# Пусть этот круг не разорвется…

Милдред Тэйлор

В книге современной афро-американской писательницы рассказывается о негритянской семье Логанов, живущей в южном штате Миссури. Повествование ведется от лица одиннадцатилетней героини – умной, живой, наблюдательной негритянской девочки. Повесть насыщена событиями – интересными, подчас драматическими, ярко характеризующими начало 30-х годов нашего столетия. Первая книга о семье Логанов вышла в 1987 году под названием «И грянул гром, услышь крик мой…»

## 1

– А вон и Уордел!

Папа и мальчики, пристально вглядываясь в густеющие сумерки, проследили за маленькой фигуркой, которая, отделившись от дальнего леса по правую руку от нас, пересекла лощину, вышла на утрамбованную красную дорогу, а потом исчезла за деревьями по другую ее сторону. Мой старший брат, Стейси, сидел рядом с папой на передке фургона, а я с Кристофером-Джоном и Малышом расположились сзади.

– Вполне возможно, Кэсси, – согласился папа, хлопнув нашего мула Джека вожжами по спине, понукая его идти живее, так как ноябрьский день медленно угасал, а нам предстояло сделать еще одну остановку, прежде чем вернуться домой.

Мы уже проехали земли Моргана или, вернее, то, что привыкли называть землей Моргана, но что теперь стало собственностью государства, как и многие другие фермы, которые штат Миссисипи за неуплату налогов прибрал к рукам в последние четыре года, начиная с 1930. Мы проехали нашу школу Грэйт Фейс и церковные земли, на которых полукругом притулилось пять обветшалых школьных зданий на тощих кирпичных ногах. И уже приближались к плантации Грэйнджера, простиравшейся далеко на юг, на север и на восток и занимавшей площадь почти что в десять квадратных миль.[1] Впереди показался дом Сайласа Лэньера, некрашеный, серый, торчавший посреди высохших кустов хлопчатника. Это и было началом плантации Грэйнджера. Наискосок от него, спрятавшись за нестриженым кустарником и молодыми деревьями, стояли еще два дома – дом Эллисов и дом их тетки, миссис Ли Энни Лиис.

У начала узкой колеи, ведшей к дому Эллисов, папа попридержал Джека и направил на нее фургон. Следуя этой колеей, мы выехали на росчисть, где под углом друг к другу соседствовали эти два дома, вернее, лачуги. В одном жили Эллисы, в другом – миссис Ли Энни и ее внук Уордел. На крыльце дома Эллисов сидели босоногие сыновья Пейджа Эллиса: Дон Ли и Сынок. С ними были Крошка Уилли Уиггинс – лучший друг Стейси, еще один восьмиклассник и его брат Мейнард.

– Как дела, молодые люди? – приветствовал их папа, когда мы вылезли из фургона.

Папа был высокий, кожа у него была темно-ореховая, держал он себя с достоинством – все это, а также его репутация вызывали уважение. Мальчики встали, чтобы поздороваться с ним.

– Хорошо, мистер Логан, – ответили они. – Как поживаете?

– Прекрасно. – Папа каждому мальчику пожал руку, словно они были уже взрослые. – А где все?

Сынок мотнул головой в сторону заднего двора:

– Мама и папа там. И тетя Ли Энни с ними. Возятся с нашим старым мулом. У него опять колики.

– Они боятся, на этот раз он не оправится, – вставил слово Дон Ли, младший из братьев.

– Вот жалость, – сказал папа. – Пойду-ка я посмотрю, может, чем смогу помочь.

– Спасибо, сэр.

Мы следили глазами за папой, пока он через проход между домами шел к сараю, потом все уселись на ступеньках, а я на перилах.

– Вы давно уже здесь? – спросил Стейси Крошку Уилли. – По дороге мы останавливались у вашего дома, и мама ваша сказала нам, что ты с Мейнардом и Клэрис пошли к миссис Эйвери.

Крошка Уилли кивнул:

– Мама хотела, чтобы мы отнесли ей молоко, варенье и немного овощей. А на обратном пути Клэрис понадобилось зайти сюда, перемолвиться словечком с Телмой.

– Фью! Словечком! Наша Телма ведь совсем не любит поговорить, – высказался Сынок про свою старшую сестру. – Вам крупно повезет, если выберетесь отсюда до ночи.

– Все они такие, женщины, – вздохнул Крошка Уилли, – правда, Стейси? Говорят, перекинуться словечком, а будут болтать полчаса.

– Неужели? – удивился Стейси, как будто не знал про это.

– Ты что, совсем темный? Вот подожди, Кэсси подрастет, тогда увидишь.

– Чего это вы меня вспомнили? – всполошилась я, не слезая с перил крыльца. – Я сижу, никого не трогаю, а вы…

Крошка Уилли бросил на меня лукавый взгляд:

– Все еще впереди.

В ответ я сердито посмотрела на него:

– Что впереди?

– Подрастешь – узнаешь.

– Ну, парень…

– Как они, Эйвери? – перебил меня Стейси. В последнее время он вообще завел эту гнусную привычку – перебивать меня.

Крошка Уилли, упершись локтями в ступеньки, откинулся назад и пожал плечами:

– Все так же. Ничего веселого.

– Сидел бы у тебя брат в тюрьме, я бы посмотрела, какой бы ты был веселый, – выпалила я.

Он оглянулся на меня с улыбкой:

– Ты совершенно права, Кэсси. Не думаю, чтобы я стал особенно веселиться.

– Есть у них какие-нибудь новости? – спросил Стейси. – Насчет суда, я имею в виду.

– Честно говоря, они сами ничего не сказали, а я не спрашивал… Думаю, мне и не следовало.

Стейси тяжело вздохнул:

– Тошно от всего этого. Кто бы мог представить себе такое всего год назад… всего год назад…

Мы все задумались над его словами, окруженные предвечерней тишиной. Вдруг Сыпок воскликнул:

– А вон Дюбе! Дюбе Кросс!

Мы поглядели на дорожную колею позади фургона и увидели, как во двор входит долговязый паренек. В свои шестнадцать лет Дюбе Кросс походил скорее на мужчину, чем на мальчика. Но, несмотря на высокий рост, он был все еще в пятом классе. Босой, в небрежно залатанных штанах, которые ему были коротки, в заштопанной рубашке, которая была ему явно мала. Он пересек двор и, как обычно заикаясь, приветствовал нас. Потом обратился к Стейси:

– Я к-к-как раз шел к-к-к вам, к-к-когда увидел, к-к-как вы св-в-вернули с-с-сюда. Маме нужно м-м-молоко для маленьких, и я по-д-д-думал, может, надо сд-д-делать для вас к-к-какую-нибудь работу.

– Дюбе, – влезла я, – Ба сказала, что можно просто забрать молоко и…

Стейси снова оборвал меня:

– С работой мы и сами справляемся, но, если хочешь, приходи утром доить, думаю, папа будет считать, ты расплатился.

– Но это же наша работа! – возмутился Малыш, который ко всем своим обязанностям относился очень серьезно.

Наш толстяк Кристофер-Джон был потактичнее и тихонько ткнул Малыша под ребра. Тот заткнулся.

– Хорошо, т-т-только мы все равно б-б-будем у вас в д-д-долгу.

– Что ты! Можете забирать молока сколько угодно, – заверил его Стейси. – Вы сделаете нам одолжение, если заберете его, честно говорю. В наши времена нет смысла везти его в город. Все равно почти ничего за него не получим.

Дюбе кивнул, принимая слова Стейси на веру, но чувствовал себя неловко. Он был гордый, и, хотя мы охотно отдавали лишнее молоко и ему, и другим семьям, у кого не было дойных коров, я видела, что Дюбе стыдно просить об этом. И все-таки он просил, потому что считал себя главой семьи. Именно поэтому. Он жил с матерью и целым выводком младших братишек и сестер в крытой толем хижине на Солджерс Роуд и уже не один год помогал ей вместо отца заботиться о детях. Правда, несмотря на все его усилия, Кроссам приходилось туго. Подобно всем, живущим на Солджерс Роуд, у Кроссов не было земли – ни своей, ни арендованной. Они были поденными рабочими и собирали хлопок за плату. А платили поденным рабочим меньше и обращались с ними хуже, чем с остальными членами сельской общины. Им жилось тяжелее нас всех.

– Почему бы тебе не поехать назад с нами? – предложил ему Стейси. – Отсюда мы прямо домой, а у нас там полно свежего молока от утренней дойки. Ты его возьмешь вам на ужин.

– Б-б-большое спасибо, Стейси. Но лучше, если в-в-вы не против, я сначала п-п-приду доить. З-з-завтра утром.

Стейси понял его и кивнул:

– Делай, как считаешь нужным.

– Ну, – сказал Крошка Уилли, поднимаясь, – кажется, наша Клэрис совсем там пропала. Клэрис! Выходи! Нам пора!

Но Клэрис лучше знала, когда ей выходить. Наконец она появилась, и Уиггинсы вместе с Дюбе отправились восвояси, а с заднего двора появились папа и миссис Ли Энни Лиис.

– Так-так! – воскликнула тетушка Ли Энни, остановившись на углу своего дома. – Это что же, никто не хочет меня даже обнять? – Уперев руки в боки, она сделала вид, что сердится.

Хотя ни я, ни мальчики терпеть не могли обниматься-целоваться, с тетушкой Ли Энни мы не прочь были поздороваться. Кроме всего прочего, она была очень занятная и нравилась нам.

Обнявшись с каждым, тетушка Ли Энни потащила нас к своему крыльцу.

– Ох и рад будет мой Рассел повидать вас! – сказала она.

– Рассел? – удивилась я.

Она остановилась и поглядела на меня:

– Да разве ж Сынок и Дон Ли не сказывали вам? Он нынче утром вернулся. Пошел сейчас навестить тетю Кэлли Джексон, но я уж послала за ним Джейвена. Он вот-вот придет.

Я ужасно обрадовалась. Мы все любили Рассела. Рассел Томас был сыном старшей дочери тетушки Ли Энни. Она его растила вместе с двоюродным братом Рассела – Уорделом. Прошел год с небольшим, как Рассел уехал жить на север к своему дяде в штат Индиана, и мы его давно не видели.

От счастья тетушка Ли Энни так и сияла улыбкой.

– И всегда-то он был от тебя без ума, Дэвид, – сказала она папе, открывая перед ним дверь. – Помнишь, он так и ходил за тобой по пятам?

В однокомнатном домике царил терпкий дух горящих сосновых поленьев, жареного арахиса вкупе с ни с чем не сравнимым запахом маринованных овощей. Там было уютно и так хорошо пахло, что мы с мальчиками, набрав полные горсти теплого арахиса, уселись было на тетушкин матрас из кукурузных листьев, чтобы насладиться им, как в комнату вошли мистер и миссис Пейдж Эллис. А несколькими минутами позже прибыли Сынок, Джейвен и Рассел Томас – темнокожий девятнадцатилетний юноша в военной форме.

– Смотри-ка, – сказал папа, вставая, чтобы приветствовать его, – ты, стало быть, вступил в армию.

Рассел широко улыбнулся и пожал папе руку.

– Решил, что уж лучше так, чем помирать с голоду, мистер Логан. – Он улыбнулся нам, детям, и сел к огню. – За год на чужбине я хорошо понял это. А теперь вот, чтобы совсем не зачахнуть, решил перед службой заглянуть домой да подзаправиться стряпней матушки Ли.

Тетушка Ли Энни одобрительно хлопнула внука по колену и рассмеялась.

– На чем же ты приехал? – спросил его папа.

– До Джексона добрался на поезде, потом пересел на автобус, шедший в Стробери. К сожалению, у меня всего четыре дня. Хочу в понедельник утром успеть на автобус, который идет в Индиаполу, повидать маму, провести с ней денек, потом вернусь. Конечно, времени всего ничего, но мне и с вами не терпелось увидеться.

– Мы тоже рады, что ты заехал, – сказал папа.

– Помни, что я тебе уже говорил, парень, – заметил мистер Пейдж Эллис, доставая из кармана рубашки щепотку табака. – Поосторожней там на своей солдатской службе в Делте. Этим белым в Делте палец в рот не клади.

Папа усмехнулся:

– А разве не везде белым палец в рот не клади?

– Вот уж что верно, то верно! – рассмеялся Рассел.

– Да еще там людей мистера Билбо видимо-невидимо, – вставила миссис Эллис.

– Этого старого черта, – проворчала тетушка Ли Энни.

– Всюду, где цветные, полно людей Билбо, – заметил папа.

– Кто этот Билбо? – тихо спросила я у Стейси.

Стейси наморщил лоб:

– Кажется, губернатор или в этом роде. Где-то то ли в Джексоне, то ли в Вашингтоне.

– Подумаешь! – Я никак не могла взять в толк, почему кому-то в Джексоне или еще того дальше, в самом Вашингтоне, есть дело до папы или до тетушки Ли Энни.

Тетя Ли наклонилась, чтобы поворошить в очаге угли.

– А знаете, – сказала она, – однажды я его собственными ушами слышала, когда работала у белых. Тому лет двадцать назад. И его, и этого подлого губернатора Вардамена. Оба ведь считали, что все цветные не лучше животных. Говорили, будто бог хотел, чтоб всюду командовали только белые. – В ее глазах появился озорной огонек. – Попался бы мне хоть один из этих окаянных, я б ему показала, как умеют командовать черные.

Все взрослые, кроме миссис Эллис, засмеялись.

– И все равно, Рассел, говорю тебе, – она посмотрела ему прямо в лицо, – будь осторожен. Лучше сними эту форму.

– Ха, тетя Леора, они меня пальцем не тронут. – Рассел подмигнул остальным. – Я же представитель власти Соединенных Штатов.

Миссис Эллис хмыкнула:

– Чепуха! Представитель власти Соединенных Штатов! Плевать они хотели на всякую власть. Только дай повод, они тебя в два счета прихлопнут. Вон намедни они избили трех цветных парнишек в этой самой Делте, хотя те тоже были представителями власти Соединенных Штатов.

Рассел согласно кивнул, решив поставить на этом точку. Потом добавил:

– Слышу все ваши разговоры про подлых белых и вижу: вы тут столкнулись с неприятностями этим летом, да?

Я одновременно со Стейси взглянула на папу, но он спокойно отправил в рот свою пустую трубку.

– Мягко сказано «неприятности», – не выдержала миссис Эллис.

– Попал в беду Ти-Джей,[2] сын Джо Эйвери, – пояснил мистер Эллис. – Хороводился тут с двумя, не считая братьев Симмзов…

– С белыми ребятами? – не поверил ушам своим Рассел.

Мистер Пейдж Эллис покивал головой:

– Втроем они взломали и обчистили лавку Барнета в Стробери и…

– Ты помнишь эту лавку, сынок? – спросила миссис Эллис.

– Еще бы! Старый болван Барнет все еще держит ее? – Рассел начал кое-что смекать, но не хотел этому верить.

– Его убили, – сказала миссис Эллис.

– Не может быть!

– Белые обвинили сына Эйвери и еще двоих цветных, будто это они убили, – продолжал мистер Эллис. – Не захотели поверить, что братья Симмзы. А потом заявились домой к Эйвери и, если бы не пожар на земле нашего брата Логана, линчевали бы мальчишку.

– Этот пожар – перст божий, – прервала рассказ тетушка Ли Энни, качая головой. – Указующий перст божий во спасение.

– У тебя чуть ли не четверть урожая сгорела, да, Дэвид?

Папа затянулся трубкой и, встретившись глазами с мистером Эллисом, невозмутимо кивнул.

Рассел в полном молчании обдумывал все сказанное. Наконец, оглядев каждого, спросил:

– И что же с мальчишкой?

– Все еще в тюрьме там, в городе. – Тетушка Ли Энни качнула головой в сторону Стробери.

– Вы надеетесь, его будут судить? – спросил Рассел.

– Если и будут, то только благодаря мистеру Джемисону, – сказала миссис Эллис. – Он столько сил положил, чтоб добиться этого. Но они все равно повесят Ти-Джея.

Ее утверждение было окончательно и бесповоротно. Тут мне очень захотелось уйти.

Словно почувствовав, что мне не по себе, Сынок вскочил с постели и повлек мальчиков и меня за собой. Стейси тоже пошел, но отстал и, когда мы вышли на крыльцо, остался стоять в стороне, пристально вглядываясь в лесную синь. Сынок съехал с перил и позвал нас:

– Эй, что я вам покажу!

– Что? Что? – Кристофер-Джон, Малыш и я окружили его.

Сынок расплылся в улыбке и поглубже засунул руку в карман потрепанных брюк.

– Смотрите, что Рассел привез нам. – Он вытащил из правого кармана сжатый кулак и медленно раскрыл его.

Дон Ли проделал то же самое.

– Ой! – выдохнули мы трое одновременно.

На ладони у них лежало десять мраморных шариков разного цвета.

– Тут еще не все, – сказал Дон Ли. – Покажи-ка им настоящего красавца.

Не спеша Сынок засунул руку в другой карман и с гордой улыбкой извлек свое сокровище. Голубой красавец, окутанный изумрудно-зеленой дымкой. Сынок подставил его на протянутой руке бледному ноябрьскому солнцу, затем приблизил, чтобы каждый мог посмотреть сквозь него.

Малыш и Кристофер-Джон ахнули от восторга, и даже Стейси удостоил его звания «симпатяга», а я так просто была зачарована им. У меня даже глаза полезли на лоб – так я на него глазела; и, не долго думая, протянула руку, чтобы забрать его у Сынка и поближе рассмотреть. Но Сынок тут же крепко сжал кулак.

– Этакого красавца никому нельзя трогать, кроме меня, – сказал он.

– И меня, – напомнил Дон Ли.

Сынок не отреагировал, но мне показалось, что и Дону Ли нельзя подходить близко к этому мраморному чуду.

– У, жадоба! – рассердилась я. – Очень нужен твой паршивый шарик! Я только хотела хорошенько рассмотреть его. Раскрой руку!

Сынок остался глух к моей просьбе, он засунул сокровище обратно в карман и похлопал по нему, чтобы убедиться, что его чудо в целости и сохранности. Потом, словно в нем проснулись угрызения совести, раскрыл правый кулак.

– Хочешь, сыграем? – предложил он.

Я высыпала все мраморные шарики, какие выиграла на днях у Кертиса Гендерсона. Сынок с презрением поморщился.

– Это все, что у тебя есть?

– Все, что мне понадобится, – ответила я, уверенная, что через три хода три из его мраморных шариков будут мои.

– И у меня есть один, – объявил Малыш, прибавляя четвертый шарик к моей кучке. – Чур, один удар мой, – добавил он.

– Лучше спустимся сюда, – сказал Сынок, спрыгнув на землю. – На крыльце слишком широкие щели между досками.

