могилы Локэ, и созерцание ее каждый раз наводило пастуха на мысль о будущем стойбища.

На первый взгляд в жизни его обитателей не произошло видимых изменений. Но смерть Локэ поселила неуверенность среди людей. Мир, которым так пугал Локэ, вплотную придвинулся к ним…

Вот отбежали телята. Переполошились и кинулись от реки на склон долины и другие олени. Вскоре Коравье услышал странное тарахтение, не похожее на звук летящих железных птиц. Из-за излучины реки показалось громыхающее чудовище. Коравье застыл как вкопанный. Он не мог оторвать ног от земли, не мог отвести глаз в сторону.

Невиданный зверь был могуч. Он замутил воду в речке, легко перешел ее и, надсадно ревя, выбрался на берег, на котором стоял Коравье.

Это было похоже на страшное сновидение. Усилием воли Коравье оторвал ногу от земли и шагнул в сторону.

– Мэй! Подожди! – послышался голос.

Коравье остановился и увидел приближающихся к нему людей. Одного он узнал сразу. Это он на пороге весны был у него в яранге, угощал папиросами и ел сваренное Росмунтой оленье мясо. Правда, теперь Еттытегин был одет по-другому, но Коравье так хорошо его запомнил, что узнал бы среди тысячи голых людей, не то что одетым.

– Вы пришли? – приветствовал их Коравье.

– Пришли, – ответил Еттытегин. – Ищем хорошую летнюю дорогу в долину реки Теплой.

Коравье задумался. Долг тундрового жителя повелевал ему помочь путникам, и он сказал:

– Не знаю, как для вашего железного зверя, но для нас самый удобный путь – это идти все время по долине реки Маленьких Зайчиков. До впадения в Теплую река течет прямо.

Люди посовещались на непонятном языке, долго разглядывали пестрый бумажный лоскут, а затем уселись на железного зверя и, помахав рукой Коравье, тронулись в путь.

Коравье стоял на прежнем месте и прислушивался к удаляющемуся грохоту.

Только возвращаясь в стойбище, после того как его сменил Инэнли, Коравье вспомнил о предостережениях Арэнкава и Мивита. Как он мог указать чужим дорогу? Теперь они станут ездить взад-вперед, сдирать с земли железными полозьями драгоценный олений корм – ягель! Выходит, он собственным языком отрезал пастбище и отдал людям другого мира. «Негодный я человек, – выругал себя Коравье. – Как же теперь исправить оплошность? Надо скорее посоветоваться со старейшинами!..»

Росмунта сразу заметила озабоченное выражение лица мужа. Но, верная обычаю, не спрашивала, какая дурная мысль отпечаталась на его лбу двумя вертикальными складками.

Коравье заговорил сам. Он все рассказал жене и впервые в жизни спросил у нее, как быть.

Росмунта опустила глаза и тихо ответила:

– Что может посоветовать тебе женщина?

Коравье метнул на нее укоризненный взгляд.

– Не убегай от слов, как мышь от песца! – гневно сказал он.

Росмунта увидела, что муж по-настоящему сердится. Изменившимся от волнения голосом она проговорила:

– Если ты спрашиваешь меня, что тебе нужно делать, значит, мужчины стойбища окончательно потеряли свой разум со смертью Локэ! Может быть, самое лучшее – последовать за ним к верхним людям? Почему вы не хотите думать сами? Откуда вы взяли, что ваши собственные мысли хуже мыслей покойного Локэ?

Коравье слушал непривычно громкие для мужского уха слова жены и жалел, что заставил ее раскрыть рот. То, что говорила Росмунта, острыми иглами вонзалось в душу Коравье, будило мысли, которые он упорно от себя отгонял.

– Замолчи! – крикнул он и вышел из яранги.

Он постоял в нерешительности у входа. Желание просить совета у старейшин прошло.

С вершин гор тянуло вечерним холодом. Солнечные лучи вырывались из-за зубчатых гребней и косо ложились на яранги, которые казались путниками, изнемогающими от трудного многодневного перехода. Коравье чувствовал сильную усталость. Будто он долго шел, переваливая вершину за вершиной, в поисках отбившихся оленей. Солнце падало за край земли… Холод шел из недр земли, – если снять несколько слоев почвы, наткнешься на вечный лед… По мере того как остывал воздух в долине, остывал и гнев Коравье. Оставалась лишь большая обида. И главным в этой обиде было то, что Коравье чувствовал виноватым себя.

Разве еще при жизни мудрейшего Коравье не думал порой о том, что будет после смерти Локэ? Или не тревожили его неясные чувства, сжимающие сердце? Или глаза не видели мелькающих в голубом небе железных птиц и уши не слышали разговоров о колхозах?..

И теперь, как ни отгонял от себя Коравье беспокойство, на память приходили пророчества покойного Локэ, которые при трезвом размышлении могли быть приняты за бред.

Коравье вернулся в ярангу. У очага как ни в чем не бывало хлопотала Росмунта. Она подкладывала ветки стланика в чадящий костер, и слезы от дыма капали на обнаженную, лоснящуюся грудь.

Коравье окинул взглядом располневший стан жены, лицо, залитое слезами, и горячая волна жалости и нежности захватила его. Он негромко кашлянул и нарочито спокойным голосом спросил:

– Еда готова?

– Готова, – ответила Росмунта.

Перед тем как лечь спать, Коравье плотно подвернул кусок оленьей замши, прикрывающий вход, чтобы комары ночью не проникли в жилище и не потревожили сон Росмунты.

Коравье долго лежал с открытыми глазами рядом с женой и думал. Когда он принял гостем в свою ярангу Еттытегина, он не предполагал, что в его жилище повадятся ходить люди из другого мира. Коравье рассуждал: пришли, уйдут и не вернутся назад, чтобы не тревожить людей, избравших себе жизнь по древним законам. А теперь Коравье был уверен, что они еще не раз возвратятся. Как жить дальше? Как уберечься? Нельзя жить рядом и сторониться друг друга, как дикие звери…

Коравье тяжело вздохнул.

Росмунта зашевелилась и заботливо спросила:

– Может, поднять полог?

– Ты лежи, – ласково ответил Коравье, – я сам.

Он отвернул полог. Через дымовое отверстие в рэтэме яранги лился спокойный свет летней ночи.

Росмунта сквозь сон услышала притопывание по земляному полу чоттагина.

– Кто там? – спросила она.

– Вэтыкэй, – ответил мальчишеский голос. – Старейшины стойбища просят прийти твоего мужа.

– Эк-кой! – ответил проснувшийся Коравье и быстро оделся.

Солнце еще не поднялось, но уже освещало вершины гор. Кругом стояла тишина раннего утра. Речная вода тихо плескалась в ожидании солнечного луча. День обещал быть жарким. Коравье услышал тонкий комариный писк и подумал: надо отогнать стадо на ветреный склон хребта, где меньше гнуса.

Коравье встретили настороженным молчанием. Никто не сказал привычного и обязательного «етти». Кроме Арэнкава и Мивита, здесь было много других жителей стойбища. В дальнем конце чоттагина Коравье увидел Инэнли.

Коравье постоял и направился к пологу, где восседали Мивит и Арэнкав. Оба были мрачны и исподлобья смотрели на пастуха.

– Мы тебя позвали, чтобы спросить, – сказал Мивит.

– Да, для этого мы тебя разбудили, – подтвердил Арэнкав.