Все, кроме Стейси, тоже спрыгнули. Он остался на крыльце.

– Ты что, не будешь играть? – спросила я его.

– Нет, я возвращаюсь в дом.

Меня это просто взбесило. Еще год назад Стейси бы как миленький соскочил на землю, чтобы играть в шарики, а теперь, когда ему стукнуло тринадцать, он так изменился, что совсем редко снисходил до игры с нами. Мама сказала, это потому, что он становится мужчиной, ему полагается меняться, и я тоже буду меняться. Не знаю, может, и так, только мне все ото не нравилось, лучше б ни он, ни я никогда не менялись. Но, наверное, так полагается в жизни, чтобы все менялось. Не знаю, не знаю, только была б моя воля, я бы навесила на время железный замок, чтоб оно остановилось.

– Стейси сильно переживает, да? – высказался Сынок.

Оп знал – впрочем, как и все, – что Стейси больше других дружил с Т. Дж. Эйвери. Последние годы Стейси был не только лучшим, но, пожалуй, единственным его другом. Хотя многие, и я в том числе, не были без ума от Ти-Джея, Стейси всегда оставался ему другом, пока прошлой весной по вине Ти-Джея мама не потеряла работу в школе Грэйт Фейс. Но даже несмотря на это, Стейси не бросил его. В ту ночь, когда был убит Джим Ли Барнет, Ти-Джей прибежал к Стейси, и Стейси помог ему.

– Вы тоже думаете, что беднягу Ти-Джея приговорят к смерти? – спросил Сынок, продолжая машинально помешивать в руке мраморные шарики; об игре все уже позабыли.

Я обдала его холодным взглядом. Я боялась даже думать о Ти-Джее, о том, что может случиться.

– Мы, кажется, собирались играть? – сказала я.

Сынок посмотрел на меня и пожал плечами:

– Ладно, давай играть.

Он очертил палочкой внешний и внутренний круги для нашей игры. Смешал мои и свои шарики с шариком Малыша, разложил их во внутреннем круге, а потом встряхнул в руках мой красный и свой желтый шарики. Кристофер-Джон закрыл пальцами-коротышками Дону Ли глаза, и Дон Ли вытянул из рук брата красный шарик. Значит, мне было первой бросать.

– Кэсси, пожалуйста, дай мне бросить, – попросил Малыш; он, как и я, сидел на корточках, но при этом старался не запачкаться. – Ведь один шарик мой, правда?

Я начала было протестовать, но потом передумала, потому что мне нужен был его шарик, и я вовсе не хотела, чтобы он забрал его из круга.

– Ладно, – согласилась я, – только дай мне сначала сбить один их шарик, а потом будет твоя очередь.

Малыш нахмурился, но согласился. Он был рассудительный ребенок и отдавал себе отчет, что у меня и опыта было побольше, и шарики я кидала куда более метко.

Цель игры заключалась в том, чтобы вышибить шарики противника из круга. Если вышиб, значит, шарик твой. Я кидала просто здорово, правда, на этот раз ни Сынку, ни Дону Ли не везло, хотя обычно они были отличными стрелками. Мы с Малышом ловко выиграли у мальчиков четыре шарика подряд. Даже Кристофер-Джон рискнул бросить свой и выиграл. В общем, мы почти уже обчистили Сынка и Дона Ли, когда вдруг раздался голос папы:

– Чем это вы здесь занимаетесь?

Не выпуская мраморный шарик из рук, я обернулась. Мы так увлеклись игрой, что не заметили, как он вышел из дома.

– Играем в шарики, – ответила я.

– Папа, мы их раздели! – похвалился Малыш.

– В самом деле?

– Да, сэр! – Кристофер-Джон еще никак не мог прийти в себя от восторга.

– Так, так. По-моему, вам следует вернуть эти шарики Сынку и Дону Ли.

– Как это? – возмутилась я. – Мы их выиграли честно!

Папа указал рукой на шарики.

– А ну-ка, Сынок, и ты, Дон Ли, забирайте свои шарики.

Кристофер-Джон, Малыш и я в недоумении смотрели на папу, а Сынок и Дон Ли с радостью накинулись на свои шарики, которые по справедливости уже принадлежали нам.

– А эти что? – спросил папа, имея в виду три мраморных шарика, оставшиеся лежать на земле.

– Это наши, – ответила я.

– Дай их сюда.

Я собрала шарики и отдала папе, включая тот, что был у меня в руке. Папа засунул их в карман пиджака и сказал:

– А теперь живо в фургон. Мы едем.

Когда мы уже распрощались с тетушкой Ли Энни, Эллисами и двинулись домой, папа сказал:

– Я прошу вас больше никогда не играть в шарики.

Малыш, Кристофер-Джон и я с отчаянием уставились на папу. Только Стейси казался равнодушным. Уж коли он считает себя выше какой-то там детской игры в шарики, папин запрет, стало быть, его никакой стороной не касается.

– Я слишком часто наблюдал, как это ведет к азартным играм, – сказал папа. – А азартная игра словно болезнь. Она может погубить человека. Стоит вам, пусть в игре, завладеть чем-нибудь чужим, у вас невольно зародятся низкие чувства. Поймите, вот вы играете в мраморные шарики, и все идет гладко. Но в один прекрасный день кто-то из вас рассердится, что проиграл, или обвинит другого в плутовстве – и всё, выйдет неприятность. А то еще кто-нибудь решит, что играть на шарики неинтересно, и начнет вместо мраморных шариков ставить деньги. Вот вам и азартная игра!

– Папа, но мы не собирались делать ничего плохого, – запротестовала я.

– Сейчас нет, Кэсси, девочка моя, я уверен. Поэтому и прошу вовремя бросить эту игру. Можно ведь во что-нибудь другое играть.

– Но, папа…

– Я своего мнения не изменю, так что намотайте себе на ус: сегодня вы играли в шарики в последний раз. Передумаете – сами знаете, что вам за это будет.

– Да, сэр, – хором ответили мы без всякого энтузиазма.

Я хорошо знала, что, нарушь мы его запрет, не избежать нам ремня, хотя лично я никакого смысла в этом запрете не видела. Мы же не в азартную игру играли. А игра в шарики была моя любимая игра. К тому же я ловко кидала, лучше многих других, в том числе и Сынка. До чего мне не хотелось подчиняться! Но выбора не было. И Кристофер-Джон, и Малыш, и я прекрасно знали, что папа выполнит свое обещание. Без всяких «но» или «если».

Сынок сам первый начал. Я сидела тихо-мирно в воскресной школе, бормотала про себя стихи из Библии, как вдруг он вытаскивает свой изумрудно-голубой мраморный шарик и показывает ребятам, надежно укрывшимся за спинами слушателей из первого ряда. Он перекатывал его между большим и указательным пальцем, давая каждому полюбоваться, как мрамор переливается на свету. Но, строго придерживаясь правила, никому дотронуться до него не позволял. В конце концов я не выдержала и шепнула Малышу:

– Нет, я не успокоюсь, пока не заполучу его.

Кристофер-Джон в ужасе повернулся ко мне.

– К-кэсси, тебе нельзя! Забыла, что папа сказал?

– Хочу шарик!

– А порку тоже хочешь? – напомнил Малыш.

– Пускай, даже если папа узнает, все равно я должна что-нибудь придумать, и Сынок отдаст мне этот шарик. Может…

– Кэсси!

К нам подошла миссис Летти Лав, учительница воскресной школы.

Я тут же вскочила.

– Да, мэм?

– Ты выучила стихи из Библии, которые были заданы на эту неделю?

– Да, мэм. «Не возжелай дома ближнего своего, не возжелай добра ближнего своего», – без запинки выпалила я, нисколько не смутившись.

Миссис Лав улыбнулась, очень довольная. Я села, тоже улыбнувшись и поглядывая на Сынка в нашем ряду. Могло статься, он любуется великолепием своего мраморного шарика последние считанные минуты, так как я твердо решила завладеть им в течение ближайшего часа.

Сразу же по окончании воскресной школы мы с Малышом отыскали Мейнарда Уиггинса и Генри Джонсона, которые все время занятий бренчали в кармане своими шариками. Мы предложили им сыграть на следующих условиях: они ставят свои шарики против десяти шариков Сынка, а я буду водить, буду кидать шарик и обещаю, что, если промахнусь, у Мейнарда и Генри будет право отыграться. А если выиграю, они разбогатеют на столько шариков, сколько выставили. Если же проиграю, такова, значит, судьба. Мне от игры хотелось одного – заполучить изумрудно-голубой шарик Сынка.

Пока мы все это обсуждали, появился Джо Маккалистер с младшей сестренкой Сынка на руках. Джо был коротышка на кривых ногах, с лицом то ли двадцатилетнего юнца, то ли сорокалетнего мужчины.

– Вы чего это, молодежь, затеваете, а? – спросил он.

– Ничего, Джо, – ответила я; все звали его просто Джо.

– Видите, какая у нас хорошая девочка? – сказал он, показывая на двухлетнюю Доррис Энн. – Она любит дядю Джо.

– Ну и хорошо, – ответила я, мечтая поскорее от него отделаться, чтобы заняться нашими срочными делами.

– Ее мама всегда просит меня присмотреть за ней. И папа тоже. Они знают, что дядя Джо о ней хорошо заботится.

– Да… конечно… Джо, кажется, ее зовет мама, – нашелся Генри.

Джо замер, вскинув голову в сторону церкви.

– Не слышу, – сказал он.

– А мне кажется, звала, – настаивал Генри.

– Ладно, пойду проверю.

– Послушай, – сказал мне Мейнард, когда Джо ушел. – Сынок вряд ли поставит свой изумрудно-голубой.

– Поставит, – с уверенностью заявила я.

– Откуда ты знаешь? – спросил Генри. – И вообще, почему ты думаешь, он захочет играть?

– Потому что он жадина, вот почему! Ну, хватит, даешь ты мне свои шарики или не даешь? У нас осталось всего полчаса до проповеди.

Мейнард и Генри уединились ненадолго, чтобы посовещаться. Вернувшись, они объявили, что доверят мне рискнуть их достоянием. Но оговорить все условия с Сынком должны они сами – так мы сообща решили. Когда они отправились на переговоры, я вдогонку им крикнула:

– Скажите ему, чтобы ставил в игру все десять своих шариков. Если не все, нет смысла играть. Только ничего не говорите про изумрудно-голубой. А то испугается.

Кристофер-Джон, с неодобрением взиравший на эти приготовления, не сулившие ничего доброго, старался объяснить мне всю глупость затеянного.

– Кэсси, папа с тебя шкуру снимет, если узнает. Ты что, не понимаешь? Какая муха тебя укусила?

Он был, конечно, прав, но даже мысль о папином ремне не смогла меня заставить изменить мои планы. Этот изумрудно-голубой словно обрел надо мной какую-то подлую власть. И я дала обещание себе и богу, что, если завладею им, никогда в жизни больше не буду играть в шарики. А может, если мне особенно повезет, папа даже не узнает, что я его не послушалась.

Мейнард и Генри очень скоро вернулись. Договор был заключен. Мы встретимся с Сынком возле поваленного дерева, в пяти минутах ходьбы от опушки в глубь леса.

– Ну вот! – воскликнул Малыш, не очень довольный местом встречи.

Чтобы добраться до поваленного дерева, надо было продираться через густые заросли, и ничего не стоило запачкаться. А Малыш был жуткий чистюля и трясся над всем – и над платьем, и над школьными принадлежностями, и над всем прочим. Он нахмурившись осмотрел свою чистенькую, без единого пятнышка, курточку, штаны и ботинки, потом вскинул взгляд на Генри и Мейнарда и спросил:

– Разве не могли вы выбрать место получше?

– Нельзя играть слишком близко от церкви, – объяснил Мейнард. – Так вы идете или нет?

– Идем, идем! – ответила я и поспешила к корпусу, где занимались средние классы: тропинка в лес начиналась как раз позади него.

Решив, что ставка сделана слишком серьезная, Малыш не рискнул отстать от всех и пошел вслед за Мейнардом и Генри. А Кристофер-Джон то и дело останавливался и на весь лес верещал, что не только папа, но сам господь бог нас покарает.

– Вот что, не приставай, а лучше вообще отваливай! – заявила я ему, когда мы дошли до поваленного дерева, где уже собрались Сынок, Дон Ли и еще Кертис Гендерсон.

– Ну давай лучше вернемся!

– Нет уж, пока не заполучу изумрудно-голубой, – прошептала я.

Распахнув пальто, я запустила руку в карман – единственную полезную деталь моей одежды – и вытащила мраморные шарики, которые мне доверили на хранение Мейнард и Генри. Потом устроилась поудобней на корточках, стараясь при этом не пачкать в грязи пальто.

И сражение началось.

Сынку везло. Первый выстрел был его, и одним ударом он вышиб сразу три шарика. Я потеряла хладнокровие и промазала.

– Кэсси! – завопил Мейнард.

Оба – и он, и Генри – скорбно уставились на быстро редевшую шеренгу их шариков. И тут же потеряли всякую веру в меня.

Сынок загоготал:

– Вы что, не знали, девчонкам лучше со мной не тягаться!

Он снова ударил, но на этот раз промазал.

– Так тебе и надо! – Наш Малыш любил справедливость.

Настала моя очередь. У меня даже руки вспотели, хотя день был прохладный. Но только я приготовилась ударить, как Мейнард вцепился в меня.

– Дай лучше я ударю.

Я вырвала руку из его клещей и, не успели они с Генри что-либо возразить, бросила мой шарик. Попала! Игра стала моей. Наконец вылетел со свистом последний мраморный шарик Сынка, теперь и он перешел в наши руки. Я откинулась назад, упершись локтями в землю, и не сводила с Сынка глаз. Казалось, он не отдает себе отчета, что разбит наголову. А Малыш, Мейнард, Генри и… да, да, и Кристофер-Джон громко ликовали – наша взяла!

– Лучше заткнитесь все! – потребовала я.

Вот-вот должен был зазвонить колокол, а проблема с изумрудно-голубым еще не была решена. Все сразу замолчали.

– Знаешь, Сынок, – начала я, – мне ужасно неприятно, что ты все проиграл и остался без ничего. Тем более что это ведь был подарок Рассела, эти мраморные шарики.

Я остановилась, затаив дыхание, наблюдая, как у него меняется выражение лица от моих сочувственных слов.

– Предлагаю тебе, – заговорила я снова, когда почувствовала, что он достаточно окрылен надеждой, чтобы принять мои условия, – если хочешь, мы дадим тебе шанс отыграть все твои шарики плюс наши. Одним ударом, но…

– Постой-ка, Кэсси! – крикнул Мейнард; Генри его поддержал.

Они уже успели разделить между собой шарики, позабыв, что я-то еще не получила того, что хотела.

Я оборвала их взглядом. Это я от папы научилась так смотреть, когда он был очень сердит или очень серьезен. Мейнард и Генри тут же прикусили язык.

– Но… но у меня же ничего не осталось, чтобы отыграться, – пробормотал Сынок.

– А твой изумрудно-голубой?

У Сынка так и отвисла челюсть.

– Выиграешь, – предложила я, – получишь его обратно. И не только его, а все двадцать. И будешь бренчать ими в своем кармане. Мы оба сделаем выброс против изумрудно-голубого. Кто первый вышибет его за внешний круг, тот его получит. – Я чуть не задохнулась от собственной хитрости. – Бей первым, не имею ничего против.

Малыш и Кристофер-Джон посмотрели на меня, не веря ушам своим. А Генри и Мейнард совсем приуныли.

Сынок задумался.

Стояла тишина.

Он вытащил из кармана изумрудно-голубой и потряс в ладони.

Изумрудно-голубой был уже наполовину мой! И я даже испытывала сочувствие к Сынку. За каких-то несколько минут он потерял почти все свое богатство. И если теперь станет играть на изумрудно-голубой, он – дурак.

– Идет, – сказал он, кладя мраморный изумрудно-голубой во внутренний круг.

Папа оказался прав. Если игра в шарики – азартная игра, то она и в самом деле как болезнь. Да, но тогда и у меня не очень-то все хорошо со здравым смыслом: рискую заработать нешуточную порку за кусочек стекла, за камешек! Выходит, я не меньше дура, чем Сынок. Ну и ладно.

– Давай, – сказала я. – Кидай!

Сынок, нервничая, облизнул губы и бросил.

Промахнулся.

Я – нет.

– Ты выиграла, Кэсси! Ты выиграла! – завопили Малыш и Кристофер-Джон, хлопая меня по плечу, когда я потянулась за своим призом.

Ласково поглаживая пальцами изумрудно-голубой шарик, я подставила его лучам солнца. Он был просто чудо.

– Нам пора возвращаться, – напомнил Кристофер-Джон. – Колокол вот-вот зазвонит.

Сынок застыл с вытянутым лицом, потом как-то рассеянно поглядел на меня, на шарик и поспешил уйти вместе с Доном Ли. Мне не понравилось, как он посмотрел на меня. Ведь мы все-таки были друзья. И я отправилась с Малышом и Кристофером-Джоном вслед за Генри и Мейнардом. Из леса мы вышли счастливые от сознания победы.

Но на этом наше счастье оборвалось. Возле корпуса средних классов стоял наш папа. Я глянула на Кристофера-Джона и Малыша. Они поглядели на меня. Потом мы все – на папу.

– Подходите, подходите, – сказал он.

Папа медленно обвел нас взглядом и кивнул в сторону моего кулака, крепко сжимавшего мраморный шарик.

– Я, кажется, догадываюсь, что у тебя там.

Я глотнула раз и два, пытаясь промочить горло. Папа не сводил с меня глаз.

– Д-да, сэр. – Отрицать смысла не было. Я только ломала себе голову, откуда он мог узнать.

– Ну что ж, – сказал папа, – думаю, тебе следует отдать это тому, у кого ты взяла, ты согласна?

– Да, папа.

– А теперь нам лучше вернуться в церковь. Проповедь вот-вот начнется.

О ремне папа не упомянул, но разве в этом была нужда? Что папа обещал, то нам даст.

По дороге в церковь в животе у меня ныло, к горлу подступала тошнота. У церкви к нам подошла сестра Сынка – Лу Элла Эллис.

– Мистер Логан, вы не видели Джо? – спросила она. – Я только что дала ему подержать Доррис Энн и нигде не могу его найти.

– Наверно, он где-то здесь, – сказал папа.

– Я и в церкви уже смотрела. Их нет там.

Тут громко зазвонил большой чугунный колокол. Он сзывал к проповеди. Папа глянул на колокольню, Лу Элла невольно тоже и просто обомлела. Папа легонько коснулся ее руки. Верхом на веревке, которая раскачивала церковный колокол, сидела Доррис Энн, заливаясь смехом от восторга. Рядом с ней не было никого.