– Мы узнали, что ты опять говорил с людьми не нашего мира, – продолжал Мивит.

– Указал им дорогу, чтобы железные чудовища срывали полозьями олений корм, – поддакнул Арэнкав.

– Ты угощал их в своей яранге и кормил их собак…

– Мы хотим знать, зачем ты это делаешь? – строго спросил Арэнкав.

– Кто позволил тебе предавать забвению заветы мудрейшего Локэ?!

Коравье обвел взглядом сидящих в чоттагине. У всех в глазах он видел отчуждение.

– Люди, – тихо начал Коравье. – Законы тундры повелевают нам оказывать гостеприимство любому человеку, будь он даже твоим заклятым врагом. Поэтому я принимал в своей яранге путников. Вы сами – Арэнкав и Мивит – сказали мне весной: надо принять гостя. А вчера проезжающие спросили у меня дорогу в долину Омваама… Или я должен был направить их по ложному пути? Справедливый закон помощи появился задолго до того, как родился мудрейший Локэ, и он не унес его с собой… Если мы собираемся придерживаться древних обычаев, почему должны отказываться от нашего закона гостеприимства и помощи человеку?

– Подумай, о чем говоришь! – крикнул Мивит. – Люди, которым ты указал дорогу, заточают тех, кто не желает идти в колхозы, в мрачные жилища без света и воздуха, разве ты не слыхал об этом?

– Если я виноват, люди, то скажите в чем?

– Мы уже сказали, в чем ты виноват, – уже мягче заговорил Мивит. – И другим хотим сказать: не ждите добра от пришельцев. Не разговаривайте с ними, не давайте им еду, не показывайте дороги. Пусть умер Локэ, но его мудрые слова остались с нами, и они поведут нас! в жизни.

– У нас есть радостная весть для вас, – сказал Арэнкав. – Эльгар снова обрел силу и способность общаться с духами, путешествовать в мир умерших. С помощью священного гриба-вапака[7] он провел ночь у Локэ, в мире без печалей и радостей, без яркого света и теней. Локэ знает о нашей жизни и надеется, что мы сохраним стойбище таким, каким он его оставил…

Только теперь Коравье увидел сидящего в полутьме на бревне-изголовье дряхлого Эльгара. Старик ослабел и весь дрожал. Дурман гриба-вапака еще не вышел из его тела и мучил старческий желудок. Шаман озирался дикими глазами и выплевывал горькую слюну.

Когда-то Эльгар считался искусным шаманом. Он умел подражать крику любого зверя, предсказывал погоду, лечил людей и оленей, а в камланиях был неутомим. И быть бы ему могущественным шаманом, если бы не Локэ. Мудрейший использовал ошибки и промахи Эльгара, чтобы подорвать доверие к нему. Когда шаман завирается, не так уж трудно убедить людей, что он потерял колдовскую силу и духи не удостаивают его доверием быть посредником между ним и живущими. Бывший шаман превратился в обыкновенного пастуха, не отличающегося особой силой и выносливостью… Прошло много времени, и все стали забывать о том, что когда-то Эльгар был шаманом. Теперь он воспрянул. Правда, это был уже дряхлый волк без зубов…

Старик встал с бревна и хриплым, дрожащим голосом изрек:

– Пусть наши уши останутся глухими, а глаза слепыми, если доведется встретить человека не нашего стойбища. Имейте терпение, и Локэ укажет путь избавления От пришельцев. Он продолжает думать о нас…

Все вышли из яранги. Инэнли остановил Коравье и смущенно сказал: – Я виноват, не сдержал языка.

Коравье хмуро посмотрел на друга, ожидая объяснений.

– Когда ты ушел, в стаде было спокойно. Я даже вздремнул на траве. Проснулся от страшного грохота. На меня шел огромный зверь. Железные полозья у него вращались и рыли землю. Потом оттуда вылезли люди и подошли ко мне. Среди них молодой парень, очень похожий на чукчу. Он спросил тебя. Когда я сказал, что ты в стойбище, он огорчился. Велел передать тебе вэлынкыкун[8]. И еще этот парень сказал, что известит русских старейшин о твоей большой помощи… Зачем он так сказал? Я подумал, не грозит ли тебе, что русские узнают твое имя? Тогда я побежал в стойбище предупредить тебя… Встретил по дороге Арэнкава. Он стал расспрашивать, и я ему все рассказал. Ведь такое бывает не каждый день…

Коравье рассеянно слушал Инэнли и думал о том, что с сегодняшнего дня в его жизни произошел какой-то важный поворот. Какой – он сам толком не знал, но чувствовал, что отныне ему будет неспокойно… Что за время пришло? Раньше за всех думал Локэ – и все было хорошо. А попробовал Коравье немного пожить собственным разумом, и вот сколько бед натворил… Но трудно поверить, чтобы у дряхлого Эльгара хватило собственного разума на все стойбище… Плохо без Локэ.

– Да ты не виноват, – спокойно сказал Коравье взволнованному Инэнли. – Ты иди в стадо, я приду позже.

– Хорошо, хорошо, – быстро согласился Инэнли, не знавший, чем загладить вину перед товарищем.

Тем временем в яранге Арэнкава шел крупный разговор.

– Ты думаешь, что при помощи такого дряхлого шамана тебе удастся долго туманить головы людям? – наседал на Арэнкава Мивит. – Не мог уговорить человека помоложе и покрепче! А что будет, если Эльгар умрет? Он уже очень стар!

Арэнкав слушал Мивита и морщился. Когда Мивит выдохся и заговорил тише, Арэнкав упрекнул его:

– В такое время ты теряешь рассудок и показываешь слабость криком. Не лучше ли подумать о том, что нам делать дальше? Локэ ушел вовремя, а нам как быть?.. Ты посмотри на Коравье. Глаза у него нехорошие. Не прошли мимо его разума разговоры с гостями. Он набрался сомнительных мыслей – это я вижу!

Глядя мимо Мивита на угасающие угли костра, он вкрадчиво продолжал:

– Коравье будет нам помехой. А как избавиться от него? Он здоров и болеть не собирается. Пастухи его любят. К тому же он родственник Локэ…

Мивит подхватил:

– Подстеречь его одного в стаде и убить. Потом сказать, что его убили русские… Достать бы ружье!

– Пока добудешь ружье, – мрачно произнес Арэнкав, – успеешь двадцать раз очутиться в колхозе.

– Что же делать? – растерянно спросил Мивит.

– Надо изгнать из стойбища Коравье вместе с его белокожей Росмунтой… Объявить, что она женщина не нашей крови. Не допускать в стойбище русских и колхозных чукчей! Держаться крепко и не поддаваться ни на какие уговоры…

Коравье лежал на пригорке и задумчиво жевал травинку. Стадо спокойно паслось в ложбине. Резвились окрепшие телята и, смешно взбрыкивая ногами, пытались спастись от мух и оводов.

Над озерами дрожал теплый воздух. Тундра ярко расцвела, трава блестела. Высоко в небе плыли облака. Для них не было никаких преград – ни рек, ни высоких гор…

Коравье тревожила мысль о Росмунте. Она стала молчаливая и редко улыбалась. Часто к чему-то встревоженно прислушивалась. Коравье тянуло спросить, о чем она думает, что ее беспокоит. Может быть, Росмунта сердится за то, что он кричал на нее?.. Этот разговор встал между ними, и о чем бы ни зашла у них речь, они всегда помнили о нем. Прежняя доверчивость сменилась настороженным отношением друг к другу.

Коравье перевернулся на другой бок и стал смотреть на холм, за которым скрылась Росмунта. Она вместе с ним приходила в стадо, чтобы собрать коренья, съедобные листья и мох для жирового светильника.

Вдруг что-то словно толкнуло Коравье. Он вскочил и стал пристально вглядываться вдаль. Крик, всполошивший его, повторился. Коравье даже не сразу узнал голос Росмунты. В несколько прыжков он перемахнул холм и увидел жену, распростершуюся на чахлой траве. Кожаный мешок с кореньями был отброшен в сторону.

– И-и-и! – протяжно кричала Росмунта. – Бо-о-о-льно!

– Что с тобой, Росмунта?

– Иди, иди сюда, Корав! Иди, помоги мне!

Только теперь догадался Коравье, что жене пришла пора родить…

Глазами, полными слез, Росмунта смотрела прямо в небо. Ее белый, чистый лоб был усеян мелкими капельками пота.

– Росмунта, Росмунта, чем тебе помочь? – шептал пересохшими от волнения губами Коравье, опустившись подле нее на колени.

– Ничего, – успела выговорить Росмунта. – Побудь около меня. Так мне будет легче, – и опять закричала.

Все ее тело выгибалось так, будто в спину ей вставили гибкий китовый ус.

– О-о-о-о-о! И-и-и-и!

В глазах Коравье что-то защипало, и он с удивлением обнаружил, что весь покрыт липким соленым потом.

Снова дикий вой разнесся по тундре. И хоть бы кто-нибудь отозвался! Вдруг голос Росмунты прервался, и тотчас послышался захлебывающийся детский плач.

– Перекуси пуповину, – выговорила Росмунта и закрыла глаза.

Коравье держал на руках новорожденного сына и не знал, что с ним делать. Мальчик орал во все горло и шевелил маленькими, плотно сжатыми кулачками. Он выскальзывал из рук отца, как только что пойманная рыба.

– Иди обмой его, – слабым голосом велела Росмунта.

Коравье побежал к ближайшему озерку. Вода оказалась достаточно теплой. Коравье осторожно обмыл ребенка. Он закричал еще пуще.

– Кричи, сын! Пусть олени тебя слышат! – сказал Коравье, высоко подняв ребенка.

– Покажи мне его, – попросила Росмунта, когда Коравье вернулся.

Коравье поднес к ее лицу сына.

– Какой маленький, – с оттенком разочарования произнесла Росмунта.

– Ничего, вырастет, – успокоил жену Коравье. – Еще каким богатырем станет!

К концу дня Росмунта немного оправилась.

Спотыкаясь о кочки, присаживаясь отдыхать через каждый десяток шагов, Росмунта и Коравье с сыном на руках наконец добрались до стойбища.

– Кыкэ вынэ вай![9] – воскликнула женщина, повстречавшаяся им, и кинулась бежать, чтобы разнести новость по стойбищу.

В яранге Коравье уложил жену, бережно пристроил рядом с ней сына и принялся разжигать костер, чтобы приготовить для роженицы теплое питье.

Когда запылали сухие ветки стланика, в ярангу вошел Арэнкав.

Коравье встретил старейшину с просиявшим лицом и, поприветствовав, с гордостью сообщил:

– У нас родился сын!

Вопреки обычаю Арэнкав промолчал. Он был мрачен и сопел от сдерживаемого гнева.

– Что случилось? – участливо спросил его Коравье.

– Мутен у тебя разум! – объявил Арэнкав. – Ты нарушил древний обычай и принял от нечистой женщины дитя!

Коравье растерянно заморгал. Он хорошо знал, что мужчина не должен подходить к яранге, где происходит таинственное появление нового человека. Но как быть в тундре? Не мог же он оставить Росмунту одну? И все же лучше не перечить Арэнкаву.

– Так случилось, – смиренно сказал Коравье.

– По древнему обычаю, которому мы следуем, ребенок, родившийся на глазах мужчины, не должен жить. Он может принести вред нашему стойбищу, ибо он вестник несчастья.

От этих слов у Коравье все внутри похолодело. Язык, казалось, прилип к нёбу. Коравье только кинул беспокойный взгляд на полог: не слышит ли Росмунта?

– Что же делать? – с дрожью в голосе спросил Коравье.

– Не знаю, – ответил Арэнкав. – Надо спросить Эльгара. Он посоветуется с духами, а может быть, ему удастся поговорить с самим Локэ.

– Когда же это будет? – спросил Коравье.

– Сегодня ночью Эльгар будет камлать, – ответил Арэнкав и вышел из яранги.

До ночи время для Коравье прошло в каком-то полусне. Он невпопад отвечал на вопросы Росмунты. Сын спал и во сне уморительно причмокивал губами.

Когда солнце скрылось за вершины гор и наступила полночь, в стойбище загремел бубен и воздух огласился воплями и всхлипами Эльгара. Каждый удар бубна отдавался болью в сердце Коравье. Оторвав неподвижный взгляд от лица спящего сына, он тряхнул головой, будто сбрасывая с себя что-то, и обратился к жене:

– Росмунта! Мы должны уйти отсюда, если хотим спасти нашего сына.

Росмунта, заплетавшая косу, бессильно уронила руки.

– Куда пойдем? Кругом тундра и нет наших людей, – тихо сказала она.

– Теперь и здесь нет наших людей. Они хотят убить моего сына и изгнать нас из стойбища. Мы остались только втроем в этом мире… Пойдем, Росмунта!

Шаги у яранги насторожили Коравье, и он бросился к выходу, раскинув руки.

В щели откинутой кожаной занавеси показалось лицо Эльгара.

– Пришли тебе объявить, Коравье…

– Ничего не говори! – перебил его Коравье. – Мы уходим из стойбища. Все. И жена моя Росмунта, и сын, еще не имеющий имени…

В ярангу вошли Арэнкав, Мивит и Эльгар. Старый шаман едва держался на ногах от усталости: видно, непривычно было после долгого перерыва такое серьезное камлание.

– Значит, понял свою вину, – сказал Арэнкав. – В просторах тундры ты можешь очиститься от скверны, которую принял от встреч с людьми другого мира. Хорошо, иди. Мы тебе дадим двух оленей. Но яранга – наше достояние. Ты ведь знаешь закон, завещанный Локэ?

Слушая эти слова, Коравье сгорал от гнева и думал, что для новых старейшин стойбища нет ничего удобнее, чем придумывать все новые и новые заветы Локэ, которые тот и не держал в мыслях.

– Мы даже разрешаем тебе, – продолжал Арэнкав, – взять с собой Росмунту, хотя ты знаешь, что у нас не хватает женщин и брат ждет смерти брата, чтобы обзавестись его женой.

– Мы сейчас же уйдем, – торопливо пообещал Коравье. – Только немного приготовимся.

– До того как солнце достигнет Остроконечной вершины, – строго сказал Арэнкав.

Когда Коравье добрался до холма, перевалив через который потерял из глаз стойбище, сердце его сжалось. Вот она, его родина, его земля, его мир. И все это он, может быть, теряет навсегда… День был яркий, полный света и тепла. Горы радостно тянулись вершинами к ясному небу. Ручьи, текущие по склонам, звенели, перекликаясь с птицами. В такую погоду сердце оленевода должно веселиться, а не плакать невидимыми слезами.