– Не окликай ее, – предупредил папа. – Она может выпустить веревку.

Потом он кинулся к боковому входу в церковь, что вел на колокольню.

Мистер Пейдж Эллис заметил папу, спросил Лу Эллу, что случилось, и тут же ринулся за ним, а следом и мы с Лу Эллой.

Когда мы достигли боковой двери, папа уже ступил на приставную лестницу, ведшую на колокольню. А над ним стоял Уордел Лиис с малышкой Доррис Энн на руках. Теперь уже взгляды всех были прикованы к стройной фигуре этого симпатичного, даже красивого пятнадцатилетнего подростка с кожей словно жженный сахар и с желтыми глазами, не сводящего с папы пристального взгляда.

– Эй, парень, что это ты там делаешь с ребенком на руках? – крикнул ему мистер Эллис. – Тебе же не два года! Должен был бы понять, что ребенок может упасть.

Папа хотел было что-то сказать, но заметил, как Уордел слегка покачал головой. Доррис Энн была в полной безопасности у него на руках, но спускаться вниз он не собирался.

– Передай мне ребенка, сынок, – мягко сказал папа.

Уордел, следя за папой, колебался, потом, словно передумав, протянул ему Доррис Энн. Папа спустился с лестницы и передал девочку ее матери.

– А ну, спускайся! – крикнул мистер Эллис.

Уордел стал медленно спускаться. Но не успел спуститься донизу, как мистер Эллис сдернул его с лестницы.

– У тебя что, последний ум отшибло? Тебя следовало бы выпороть. Разве можно таскать наверх ребенка?

Уордел перевел взгляд на мистера Эллиса. Его лицо выражало какую-то беспомощность.

– Открой рот, скажи хоть что-нибудь! Что тебе понадобилось делать там наверху, да еще с ребенком? – Из-за того, что Уордел молчал, мистер Эллис злился все больше.

Но папа остановил его, положив руку ему на плечо:

– Пусть мальчик войдет в церковь, Пейдж. Ничего плохого ведь не случилось.

Мистер Эллис отвлекся от Уордела, и тот быстро пробежал сквозь толпу, собравшуюся вокруг, и бросился прямо в лес.

– Ты просто не знаешь, что это за мальчишка, Дэвид, – сказал мистер Эллис. – У него, по-моему, с головой не в порядке.

– Он не хотел сделать ничего дурного. – Папа покачал головой. – Я думаю, он полез наверх, чтобы снять оттуда ребенка.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что она сама туда взобралась?

– Нет… – Папа секунду помолчал. – Нет, этого я не говорю. Но не сердись так на мальчонку. Я уверен, он только хотел помочь.

Все направились ко входу в церковь. Я оглянулась на лес, куда убежал Уордел. Вдруг, откуда ни возьмись, появился Джо и тоже кинулся бегом в лес. Я глянула на папу: заметил ли он? И тут подумала: а где же пропадал сам Джо все время, пока Доррис Энн была на колокольне? Ведь только он мог звонить в колокол. Но я не успела переговорить об этом с папой, так как он поторопил меня войти в церковь, где нас встретил хор прихожан: «Берегитесь, грешники! Судный день грядет». Это живо напомнило мне о грядущем для меня самой наказании, оно меня сильней волновало, чем какой-то там Джо.

## 2

Новость сообщил Кларенс Хопкинс. Буквально за несколько минут до послеобеденного звонка он промчался через школьную лужайку и прокричал ее Стейси, стоявшему с Крошкой Уилли Уиггинсом, Мо Тёрнером и еще несколькими восьмиклассниками возле дерева, хранившего тень над колодцем. Своим криком он вызвал настоящий переполох. Все, кто прогуливался во дворе, испугались, что случилось что-то. Сынок, Мейнард и я тут же соскочили со ступенек корпуса для средних классов, чтобы присоединиться к нарастающей толпе. Малыш и Кристофер-Джон прибежали из мастерской, побросав там свои инструменты. Пока мы растолкали толпу слушателей, чтобы протиснуться поближе, Кларенс уже начал свой рассказ. Оказывается, он ходил домой обедать и узнал от своей мамы, которая узнала это от мистера Сайласа Лэньера, который только что вернулся из Стробери, что в следующем месяце состоится суд над Т. Дж. Эйвери.

– Ты уверен? – переспросил Стейси. – Они в самом деле собираются его судить?

– В-во… всяком… с-случае… так сказал… мистер Лэньер. – Кларенс никак не мог отдышаться после пробежки от дома до школы. – Он сказал, весь город гудит. Все белые обсуждают это. – Кларенс набрал побольше воздуха и продолжал: – Белые говорят, могли бы обойтись и без суда. Это мистер Джемисон постарался… и добился, чтоб был суд, вот…

– А папа говорит, ничего хорошего все равно не будет, с судом или без суда, – заметил Мо Тёрнер, тихий, добрый паренек, который на людях вообще-то редко высказывался, но чье мнение, однако, все уважали.

– Может, и не будет, – согласился Крошка Уилли, – а все-таки суда добились. Это же лучше, чем ничего, я так думаю.

Стейси нахмурился.

– Не уверен. Они ни за что не поверят тому, что скажет Ти-Джей, а тогда зачем суд?

Слова его прозвучали так горько, что никто даже не попытался ему возразить, и среди собравшихся воцарилось молчание. Потом Кларенс сказал:

– Я бы хотел пойти на этот суд.

Крошка Уилли поскреб в затылке:

– А цветных туда пустят, как думаешь?

Кларенс с удивлением вскинул брови:

– Почему бы нет? У нас же есть право…

– Какое сегодня число? – быстро спросил Стейси, не собираясь вникать в предположения Кларенса, какие такие у нас есть права.

– Десятое, – ответил Кларенс, и не думая обижаться. – Десятое декабря.

Мо обернулся к Стейси:

– Ты думаешь пойти? Если ты пойдешь, и я пойду.

Я с любопытством ждала, что Стейси ответит, но он ничего не сказал. Зазвенел звонок, и он покинул круг собравшихся. Мы все стояли и смотрели, как он идет, а потом и нас звонок заставил разойтись. Кристофер-Джон медленно зашагал в третий класс, а Малыш во второй. Сынок, Мейнард и я молча пересекли лужайку и направились к корпусу средних классов. Не произнося ни слова, мы проскользнули в наш четвертый класс и расселись по местам. Урок начался. Я открыла учебник, но на уме у меня был только Ти-Джей Эйвери.

В сухую погоду от школы до дома ходу всего час. В сырую – на четверть часа больше. Мало того что дорога была скользкая, еще приходилось карабкаться по крутому лесистому склону, чтобы проезжающая мимо телега или автобус не забрызгали нас. В тот день погода была прекрасная. Мы миновали второй перекресток и уже отсчитывали последние полмили до дома под прикрытием длинные теней грэйнджеровского леса. Наконец завиделся старый дуб, возвышавшийся, словно маяк, на краю наших четырех соток.

Сразу за дубом на восток раскинулся выгон, за ним шло хлопковое поле, мертвое после августовского пожара. Он начался на том самом месте и летел через зелено-красные стебли хлопчатника, поглощая превосходные подушечки хлопка, готового к сбору.

Пожар уничтожил четверть годового урожая, а остальное почти все погибло от жара и сажи. Выгон, такой нежно-зеленый до пожара, огонь превратил в буро-коричневый. Пожар оставил отметину и на старом дубе. Пожар, который устроил сам папа, чтоб не допустить суда Линча над Т. Дж. Правда, никто, кроме нашей семьи и мистера Джемисона, не знал, что папа сам поджег поле. Было слишком опасно говорить об этом кому бы то ни было.

Дальше выгона пожар не перекинулся. Белые, которые собрались, чтобы повесить Т. Дж., вместо этого бросились на борьбу с огнем, пытаясь остановить его и не пустить на восток к грэйнджеровскому лесу. Ни один из шести тысяч акров[3] земли мистера Харлана Грэйнджера не пострадал.

Хлопковое поле было в ста футах[4] от нашего дома. Его отгораживала колючая проволока, которая бежала затем по тыльной стороны дома и до ворот палисадника. А дальше на запад каждую весну мы сажали кукурузу, соевые бобы, сахарный тростник и траву под сено. Пожар не тронул их, но это не имело большого значения, так как не сено, не соевые бобы и не тростник были нашим богатством. Наш доход целиком зависел от хлопка. Даже слишком уж зависел.

С подъездной дорожки мы сошли на тропинку, проложенную между высоченными камнями, и она привела нас к заднему крыльцу, с которого был вход прямо в кухню. На кухне, на своем обычном месте у железной плиты, мы нашли Ба. Она, стоя, помешивала что-то в горшке, от которого шел тяжелый дух вареной капусты. Достаточно было одного взгляда на нее, чтобы понять, на кого похож папа. Высокая, крепкая, ни намека на толщину, темная кожа того же орехового оттенка. Когда мы вошли, она обернулась к нам с улыбкой. Но при виде наших лиц улыбка быстро увяла. Годы научили ее угадывать неприятность, и она тут же захотела узнать, что случилось. Стейси рассказал ей про Ти-Джея, и, пробормотав: «О, господи», Ба продолжала рассеянно помешивать в горшке.

Стейси постоял, подождал и пошел за занавеску, отделявшую крохотную, как чулан, кухню от столовой, а потом в комнату справа, в которой он спал вместе с Кристофером-Джоном и Малышом. Они последовали за ним, а я осталась, чтобы спросить Ба, где мама, папа и мистер Моррисон. Выяснив, где они, я тут же отправилась через столовую и родительскую спальню в нашу с бабушкой комнату. Наконец я могла избавиться от школьного платья и влезть в любимые потертые брюки. Первым моим желанием было бросить платье на спинку стула, но, предвидя нагоняй за это, я готова была его повесить, когда услышала, как на подъездную дорогу свернул фургон, и, тут же решив, что делать в первую очередь, все-таки бросила платье на стул и выбежала из дома.

Наконец фургон остановился. Из него вылез мистер Моррисон. Он был такой огромный, больше семи футов, очень черный, а волосы седые. Несмотря на шестьдесят три года, мускулы у него были твердые, как железо. Улыбнувшись, он, как всегда, ласково поздоровался со мной низким, глубоким голосом.

– Привет, мистер Моррисон, – ответила я тихо.

Он вернулся к фургону и вытащил из кузова сенокосилку. Чтобы поднять ее, требовалось два человека, не меньше… Я молча следовала за ним по пятам.

– Что-то ты слишком уж притихла, Кэсси, – заметил он.

– Да, сэр.

– Что-нибудь случилось?

Я поглядела прямо на него.

– Ти-Джей… в следующем месяце у него суд.

Сначала мистер Моррисон как будто удивился, потом мягко погладил меня по голове своей огромной ручищей и произнес:

– Все лучше, чем ничего, Кэсси.

– Да, сэр, – ответила я.

Но мы оба знали, что ничуть это не лучше.

Из дома вышли мальчики и заговорили с мистером Моррисоном, он с тревогой смотрел на нас, потом мы вчетвером пересекли дорогу и направились к лесу. Шли мы на равномерный стук топора – он вывел нас через просеку, прорубленную в соснах, дубах и эвкалиптах, к широкой росчисти. Здесь живые деревья уступили место павшим, срубленным дровосеками с год назад.

Мама стояла у пруда и рубила дрова для нашей плиты. Она была высокая, стройная, с тонкими чертами лица и сильным подбородком. Трудно было представить, что у нее хватает сил на такую тяжелую работу – рубить увесистым топором деревья. Но внешность обманчива. Дочь испольщика, она родилась в Делте и была знакома с тяжелой работой. Когда ей стукнуло девятнадцать, она переехала в округ Спокан учить детей в школе, а еще через год вышла замуж за папу. И с тех пор работает не меньше его, так как нельзя запускать ферму. Когда папа уехал на заработки в Луизиану – на железную дорогу, – маме пришлось не только управляться с фермой, но и продолжать учить в школе. Она не бросала преподавать до тех самых пор, пока Харлан Грэйнджер не решил, что у нее опасные идеи, и ее уволили под предлогом, что она портит школьное имущество. Но все прекрасно знали, что не за это, а за то, что мама организовала бойкот против Уоллесов – двух братьев белых, которые держали лавку на плантации Грэйнджера. Грэйнджеру это пришлось сильно не по вкусу, а уж если Грэйнджеру что не по вкусу, он постарается принять меры.

Когда мы появились на росчисти, мама тут же перестала колоть и улыбнулась нам. Она всадила топор в бревно, стянула грубые кожаные рукавицы и размотала шарф, освободив волосы, собранные в низкий пучок на затылке.

– Что было в школе? – спросила она.

– Все нормально, – ответил Стейси, оглядываясь по сторонам. – А где папа?

Мама провела рукой по лбу и отошла к ведру с водой.

– Он там, подальше.

– Вы уже слышали, ма?

– О чем, дорогой? – Она сняла крышку с ведра и зачерпнула ковшиком воды.

– Про Ти-Джея.

Мама взглянула на Стейси, не отводя ковшик ото рта.

– Это будет в следующем месяце. Они собираются устроить суд.

– От кого вы узнали?

– Услышали в школе. Кларенс ходил домой обедать и там узнал. У них был мистер Лэньер, который сегодня вернулся из Стробери. Сказал, там все только и говорят об этом.

– Могу себе представить.

– Что это значит, мама? – спросил Кристофер-Джон. – Значит, Ти-Джея отпустят теперь домой?

Мама, даже не пригубив ковшик, вылила воду назад в ведро. У нее вдруг сделался такой усталый вид.

– Нет, это означает совсем другое.

– А что?

– Только то, что теперь они это проделают законным путем.

– Что проделают, мама?

В голосе мамы послышалась горечь, когда она заговорила:

– Суд означает, что Ти-Джей сможет теперь рассказать свою историю, а в суде будут люди, которые должны решить, говорит он правду или нет.

– Тогда он, конечно, вернется домой. – После такого заключения Кристофер-Джон просиял улыбкой.

– Нет… – Она обвела нас взглядом всех по очереди. – Нет. Это будут белые люди – слушать Ти-Джея в суде и выносить приговор. Найдется кто-нибудь, кто скажет, что рассказ Ти-Джея неправда. Это тоже будет белый… Там будет еще судья. И он белый. Все, все белые, понимаешь? – Она помолчала. – Ти-Джей не вернется домой.

– Но это же несправедливо! – возмутился Кристофер-Джон. – Ти-Джей ничего такого не сделал, а они говорят, его надо повесить.

– Постой, постой. Ты что же, считаешь, вломиться в чужую лавку – это пустяки? Так не поступают, так нельзя поступать. И нечего было Ти-Джею вообще водиться с этими взрослыми парнями, да еще белыми. Он сам прекрасно это знал, но был слишком упрям и никого не хотел слушать, поэтому и попал в беду. – Теперь ее голос звучал разгневанно, потому что она еще раньше предвидела, что с Ти-Джеем должно случиться несчастье, предвидела, но не смогла его предотвратить и была очень расстроена.

– Мама, а что будет с Ти-Джеем? – продолжал настаивать Кристофер-Джон. – Он умрет?

Мама обняла его тонкой рукой.

– Будем ждать и увидим, больше я тебе ничего не могу сказать.

Какое-то время мы все стояли молча, нарушали тишину лишь шорохи в лесу. Затем Стейси, пробормотав, что надо найти папу, обогнул пруд и направился к северу. Только он ушел, подъехал в фургоне мистер Моррисон и начал грузить дрова. Когда вскоре Стейси вернулся вместе с папой, мама только взглянула на него и спросила:

– Стейси уже сказал тебе?

Папа кивнул и, подхватив Малыша, подсадил его сзади в фургон и подал ему бревно, чтобы он откатил его в глубь фургона. Малыш быстро справился с бревном и потянулся за вторым.

– Папа…

Папа обернулся к Стейси. Мгновение Стейси колебался, потом выдохнул:

– Папа, я хочу пойти на суд.

Мама, шедшая с охапкой дров к фургону, остановилась как вкопанная, так что даже поленья полетели у нее из рук.

– Хуже ты ничего не мог придумать? – сказала она.

– Мама, но я должен пойти! Я нужен Ти-Джею. Я сам могу что-то сказать. Может быть, что он заходил сюда в ту ночь и…

– Так они тебе и поверят! Если ты встанешь и что-то там скажешь, будет еще хуже.

Но Стейси не хотел покоряться:

– Я же видел Ти-Джея в ту ночь. Я бы мог подтвердить его слова.

– Успокойся, – вмешался папа. – В ту ночь мы и так сделали для Ти-Джея все, что могли. И я тебе честно признаюсь, сын, больше мы ему ничем не поможем. Теперь он в руках правосудия, а закон, как и все остальное в этой стране, – для белых. Предположим, ты встанешь и скажешь в суде, что был с Ти-Джеем в ту ночь… Что ж, а в городе найдутся люди, которые подумают, что ты и был среди тех, кто вломился в лавку Барнета вместе с Ти-Джеем.

Стейси охватило замешательство. Он ничего не ответил. Даже изменился в лице. Он понял, как обстоят дела, и это потрясло его.

Продолжать разговор он не стал. Отошел, подобрал несколько поленьев и без слов погрузил их в фургон.

После ужина мы, как обычно, собрались все перед горящей печкой в комнате родителей. Каждый занимался своими вечерними делами. Позднее мы услышали на дороге шум мотора и переглянулись: мистер Моррисон, сидевший ближе к фасадному окну, встал и откинул занавеску. Вместе с ним мы уставились в темноту ночи и увидели, как с востока движется свет фар, осветивших дорогу, – чем ближе, тем ярче. Наконец машина сбавила скорость и свернула на подъездную дорожку. Мистер Моррисон подождал, пока водитель выйдет из машины, и тогда сообщил:

– Это мистер Уэйд Джемисон.

Не выключая передних фар, мистер Джемисон долго что-то перекладывал на сиденье, дольше, чем требовалось, чтобы уложить поудобнее портфель. Он всегда так поступал, если приезжал ночью: хотел дать нам возможность разглядеть, кто приехал.

С той ночи, когда случился пожар, мы не часто видели мистера Джемисона; мы слышали, у него самого были неприятности. Его попытка защитить в ту ночь Т. Дж. вызвала недовольство членов белой общины. Хуже того, через неделю после несостоявшегося суда Линча над Ти-Джеем сожгли его контору. Потом отравили его собаку. Ходили слухи, что угрожают не только ему, но и его жене. Правда, сам мистер Джемисон ни разу не упоминал при нас об этих угрозах. Он лишь твердо заявил, что происходит из старинной миссисипской семьи, так что самому дьяволу не выкурить его отсюда и не заставить отказаться от своих воззрений. Я ему верила.