На небольшой гоночной нарте поместилось немного. Поверх кучи одежды и скудного запаса еды в меховом мешке лежал сын и смотрел блестящими глазами на небо.

Росмунта шла рядом с мужем. Она еще не совсем оправилась, но наотрез отказалась сесть на нарту. Полозья хорошо скользили по мокрой тундре, и оленей не запрягли. Коравье выбрал важенку и бычка, надеясь в будущем получить потомство.

К полудню истомились. Росмунта еле волочила ноги и часто присаживалась.

– Куда мы идем? – спросила она. – Не все ли равно, где остановиться?

Коравье задумался, пораженный справедливостью ее слов. В самом деле: куда ни пойди Коравье с Росмунтой и сыном, разве им будет лучше, чем там, где они сейчас? Не собираются же они переселиться к другим людям, которые живут в колхозах!

– Давай выберем место, – предложил Коравье. – Немного ниже по течению реки Маленьких Зайчиков есть горячие ключи Гылмимыл. Около них и разобьем ярангу.

И они пошли дальше.

Около горячих источников росла густая трава, дерн был толстый и мягкий. На жерди для яранги пришлось разобрать нарту, зато жилище получилось настоящее, удалось даже при помощи лоскута рэтэма отделить спальное помещение.

Олени паслись возле яранги, горел ярким пламенем костер, и над ним на треножнике висел котелок с мясом. Росмунта кормила ребенка.

Коравье молча сидел неподалеку. Мрачные мысли, как надоедливая стая комаров, не давали ему покоя. Как жить дальше? Еды, которую удалось захватить с собой, хватит на сегодня и на завтра. У Коравье и в мыслях не было забить оленей. Податься к колхозным людям и попросить у них еды? Нет, этого он никогда не сделает. Может быть, попроситься обратно в стойбище? Намекал же Эльгар, что если он очистится от скверны, которую получил от разговора с русскими, то, быть может, его примут обратно…

– Корав, – позвала Росмунта.

Коравье посмотрел на жену. Она ласково и с сочувствием, явно желая отвлечь его от тяжелых раздумий, спросила:

– Не пора ли дать имя сыну?

Сколько они перебрали имен в ожидании сына! И не смогли остановиться ни на одном. Много имен в родном чукотском языке, но как угадать такое, которое предназначено для сына Росмунты и Коравье? Все, что приходило на ум, не нравилось им: часто имя напоминало о живущем уже человеке, который не заслуживал подражания. Что мог ответить жене Коравье? И посоветоваться не с кем, нет рядом мудрых стариков, и никто не воскликнул при рождении сына, возвестив о появлении нового мужчины.

А Росмунта ждала.

– Придет время – и дадим сыну самое лучшее имя, – уклончиво ответил Коравье.

На другое утро он отправился на охоту. Ему удалось подбить камнем двух уток. Обрадованный удачей, он поспешил домой и застал возле своей яранги трактор. Русский парень в замасленном комбинезоне пытался разговаривать с Росмунтой, а та стояла испуганная, с ребенком на руках.

– Не бойся его! Не бойся его! – закричал издали Коравье. – Они хорошие люди! Я их знаю.

Тракторист обернулся на голос и обрадованно замахал. Он подал руку, и Коравье со знанием дела потряс ее.

– Он что-то, наверное, спрашивает, – сказала Росмунта, – и все крякает по-утиному: как, как, как…

Разобравшись в жестах тракториста, Коравье сообразил, что парень спрашивает дорогу на Большое озеро. Коравье взял прутик и довольно точно изобразил на песке Большое озеро, Теплую реку и впадающую в нее реку Маленьких Зайчиков. Тракторист радостно закивал головой:

– Спасибо, земляк!

Он забрался в трактор и протянул оттуда Коравье несколько блестящих жестянок и бумажные пачки, показав на Росмунту и ребенка.

Когда трактор укатил, Росмунта с восхищением сказала мужу:

– Как ты не пугаешься железной грохочущей нарты?

– Я ее не первый раз вижу, – ответил Коравье и добавил, медленно выговаривая слова: – А это ты правильно заметила – не железный это зверь, а нарта.

– Нет, нет! – замахала рукой Росмунта. – Мне тоже сначала показалось, что это зверь. Он так страшно ревел и грохотал! Я выбежала из яранги и вижу – на наше жилище идет. А потом оттуда вышел парень…

Коравье озадаченно посмотрел на жестянки и бумажные пачки. Такие иногда попадались ему в тундре. Локэ объяснял, что в них русские держат еду. Но Коравье не станет и пробовать. В тундре он сможет сам прокормить жену и сына.

Как мало нужно человеку, чтобы он снова почувствовал себя хозяином жизни. Иногда для этого достаточно подшибить камнем двух уток. Только вчера Коравье рисовались картины одна мрачнее другой, а сегодня, принимаясь за вторую утку, он уже прикидывал, какую надо построить ярангу, чтобы было просторно и сыну было где учиться ходить… Летом можно прокормиться дичью, смастерив силки и лук со стрелами. А может быть, удастся добыть бродячего тундрового медведя? Медвежьим жиром можно заправить светильник, а шкуру употребить на полог.

– Когда-то, наверно, сначала появился один человек, – рассуждал вслух насытившийся Коравье. – И было у него сперва не целое стадо, а важенка и бычок. Выжил человек. Стал сильнее всех зверей и. птиц. Стадо умножалось… А нас – трое. В один день я добыл двух уток и накормил семью…

– Явился на грохочущей железной нарте четвертый человек – русский и напугал твою жену, – добавила Росмунта.

Коравье крякнул: всегда женщина вмешается и испортит мужские мысли!

Каждый прожитый день убеждал Коравье в том, как трудно было первому человеку прокормить семью и удержаться от соблазна заколоть свою единственную пару оленей. Птицы дразнили его и улетали, едва только он успевал прицелиться в них из самодельного лука. Коравье посылал вслед им проклятья, забывая о почтении к ним. Иногда после целого дня скитаний по тундре он возвращался к жалкой яранге усталый, мокрый и злой с одним тощим болотным куликом, у которого мяса-то было на один укус.

Однажды Росмунта пожаловалась на боль в правой груди. Грудь была как каменная, и ребенок не хотел брать ее. Сердце у Коравье сжималось от жалости, когда он смотрел на мучения Росмунты. Ребенок день ото дня становился все беспокойнее и громко плакал, требуя еды. Росмунта горела огнем и неподвижно лежала рядом с сыном, заходившимся в крике. Жена не хотела есть похлебку из тощих болотных куликов и отворачивалась к стене.

Отчаявшись в поисках пищи, Коравье решил открыть банку русской еды – все же люди ее употребляют. Он вытащил нож и пробил в жестянке маленькую дырочку. Оттуда показалась белая жидкость.

– На молоко похоже, – прошептала наблюдавшая за ним Росмунта.

Коравье осторожно лизнул кончик ножа и сказал:

– Так и есть. Только очень сладкое и густое, даже прилипает к губам.

Коравье рассортировал подарки русского тракториста, отобрав банки со сгущенным молоком, и стал кормить Росмунту и сына. Он макал палец в густое молоко и давал по очереди сосать то сыну, то жене.

Росмунта улыбалась и говорила:

– Видишь, все-таки для того, чтобы выжил первый человек, другой человек должен ему помочь… Наверное, не было никогда так, чтобы жил один-единственный человек на свете…

– Ешь, ешь, – потчевал жену Коравье.

Сын успокоился и засопел. Коравье уселся возле Росмунты, положив у ног подарки русского тракториста. Решив попробовать, что годится в пищу, он надорвал бумажную пачку и обнаружил уложенные одна на другую тоненькие, хрупкие дощечки. Коравье взял в рот отколовшуюся крошку. Она оказалась вкусной и сладкой, тающей во рту. Росмунта с удовольствием съела одну дощечку и попросила другую.

В других жестяных банках оказалось мясо незнакомого зверя – вареное, сильно посоленное и сдобренное чем-то пахучим. Оно мало годилось в пищу, но, если ничего другого не будет, можно и его съесть, раз им питаются русские…

Праву зашел в контору колхоза. Давно кончился рабочий день, но никто не торопился уходить. Так бывало каждый вечер. Наоборот, после шести здесь становилось еще многолюднее, чем днем.

За столом у окна восседал завхоз колхоза Геллерштейн. Позади него высился внушительный сейф, запертый на простой висячий замок. Никому еще не удалось заглянуть в него: какие секретные документы держал в нем колхозный завхоз, оставалось для всех тайной.

Ринтытегин о чем-то оживленно разговаривал с Елизаветой Андреевной, Наташа Вээмнэу и Сергей Володькин листали новые журналы.

– Вот тебя-то мы и ждем! – обрадовался Ринтытегин, увидев в дверях Праву, и сразу же приступил к делу.

– Мы тебе поручаем стойбище Локэ, – сказал он, – ты историк – тебе и карты в руки…

– Но, – попытался возразить Праву, – у меня нет опыта…

А у кого из нас он есть? Спроси любого сидящего здесь – кому раньше приходилось сталкиваться с таким необычным моментом?

– Дело не в моменте…

– Ты не спеши отказываться, а послушай. Ты учился побольше всех нас, не считая Володькина. Значит, тебе надо дать работу по твоим знаниям… В этом деле требуется человек, который может работать без оглядки назад… Извини, Праву, может быть, туманно говорю… Тут нужно найти главное, за что бы ухватить стойбище и вытянуть его из той жизни. А я, честно сознаюсь, не знаю, с чего начать. Сложное дело… Подумай. Не спеши.

– А как же красная яранга? – спросил Праву.

– Летом там все равно делать нечего, – успокоил его Ринтытегин. – Стада далеко. Обслуживать поселок будет пока Володькин. Пусть приведет в порядок клуб… А ты, Праву, думай…

– Мы разрабатываем план строительства на этот год, – обратилась к Праву Елизавета Андреевна. – Нужно ли учитывать жителей стойбища Локэ? Или лучше повременить? Как ты считаешь? Тракторист Мирон Стрелков уже проложил трассу от строящегося комбината к нашему поселку, со дня на день начнут возить стройматериалы…

– Я не знаю, – замялся Праву. – Но, мне кажется, об этом все время надо думать: они будут жить с нами.

– Значит, нужно строить и для них?

Вместо ответа Праву только пожал плечами. Он думал о другом. Если он согласится, с чего в самом деле начать, за что ухватиться? Потом вспомнил, как спешил сюда из Ленинграда, как чуть не заблудился, отправившись в стойбище Локэ, и о том, что увидел там. И ответил:

– Я согласен, но работать придется всем.

Ринтытегин улыбнулся:

– Конечно, будем помогать! Это дело для нас всех близкое и ответственное. Но нужно, чтобы кто-нибудь его возглавлял. Тут нужна тонкость и политическая и человеческая.

– Разрешите мне сказать? – подняла по-ученически руку доктор Наташа Вээмнэу.

Праву удивленно поглядел на нее: ей-то что до стойбища? Но, слушая ее взволнованную речь, устыдился своего раздражения.

– Прежде всего нужно всех там осмотреть… – говорила Наташа. – Наверняка среди них есть много больных, нуждающихся в немедленном лечении. Здоровых детей изолировать от больных…

Ринтытегин заключил:

– Значит, на первом месте следующее: школа и медицинское обслуживание стойбища Локэ. Ищите в самом стойбище людей, которые пойдут нам навстречу. Такие люди есть, я в этом убежден…

Тут распахнулась дверь, и в комнату вбежал тракторист Мирон Стрелков.

– Что случилось? – встревоженно спросила Елизавета Андреевна.

– Там человек помирает! Женщина!

Ринтытегин попросил:

– Объясни спокойней. Где?

– Около источника горячей воды, – отдышавшись, сказал тракторист. – Там яранга стоит…

– Колхозники?

– Нет, вроде эти самые… – тракторист покрутил пальцами. – Дикие…

– Как они туда попали? – удивился Праву.

– Не знаю. Сколько раз я там проезжал, никого не видел. Женщина совсем белая…

– Это Росмунта! – закричал Праву. – С ними что-то случилось! Надо немедленно ехать!

– Поедем, – успокоил его Ринтытегин. – Вызовем вертолет из комбината.

Перед вечером Коравье услышал шум мотора. Он выбежал на берег ручья. Звук все нарастал и шел сверху. То и дело снуют разные чудовища. То на земле, то по небу. Только сегодня утром проезжал обратно тракторист. Заглянул в ярангу и, увидев больную Росмунту, о чем-то заговорил по-своему… Сочувствовал, должно быть… А потом побежал к трактору и укатил.

Коравье поднял голову, и глазам его представилось невиданное, летящее прямо на ярангу. Оно не было похоже на тех железных птиц, которые летали высоко в небе. Упругий воздух обдал пастуха. Он присел на землю и, превозмогая страх, пополз к яранге. Она качнулась, будто от сильного ветра. Чудовище повисло в воздухе, как бы раздумывая, куда опуститься: большие ноги с закругленными краями повисли над землей. Вздрогнув, они мягко коснулись тундровых кочек. Стих шум мотора. Открылась дверца, и на землю выпрыгнули люди. Один человек был в белом одеянии с маленьким черным ящиком в руке.

Коравье поднялся на ноги. Он уже стыдился своего страха и поглядел в сторону яранги: не видела ли его Росмунта? Жена выползла на порог, крепко прижимая ребенка и не отрывая глаз от приближающихся людей. Коравье подошел к ней.

Что будут делать приезжие? Может быть, они привезли еще еды? Только уж очень мал черный ящик, который держит человек в белом одеянии. Это женщина!.. А это Праву! Как может изменить человека одежда, к тому же чужая…

Праву подошел к Коравье.

– Мы узнали, что у тебя заболела жена, и привезли доктора. – Он кивнул на девушку в белом одеянии с черным ящичком в руках. – Пусть она посмотрит Росмунту. Она ничего плохого не сделает.

Коравье растерянно согласился:

– Пусть идет в ярангу, – и взял из рук Росмунты сына.

– Что с вами случилось? Почему вы ушли из стойбища? – спросил Праву.

– Мы не сами ушли, – коротко ответил Коравье, но тут вышла Наташа.

– Надо везти ее в поселок.

– А как же мы? – встревожился Коравье. – Я и мой сын?

– Хотите – вместе полетим? – предложил Праву.

Коравье пошел в ярангу. Наташа хотела последовать за ним, но Праву удержал ее за руку.

– Подожди, – сказал он.

Коравье долго не выходил. Даже Ринтытегин начал терять терпение.

Наконец Коравье появился. За ним шла Росмунта.