Мама предложила мистеру Джемисону кресло-качалку, и он присел на минутку, положив, как обычно, ногу на ногу. Мистеру Джемисону было лет пятьдесят с хвостиком, но волосы у него уже поседели, глаза были серые и печальные. Вообще-то он был единственным взрослым белым, который мне по-настоящему нравился.

– Я ненадолго, – объяснил он, когда мама приняла у него шляпу и положила на постель. – Заезжал к Эйвери и решил, прежде чем возвращаться в город, заглянуть к вам, узнать, слышали ли вы, что будет суд.

Как всегда, мистер Джемисон сразу приступил к делу. Он, как и мы, прекрасно понимал, что наша дружба с ним и взаимная симпатия отличались от отношений, какие складывались у нас с соседями по черной общине.

– До нас эта новость дошла только сегодня вечером, – ответил ему папа. – Дети в школе узнали об этом.

Мистер Джемисон посмотрел на мальчиков, на меня, потом снова на папу.

– Председательствовать будет судья Хэвешек. Я-то пытался сделать так, чтобы был судья Форестор. Он хотя бы несколько шире смотрит на вещи. Но он занят в деле, которое слушается в Три Хилле. Обвинителем выступит Хэдли Макэйби из Виксберга.

Папа помолчал, прежде чем заметить:

– Не думаю, что это имеет большое значение: кто председатель, а кто прокурор, – разве не так? Ведь решает суд присяжных, и, боюсь, он уже вынес свой приговор задолго до того, как этот мальчик вломился в лавку Барнета.

Мистер Джемисон вздохнул и провел рукой по волосам.

– От судьи многое зависит… очень многое.

Папа пожал плечами.

– Вы, конечно, больше доверяете закону, чем я, само собой.

– Дэвид, у меня на уме еще кое-что, и, поскольку вот-вот состоится суд, я думаю, нам не мешало бы переговорить об этом.

У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на Стейси – его взгляд был прикован к мистеру Джемисону.

– Это касается твоих детей.

На лице Стейси я прочла большое облегчение. И самой стало легче дышать. Стало быть, мистер Джемисон собирается говорить не о пожаре.

– Я беседовал с Ти-Джеем, и он рассказал мне про каждый свой шаг в ту ночь, когда был убит Джим Ли. Я знаю, что сначала он зашел сюда, и твои дети помогли ему добраться до дому. Мистер Макэйби тоже знает об этом. Однако мы оба считаем, что свидетельские показания Ти-Джея не должны касаться ничего происходившего после его бегства из Стробери. Если мы только коснемся этого отрезка времени, мы будем вынуждены затронуть и всю историю с попыткой линчевания, а Макэйби вовсе этого не хочет. Я же не хочу, чтобы ваших детей в любом случае втягивали в это дело.

Папа кивнул, а мама сказала:

– Мы очень благодарны вам, мистер Джемисон. Даже больше, чем вы предполагаете.

Мистера Джемисона, казалось, несколько смутили ее слова. Он сначала поглядел на нее, потом чуть заметно наклонил голову.

– Простите, мистер Джемисон, – заговорил Стейси, – а цветные могут заседать в суде присяжных?

Я ждала, что мама и папа упрекнут его, он ведь влез без разрешения в такой серьезный разговор. Но ничего подобного не случилось. Серые глаза мистера Джемисона встретились с глазами Стейси, за этим тут же последовал прямой ответ:

– Присяжных избирают среди тех, кто имеет право голоса, Стейси. А поскольку в округе Спокан цветных избирателей нет, то неоткуда взяться и цветным присяжным. Но если бы и был такой, его бы так обработали, что пользы от него все равно не было бы.

– Значит, Ти-Джею помочь ничем нельзя?

На какое-то мгновение мистер Джемисон уставился в пол, потом снова поднял глаза на Стейси:

– Сынок, могу только одно тебе обещать: я буду делать все возможное. Я добиваюсь, чтобы Ти-Джею разрешили давать свидетельские показания. Конечно, тогда он должен будет признаться, что принимал участие в ограблении. Но я очень надеюсь, мне удастся убедить присяжных, что не он убил Джима Ли Барнета. Если же мне не удастся представить его как свидетеля, мы вообще ничего не добьемся. Возможно, я сумею отвести некоторые обвинения прокурора, но это не решит дела. Ти-Джей обязательно должен выступить как свидетель.

– А если… если ему не поверят?

– Тогда будем обращаться с апелляцией в более высокий суд.

Стейси кивнул, не прибавив больше ни слова.

– Еще одно, Дэвид, – обратился к папе мистер Джемисон. – Кто-нибудь из вас собирается поехать на суд?

Папа вынул из кармана трубку, с силой выбил ее о ладонь, словно надеясь, что из нее высыплется табак, хотя вот уже несколько месяцев он сидел без табака.

– Не знаю пока. Эйвери наши близкие друзья.

– Мне это известно, – сказал мистер Джемисон, умышленно растягивая слова. – Белым в нашем округе тоже. Также им известно, как в городе к вам относятся. Это отношение к вам пока не изменилось, так что, если ты, или мистер Моррисон, или еще кто-нибудь из вашей семьи поедет в город, Ти-Джею будет только хуже. Эти люди не забыли про бойкот, в котором обвиняют вас. – Он помолчал и добавил: – И еще совпадение с пожаром…

Сердце у меня бешено заколотилось.

Папа взял трубку в рот. Когда дело касалось белых, даже мистера Джемисона, он не спешил говорить, а сначала все тщательно взвешивал. Вынув изо рта трубку, папа, чуть улыбнувшись, произнес с расстановкой:

– Вы думаете, я хоть на миг могу забыть об этом?

Мистер Джемисон тоже улыбнулся в ответ, показывая, что понял.

– Я никогда так не думал, Дэвид. – Он поднялся. – Что ж, пожалуй, мне пора возвращаться в город. В столь поздний час жена, наверное, ждет не дождется меня. Миссис Логан, если разрешите, откланяюсь. Моя шляпа… Спасибо.

Когда мистер Джемисон вместе с папой и мистером Моррисоном, которые вышли проводить его, покинул нас, Ба заметила:

– Нелегко ему будет помогать Ти-Джею при теперешних обстоятельствах.

– Возможно, даже труднее, чем он предполагает, – сказала мама.

Мы услышали, как отъехала машина, но прошло несколько минут, а папа и мистер Моррисон все не возвращались. Тогда Малыш подошел к входной двери и распахнул ее.

– Клейтон Честер, из дома не выходить! – окликнула его мама.

Назвав его полным именем, что случалось редко, она дала ему понять, что это приказ.

Малыш оглянулся на маму. Ослушаться он не посмел, но в глазах его стояла тревога: со дня пожара ему все время было страшно, что папа, или мистер Моррисон, или Стейси если ночью уйдут, то уже не вернутся.

– А папа…

– С ним все в порядке. И с мистером Моррисоном тоже. Закрой, пожалуйста, дверь.

Малыш повиновался, но от двери не отошел и, заслышав на ступеньках шаги, тут же распахнул ее.

Войдя и увидев Малыша у порога, папа вскинул глаза на маму и понял.

– Спасибо, сынок, – сказал он. Малыш весь дрожал, и папа взял его руку в свои. – Можно подумать, к нам пришел старик мороз и заморозил тебя. Знаешь что, бери-ка лучше книжку и садись сюда, поближе ко мне и к огню, чтобы согреться.

Малыш поспешил воспользоваться приглашением. Сбегав за книгой, он быстренько вернулся под папино крылышко, уселся на стул, который папа придвинул к себе, открыл книгу и только тогда взглянул на папу. Папа подмигнул, и Малыш заулыбался. Весь остаток вечера он не отходил от папы.

Дни накануне суда тянулись долго. Не думалось ни о чем, кроме Ти-Джея: что с ним будет? И в школе старшие ученики говорили только об этом. Каждую ночь я молилась и просила бога, чтобы он спас его. А однажды во сне я унеслась назад к жаркой августовской ночи, когда Т. Дж. заколотил в нашу дверь и Стейси, Кристофер-Джон, Малыш и я выскользнули в громыхающую грозовую темь, чтобы проводить его домой, но, как оказалось, чтобы предать его в руки толпы, собравшейся, чтобы линчевать его. Такой сон повторялся, иногда во сне я становилась Ти-Джеем и просыпалась с криком. Меня била дрожь, я не могла избавиться от чувства, что на шее у меня затягивается толстая веревка. Тогда Ба обнимала меня, а из другой комнаты приходили мама и папа. Но я не рассказывала им свои сны. Они были слишком похожи на правду.

Я знала, что мама и папа очень беспокоятся за меня и мальчиков. Иногда я замечала, как они пристально наблюдают за нами, словно стараются прочитать наши мысли. Но больше всего они тревожились за Стейси. Молчаливый и мрачный, он часто уходил один к пруду или на выгон. Я сколько раз видела, как папа или мама смотрят ему вслед, но говорить ему они ничего не говорили.

Однажды мама пошла было за ним, но папа остановил ее. Мама неохотно подчинилась и не пошла за Стейси. А я пошла. Я тоже за него боялась. Я-то знала, что он переживает не только за Т. Дж., но и потому, что мама с папой не позволяют ему ехать в суд. Я догнала его и попыталась заговорить об этом.

– Слушай. Ну что ты бродишь как неприкаянный? Ты не согласен, что папа очень умно поступил, решив не ехать в суд?

Стейси не ответил.

– И что тебе не разрешили туда ехать?

Стейси поглядел на меня и повернулся, чтобы уйти. Глаза у него были печальные, как у старика, а поперек лба легла глубокая морщинка, и казалось, она никогда уже не разгладится.

– Ты же знаешь, – сделала я еще одну попытку, – ты-то вовсе не виноват в том, что стряслось с Ти-Джеем.

– Знаю. И все-таки…

– Что все-таки?

– Я все думаю, может… может, я должен был вразумить его, хотя бы постараться…

– Никто его не мог вразумить, сам прекрасно понимаешь! – воскликнула я, очень рассердившись на его слова. – Ти-Джей всегда был дураком и, по правде говоря, таким и остался.

Стейси осуждающе посмотрел на меня, словно мои слова прозвучали не к месту, учитывая грядущую судьбу Т. Дж. Но меня это не тронуло. Я сказала правду.

Стейси покачал головой, потом доверительно сообщил:

– Крошка Уилли говорит, что собирается поехать в суд.

– Собирается поехать?

Стейси кивнул:

– И Кларенс тоже.

Меня страх взял:

– Н… неужели ты хочешь ослушаться папу и тоже поедешь?

Он заглянул мне прямо в глаза, чтобы проверить, можно ли мне доверять. Я попыталась спрятать мой страх, но без особого успеха.

– А впрочем, Крошка Уилли и Кларенс только болтают, – поспешил он скрыться за усмешкой.

Я с подозрением уставилась на него.

– Ты уверен?

– Не беспокойся. Никто из нас не собирается никуда ехать.

Но я не могла не беспокоиться и утром в день суда обнаружила, что мои страхи были не напрасны. Когда Стейси, Кристофер-Джон, Малыш и я подошли по дороге в школу ко второму перекрестку, оказалось, Мо и Кларенс уже ждут нас.

– Мы готовы ехать, – объявил громко Кларенс, как только мы оказались в пределах слышимости.

Я так и налетела на него:

– Ехать куда?

Слегка смешавшись, Кларенс взял Стейси под руку, и вместе с Мо они отошли к обочине дороги. Но Кристофер-Джон, Малыш и я последовали за ними.

– Тетушка Кэлли Джексон посылает в Стробери Джо за покупками.

Стейси бросил взгляд на дорогу:

– Вы просили его прихватить нас?

– Да. Он согласен.

– И сказали, зачем мы едем?

Кларенс покачал головой.

– Только сказали, есть дело. Какое, потом объясним. Он ждет, так что пошли скорей.

– Пошли?! – воскликнула я. – Никуда Стейси не пойдет!

Стейси пропустил мои слова мимо ушей.

– Мо, ты идешь?

Мо пожал плечами:

– Я же сказал: ты поедешь – и я поеду.

– Стейси, тебе нельзя! Папа душу из тебя вытрясет, если поедешь…

– Куда поедет? – спросил Малыш.

– Кэсси, если я не поеду, я, может быть, никогда больше не увижу Ти-Джея.

– Куда поедет? – снова спросил Малыш.

– Фью, не велика потеря! – крикнула я: я слишком испугалась за Стейси, чтобы еще думать о будущей судьбе Т. Дж. – Если ты попадешь в неприятность, ему от этого легче не станет.

– Нам пора двигать, так ты как, Стейси? Джо долго ждать не будет, – уже потерял терпение Кларенс.

– Где он остановился?

– Там, за школой.

Стейси посмотрел в сторону школы Грэйт Фейс.

– А Крошка Уилли что? Он собирается?

– Еще не видел его, – признался Кларенс. – Но он говорил, если мы придумаем, как попасть в город, он поедет с нами.

– Уже скоро восемь, – сказал Стейси. – Раньше полудня мы туда все равно не попадем, так что, если заседание суда еще будет продолжаться, назад мы доберемся, уже тогда занятия в школе давно закончатся.

Мо кивнул, соглашаясь на риск при таком расчете времени. Стейси и Кларенс понимающе переглянулись с ним. Они прекрасно знали, что их ждет по возвращении. Но Стейси принял решение:

– Хорошо, значит, найдем сначала Крошку Уилли.

– Куда вы все едете? – снова задал свой вопрос Малыш.

– Они собираются ехать в Стробери, – ответила ему я.

Кристофер-Джон сделал круглые глаза:

– В Стробери?! Стейси, тебе ведь не разрешили! Папа ведь сказал…

– Я знаю, что папа сказал, но я должен. Пусть меня выпорют, когда я вернусь, пусть! Но я должен поехать! Я уже решил.

– Лучше перереши, – посоветовала я.

Стейси глянул на меня, но времени на споры не было, и он пустился по дороге в школу вместе с Мо и Кларенсом. Достигнув школы Грэйт Фейс, он остановился.

– А теперь, – сказал он нам, – оставьте меня, наконец, в покое. Когда уроки закончатся, отправляйтесь прямо домой и скажите папе, что я решил сделать.

– Вот еще!

– Скажите папе, и тогда вас не накажут. За меня не волнуйтесь.

С этими словами он пошел с Мо и Кларенсом через школьный двор в поисках Крошки Уилли.

– Кэсси, со Стейси ничего не случится? – встревожился Кристофер-Джон. – Мне не нравится, что он поедет в город один.

– Мне тоже, – поддакнул Малыш.

Я живо представила себе, как мчусь домой, как папа запрягает нашу Леди и настигает Стейси еще в дороге. Но лишь какая-то частица меня хотела этого. Другая же хотела прыгнуть в фургон и ехать с ним не только чтобы убедиться в его безопасности, но в первую очередь чтобы увидеть, что станется с Т. Дж. Я была уверена, Стейси ни за что не позволит мне ехать с ним. Но если уж он поедет, я твердо знала, что должна следовать за ним.

И я тоже приняла решение.

– Я еду с ним, – заявила я. – А вы бегите в школу.

– Вот еще! – возмутился Малыш. – Если ты едешь, я тоже.

– Вы все просто сошли с ума! – заявил Кристофер-Джон. – Сами прекрасно знаете, что одним нам нельзя ехать в Стробери.

– Послушайте, вы оба останетесь, а мне надо сесть в фургон до того, как придет Стейси.

И я бросилась бегом по дороге. Но Малыш побежал за мной, а за ним по пятам и наш толстячок Кристофер-Джон – чуть медленней, конечно. Увидев фургон, я тут же остановилась. На передке никакого Джо не было, а сидел вполоборота Уордел Лиис. Мы с мальчиками переглянулись, но долго размышлять нам сейчас было некогда. Фургон был накрыт брезентом, и, если мы собирались ехать, нам следовало забраться под него раньше остальных.

– Что ты ему скажешь? – шепотом спросил Малыш.

Что сказать, я не знала. Добежав до фургона, я издали кивнула Уорделу, но он не ответил. Решив, что времени в обрез, хватит только, чтобы сказать правду, я выпалила одним духом:

– Ты не против, если мы спрячемся в фургоне под брезентом, чтобы ехать с вами со всеми в город? Стейси тоже поедет, только он не хочет, чтобы ехали мы, но, если он поедет, мы тоже должны, обязательно должны ехать с ним, только ему не надо знать, что мы едем, пока мы не отъехали так далеко, что уже нельзя отослать нас назад. Ты не против?

Уордел внимательно посмотрел на нас скучными рыжими глазами, потом отвернулся к лесу, словно давая понять, что все это не его дело. Знака согласия он не подал, но и не отказал, так что, не теряя времени, я влезла в фургон и нырнула под брезент. Малыш быстро последовал моему примеру, а Кристофер-Джон продолжал стоять и смотреть на нас с таким видом, будто на этот раз мы и в самом деле сошли с ума.

– Вы хоть подумали, что сделает папа, когда все откроется? А мама и Ба? Они будут так волноваться…

– Мы вернемся к тому времени, когда обычно приходим из школы. Так что заткнись и лезь сюда, если собираешься ехать. А не поедешь, так возвращайся в школу, чтобы Стейси тебя тут не увидел.

Кристофер-Джон сердито зыркнул на меня глазами, выражавшими муку нерешительности. Я знала, что ему не хочется ехать, но я знала и то, что если мы все отважились, он один не останется.

– Ну? – спросила я. – Что ты решил?

Продолжая ворчать, он полез в фургон.

– Кэсси, это далеко? – спросил Малыш, охваченный любопытством: он еще никогда не был в городе.

– Мили двадцать две или около того.

– И мы всю дорогу просидим под брезентом?

– Не, только пока отъедем подальше, чтобы нельзя было отправить нас назад. А теперь оба замрите, не шевелитесь и не говорите, пока я не разрешу вам.

– Ну и выпорют нас за это…

Дорога на Стробери была неровная, а пол фургона жесткий. Мне казалось, мы пролежали под брезентом битый час, когда нас наконец обнаружили. Поначалу я боялась, что Малыш или Кристофер-Джон – особенно Кристофер-Джон – выдадут себя в первые же минуты. Когда этого не случилось, я просто диву далась, как это совсем маленькие мальчуганы, такие всегда непоседы, сумели сидеть так тихо. Через какое-то время я услышала, как сладкий храп вдруг разорвал тишину, воцарившуюся в фургоне. Немедленно брезент был откинут, и пред нами предстали обомлевшие и разъяренные физиономии четырех старших мальчиков.

– Вы понимаете, сколько неприятностей я хлебну по вашей милости? – взорвался Стейси. – Если бы я поехал в Стробери сам по себе, папа меня просто бы выпорол, но он бы все понял. Но зачем вы увязались за мной? Я же за вас отвечаю!

– Тогда и оставался бы в школе, – сказала я, чувствуя большую неловкость за хладнокровную лживость моих слов и нежелание хоть как-то успокоить его больную совесть.

Он посмотрел на меня как лютый враг, затем снова мрачно уставился на дорогу. Все ждали его слова.

– Джо! – наконец крикнул он. – Поворачивай назад!

– Брось, Стейси, что с ними случится? – вмешался Крошка Уилли. – Все равно порки тебе не миновать, так уж лучше поедем, как собирались, чтобы повидать Ти-Джея, и вернемся до того, как твои родные начнут волноваться. А за ребятишками мы все приглядим.

Его замечание решило дело, и мы остались в фургоне.

К полудню мы уже катили по главной улице Стробери. Кристофер-Джон и Малыш глядели по сторонам горящими от любопытства глазами, а всем нам это уже наскучило, мы ведь бывали в городе и раньше и теперь спешили в суд. Стробери никак особенно не изменился с тех пор, как я видела его год назад. Все те же покосившиеся балконы, и дома все так же безрадостно взирали на три квартала впервые заасфальтированной дороги; пожалуй, только это да еще извивающаяся цепочка электрических столбов вдоль нее внесли следы современности в облик города. Но улица была до странности пуста. Когда я приехала сюда в первый раз, был базарный день, и улицы кишмя кишели людьми. Теперь же все двери магазинов были закрыты, а несколько человек, которых мы заметили, казалось, спешили совсем в другое место.

Мы проехали мимо магазина, принадлежавшего раньше Джиму Ли Барнету. Я указала на него Малышу и Кристоферу-Джону. Фургон, в котором сидела семья белых, сгрузил перед магазином домашнюю мебель. Взглянув на них, мы тут же отвели глаза, стараясь, чтобы они нас не заметили. Нетрудно было догадаться, что они потеряли свою ферму. В эти дни разорившиеся фермеры были не редкое зрелище.

Контора мистера Джемисона находилась в следующем квартале; восстановительные работы по дому там уже начались. Через дорогу от конторы была площадь суда, но, не доезжая до площади, Джо попридержал вожжи и остановил наш фургон.

– Почему ты встал здесь? – спросил Кларенс. – Ведь суд там, дальше.

Джо проследил взглядом за пальцем Кларенса, указывающим на север, в сторону Главной улицы, потом перевел его на самого Кларенса.

– А мне токо и можно как здесь стоять.

– Ну, пожалуйста, Джо, подъезжай к самому суду, – попросил Крошка Уилли. – Туда и ехать-то всего минуту.

Но Джо решительно замотал головой:

– Мне нельзя! Нет, нет, сэр! Однажды я поехал туда по Макгивер-стрит, а помощник шерифа мистер Хэйнес увидел меня и спрашивает, что это я делаю на этой улице, зачем заехал на белую половину города, а я ему говорю, что не знал, что есть белая половина города, а он говорит, что теперь буду знать. И еще сказал, чтоб впредь не попадался ему здесь на глаза. Так что уж лучше слезайте и идите дальше пешком, да особо там не задерживайтесь, потому как я должен ехать назад, аккурат как солнце начнет заходить вон за те деревья.

Едва мы успели вылезти из фургона, Джо, не оглядываясь, прикрикнул на старого мула: «А ну, пшел!» – и укатил прочь. Какой-то миг мы стояли и смотрели вслед фургону, чувствуя себя вдруг словно покинутыми, но потом пошли все за Стейси, миновали квартал по Главной улице в сторону Макгивер-стрит и свернули по пыльному переулку к зданию суда.

Суд был расположен в деревянном доме, нуждавшемся в покраске. Фасад его смотрел во двор и в сад, пестревший цветами, что придавало этому месту праздничный вид. Во дворе и на ступенях группами расположились фермеры, в поношенной одежде, с поношенными лицами, и увядшие женщины в платьях, сшитых из ярко разрисованной мешковины. Городские держались поодаль от них; в своих саржевых костюмах и платьях из магазина они выглядели чуть понарядней.

Мы прошли через толпу к дальнему концу здания и там увидели пожилого, прилично одетого негра, который сидел под раскидистой сосной. Стейси подошел к нему и спросил, окончилось ли заседание суда. Но тот ответил, что лишь только выбрали присяжных и заседание начнется после обеда.

День стоял теплый, и рамы в окнах зала заседаний были высоко приподняты. Мы подошли к самому зданию и, взобравшись на выступ, окаймлявший фундамент, заглянули внутрь. Там осталось всего несколько человек. В передней, приподнятой части зала, где, как на сцене, были расположены два больших стола и кафедра, стояла, беседуя, группа мужчин. Подальше, примерно в середине зала, сидели на скамье две женщины в темной одежде – в скромных шляпах и в ситцевых платьях. А в самой глубине зала, в левом его углу, притулились мистер и миссис Эйвери и трое из их восьмерых детей. С ними находились мистер Сайлас Лэньер, проповедник Гэбсон, несколько членов общины Грейт Фейс и еще трое, неизвестных мне. Т. Дж. в зале не было.

Мы вернулись к пожилому негру, чтобы посоветоваться, можно ли нам пройти внутрь. Он засмеялся:

– Ах, молодежь, молодежь! Видите тот закуток, где теснятся цветные? Никто из них оттуда не двинется, боясь потерять свое место.

– Вы имеете в виду, что только тот угол – для цветных? – спросил Стейси.

– Правильно понял, только тот. Да и то белые считают, что очень щедры, позволяя цветным занимать такой клочок.

Мы поблагодарили пожилого джентльмена за сведения и присели рядом с ним в ожидании начала суда. Мы решили, что, уж коли не можем проникнуть в сам зал заседаний, будем находиться поближе к окнам, чтоб хотя бы видеть Т. Дж.

Пока мы ждали, мимо прошел мистер Джон Фарнсуорт, консультант округа по сельскому хозяйству. Обычной его работой было посещать фермы, расположенные в округе, и давать советы. Но с прошлого, 1933 года ему полагалось теперь еще и проводить в жизнь правительственную программу контроля над урожайностью. Это значило – строго следить, сколько хлопка собирает каждый фермер. Мама и папа говорили, что дополнительные обязанности сделали его еще менее популярным среди людей. И когда он сейчас проходил через толпу, его встречали холодными взглядами и недоброжелательным ропотом.

– Эй, Фарнсуорт! – крикнул один из белых фермеров. – Плохо тебе, что зима на носу, а? Хлопок не сажают, кого заставлять, чтоб его вырвали!

– Не заводись, – остановил его громко другой фермер.

Я оглядела собравшихся и узнала мистера Тейта Саттона, белого арендатора с плантации Грэйнджера.

Тот первый, что кричал, повернулся к нему:

– Хочу и завожусь, черт побери! На то у меня резон. В прошлом году весной я засадил десять акров хлопком. Так что? Приходят этот Фарнсуорт и мистер Грэйнджер и велят, чтоб я перепахал наново три акра. О господи! Пропали и семена, и удобрения. Семь потов сошло зря, а что взамен? Джон Фарнсуорт говорит, правительство-де заплатит мистеру Грэйнджеру, а мистер Грэйнджер заплатит мне. Но вот прошел год, а я получил шиш.

– Ты думаешь, мы получили больше? – спросил мистер Саттон. – Так рассуждаешь, будто тебя одного обманули.

Тот первый повернулся, чтоб уйти. Тогда заговорил третий фермер, прочистив горло:

– Поди слышали, люди толкуют про союз.

– Союз? – подхватил мистер Саттон, и первый фермер сразу вернулся.

– Ну да. Толкуют, будто без союза мы денежек своих не увидим.

– Это про какой такой союз ты говоришь, с ниггерами, что ли? – спросил первый фермер.

– Скорей всего.

– Ну, уж нет! Что до меня, скорей в аду снег пойдет, чем я стану якшаться с вонючими ниггерами.

– Я тоже, – поспешил согласиться тот, кто затеял разговор о союзе. – Дела наши плохи, что верно, то верно, но не настолько же плохи, чтоб… Нет уж!

Группы беседующих постепенно начали распадаться, и один за другим они потянулись назад к зданию суда. Когда они разошлись, к нам приблизился худой мальчишка с пшеничными волосами. Это был Джереми Симмз, младший брат Р. В.[5] и Мелвина Симмзов.

– Привет, Стейси. Привет, Мо и вы все, – поздоровался он с нами.

Стейси и Мо встали ему навстречу.

– Привет, Джереми, – ответили мы.

– Когда вы приехали? Я не видел вас в зале.

– Несколько минут назад, – сказал Стейси, не вдаваясь в объяснения, почему мы не приехали раньше. – Что там было?

– Выбрали двенадцать присяжных заседателей, и все.

– Это мы знаем. Все утро ушло на это?

Джереми пожал плечами:

– Многие говорили, что не стоит терять время, но мистер Джемисон задавал столько вопросов каждому про их юридические обязанности…

– Например?

Джереми стало неловко.

– Например… например, уважают ли они закон и будут ли судить по закону…

Голос его сник, но мы и сами знали, чего добивался мистер Джемисон. Все – и белые, и черные – знали о попытке учинить над Т. Дж. суд Линча.

– Тогда ничего не странно, что на это ушло столько времени, – прошептала я. – Удивляюсь даже, что вообще удалось набрать двенадцать человек.

Стейси сердито глянул на меня, выражая свое неодобрение и предупреждая, чтобы я не очень-то открывала свои чувства перед Джереми. Он был прав. Джереми я не должна говорить все, что могла бы сказать в присутствии Мо, Крошки Уилли или Кларенса, хотя Джереми и был нам другом, несмотря на то что был из семьи Симмзов. Он уже не раз доказывал нам свою дружбу, и мы верили ему. И все-таки он был белым. Это раз и навсегда разделяло нас, мы никогда об этом не забывали. Решив не продолжать разговор, я встала и вернулась к зданию суда. Кристофер-Джон и Малыш последовали за мной.

– Он там? – спросил Кристофер-Джон, когда я взобралась на нижний выступ дома и заглянула в зал суда.

Зал быстро заполнялся, незанятых скамеек оставалось все меньше, но передняя, возвышавшаяся часть зала была пустой.

– Нет.

– Мне надо кой-куда, – сказал Малыш. – Где тут уборная?

Я оглядела двор:

– Может быть, за домом.

Я спрыгнула на землю, и мы отправились на поиски. Но за домом ничего не было.

– Ой, я очень хочу!

– Тогда иди вон туда, в кусты, – предложила я. – Никто не увидит.

Малыш возмутился.

– Не пойду! Ни за что! Тут всюду люди.

Пожав плечами, я решила отмахнуться от проблемы, предоставив Малышу самому решать ее, но вдруг вспомнила, как дядя Хэммер говорил, что у некоторых людей в городе уборная в доме.

– Наверное, это в помещении, – сказала я Малышу. – Пошли поищем.

Мы нашли боковую дверь и вошли. Через узкий проход мы попали в главный коридор с дверями по обе его стороны.

– Смотрите, – Кристофер-Джон указал на мужчину, вошедшего в дверь, на которой была табличка «Мужской».

Не говоря ни слова, Малыш рванулся по коридору прямо к этой двери. Кристофер-Джон за ним. В это время из служебного помещения вышла молодая женщина и наклонилась над водяным фонтанчиком. Я наблюдала, как она пьет, как струя, словно прозрачная радуга, льется дугой прямо ей в рот. Когда она кончила пить и сделала шаг в сторону, она увидела, что я наблюдаю за ней. Она с большим удивлением посмотрела на меня, потом вернулась через холл в свою комнату, громко стуча по деревянному полу высокими каблуками. Дверь только закрылась за ней, как я тут же подбежала к фонтанчику и нажала кнопку. Вверх брызнула струя, обдав мне лицо прохладой. Испугавшись, я отскочила назад, затем попробовала снова.

– Кэсси!

Я оглянулась. У главного входа стоял Джереми Симмз и большими глазами смотрел на меня.

– Что случилось? – спросила я.

Джереми направился ко мне, сначала шагом, потом бегом, бешено размахивая руками.

– Кэсси! Уходи! – зашипел-закричал он шепотом на весь пустой коридор.

– Да что с тобой? (Когда Джереми подбежал, я увидела, что лицо у него просто пылает.) Ты заболел или что-то случилось?

Джереми не ответил, а только боязливо озирался по сторонам.

– К-кэсси, тебе нельзя… нельзя пить здесь. Лучше уходи, пока никто не видел.

В его словах и жестах были и просьба, и страх. Он снова оглядел коридор. Я тоже. Тут как раз вошли трое фермеров. Они тяжело протопали к залу суда, толкнули дверь и скрылись внутри. Не сводя глаз с двери, Джереми спросил, где Кристофер-Джон и Малыш.

– Тебя не касается, где они. Будешь иметь дело со мной.

Тут Джереми посмотрел прямо на меня.

– Где они, Кэсси?

И снова я услышала и страх, и просьбу.

– Они там, – я указала рукой на дверь мужского туалета.

Не прибавив больше ни слова, Джереми бросился к двери и распахнул ее. Не успела пружина захлопнуть дверь, как из нее снова выскочил Джереми с Малышом и Кристофером-Джоном на буксире. Он оглядел коридор. Не увидя никого, кроме меня, он подтолкнул их к боковому выходу. Во дворе я налетела на него.

– Какая муха тебя укусила? Чего это ты схватил меня за руку и оттащил от воды?

Джереми обернулся ко мне.

– Ты… ты не должна была пить там, Кэсси.

– Что значит не должна была пить там? Но я хотела пить!

– Я… я знаю, но…

– Ты сделал мне больно. И я не успела напиться.

– Извини меня, пожалуйста, Кэсси, но я…

– Тьфу, дятел длинноносый!

Джереми побелел, глядя на меня бледно-голубыми глазами. Потом отвел взгляд, но я успела заметить в его глазах боль.

– Вон Стейси, – он указал рукой куда-то вперед, не дав мне договорить. – Идет сюда.

Я оглянулась. Рядом со Стейси шел Мо. Было сразу заметно, что Стейси в ярости.

– О господи, Кэсси, куда вы все подевались? Мы обыскались вас. Крошка Уилли и Кларенс даже вышли на Главную улицу. И суд вот-вот начнется. Где вы были?

За нас ответил Джереми.

– Они были в здании суда, Стейси. Кэсси… Кэсси пила воду, а Кристофер-Джон и Малыш зашли в туалет.

Стейси даже изменился в лице. Он с беспокойством переводил взгляд с Джереми на нас и снова на Джереми.

– Кто-нибудь видел их?

Джереми покачал головой.

– Думаю, нет. Я… я лучше пойду туда, в зал.

Он повернулся, чтобы уйти, но сперва посмотрел на меня.

В его глазах все еще стояла эта чертова боль. Он быстро поднялся по ступенькам своей обычной, подпрыгивающей походкой. Я его больно задела, я это знала. Хотя и была на него ужасно зла, все равно не следовало мне так его обзывать. А, ладно, он меня тоже крупно обидел, нечего было оттаскивать меня, я этого никогда ему не прощу.

– Стейси, знаешь, что сделал этот противный Джереми?

– Заткнись, Кэсси! Заткнись! – резко оборвал он. – Этот фонтан с водой и туалет в здании суда – все это только для белых. Белые вовсе не хотят, чтобы ими пользовались цветные. Если бы кто-нибудь заметил вас, мы бы знаешь какие неприятности огребли! Папа говорил, с черными и за меньшее расправляются. Ох, черт, как я испугался!

– Но ведь…

– Никаких «но»! От меня больше ни на шаг, слышите вы, троица?

Малыш и Кристофер-Джон согласно кивнули, но я была слишком озадачена, чтобы отвечать. Слишком уж многое приходится понимать на этом свете, и почему-то, в основном, плохое. В конце концов вода это только вода, а туалет – туалет. Люди что, совсем посходили с ума?

Скорей всего, Стейси прочел этот вопрос в моих глазах и кивнул мне, но сердитый взгляд так и впечатался в его лицо.

– Давайте вернемся, – сказал он, направляясь к дереву, под которым сидел пожилой негр. – Ти-Джей в зале суда.

## 3

С наших насестов на деревьях, смотрящих прямо в окна суда, нам хорошо был виден Т. Дж. Он сидел рядом с мистером Джемисоном. Казалось, он еще похудел с тех пор, как мы видели его в последний раз четыре месяца назад. Он явно нервничал, покусывая нижнюю губу и заметно вздрагивая от резких звуков. Когда заседание началось, он оглянулся на своих родителей, потом уставился неподвижно на прокурора, мистера Хэдли Макэйби.

Первым свидетелем обвинения выступила миссис Джим Ли Барнет. Она сообщила, что сразу после шести они с мужем, как обычно, поднялись на второй этаж, где была жилая часть дома над магазином, поужинали и в восемь легли спать. Примерно через час их разбудил шум на первом этаже. С мистером Барнетом – он впереди, она сзади – они спустились туда, чтобы понять, откуда шум, и увидели трех негров, стоящих перед открытым сейфом. Мистер Барнет, чтобы предотвратить ограбление, накинулся на одного из негров, тогда второй негр, у которого в руках был топор, ударил тупой стороной топора его по затылку. Увидев, как муж упал, миссис Барнет сама накинулась на грабителей, но один из них тут же сбил ее с ног. Когда она пришла в себя, она обнаружила, что муж все еще лежит без сознания, а из раны у него на голове идет кровь. Грабители исчезли. Тут только она закричала и выбежала за помощью.

Мистер Макэйби спросил миссис Барнет, кто первым пришел к ней на помощь, но она ответила, что была так потрясена, что всех не запомнила, разве что мистера Картни Джонса, владельца бильярдной, да братья Р. В. с Мелвином.

Показания миссис Барнет были омыты такими потоками слез, что большинство из присутствующих на суде посочувствовали ей всем сердцем. Члены суда сидели к нам спиной, их лиц мы не видели, но я уверена, они ей тоже сочувствовали. Даже я сама, хотя и недолюбливала эту женщину и не считала, что смерть ее драгоценного мужа такая уж большая потеря, и то пожалела ее.

Но ненадолго.

Когда мистер Макэйби кончил спрашивать ее, заговорил мистер Джемисон, достаточно громко, чтобы слышно было всем, однако так спокойно, точно шепотом. Он тоже начал задавать ей вопросы. Очень деликатно. Он извинился, что вынужден просить ее воскресить события той ночи, чтобы в точности представить себе, что они с мужем сделали, услышав в своем магазине шум. Поначалу миссис Барнет отнеслась с подозрением к просьбе мистера Джемисона, но все-таки снова пересказала события той ночи, как он просил.

Она повторила:

– Мы встали.

– Так, – сказал мистер Джемисон.

– И подошли к двери спальни.

– Так.