– Мы согласны, – тихо сказал Коравье. – Не знаю, есть ли у тебя жена и дети… Но Росмунта и наш сын – это все, что у меня осталось в этом мире. Если я их потеряю, мне нет смысла жить.

5

Праву сидел на кровати и чинил брюки, распоровшиеся по шву, когда он вчера выпрыгивал из вертолета. Напротив, на полу, на разостланной оленьей шкуре, спал Коравье. Он часто беспокойно вздрагивал во сне, с кем-то разговаривал и звал Росмунту.

Праву с улыбкой вспомнил, как летели Коравье и Росмунта на вертолете. Сначала оба зажмурились и долго не открывали глаз. Потом Праву удалось уговорить Коравье взглянуть на землю.

Любопытство пересилило страх. Коравье пододвинулся к окну и тут же отпрянул назад. Но люди, сидящие у круглых окошек, продолжали спокойно смотреть на землю.

Непривычно и странно выглядела тундра с высоты. Коравье не раз приходилось подниматься на высокие горы и с их вершин оглядывать открывающийся простор. Но то, что он видел сейчас с вертолета, мало походило на тундру с горной вершины. Там земля была неподвижна, а здесь она разворачивалась, открывая долины, маленькие ручейки, блестевшие на солнце озера. Все двигалось, казалось живым…

– Что ты там видишь, Коравье? – тихо спросила Росмунта.

– Землю, – ответил Коравье, не отрываясь от окошка. – Нашу тундру вижу…

Поздно вечером Праву зашел навестить Коравье и Росмунту в медпункте.

Росмунта лежала на белоснежной кровати. Ребенок был спеленат и спал. Коравье неловко сидел на стуле.

– Никак не могу найти удобное место – такое маленькое сиденье, – признался Коравье. – Не то что на земле или на полу – двигайся куда хочешь, пока не усядешься.

– Пойдем ко мне спать, – пригласил его Праву.

– А как же они? – показал Коравье на жену и ребенка.

– Я буду с ними, – сказала Наташа Вээмнэу.

Коравье помешкал, но тут подала голос Росмунта:

– Иди, не беспокойся о нас. Нам здесь хорошо. А утром приходи.

– Ладно, – со вздохом согласился Коравье и пошел следом за Праву.

Коравье с любопытством оглядывал нехитрые вещи, находящиеся в комнате. Особенно его заинтересовал бинокль Володькина. Он бережно взял его и, догадавшись о назначении окуляров, поднес к глазам, но сразу отшатнулся, быстро положил бинокль на стол и больше не прикасался к нему.

Праву устроил постели и спросил, где хочет спать гость. Коравье потрогал рукой пружины на кроватях и пожелал устроиться на полу. Он сам постелил себе оленью шкуру и, раздевшись догола, завернулся второй шкурой.

– А я давно привык спать по-новому, – как бы оправдываясь, сказал Праву, ложась на кровать.

– Трудно от привычек отвыкать, – понимающе кивнул Коравье. – Особенно человеку.

Праву пытался разговаривать с ним в темноте, но Коравье не отвечал, должно быть, уже спал.

Праву позавидовал ему. Сам он долго не мог уснуть. Мешали мысли и заботы. Но разве не было забот и самых разноречивых мыслей у Коравье? Однако пастух, наверное, знал, что раньше утра не жди удачной мысли, и поэтому самое лучшее – хорошенько выспаться. И Праву призвал свою волю, чтобы скорее уснуть.

Когда утром он проснулся, Коравье лежал уже с открытыми глазами и осматривался кругом. Праву подивился его спокойствию.

– Разве тебе не хочется поскорее встать и навестить жену и сына? – спросил он.

Коравье улыбнулся:

– Мне снилось, что Росмунте и ребенку хорошо. Чего же мне тогда беспокоиться?

Возле дома, где помещался медпункт, Коравье неумело колол железным топором дрова: ударял или слишком сильно, или несмело подносил острие топора к полену. Он вспотел и скинул кухлянку.

Вот уже несколько дней как Росмунту «выписали» из больницы. На деле же она перешла из комнаты медпункта, предназначенной для больных, в другую, пустовавшую. Туда же от Праву переселился Коравье. Тракторист Стрелков с помощью милиционера Гырголтагина привез ярангу и обоих оленей.

Праву полюбовался на мускулистую спину пастуха и окликнул:

– Корав!

– Амын етти! – поздоровался Коравье.

Они уселись на дрова. Коравье рассказывал о своей жизни в поселке, о Росмунте, о сыне.

– Только здесь я увидел, как Росмунта похожа на русских, – говорил Коравье. – Неужели она не нашего племени? Но я ведь знаю ее с детских лет. Мы вместе играли, и она не знает другого языка, кроме настоящего разговора.

– В этом нет ничего удивительного, – успокоил его Праву. – Ты просто не видел чукчей из других селений. Среди них есть много таких, которые обличьем очень схожи с русскими.

Коравье недоверчиво промолчал.

– А у сына еще нет имени? – спросил Праву, чтобы переменить разговор.

– Никак не можем договориться, – признался Коравье. – Сегодня даже немного поспорили. Росмунта говорит: хорошо бы сына назвать по-русски, например, дать имя, которое носит тракторист, подаривший нам жестянки со сладким молоком и другой едой.

– Хорошая мысль, – одобрил Праву. – Чукчи давно носят русские имена. Вот меня, скажем, зовут Николай, лечащую женщину – Наташей, а большого начальника-чукчу, который с тобой разговаривал, – Иван.

– Но мне он назвался настоящим именем – Ринтытегин, – возразил Коравье.

– Это у него главное имя, – пояснил Праву. – А добавочное имя – Иван.

Коравье призадумался.

– А нельзя ли сделать так: пусть сыну дадут какое-нибудь русское имя, а главным будет чукотское?

– Так и получится, – сказал Праву. – Главным именем будет твое имя – Коравье, а добавочное, какое вы захотите.

Коравье соскочил с дров и подбежал к дому.

– Росмунт! Росмунт! – позвал он.

Росмунта появилась в дверях, и Праву едва узнал ее в цветном платье Наташи. Росмунта застеснялась под удивленным взглядом Праву и сбросила косу, уложенную на голове, за спину.

– Знаешь, как зовут нашего сына? – встретил ее вопросом Коравье и, не дав раскрыть рта, объявил: – Коравье!

Росмунта рассмеялась.

– По новому обычаю, по которому живут наши соплеменники, можно давать человеку добавочное имя, а главным – имя отца, – торжественно пояснил Коравье.

– Это правда? – не поверила Росмунта.

– Правда, – подтвердил Праву. – Можно даже иметь два добавочных имени. Вот, скажем, меня зовут Николай Павлович, а Ринтытегина Иван Иванович.

– Ну, это уж ни к чему, – сказал Коравье. – Зачем маленькому человеку столько имен? Потеряешь его еще среди них. Достаточно главного и добавочного.

– Какое же добавочное имя ты придумал сыну? – спросила Росмунта.

– Это твоя работа, – схитрил Коравье.

– Мне бы хотелось… – смущенно начала Росмунта.

– Я знаю, что вы хотите, – пришел ей на помощь Праву. – Вы хотите дать мальчику имя тракториста?

Росмунта кивнула.