– Потом прошли через гостиную…

– Так…

– … через прихожую, потом спустились по лестнице в…

– Одну минуту, миссис Барнет, – мягко прервал ее мистер Джемисон. – Вы включили сперва свет или нет? Насколько я помню, выключатель как раз наверху лестницы, ведущей в магазин.

Миссис Барнет задумалась, сведя брови и стараясь вспомнить, потом сказала:

– Нет, сэр, выключатель мы не повернули, потому как он уже более месяца как не работал. Внизу работал, а этот – нет. Джим Ли – упокой, господи, его грешную душу – собирался исправить его, да все никак не успевал. Он и сейчас не работает.

Мистер Джемисон, чуть склонив голову, как бы из уважения к лучшим намерениям усопшего, все так же деликатно поинтересовался, был ли зажжен свет внизу, в магазине.

Миссис Барнет снова задумалась. Нет, поведала она ему доверительно, света там не было. Они с мистером Барнетом, уходя спать, всегда выключали свет, а воры его не зажгли.

– В таком случае, миссис Барнет, как же вы все рассмотрели?

– О, у нас был фонарик, – уверенно ответила она. – Мы всегда держим его у постели. И керосиновую лампу. Никогда не знаешь, а вдруг отключат электричество.

– Понимаю. У вас был фонарик… Раньше вы этого мне не говорили.

Не то чтобы тон у мистера Джемисона стал обвиняющим, но было видно, что его задела такая ее небрежность: как же так она забыла сообщить ему об этой мелочи?

– Простите, – извинилась миссис Джим Ли Барнет.

– А как насчет очков, миссис Барнет? Их вы успели надеть? Вынужден отметить, что обычно при нашей встрече вы бываете в очках… как, например, сейчас.

– Да, сэр, я всегда ношу их. Пришлось завести, когда я была еще молодой. Близорукость, сами понимаете…

– А в ту ночь вы были в очках?

Наступила тишина, миссис Барнет размышляла.

– Как вам сказать, не думаю. Нет, точно нет, потому что фонарик лежал со стороны мистера Барнета, у меня его не было. Я только помню, что хотела взять очки и протянула к тумбочке руку, но я так нервничала, а Джим Ли был уже у двери в гостиную, и я испугалась, что он спустится вниз один…

– Значит, очков на вас не было, хотя, как вы сказали, они вам всегда нужны. У вас был фонарик, с которым вы стали спускаться по лестнице…

– Да, верно.

– И, спустившись, вы с мужем сразу вошли в магазин?

– Да…

– Или остановились на ступеньках на секунду-другую?

– Дайте подумать. Да, верно, мы остановились. Вот тогда мы и увидели их.

– Увидели кого?

– Негров.

– Понимаю. На каком, по-вашему, расстоянии вы были от грабителей? Представьте примерно, как если бы все случилось в этом зале.

Миссис Барнет снова свела брови.

– Я думаю, они были примерно там, где вот те скамейки в середине зала.

Мистер Джемисон опустил голову.

– Стало быть, примерно в двадцати футах.

– Да, – согласилась она.

– А где точно находились грабители, когда вы их только увидели?

– Ну, один стоял у витрины с ружьем, а другие двое у сейфа.

– Ранее вы свидетельствовали, что один из грабителей схватился с мистером Барнетом, а другой ударил его со спины топором. Так кто же эти двое, которые напали на него? Те, что находились у сейфа, или один был из тех, что стоял у витрины?

– Те двое, что были у сейфа, но я уверена, что и третий присоединился бы к ним, если б понадобилось.

– Отвечайте точно на вопрос, Клара, – со своего места заметил судья Хэвешек. – Уэйд не спрашивает вас, что тот человек делал бы.

Миссис Барнет разобиженно вздохнула.

– Итак, напали именно те двое, что находились у сейфа, – повторил мистер Джемисон. – А третий, тот, что стоял у витрины, он тоже ударил мистера Барнета или хотя бы сделал попытку нанести ему травму?

Миссис Барнет вынуждена была признать, что нет.

– А теперь, миссис Барнет, скажите, когда мистер Барнет спускался по лестнице, фонарик все еще был у него в руках?

– Конечно. Он еще защищался им от этих бандитов. А когда упал, уронил его. Но он продолжал гореть, потому я и смогла все разглядеть хорошенько.

– Миссис Барнет, вы сказали, что видели трех негров. Я выяснил у доктора Крэндона, что для людей с миопическим зрением – то есть близоруких – на расстоянии двадцати футов все видится в тумане, на таком расстоянии они не могут различить черты лица. А вам удалось разглядеть лица грабителей?

– Что я, негра за версту не узнаю, что ли! – огрызнулась миссис Барнет.

– Конечно, мадам, несомненно, но могли бы вы в точности описать нам именно этих негров?

– Они черные, вот и все.

– А лица их вы разглядели?

– Нет, конечно.

– Ну а другие приметы – рост, например? Могли вы разглядеть рост грабителей на расстоянии двадцати футов?

Миссис Барнет заколебалась.

– Вот что, попробуем проделать эксперимент. Снимите, пожалуйста, ваши очки.

Миссис Барнет повернулась к судье Хэвешеку, на лице ее вспыхнуло недовольство, и прокурор Макэйби выразил протест.

Куда вы клоните, Уэйд? – спросил судья Хэвешек.

– Миссис Барнет сообщила нам, что была тогда без очков. Мне кажется, нам следует удостовериться, что она могла разглядеть без очков.

Судья задумался.

– Хорошо, – согласился он. – Пожалуйста, снимите ваши очки, Клара.

Миссис Барнет еще раз вздохнула и сняла очки. Тогда мистер Джемисон спустился в проход между рядами и обратился к нескольким мужчинам, сидевшим на скамье примерно в середине зала. Мужчины встали и вышли в проход, среди них были Р. В. и Мелвин Симмзы. Мистер Джемисон спросил миссис Барнет, узнает ли она кого-нибудь среди них. Миссис Барнет сильно прищурилась, но все-таки призналась, что не узнает. Тогда он спросил ее, а есть ли среди них мужчины того же роста, что и грабители. Неважно, предупредил он ее, что все они белые, она просто помогает суду установить истину. Без колебаний миссис Барнет отвергла троих из них как слишком высоких или слишком низких. А вот оставшиеся двое точно того роста, сказала она. Эти двое были Р. В. и Мелвин.

– Почему вы так уверены, что именно того же роста? – спросил ее мистер Джемисон.

– Потому что Джим Ли и те двое, что напали на него, были примерно одного роста. У Джима Ли было пять футов, десять дюймов.[6] Эти двое, что стоят возле вас, примерно одного роста с вами, а Джим Ли был такой же, как вы.

– А какого роста был человек у витрины с оружием?

– Что-то не припомню, не обратила на него внимания. Он не подходил к Джиму Ли.

Мистер Джемисон повернулся к Р. В. и Мелвину и спросил, какой у них рост. Они замялись, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Это нужно всего лишь, чтобы зафиксировать рост грабителей, джентльмены, – заверил их мистер Джемисон. – Никакого отношения лично к вам.

Братья Симмзы с подозрением покосились на него, однако назвали свой рост: пять футов девять дюймов и пять футов десять с половиной дюймов.

Тогда мистер Джемисон попросил вывести в проход между рядами Т. Дж. Т. Дж. медленно поднялся, и я увидела, что у него на руках, которые он все время держал под столом, наручники. Ноги не были скованы. В сопровождении помощника шерифа Хэйнеса он подошел к мистеру Джемисону и встал рядом с Р. В. и Мелвином Симмзами. Все сразу увидели разницу в росте, и в зале суда воцарилось молчание. Т. Дж. был намного ниже и тщедушней.

– Миссис Барнет, теперь посмотрите внимательно на Ти-Джея, – предложил мистер Джемисон. – Поскольку вы уже точно определили, что мужчины, которые напали на вашего мужа и нанесли ему удар, были ростом пяти футов десяти с половиной дюймов и пяти футов девяти дюймов, могли бы вы утверждать, что Ти-Джей один из них?

Миссис Барнет поджала губы. Ответ мог последовать только один. Однако она сказала:

– Н-не знаю… было темно…

– Но не так уж темно. Вы же сами говорили, что все время горел карманный фонарик. Так что кое-что вы могли разглядеть. Ну, что же, похож Ти-Джей на одного из нападавших?

Миссис Барнет надела очки и сухо заметила:

– В точности не могу сказать. – Тут она встретила пристальный взгляд мистера Джемисона. – Ну… может, и нет… в общем, не уверена…

– Не уверены? – Голос мистера Джемисона стал вдруг очень строгим. – Вы же только что заявили суду, что те двое…

Вскочил прокурор Макэйби и запротестовал. Он заявил, что миссис Барнет уже дала свои показания, которые удовлетворяют суд. Судья Хэвешек подтвердил это заявление. И отдал приказание Р. В. и Мелвину сесть на место, а помощнику шерифа Хэйнесу отвести Т. Дж. на скамью подсудимых.

Мистер Джемисон повернулся к миссис Барнет и мягко произнес:

– Миссис Барнет, я знаю, что вы, как и все присутствующие в зале, включая меня, хотите, чтобы убийце вашего мужа воздали по заслугам за его ужасное преступление. А посему, помня об этом, обдумайте, пожалуйста, очень тщательно следующий мой вопрос, прошу вас.

Он замолчал, словно для того, чтобы еще раз про себя сформулировать этот вопрос, прежде чем задать его. Но к моему удивлению, он никакого вопроса не задал. Вместо этого он подошел к столу судьи и открыл плоскую коробку. Потом вернулся к миссис Барнет, чтобы показать ей, что было в коробке: пара черных чулок.

– Как вы видите, миссис Барнет, это дамские чулки. Они были найдены в куче мусора у вашей двери на другой день после убийства вашего мужа. Такие чулки обычно надевают в траур. – Он покивал головой в сторону миссис Барнет, которая чуть покраснела и постаралась спрятать поглубже под стул свои ноги в черных чулках. – А иногда – чтобы получить черный цвет. Теперь, мадам, простите меня за такой личный вопрос. В обычных случаях, когда нет траура, вы носите черные чулки?

Миссис Барнет ответила, что нет, и на вопрос мистера Джемисона, не была ли она в трауре последний год и не случалось ли ей выкинуть подобные чулки, она тоже ответила отрицательно.

– А теперь, миссис Барнет, взгляните, пожалуйста, на мою руку. – И мистер Джемисон протянул ей руку, чтобы она посмотрела на нее, потом сунул ее в черный чулок. – Какого цвета моя рука?

Миссис Барнет перевела взгляд с руки мистера Джемисона на его лицо, потом снова на его руку.

– Ну… черного.

– Миссис Барнет, поскольку вы сказали, что не смогли разглядеть лица тех мужчин, но утверждаете, что они были черными, как вы думаете, могло случиться, что эти мужчины надели на лицо чулки? Черные чулки?

В зале поднялся ропот.

– Что эти мужчины, которые напали на вашего мужа и убили его, были на самом деле не черные, а белые, надевшие черные чулки специально, чтобы вы подумали, будто они черные?

Всколыхнулась волна недоверия, она все нарастала, пока судья Хэвешек с силой не стукнул своим молотком и не пригрозил, что, пока снова не наступит тишина, заседание не будет продолжаться. Затем бросил сердитый взгляд на мистера Джемисона:

– Вы же знаете, Уэйд, все это лишь предположения. Вы не имеете права требовать от свидетельницы показаний по поводу того, что у нападавших было на уме.

Мистер Джемисон кивнул.

– Тогда, миссис Барнет, скажите мне вот что. Поскольку вы не рассмотрели их лица – нос, рот, глаза, волосы, только заметили, что они черные, можете вы поклясться, что мужчины, убившие вашего мужа, были негры? Перед господом всемогущим можете вы в этом поклясться?

Миссис Барнет подняла глаза на мистера Джемисона. В них закралось сомнение. Она еще раз поглядела на руку мистера Джемисона с натянутым черным чулком, потом опять на него. Поджала губы, облизнула их и произнесла:

– Нет, поклясться не могу. Не могу…

Миссис Барнет для дачи свидетельских показаний сменили братья Симмзы – Р. В. и Мелвин. Они заявили, что, когда приехали в город, чтобы поиграть в салоне Картни Джонса в пул, они видели, как из задней двери лавки Барнета выбежали Т. Дж. и еще два негра. На вопрос мистера Макэйби, почему же тогда они ничего не заподозрили и не задержали их, братья Симмзы заявили суду, что сразу узнали Т. Дж., с которым прежде были в дружеских отношениях, и он сказал им, что как раз идет с двумя приятелями-неграми из берлоги Айка Фостера, где они резались в карты и их обвинили в плутовстве. По словам Р. В. и Мелвина, они признались, что сбежали оттуда с выигрышем.

Р. В. загоготал:

– Я тогда же подумал: пусть ниггеры сами разбираются. Это их дело…

На наше удивление, мистер Джемисон не стал больше задавать Р. В. и Мелвину вопросы, а отпустил их, как он выразился, с правом повторного вызова.

Тогда мистер Макэйби вызвал белого фермера, который в ночь ограбления по дороге из Стробери подсадил Т. Дж. в свой грузовик. Он засвидетельствовал, что подхватил Т. Дж. на Солджерс Роуд вскоре после девяти, и Т. Дж. сам сказал ему, что идет из Стробери. Мистер Джемисон спросил, не заметил ли фермер на Т. Дж. следы побоев. Фермер признал, что Т. Дж. был избит. Сам Т. Дж. рассказал ему, что его избили двое, но кто, он не назвал. После фермера показания давал шериф Хэнк Доббос. Он заявил, что то самое ружье, которое миссис Барнет узнала и сказала, что его взяли из их магазина, было найдено Клайдом Персонсом, которого город выбрал в помощь для опознания грабителей.

Тоже мне, помощник! – проворчала я. – Этот Клайд Персоне хотел вместе с другими линчевать Ти-Джея!

– Молчи, Кэсси, – приказал Стейси.

Я замолчала.

Вызвали Клайда Персонса. Он засвидетельствовал, что действительно нашел ружье с жемчужиной на прикладе в соломенном матрасе Т. Дж. Затем доктор Крэндон рассказал, в каком состоянии он увидел Джима Ли Барнета и миссис Барнет, когда прибыл на место преступления. Он описал рану на голове мистера Барнета, какие он принял меры для оказания помощи и сообщил время смерти.

После его показаний расследование остановилось на мертвой точке, и снова встал мистер Джемисон.

– Теперь я бы хотел вызвать для дачи показаний Ти-Джея Эйвери, – сказал он.

Шум и возня, царившие в зале во время последних показаний, тут же стихли. На лицах мальчиков, сидевших со мной рядом, было написано напряжение, возбуждение, ожидание. Когда Т. Дж. встал, у меня перехватило дыхание. Он в замешательстве оглядел зал, словно боясь двинуться с места. Мистер Джемисон кивнул ему, и Т. Дж. механически направился к месту дачи показаний. С него взяли клятву говорить только правду, и он сел.

Мистер Джемисон начал опрос Т. Дж., попросив его описать все, что произошло в тот вечер. Т. Дж. начал с описания праздника урожая, когда Р. В. и Мелвин подкинули его в своем грузовике к церкви Грейт Фейс. Т. Дж. произносил слова с трудом, запинаясь, вся самонадеянность слетела с него.

– Как случилось, что ты оказался вместе с Эр-Be и Мелвином в тот вечер? Это произошло случайно?

Т. Дж. обвел взглядом зал суда и тут же уставился в землю. И дальше, пока давал показания, смотрел только в пол.

– Н-нет, сэр. Последние четыре-пять месяцев я почти все время проводил с ними. Они даже дарили мне вещи – шапку, галстук. Я… – Но последние слова он просто проглотил-промямлил.

– Говори громче, Ти-Джей, – ободряюще призвал его мистер Джемисон. – Чтобы суд слышал тебя.

– Я… я думал, что они мне друзья.

В моем горле сжался комок.

– Ты остался на торжественную службу в церкви? – спросил мистер Джемисон.

– Нет, сэр. Эр-Be и Мел… – Т. Дж. вдруг прервал себя и оглянулся, поняв свою ошибку.

Р. В. и Мелвин говорили ему, чтоб он обращался к ним запросто, но, как и все остальное, слова эти ничего не значили. Т. Дж. снова опустил глаза.

– Я хотел сказать, мистер Эр-Be и мистер Мелвин, они позвали меня, и мы поехали прямо в Стробери и там…

Тут вскочил Р. В.:

– Все наглое вранье!

Судья Хэвешек ударил молотком по столу и приказал Р. В. сесть на место и замолчать. Р. В. мрачно оглянулся на зал, потом на судью и сел.

Мистер Джемисон продолжал задавать вопросы.

– Скажи, Ти-Джей, какова была цель вашей поездки в Стробери?

– Мистер Эр-Be и мистер Мелвин, они сказали, сэр, что хотят достать для меня ружье с жемчужиной в магазине Барнета. Они сказали, что сначала отвезут меня в церковь, как я просил, зато потом отправимся в город доставать ружье.

– Когда вы добрались до города, магазин был открыт или закрыт?

– Он был закрыт. И мистер Эр-Be и мистер Мелвин сказали, что незачем второй раз сюда возвращаться, раз уж приехали в город специально за ним. Сказали, мы просто войдем и возьмем его, а если сверху спустятся мистер Барнет или миссис Барнет, скажем, что собирались заплатить за него в понедельник.

– Вы сразу вошли в магазин?

– Нет, сэр. Сначала почти что час мы ждали, пока наверху не погасили свет, и мы тогда решили, что Барнеты легли спать.

– А как вы сумели войти в магазин?

– Сзади. Там было окошко, правда, маленькое, я пролез в него и открыл дверь мистеру Мелвину и мистеру Эр-Ве.

– В это окно могли пролезть такой комплекции мужчины, как Мелвин или Эр-Be Симмзы?

Т. Дж. покачал головой:

– Оно и для меня было слишком узкое.

– Когда ты открыл дверь братьям Симмзам, ты заметил в них какую-нибудь перемену?

Т. Дж. кивнул.

– На голову они надели черные чулки, а на руки перчатки. Я тогда еще испугался, побоялся, что они надумали не только ружье взять, и хотел убежать, но они велели мне остаться. Потом разбили замок на витрине с оружием и дали мне это ружье.

– А дальше что произошло? – спросил мистер Джемисон.

Т. Дж. ответил, но ни я, ни мальчики не расслышали, что он сказал, потому что через лужайку перед зданием суда шагал Джо Маккалистер и что-то вещал во весь голос.

– О, господи, только его не хватало, – вздохнул Крошка Уилли.

Мы все забыли о времени.

Стейси перевел взгляд с Джо на Т. Дж. и спустился на землю.

– Уж лучше пойду попробую его заткнуть, пока мы не нарвались на лишние неприятности.