– Его зовут Мирон… Правда, хорошее имя? Потом запишем вашего сына в книгу и дадим бумагу…

– Нет! – резко перебил Коравье. – Никакой бумаги нам не надо! Нам нравится такое лицо у сына, и другого ему не хотим!

Праву прикусил язык. Что-то скрывалось за этим резким отказом, и он решил не настаивать.

– Хорошо, – сказал он. – Никакой бумаги делать не будем.

Ринтытегин придумывал Коравье настоящую работу, чтобы парень мог получать зарплату, но все не мог подыскать должности.

– Хорошо бы отослать его в тундру, – сказала Елизавета Андреевна, рассчитывая, что в привычной обстановке, возле оленьего стада, ему будет лучше. Но Праву возразил, и все согласились, что Коравье может стать большой подмогой в завоевании стойбища Локэ. Праву готовился в ближайшие дни съездить туда на тракторе и поговорить о школе и врачебной помощи. Он стал уговаривать Коравье поехать вместе.

– Поедем на тракторе, – соблазнял Праву. – Ты летал на вертолете, а на тракторе еще не ездил.

– Куда угодно с тобой поеду, но только не туда, – отрезал Коравье. – Меня выгнали, грозили смертью сыну. Нет, не поеду.

Наконец представился случай расспросить Коравье.

– Скажи, а что там у вас случилось? Почему они изгнали тебя?

Коравье рассказал все. И о том, как его уговаривали заменить мудрейшего. И о возвращении шаманской силы к дряхлому Эльгару. И о том, как разгневались на Коравье старейшины.

– Люди стали задумываться о своей жизни, а спросить о многих вещах не у кого. Арэнкав и Мивит даже вдвоем не могут заменить одного покойного Локэ… Что будет со стойбищем? Трудно придется им, – заключил свой рассказ Коравье.

– Жаль, – сказал Праву. – Мне хотелось, чтобы ты помог твоим землякам.

– Разве они захотели помочь мне? – возразил Коравье.

Договориться с ним не было никакой возможности.

Охотников ехать вместе с Праву оказалось больше чем достаточно, и он выбрал Наташу Вээмнэу и Сергея Володькина.

Трактор должен был повести Мирон Стрелков. Он уже знал о своем тезке и даже сделал подарок: сварил в мастерской комбината из обрезков стальных труб детскую коляску.

Получая подарок, Коравье, желая сказать приятное человеку, давшему сыну свое имя, пообещал:

– Мирон Коравье, когда вырастет, тоже будет трактористом.

– Ты и сам можешь стать трактористом, – заметил Праву.

Коравье укоризненно посмотрел на него: зачем неуместно шутить, но промолчал.

К трактору прицепили небольшой балок-домик на полозьях, подбитых листовым железом. Полозья легко скользили по мокрой тундре, разрезая кочки.

Путники расположились на низких деревянных нарах и коротали время за разговорами. Мирон пригласил Праву сесть в кабину. Тот в свою очередь предложил это место Наташе Вээмнэу, она отказалась, и спор о том, кому сидеть рядом с трактористом, закончился тем, что все разместились в тесном балке.

Сергей Володькин читал свои и чужие стихи. Голос у него был хрипловатый. Все стихи, грустные и веселые, он читал одинаково тягуче, и через некоторое время занятый своими мыслями Праву перестал различать слова.

Праву так и не придумал, с чего начнет разговор с жителями стойбища Локэ… Жаль, что Коравье не поехал с ними. Праву крепко рассчитывал на него… Чем же все-таки зацепить жителей стойбища? Как заинтересовать их той жизнью, от которой они отмахиваются, как от назойливого комара?..

– Люблю чукотский народ! – донесся до Праву голос Сергея Володькина. – Ты понимаешь, Наташа, это народ необыкновенной судьбы. Между природой и человеком ничего не было – ни техники, ни даже религии… И, несмотря на неблагоприятные условия, чукчи сумели сохранить в себе необыкновенные черты: исключительную честность, восприимчивость ко всему новому, блестящие способности к наукам…

– Ты что проповедуешь расовые теории?! – шутливо прервал его Праву.

– Совсем наоборот! – возразил Володькин.

– Вот это «наоборот» мне и не нравится, – сказал Праву. – Что за особый такой народ – чукчи? На советском Крайнем Севере таких народностей около тридцати. А потом эти рассуждения об исключительной честности чукчей порядком надоели. Поверь мне, Володькин, и у чукчей, как у всякого народа, есть и воры, и лжецы, я непорядочные люди… Читаешь в книгах, слышишь в разговорах: ах, какие они честные! Какие порядочные! И становится иногда стыдно за свою исключительную честность, выдуманную людьми…

– Ну, – развел руками Володькин, – вы это слишком, товарищ Праву.

– Может быть, – неожиданно покорно согласился Праву. – Но меня сейчас интересует не то, чем отличаются чукчи от других народов…

– Национальные особенности тоже нельзя отбрасывать, – заметил Володькин.

– Я не против национальных особенностей. Так уж сложилось, ничего не поделаешь. Но иногда у нас этими особенностями пытаются прикрыть вредные обычаи… А сейчас рождаются новые черты, присущие одной только расе. – расе коммунистического человека…

Трактор подошел к реке Маленьких Зайчиков. Праву разостлал на коленях подробную карту.

– Смотрите, друзья, в каком любопытном месте мы сейчас находимся. Вот отсюда, с берега Берингова моря, строители тянут полотно автомобильной дороги. Здесь в заливе Креста, около косы Мээчкын строится новый чукотский порт. Дорога идет от порта через горные перевалы, пересекает долину реки Амгуемы и наконец доходит до строящегося комбината…

Праву сложил карту.

– Вы представляете, что все это даст чукчам в глухой тундре по долинам рек – Амгуемы, Теплой и Маленьких Зайчиков… Промышленные предприятия, дороги, электростанции, посадочные площадки, авторемонтные мастерские. Механизируем оленеводческие бригады, как это уже делают в Чукотском районе. Вырастет в долине Маленьких Зайчиков новый человек – пастух-механизатор, новое поколение чукчей пойдет в промышленность… Кстати, мой братишка уже работает на строительстве комбината… Не будет больше такого несоответствия, какое наблюдается сейчас: у нас растет интеллигенция однобокая, гуманитарного направления – учителя, советские работники, а ведь нам не меньше нужны инженеры-механизаторы, хорошие изыскатели, экономисты…

– Захватывающая картина! – уважительно проговорил Володькин.

Праву послышалась в словах Володькина ирония, и он сухо сказал:

– И это будет очень скоро.

– А пока мы едем в стойбище, где люди живут почти на первобытном уровне, – напомнил Володькин.

– Маленькая кучка людей, – уточнил Праву.

Трактор взбирался на отлогий берег. Тракторист переводил рычаги со страшным скрежетом, и сани дергались, угрожающе натягивая стальной трос. Путники то и дело валились друг на друга от резких толчков. Докторский ящичек, лежавший на коленях у Наташи, несколько раз больно стукнул Праву по ногам. А у нее самой на лице отражались все усилия трактора, и Праву улыбнулся. Наташа смутилась и призналась:

– До сих пор не могу привыкнуть, когда машина на подъеме надрывается. Так и хочется сойти на землю и помочь.

– Кто в детстве много поездил на собаках, знает, каково им приходится, и жалеет даже машину, – сказал Праву.

Трактор остановился, и Мирон, заглянув в балок, объявил:

– К стойбищу подходим, видны яранги.

Праву велел остановиться.