Крошка Уилли, Кларенс и Мо последовали за ним. Но Кристофер-Джон, Малыш и я остались сидеть на дереве.

– Давно пора ехать! – орал Джо. – Ребятушки, я ж сказал вам, когда еще сюда ехали, тетушка Кэлли хватится меня, ежли не вернусь до темноты. Больше ждать не могу. И вы ужо знаете, не люблю я заходить на эту улицу белых!

Я испугалась, что люди в зале суда услышат, как он орет, но, видимо, никто ничего не заметил.

Мальчики быстро дошли до него, и все вместе они повернули было к фургону. Но на полдороге Джо опять остановился и стал сердито размахивать руками. Тогда Стейси покинул всю компанию и поспешил туда, где, прислонившись к колесу фургона, сидел на корточках Уордел. Стейси присел рядом с ним. Уордел, вскинув голову, поглядел на Стейси, встал и направился к Джо. Еще несколько томительных мгновений Джо истошно вопил, пока, наконец, не пошел с Уорделом к фургону. А Стейси, Кларенс, Крошка Уилли и Мо вернулись к нашему дереву.

– Что случилось? – спросила я Стейси. когда он снова взобрался на свою ветку.

– Джо хотел ехать тотчас же, но Уордел уговорил его подождать. А что происходит там?

– Уордел уговорил? Он и впрямь говорил с ним? – изумилась я; Уордел так поглотил мое воображение, что вытеснил все остальное, даже более важное.

– Конечно, говорил, – быстро ответил Стейси. – А теперь тихо.

Я снова переключилась на суд.

– … стало быть, ты говоришь, что это Эр-Be Симмз в черном чулке на лице ударил топором Джима Ли Барнета? И оттолкнул миссис Барнет? Оставил ее лежать там без сознания? – говорил мистер Джемисон, устремив взгляд на Т. Дж. – Это все правда?

– Д-да, сэр.

Дальше Т. Дж. продолжал рассказывать о том, что случилось после того, как обоих Барнетов – и его, и ее – сбили с ног. Он сказал, что пытался убежать и стал угрожать, что расскажет обо всем, а за это Симмзы его избили.

Мистер Джемисон повернулся так, чтобы в зале могли видеть его лицо. Оно было серьезное и озабоченное.

– Ти-Джей, итак, ты утверждаешь, что Эр-Be и Мелвин Симмзы сказали тебе, что собираются достать для тебя ружье с жемчужиной. И что вы подъехали к магазину, когда он был ужо закрыт, и Эр-Be и Мелвин велели тебе войти туда и просто взять ружье. – Мистер Джемисон снова повернулся к Т. Дж. и понизил голос, отчего он стал тише, доверительней, но все так же отчетливо слышен. – Ти-Джей, я прошу тебя быть абсолютно честным перед самим собой и перед судом: ты понимал, что поступаешь плохо?

Т. Дж. посмотрел на мистера Джемисона. Закусил губу, потом перевел взгляд на свои руки в наручниках.

– Да, сэр.

– Зачем же ты тогда так поступил? Зачем ты влез в магазин?

Т. Дж. поднял голову и широко открыл глаза, словно считал, что все уже давно должны были всё понять. Он заколебался на миг, потом робко ответил:

– Они велели мне…

– Скажи, Ти-Джей: хоть раз, хоть легко ты ударил или задел мистера или миссис Барнет?

– Нет, сэр, что вы! Никогда! Я пальцем их не тронул. О господи, лучше бы никуда я вовсе не ходил…

Мистер Джемисон сел; встал прокурор мистер Макэйби. Он долго в упор смотрел на Т. Дж., пока тот не сжался от страха под его взглядом. Тогда мистер Макэйби приблизился к свидетельскому месту.

– Ты тут много чего наговорил, парень… насчет себя и братьев Симмзов, – сказал мистер Макэйби. – И про то, что они для тебя сделали и что они велели сделать тебе. Ты столько нагородил, что можно, чего доброго, подумать, ты сам никакого отношения к убийству мистера Барнета не имеешь, а то… а то и вовсе ты просто жертва обстоятельств. Я только хотел бы знать, отчего тебе понадобилось очернить двух работящих молодых людей, которые сделали для тебя столько добра?

– Я…

– Ты сказал, что Эр-Be и Мелвин Симмзы дарили тебе… и шапку, и галстук. Так-то ты отблагодарил их? Пытаясь взвалить всю вину на них, хотя совершенно очевидно, что убили мистера Барнета двое твоих собратьев.

– Нет, сэр, это сделали…

– А я утверждаю, что они. И что ты покрываешь двух ниггеров, которые унесли деньги…

По щекам Т. Дж. покатились слезы.

– … и убили Джима Ли Барнета…

Тут вскочил мистер Джемисон.

– Ваша честь…

– Я также утверждаю, что ты прекрасно отдавал себе отчет в том, что делаешь, когда вломился в магазин, и что ты виновен в убийстве…

– Я протестую, ваша честь! – вмешался мистер Джемисон.

– … ибо неважно, тот ли самый ты негр, что нанес смертельный удар, все равно на твоих черных руках такая же красная кровь, которую не смыть никогда…

Т. Дж. рыдал навзрыд.

– Судья Хэвешек!

– Все, Хэдли, достаточно, – попытался остановить прокурора судья Хэвешек – без всякого энтузиазма, однако.

Но мне было ясно, что никакие увещевания на мистера; Макэйби не подействуют. Он все равно выложит все, что собирался. Он продолжал засыпать Т. Дж. вопросами, лишь чуть менее драматично. Он заявил, что побои, которым подвергся Т. Дж., тот заработал от своих же – от черных бандитов, с которыми поссорился. Деньги ведь не нашли, и тех двух грабителей также. А Т. Дж. просто сильно не повезло – его схватили. И еще он заявил, что слова Т. Дж. значения не имеют, все равно он виновен в убийстве. Когда рыдающего Т. Дж. отводили на место рядом с мистером Джемисоном, я обратила внимание на то, что лица присутствующих стали суровее, и у меня возникло щемящее чувство, что все потеряно.

Затем свидетелем был вызван преподобный Гэбсон. Мистер Джемисон спросил его, видел ли он Т. Дж. в ночь ограбления. Преподобный отец Гэбсон ответил, что видел вместе с братьями Симмзами на празднике урожая в церкви Грэйт Фейс, но они на службу не остались, а ушли все вместе. И еще добавил, что большинство прихожан их видели, потому что появились они перед самой службой, которая начиналась в семь часов. Мистер Джемисон спросил, не слышал ли случайно преподобный отец что-либо из разговора братьев Симмзов с Т. Дж.

– Да, сэр, – ответил преподобный Гэбсон. – Мистер Эр-Be и мистер Мелвин говорили что-то вроде того, что, мол, пошли, если ты не расхотел заполучить то ружье с жемчужиной. И еще – что всем им надо отправляться в Стробери.

– В каком состоянии находился тогда Ти-Джей? Видны были побои?

– Нет, сэр. Возле церкви он был в полном порядке.

Отец Гэбсон сел, и для дачи свидетельских показаний мистер Джемисон снова вызвал Р. В.

– Мистер Симмз, – начал мистер Джемисон после нескольких затянувшихся минут, пока он не спеша перелистывал на столе свои бумаги, – преподобный Гэбсон только что показал, что и он, и прихожане церкви Грэйт Фейс видели вас и вашего брата Мелвина с Ти-Джеем Эйвери вечером двадцать пятого августа. Вы согласны с его показанием?

Р. В. мрачно поглядел на мистера Джемисона.

– Вы хотите сказать, были ли мы с ним? Да, мы видели его, он шел в церковь, и мы подвезли его. Мы сделали ему такое одолжение… сжалились над ниггером, и сами видите, как он отплатил нам. Уже слышали его бесстыжее вранье. Ты протягиваешь негру палец, а он готов отхватить всю руку, чего ж еще от него ждать?

Он смотрел при этом мимо мистера Джемисона и свой вопрос обратил к сидевшим в зале суда. Кое-кто из мужчин закивал, показывая, что согласен с ним.

– Вы затем привезли его в город?

– Не-е, этого мы не делали. Он повздорил с другими парнями из этих негров и решил не оставаться там. Мы подбросили его до нашего дома и ссадили. А его дом стоит чуть подальше.

– Когда вы были у церкви Грэйт Фейс, вы или Мелвин не упоминали о поездке в Стробери?

– Никогда.

– Говорили вы о том, чтобы раздобыть ему ружье с жемчужиной?

– Никогда.

– Понимаю. Стало быть, все люди у церкви ослышались? – В тоне мистера Джемисона прозвучала насмешка, но времени на ответ он Р. В. не дал. – Вы сказали, что, когда уехали от церкви, вы ссадили Ти-Джея перед вашим домом. После этого вы сразу поехали в город?

– Не-е, сперва мы зашли домой.

– Как долго вы находились дома?

– Ну, не знаю, думаю, примерно час.

– А потом уехали?

– Да.

– Прямо в город?

– Да.

– В своем грузовике?

– Да.

– Вы и ваш брат Мелвин?

Р. В. вздохнул:

– Я же сказал, да.

Мистер Джемисон кивнул и пошел от Р. В. к своему столу, продолжая говорить с ним на ходу.

– А почему вы решили ехать в Стробери в такой час, ведь было уже поздно, не так ли?

– Не так уж поздно. Нам с Мелвином захотелось постучать шарами в пул, вот и все, а у мистера Джонса по субботам обычно открыто допоздна. Что в этом плохого-то?

– Ничего, – согласился мистер Джемисон, – в этом ничего плохого нет. – Он снова повернулся лицом к Р. В.: – В котором точно часу вы приехали в город?

– Откуда мне знать? У меня часов нет. Я всего-навсего темный фермер, не то что защитник ниггеров, своих любимчиков.

Мистер Джемисон оставил его колкость без внимания.

– Ну что ж, тогда, может быть, я сумею вам помочь. Отец Гэбсон показал, что служба в церкви Грэйт Фейс начиналась в семь часов и что вы с мальчиком Эйвери приехали туда за несколько минут до службы и вскоре уехали. Вы можете согласиться, что было около семи, когда вы остановились у церкви?

Р. В. в некоторой нерешительности уставился на мистера Джемисона.

– Наверное, так, – согласился он.

– И вы сказали, что потом поехали домой и у своего дома ссадили Ти-Джея Эйвери. Сколько вам потребовалось на это времени?

Р. В. пожал плечами.

– Минут пять.

– Так, – проговорил мистер Джемисон, почесывая подбородок. – И пробыли дома, как вы сами сказали, около часу, а затем поехали в город. Сколько вам надо времени, чтобы на вашем грузовике доехать до Стробери?

Было ясно, что у Р. В. этот вопрос вызвал раздражение.

– Около сорока… сорока пяти, а может, и пятидесяти минут, вроде этого.

– Так что на все ушло… давайте-ка подсчитаем: выехали в семь, десять минут до дома, час дома и сорок пять минут до города… Стало быть, в городе вы были что-то около девяти часов, верно?

Р. В. колебался.

– Я спрашиваю, верно? – голос мистера Джемисона стал строже.

– Да… Я думаю, да.

Мистер Джемисон кивнул.

– Могли бы вы описать нам ваш грузовик?

– Да он такой же, как все другие здесь.

– Ну а если бы его поставили среди других пятидесяти, вы бы отличили его?

– Конечно, отличил бы.

– Как?

Р. В. заерзал в своем кресле, посмотрел на людей, следивших за ним взглядом, и наконец ответил:

– Он старой модели «Т», год не помню. Почти весь черный, покорябанный кое-где, только правое крыло выкрашено голубой краской.

– Значит, голубое правое крыло? – уточнил мистер Джемисон.

Р. В. улыбнулся:

– Да, мы с Мелвином однажды начали было его перекрашивать, да краска кончилась.

Сидящие в зале засмеялись. Мистер Джемисон тоже улыбнулся.

– Тогда у вас очень примечательный грузовик, – заметил он. – Ни с чьим другим его не спутаешь, не так ли?

Ухмылка исчезла с лица Р. В.

– Наверное, нет.

Мистер Джемисон снова повернулся спиной к Р. В., опустил голову, словно задумавшись, затем поглядел прямо ему в лицо.

– Что бы вы сказали, если бы я сообщил вам, что здесь, в зале, присутствует человек, который утверждает, что видел ваш примечательный грузовик с голубым крылом: тот стоял у лавки Барнета вечером двадцать пятого августа в пять минут девятого, то есть на час раньше, чем, по вашим словам, вы прибыли в город. Так что бы вы на это сказали?

По залу суда пронесся шепот, он разрастался по мере того, как присутствующие все оживленнее обсуждали эту новость. Молоток судьи Хэвешека снова призвал всех к порядку. Судья посмотрел на Р. В., у которого в лице не осталось ни кровинки, потом укоряюще ткнул пальцем в сторону мистера Джемисона.

– Вы опять за свои предположения, Уэйд. Теперь у вас уже имеется и подходящий свидетель.

Прошла минута молчания, прежде чем мистер Джемисон ответил.

– Имеется, – сказал он.

– Какой-нибудь лгунишка ниггер, конечно, – с вызовом заметил Р. В., глаза его пылали гневом.

– Нет, – спокойно сказал мистер Джемисон. Затем указал головой на центр зала. – Мистер Джастис Овертон.

Глаза всех в зале суда обратились к человеку в темном костюме, выглядевшему вполне респектабельно.

На какой-то миг наступила полная тишина.

И тут вскочил Р. В. – шляпа в руках, кровь снова прилила к лицу, которое стало от злости багровым. Тыча пальцем в мистера Джемисона, он поспешил бросить обвинение:

– Знаю я, чего вы хотите добиться, Уэйд Джемисон! Прекрасно знаю, и все тут в зале знают! Вы сами ниггер в белой шкуре, вот вы кто! Хуже, чем ниггер…

Судья Хэвешек застучал молотком по столу, но на Р. В. это не произвело никакого впечатления.

– Вы пошли против своих и поддерживали ниггеров, когда они прошлой весной разъезжали туда-сюда в Виксберг за покупками, а теперь и здесь их поддерживаете. Вам лишь надо выгородить своих ниггеров! Вас не волнует, что клевещут на достойных белых людей…

– Вот что, Эр-Be, я этого не потерплю, – с угрозой заявил судья Хэвешек. – Не забывайте, где вы находитесь.

– Помню, прекрасно помню, но желаю кое-что заявить. – Он повернулся лицом к суду присяжных. – Что это за страна такая, где белый должен сам защищать себя от ниггера? А? Хотел бы я знать! Все, больше говорить не о чем. Я всю правду сказал, и если белый больше верит вранью ниггера, чем… – Он снова посмотрел прямо на мистера Джемисона. – Он сам не лучше вонючего ниггера.

Для показаний был вызван мистер Джастис Овертон, потом Мелвин Симмз. Затем мистер Джемисон сделал свое заключение и просил присяжных заседателей о снисхождении. Он напомнил, что решение суда «виновен» без ходатайства о смягчении наказания означает смертный приговор.

– Вы слышали показания всех свидетелей – сказал он. – Вы слышали миссис Барнет, которая признала, что сомневается в том, что одним из нападающих, ударивших мистера Барнета, за чем последовала его смерть, был Ти-Джей. Вы слышали рассказ Ти-Джея о случившемся. Вы слышали его заявление, что его сообщниками в ту ночь были не черные, как утверждает обвинитель мистер Макэйби, а Эр-Be и Мелвин Симмзы. Также вы слышали от самих Эр-Be и Мелвина Симмзов, что они провели много времени с Ти-Джеем и в ту ночь тоже были с ним. Вы узнали от преподобного Гэбсона, что он слышал, как братья Симмзы в ночь убийства звали Ти-Джея ехать с ними в Стробери, чтобы раздобыть ружье с жемчужиной.

Вы также слышали показания мистера Джемисона Овертона, что он видел грузовик братьев Симмзов у заднего входа в лавку Барнета часом раньше, чем Эр-Be и Мелвин Симмзы указали время, когда они приехали в город.

Мистер Джемисон прошел перед скамьей присяжных заседателей и каждому по очереди смотрел в глаза.

– Ти-Джей Эйвери признался во всем, что сделал. И я каждого из вас спрашиваю: в чем его главная вина? В том, что он слепо следовал за двумя взрослыми белыми. Они велели ему влезть в магазин, и он выполнил их приказание. Так чья же в этом вина? Разве мы сами не требуем от негров, чтобы они выполняли наши приказания? Разве мы не требуем от них покорности? – Прежде чем продолжать, он сделал передышку, словно в ожидании ответа. – Если мы учим их следовать за нами во всем, что мы находим хорошим, разве не логично, что они последуют за нами и во всем, что нехорошо? Мы требуем от них безоговорочного повиновения, и, если они смеют не повиноваться, мы наказываем их за это неповиновение, как Мелвин и Эр-Ве наказали Ти-Джея, нанеся ему побои. Ти-Джей никого не убивал. Вина его скорее в доверчивости, в его убеждении, что белые к нему хорошо относятся. Скорее в этом, чем в чем-либо другом.

Если вы сомневаетесь, действительно ли братья Симмзы замешаны в этом деле, то спросите себя, зачем тогда Ти-Джею врать? Он – черный мальчик. Присяжные заседатели – белые. Жертва убийства – белый. Зачем же Ти-Джею обвинять белых людей, если это обвинение может обернуться против него самого? Зачем? А затем, господа, что это – правда. – Он поглядел каждому в лицо и повторил: – Правда…

Мистер Макэйби в своем обращении к присяжным заседателям потребовал, чтобы они помнили, что было совершено убийство прекрасного, всеми уважаемого гражданина, что именно это в первую голову, помимо всего прочего, именно это является решающим фактором, а не возраст подзащитного, не цвет его кожи и не цвет кожи пострадавшего. Обо всем этом он заявил, и все это услышали члены суда, но я ни на миг не сомневалась, что ни он, ни члены суда в это не верят. Однако они согласно кивали головой и покинули зал суда для голосования.

Присутствующие поднялись и рассеялись. Некоторые вышли из зала суда во двор; большинство, однако, осталось в ожидании решения. Я с мальчиками присоединилась к вышедшим во двор и остановилась возне пожилого негра, все еще сидевшего у подножия дерева. Ни один из нас не произнес ни слова, мы даже избегали глядеть друг на друга из боязни, что все сразу заметят, как мы напуганы, пока Кристофер-Джон не отважился заявить во всеуслышанье:

– Но ведь Ти-Джей никого не убивал! Не убивал он!

Стейси обнял Кристофера-Джона за шею, притянул к себе, но ничего не сказал. О чем уж теперь было говорить?

– Ну, что вы думаете про россказни этого ниггера?

Мы оглянулись. Группа белых фермеров, стоявших рядом, делила между собой понюшку табака.