– Отсюда пойдем пешком, – сказал он, ощущая непривычное волнение.

Чем ближе становились яранги, тем в большее замешательство приходил Праву. Он мысленно ставил себя на место жителей стойбища и приходил к выводу, что не следует ждать радушной встречи. Люди вообще не любят, когда кто-то вторгается в их привычную жизнь…

У самой большой яранги стояли три человека.

Рослый пожилой чукча выступил вперед, движением руки останавливая идущих.

– Зачем пришли сюда? – недружелюбно спросил он.

– Гостями пришли к вам, – как мог спокойно ответил Праву.

– Лучше бы вам повернуть обратно.

– Что же вы так негостеприимно встречаете?

– Мы видим, что вы недобрые гости. С худыми мыслями пришли.

– Не угадали, – невозмутимо отвечал Праву. – Мы пришли с добрыми намерениями. Хотим с вами поговорить и не возьмем у вас обглоданной косточки, если вы так встречаете путников.

– Нам не о чем разговаривать с вами. У нас разные языки.

– Однако я понял, что вы нас гоните. А мы слышали, что здесь придерживаются древних чукотских обычаев, которые чтят гостеприимство и ставят его превыше всего… Ты же чукча, – укоризненно сказал Праву, – почему ты такой?

– Я такой, какой нужно, – ответил пожилой чукча. – Мы трое избраны от всего стойбища разговаривать с вами.

– Хорошо, – вздохнул Праву. – Неужели будем говорить стоя?

– Пройдите в ярангу.

Праву с попутчиками вошли в чоттагин большой яранги. Меховой полог, подпертый палкой, открывал внутренность просторного спального помещения, сшитого из отборных оленьих шкур. Земля в чоттагине была чисто подметена, и на утоптанном полу не виднелось ни травинки. Сосуды из тонко оструганного дерева, сшитые оленьими жилами, стояли полукругом вдоль стен, а на перекладинах висели копченные над костром окорока, оленьи желудки, наполненные прокисшей кровью.

Косые лучи солнца падали через дымовое отверстие яранги, образуя светлый круг посередине чоттагина.

Гости и хозяева уселись кто где мог. Праву достал пачку «Беломора» и стал оделять собеседников. – Мое имя Праву, – назвал он себя. – Спутников моих зовут Вээмнэу и Володькин.

– Мое – Арэнкав.

– Мое – Мивит.

– Мое – Эльгар.

– О чем будет разговор? – нетерпеливо спросил Арэнкав и выпустил из ноздрей дым.

Праву, стараясь не глядеть на Арэнкава, вызывающего в нем неприязнь, заговорил. Он рассказывал о новой жизни, которой давно живут все чукчи.

Слушали его вежливо и внимательно. Но за этой показной заинтересованностью чувствовалось глубокое равнодушие и нетерпение: когда он кончит, наконец, говорить и приступит к делу, ради которого прибыл.

Ясно было, что и Арэнкаву и Мивиту давно известно все, и в стойбище Локэ они живут не по неведению, не потому, что заблудились в тундре. Один только старый шаман простодушно поддакивал. Все же Праву довел рассказ до конца, вытащил карту и разостлал ее на земляном полу.

– Смотрите сюда, – пригласил он хозяев.

– Мы эту бумагу нюхать не собираемся, – сказал Арэнкав.

– Я вас прошу взглянуть, а не нюхать.

– Непонятна нам эта премудрость, – отмахнулся Мивит.

– Вы только посмотрите, – мягко уговаривал Праву.

Головы стариков неохотно склонились над картой.

– Вот эти длинные полосы, – объяснял Праву, водя пальцем, – похожие на размазанный олений помет, обозначают горные хребты. Голубая жилка – Теплая река, а сбоку в нее впадает река Маленьких Зайчиков. Всмотритесь внимательно, и вы поймете бумагу, которая изображает землю около вашего стойбища.

– А это Большое озеро? – ткнул пальцем в голубой кружок Эльгар.

– Верно, – сказал Праву.

Арэнкав кинул недовольный взгляд на шамана и оттеснил его от карты.

Праву про себя улыбнулся и продолжал:

– Здесь пройдет дорога. С севера к ней вплотную подступают владения колхоза «Полярник», на юге пасет стада другой колхоз, который называется «Торвагыргын». Тут мы живем. А здесь, в долине Маленьких Зайчиков, строится большой поселок с каменными домами – там кончается дорога. Для того чтобы откочевать в другое место, вам надо спрашивать разрешения у хозяев пастбищ. Но и того, что вам оставляют, достаточно, чтобы содержать втрое больше оленей, чем у вас есть. Мы не хотим вам никакого зла, никто не собирается уговаривать вас вступать в колхоз. Живите, как жили, если вам это нравится. Можете приходить в поселок обменивать оленье мясо и шкуры на товары, можете даже селиться у нас, мы будем рады… Словом, поступайте, как вы считаете нужным…

Володькин, смирно сидевший рядом с Праву и доктором Наташей, вдруг заерзал и встал.

– Ноги затекли, – смущенно улыбаясь, объяснил он Праву. – Не могу на корточках долго сидеть… Знаешь, будто тысячи тупых иголок колются…

Праву кинул на него свирепый взгляд: только удалось заинтересовать стариков – и вдруг такое…

– Сядь! – крикнул он.

Ошеломленный Сергей послушно плюхнулся на плоский камень, бормоча:

– Да что ты… Да я…

– Николай, – тихо, но жестко произнесла Наташа, – не забывай, где находишься.

– Я-то не забываю, – огрызнулся Праву.

Арэнкав откровенно улыбнулся. Мивит вслушивался, стараясь понять, из-за чего вдруг поссорились гости. Шаман Эльгар беспокойно посматривал то на доктора, то на Сергея, то на Праву. Несколько раз старики удивленно переглянулись между собой.

Арэнкав радовался не только тому, что гости, по всему видать, не очень ладят между собой. Он никак не ожидал, что разговор примет такой мирный характер, и заранее приготовился протестовать против колхоза, паспортов и всех прочих ужасов, которыми пугал покойный Локэ.

– Мы услышали твои слова, – сказал Арэнкав, – мы поняли их.

– Тогда разговор окончен. – Праву поднялся с места. – Мы пошли обратно.

Было ясно, что сегодня больше не удастся поговорить ни с кем. Не стоило пока заводить разговор о школе и врачебном осмотре.

Все вышли из яранги.

– Подожди, – остановил Арэнкав Праву. – Хотя мы небольшие друзья с вами, но прими от нас подарок.

Он что-то шепнул Мивиту. Тот вернулся в ярангу и вынес оттуда на вытянутых руках деревянное блюдо, на котором лежали большие жирные прэрэм[10].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лахтак – порода тюленей. Кожа их особенно ценится как материал для подошв, ремней.

Вернуться

2

Чаут – аркан, применяется для ловли оленей.

Вернуться

3

Вэльвыегыт – специальные лыжи для ходьбы по глубокому снегу.

Вернуться

4

Аръапаны – мясной бульон.

Вернуться

5

Амын еттык – здравствуйте.

Вернуться

6

Нымэлкин – хорошо, отлично.

Вернуться

7

мухомор. Употребляется как наркотическое средство.

Вернуться

8

Вэлынкыкун – спасибо.

Вернуться

9

возглас крайнего удивления.

Вернуться

10

Прэрэм – оленья колбаса.

Вернуться