– Мало ли что наболтает ниггер, – усмехнулся один из них. – Эр-Be же сказал, ниггер врет.

– Да… в общем, похоже на то, – согласился другой. – Однако Джастис Овертон, я знаю, человек достойный и честный, он ни на кого не станет наговаривать зазря.

– Да знаем мы. Но он вполне мог ошибиться… Ему, может, показалось, что это тот самый грузовик.

– Что ж… вполне возможно… Я-то думаю…

Но Стейси увел нас прочь.

– Стейси, а ты что думаешь, а? – шепотом спросила я. – Ты сам что думаешь?

Стейси поглядел на здание суда.

– Дела плохи, Кэсси. Вот все, что я знаю.

– Стейси Логан! Никак, это ты?

Мы обернулись и увидели перед собой миссис Уэйд Джемисон. В свои пятьдесят лет она была женщиной довольно полной. Одета она была в скромный темно-синий костюм и шляпу. Хотя видели мы ее редко, мы сразу узнали ее, потому что у нее один глаз был серый, а другой карий и всегда чуть заметная улыбка на губах.

– А Уэйд говорил мне, что ваш папа не собирался приезжать в суд. Где же он?

Кристофер-Джон, Малыш и я глянули на Стейси: как же он ответит? Но он отвечать не стал. Он стоял перед миссис Джемисон и с нескрываемым негодованием смотрел прямо на нее. Мо, Кларенс и Крошка Уилли стояли рядом, но молчали: миссис Джемисон задала вопрос не им.

– Я спрашиваю, где он? – повторила она.

Снова не получив ответа, она обратила свой взгляд на нас, в ее двухцветных глазах вспыхнуло недоверие.

– Неужели его здесь нет?

Мы не стали ни утверждать, ни отрицать это. Взгляд ее стал строже.

– Как же вы сюда добрались, Стейси?

Стейси молчал, негодование его не утихло. Наконец он произнес:

– В фургоне.

– В чьем фургоне?

– Наших друзей.

– А родители знают, что вы здесь?

Стейси поглядел на нее, всем своим видом показывая, что, по его мнению, ее это не касается.

– Мы хотели увидеть Ти-Джея.

– А родители думают, вы в школе? О господи! Они же с ума сойдут от беспокойства за вас. Как вы доберетесь домой?

– Так же, как сюда.

– В фургоне? Но будет уже очень поздно. Особенно для вашего младшего. Ему давно пора было бы лежать в постели.

Она протянула руку, чтобы погладить Малыша по лицу, но он отступил на шаг и увернулся от нее. Миссис Джемисон тяжело вздохнула, еще раз оглядела нас всех и пошла назад к зданию суда. Буквально через несколько секунд в окно зала суда высунулась голова мистера Джемисона.

– Стейси! – позвал он.

Стейси вскинул глаза и приблизился к нему.

– Когда вердикт присяжных заседателей будет оглашен, вы все подождете меня. Я отвезу вас домой.

– Нам есть на чем вернуться.

– Да, но вы будете добираться слишком долго и родители уже начнут за вас волноваться.

– Нас же семеро, и мы должны ехать с теми, кто нас сейчас ждет.

Мистер Джемисон перевел взгляд со Стейси на Мо, Крошку Уилли и Кларенса. Он не раз имел дела с их семьями, так что их тоже знал хорошо. И кивнул одобрительно.

– Все влезете. Так что можете сказать своим друзьям в фургоне, чтобы уезжали.

– А как же Эйвери? Им разве не надо ехать домой?

– На эту ночь они останутся в городе. Им хочется быть около Ти-Джея. – Мистер Джемисон повернулся, чтобы уйти.

Стейси остановил его.

– Мистер Джемисон, а долго еще?

Мистер Джемисон посмотрел на солнце, припадающее к горизонту.

– Чем дольше, тем лучше. Будем надеяться… – Но он не кончил. – Так что ждите меня, – сказал он и отошел от окна.

Однако долго нам ждать не пришлось. Присяжные заседатели вернулись быстрее чем через полчаса. Был оглашен подсчет голосов. Голосовало двенадцать присяжных заседателей. Все двенадцать проголосовали за «виновен». Без снисхождения.

Т. Дж. приговорили к смертной казни. Миссис Эйвери громко вскрикнула. Зал вдруг взорвался от громких аплодисментов. Судья Хэвешек немедленно призвал всех соблюдать тишину, затем поблагодарил членов суда за прекрасное исполнение своих обязанностей и распустил суд. Т. Дж. был предоставлен в распоряжение шерифа Доббса, чтобы препроводить его в тюрьму штата в городе Парчмен. Затем судья встал, объявил перерыв и вышел. Белые, присутствовавшие на заседании, покинули здание суда. А мистер и миссис Эйвери, отец Гэбсон, мистер Сайлас Лэньер и прочие так и остались сидеть в своем закутке, пока мистер Джемисон не поманил их к выходу.

Т. Дж. все еще оставался в зале суда. Он не выражал никаких чувств, не плакал, не разговаривал. Когда он встал, чтобы выслушать вердикт, казалось, он ничего не слышит, потом снова сел и больше не двигался. И только теперь, когда его мать бросилась к нему, обняла его и зарыдала, как в ту ночь, когда его пытались линчевать, вероятно, только тут до него дошло, что он признан виновным, и он издал душераздирающий крик, словно раненое животное, на которое шла охота, которое, наконец, поймали и готовы предать смерти.

Смотреть на это мы больше не могли.

– Малыш, Кристофер-Джон, Кэсси, пошли! – позвал Стейси.

Мы подчинились, последовав за ним, за Крошкой Уилли, Мо и Кларенсом.

– Так я и знал, – сказал пожилой негр, сидевший все время, пока шло заседание суда, под деревом. – Такой суд или суд Линча – все одно. Всегда так…

Из здания суда вышел мистер Джемисон и направился к нам. Лицо у него было осунувшееся, глаза воспаленные.

– Мы можем ехать, – сказал он.

– Мистер Джемисон, – обратился к нему Стейси, голос его звучал хрипло, – мы… мы очень хотим повидаться с Ти-Джеем, прежде чем уедем. – Он замолчал под пристальным взглядом мистера Джемисона. – Мы должны…

Мистер Джемисон кивнул в сторону дальнего угла зала заседаний.

– Его выведут вон через ту боковую дверь, чтобы отвести снова в тюрьму.

Мы все – Стейси, Кристофер-Джон, Малыш, Мо Тёрнер, Кларенс Хопкинс, Крошка Уилли Уиггинс и я подошли к той двери и стали ждать. Другие тоже ждали, из любопытства, хотели увидеть осужденного. Дверь вскоре отворилась, и из нее вышли шериф Доббс и помощник шерифа Хэйнес. Между ними шел Т. Дж. На ногах у него были кандалы, и потому он не шел, а волочил ноги. Руки его были тоже в наручниках, за спиной, так что он выглядел как настоящий заключенный.

Стейси прочистил горло:

– Ти-Джей, привет.

Сначала Т. Дж. на его слова никак не реагировал. Он шел с опущенной головой, никого не видя вокруг.

– Ти-Джей, это я, Стейси. Мы все пришли, чтобы…

Т. Дж. медленно поднял голову. Темные глаза его заблестели – он узнал нас. И на какой-то миг лицо его засветилось улыбкой, какая раньше, чуть что, вспыхивала на нем. Эта улыбка заставила меня забыть, до чего же я недолюбливала этого слабого, напуганного мальчишку. Прежде чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, помощник шерифа Хэйнес проложил себе дорогу в толпе, увлекая за собой Т. Дж. Оглянувшись на нас через плечо, Т. Дж. снова улыбнулся, в последний раз, потом все погасло – он опустил голову и заковылял прочь. Слезы затуманили мне глаза, и он проплыл в них передо мной.

Больше мы Т Дж. никогда не видели.

## 4

Серыми, тихими днями пришла зима. Обычно в такие дни люди даже домашнюю скотину не выгоняют на улицу и сами не выходят. Все замирает. На воле лишь струйки дыма из камина, сложенного из необожженного кирпича, да случайный краснокрылый дрозд, не желающим прятаться. Было холодно. Но не ветрено, не как на севере, где жил дядя Хэммер: там, он рассказывал, зимой дул пронизывающий ветер. Просто все, что привыкло к жаре, было сковано холодом: сама земля, ее поля, в ожидании, когда настанет пора и они снова зазеленеют, а потом дадут урожай. Холод царил, правда, не долго, но как от него было не по себе! Он проникал во все щели убогих деревянных хижин, заставлял их обитателей жаться к незатухающему огню и ждать, когда вернется тепло.

Но и в такие дни мы с мальчиками тащились в школу, а добравшись туда, протискивались к одной из железных печурок, единственному отоплению в школе. Отсидев свои восемь часов, мы тащились назад домой.

На смену январю пришел февраль. Чем дальше, тем февраль становился теплей, и я с мальчиками уже с нетерпением ждала последнего школьного дня – он падал на середину марта. Занятия в школе кончались тогда, когда наставала пора весеннего сева. Даже если б занятия в школе продолжались, классы все равно бы пустовали, потому что главное в нашей жизни был хлопок: его надо было посадить, окучить, подрезать, собрать, если семья не хотела помереть с голоду. Поэтому, когда вставал выбор между хлопком и образованием, чаще всего в жертву приносилось последнее. Ребята знали это и потому не восставали. За исключением некоторых, в том числе Мо Тёрнера. Его семья не хотела всю жизнь оставаться в испольщиках и каждый год строила планы, как вырваться из этого плена.

– Нет, нынешний год мы покончим с этим, – объявил Мо; вот уже третью зиму он вместе с нами топал из школы домой. – В этот раз уж точно. Мы с папой решили засадить хлопком десять акров. Урожай будет – во! И мы, наконец, уйдем от этого старика Монтьера.

На такое потрясающее заявление я брякнула:

– Сам прекрасно знаешь, вы и так еле сводите концы с…

– Заткнись, Кэсси!

Я бросила взгляд на Стейси и замолчала, но не потому, что спасовала перед его так называемым авторитетом. Просто решила: раз уж ему так хочется, чтобы Мо обманывал себя, будто больше не будет гнуть спину на Монтьера, пусть его.

Тёрнеры были испольщиками на плантации Монтьера с 1880 года, так что вряд ли одного богатого урожая им хватит, чтобы больше не испольничать. Они были привязаны к земле мистера Монтьера, так как кормились из его рук: земля и мул, плуг и семена. А в уплату шел хлопок, часть собранного ими урожая. Когда им нужны были продукты и прочее, они брали все в кредит, при этом лавку им указывал сам мистер Монтьер, так как ему шли с этого большие проценты. Цены на все, что Тёрнеры покупали, были непомерные. В конце года, когда хлопок был продан, Тёрнеры обычно еще больше запутывались в долгах. А раз они были в долгах, то не могли просто взять да уйти с земли Монтьера. Не то шериф живо пустился бы за ними в погоню. А Мо тут заливает: мол, как только заработают хорошо, сразу плюнут на испольщину. Чепуха это! Уж коли мне это было понятно, то Стейси и подавно.

Однако мои слова вызвали молчаливое неодобрение не только Стейси, но и Кристофера-Джона, и Малыша. Только не Мо – его они, видно, вовсе не задели, и он продолжал идти по дороге, глубоко задумавшись и не обращая на меня никакого внимания. А когда я решила, что мое замечание развеяло его иллюзии, он вдруг сказал:

– Я знаю, вы все думаете, не бывать этому…

– Да нет, Мо, я никогда такого не говорил, – возразил Стейси. – А Кэсси нечего слушать.

Я стрельнула взглядом в Стейси.

– Да я и сам знаю, нелегко это, – продолжал Мо. – И времена такие, и все прочее. Только времена всю мою жизнь были тяжелые. И сегодня не тяжелей, чем вчера.

– А что говорит твой отец? – спросил Стейси.

– Он сказал, что давно оставил надежду попытать счастья. Только об одном мечтает он теперь: чтобы мы, его дети, выросли и убрались с этой земли.

Стейси наклонился, чтобы низкая ветка сладкого эвкалипта не задела его, отломил кончик, снял корку и пожевал, потом снова повернулся к Мо:

– Я не считаю, что вам не удастся добиться, чего вы хотите, Мо. Мой папа говорит, всякий может добиться, чего очень захочет, надо только поработать как следует. До введения «нового курса»[7] мы и так не имели больше шести центов за фунт хлопка.

Обычно мягкое лицо Мо внезапно явило твердую решимость.

– Мы должны вырваться, – хрипло прошептал он. – Должны.

И Стейси, и я уставились на Мо. Всегда такой рассудительный, он совсем забывал про логику, стоило лишь заикнуться о судьбе испольщиков.

– Да, – сочувственно поддакнул Стейси. – Я понимаю.

– Нет, не понимаешь, – тихо возразил Мо. – Потому что у вас своя земля.

В его голосе не было горечи, он просто констатировал факт.

Стейси кивнул, продолжая жевать эвкалиптовый прутик. Потом сказал:

– Послушай, Мо, а ты не думал о том, что вдруг не удастся? Я имею в виду, кроме низких цен на хлопок, надо учитывать и прочие издержки. А как я понимаю, никогда не угадаешь, сколько у тебя удержат из всего заработанного.

Мо тяжело вздохнул, представив себе эти «удержки» вполне конкретно: кредиты, то есть долги, за год. Они зачастую перекрывают весь заработок испольщика еще до того, как хлопковые семена упадут в землю.

– Меня не интересуют удержки, – запальчиво произнес он. – Все равно мы должны вырваться. Я пойду хоть в АОР, коль по-другому не выйдет. И даже в ГКОП.

– АОР? – переспросила я, переводя взгляд с Мо на Стейси. – А что такое АОР?

– Неважно, если ты получаешь деньги от ГКОП, – ответил Стейси.

– Я спрашиваю, что такое АОР?

Что такое ГКОП, я знала: Гражданский корпус по охране природных ресурсов. И Стейси, и другие без конца о них говорили. Это тоже было частью «нового курса» – той правительственной программы, что ввел Рузвельт. В этом корпусе молодых парней обучали ведению сельского и лесного хозяйства. Кое-кто из нашей общины вступил в него. Стейси тоже порывался, да еще не дорос, а, кроме того, мама и папа не хотели, чтобы он куда-нибудь уезжал. Но что такое АОР, я понятия не имела.

Моя настойчивость заставила Стейси вздохнуть.

– Мама говорит, это вроде организации. По плану президента Рузвельта она нужна, чтобы как можно больше людей получили работу. Мне кажется, мама так и называла ее – Администрация по обеспечению работой Вот, например, говорят, что в Хантингтоне будут строить новую больницу. – Тут Стейси отвернулся от меня и спросил Мо: – Ты что же, собираешься уйти и все бросить здесь? Ты уйдешь, а твой папа что будет делать?

– Бросить все? – с иронией повторил Мо. – Бросить все? Черт возьми, как ты прав! Я брошу все! Все! И старого Монтьера, и его дорогого сыночка – все. – Злая усмешка исказила обычно приветливое лицо Мо. – А знаешь, что недавно заявил мне этот старикашка? Мол, хватит мне быть эгоистом, пора, наконец, бросить школу и больше помогать дома отцу. Мол, достаточно я поучился, для фермера больше и не надо… Да мне наплевать на то, что он говорит.

Мо насупился: больше всего на свете он боялся стать фермером. Последние четыре года, с тех самых пор, как он окончил четырехклассную школу возле Смеллингс Крика, Мо с еще несколькими мальчиками и девочками каждый день проделывал путь в три с половиной часа до другой школы. Они уходили из дома до зари, а возвращались, когда стемнеет. Большинство ребят через год отказались он таких путешествий. Но только не Мо. Мо твердо решил окончить двенадцать классов и получить диплом об окончании средней школы. А если уж мистер Бастьон Монтьер не желал этого понимать, тем хуже для него.

– Ты передал папе, что сказал мистер Монтьер? осведомился Стейси.

Мо покачал головой.

– Все равно не буду я торчать здесь и дожидаться, пока они расправятся со мной, как с Ти-Джеем… – Мо вдруг запнулся, словно опомнившись.

Кристофер-Джон, Стейси и я постарались не встретиться с ним взглядом, и только Малыш с молчаливым осуждением поглядел ему прямо в лицо. С того дня, несколько недель назад, как мистер Джемисон приезжал сообщить нам, что его прошение о пересмотре приговора суда отклонено, мы очень редко упоминали в разговорах Т. Дж. Было слишком больно.

Мо понял, что сказал лишнее, и продолжал идти молча. Достигнув перекрестка дорог, где нам предстояло расстаться, он заговорил снова, но тут же смолк, когда из-за поворота появилась машина, едущая с севера. Заметив нас, водитель помахал рукой и остановился.

– Легок на помине, – вздохнул Мо. – Черт, чего ему надо?

Машину вел Джо Билли Монтьер. Рядом с ним сидела его сестра Селма. Когда мы подошли, Джо Билли опустил стекло.

– Привет, Мо! – сказал он, затем кивнул в нашу сторону: – Как дела?

Мы ответили, что все в порядке.

– Ты домой? – спросил Джо Билли у Мо.

– Да, сэр, – ответил Мо, как и положено.

– Я только что забрал мисс Селму из школы Джефферсона Дэвиса, теперь мы едем домой. Хочешь, садись, подвезу.

«Мисс» Селме было не больше четырнадцати. Самому Джо Билли восемнадцать или около того.

Мо поднял глаза на Джо Билли:

– Мне надо еще в одно место, прежде чем идти домой. Но все равно большое спасибо.

Я-то прекрасно знала, что никуда ему не надо. Думаю, Джо Билли тоже это знал, но лишь кивнул и поднял стекло. Поддал газа «форду» и был таков.

– Во всяком случае, он предложил подвезти тебя, – заметила я.

– С Джо Билли всегда все в порядке, почти всегда, – сказал Мо. – Хуже всех папаша. Его не выношу.

Мы попрощались с Мо. Ему предстояло идти на север по Грэйнджер Роуд до самой Солджерс Роуд, а оттуда уже повернуть на запад к своему дому на этом берегу Смеллингс Крика. Стемнеет, пока он доберется домой.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Миля (сухопутная) – единица длины, равная 1609 м.

2

Ти-Джей – так произносятся по-английски начальные буквы имени (Т. J.).

3

Акр – единица площади, равная 0,4 га.

4

Фут – единица длины, равная 30,5 см.

5

Р. В. – первые буквы имени (R. V.); по-русски произносятся Эр-Be.

6

Дюйм – единица длины, равная 2,5 см.

7

«Новый курс» – система правительственных мероприятий 32-го президента США Франклина Делано Рузвельта (1882–1945) для ликвидации последствий экономического кризиса 1929–1932 годов.