# Любовь под луной

Саманта Джеймс

Оливия Шервуд, дочь бедного сельского священника, была вынуждена искать место в роскошной усадьбе таинственного Доминика Сент-Брайда. Не знакомая со своим хозяином девушка чувствовала свое превосходство над графом Рэвенвудом. Пусть девушка бедна и вынуждена работать в графском особняке, но по рождению и воспитанию она – леди, а граф – сын цыганки, незаконнорожденный, с неохотой признанный собственным отцом. Непреклонная моралистка, Оливия считала Рэвенвуда прожигателем жизни, невежественным повесой и заранее негодовала. Но появившийся в своем поместье Доминик удивил девушку. Неожиданно для самой себя Оливии захотелось защитить угрюмого, желчного, потерявшего свое место в жизни мужчину, подарить ему надежду и нежную любовь…

## Пролог

– Мне надо кое-что сказать тебе, – прошептала она.

Она была очень красива – с длинными, черными как смоль волосами, спадавшими до самых бедер, миндалевидными темными глазами и золотистой гладкой кожей. Однако сама она едва ли догадывалась об этом, даже несмотря на то что множество мужчин, попав под обаяние ее красоты, готовы были отдать жизнь, лишь бы насладиться ее прелестной улыбкой или услышать волнующий смех. Был один человек на свете, о котором она думала. Человек, которому она отдала душу. Только он один.

– Джеймс! – снова прошептала она. – Я... мне надо кое-что сказать тебе.

На этот раз голос ее, в котором слышался еле уловимый акцент, звучал чуть хрипловато – возможно, после утоления страсти. И еще была в нем... какая-то робость.

Простыни шевельнулись. Джеймс Сент-Брайд, граф Рэвенвуд, приподнявшись на локте, смотрел на нее. Черная бровь его высоко выгнулась.

– В чем дело, малышка? – спросил он, игриво водя пальцем вверх-вниз по ее обнаженной руке.

Дрожь удовольствия, которую Маделейн не могла сдержать, охватила ее. Господи, помоги ей, все-таки он был красив как сам дьявол!

Он ждал с отрешенным видом. Потом глаза их встретились, и он улыбнулся уголком рта.

Маделейн сделала глубокий вдох. Она понимала: через это надо пройти. Надо все сказать ему и покончить с этим раз и навсегда.

– У меня будет ребенок, – чуть слышно прошептала она.

Палец его замер. Улыбка мгновенно угасла. В комнате повисло тяжелое молчание, и неприятный озноб пробежал у нее по спине. Трудно было представить, что всего несколько минут назад та же самая комната слышала крики наслаждения, неудержимо рвавшиеся у него из груди.

Он вытащил руку у нее из-под головы. Одно гибкое движение – и он был уже на ногах.

Он повернулся к ней спиной, и Маделейн нервно сглотнула. Сейчас перед глазами у нее был только его затылок. Блики от пылавшего в камине пламени играли на густой гриве его темно-каштановых волос с красноватым отливом. Он потянулся за брошенным у постели халатом, и она не могла не залюбоваться великолепной игрой мощных мускулов на его спине и широких плечах. Резким движением он сунул руки в рукава.

Словно почувствовав на себе ее взгляд, он обернулся. К ее огорчению, лицо его было непроницаемым. Глаза, темно-синие, как сапфиры, смотрели холодно и отрешенно. Тонкие губы сжались в прямую, твердую линию.

И Маделейн ощутила, как в глубине ее души шевельнулся страх.

– Наверняка ты знаешь какое-нибудь зелье...

– Зелье? – Брови ее удивленно сдвинулись. Маделейн растерялась.

– Да... зелье... чтобы избавиться от негодника!

Никогда прежде он не позволял себе говорить с такой грубой прямотой. По лицу графа было видно, что он едва сдерживает, раздражение. Маделейн изо всех сил старалась взять себя в руки, чтобы он не заметил, как ей страшно.

– Да ладно тебе, Маделейн! Будет! Ты ведь цыганка! Так что должна знать, как это делается!

Маделейн, прикрыв простыней обнаженную грудь, медленно села. Перед глазами у нее все плыло. Казалось, она ослепла и оглохла. Ей все еще не верилось, что он только что приказал ей убить собственного ребенка...

– Джеймс, – упавшим голосом пробормотала она, – Джеймс... – Маделейн судорожно сглотнула. Слезы, которым она не могла дать волю, жгли ей душу. Она несколько раз встряхнула головой.

– Что? Послушай, неужто ты решила, что я обрадуюсь?

Глаза ее безмолвно молили...

– Я думала... мне казалось... что мы... мы могли бы...

Он сделал нетерпеливый жест.

– Бог ты мой! О чем это ты? Неужели ты вообразила, будто я на тебе женюсь?

Маделейн замерла. По правде говоря, она едва смела надеяться на это. И молилась. Господи, как она молилась, чтобы это когда-нибудь произошло... и не важно, что по христианскому обряду. Пусть только над ними произнесут священные слова – слова, которые навеки свяжут их сердца воедино!

В ее глазах, огромных, темных, словно ночное небо, стоял невысказанный вопрос. Но граф молчал – такой чужой... такой далекий. Все ее существо содрогалось от нестерпимой боли. Душа плакала кровавыми слезами. Ведь она отдала ему все, что имела. Свое тело. Свою душу. И сердце. Отдала навсегда.

Губы его насмешливо скривились.

– Я – граф Рэвенвуд, малышка. А ты – всего лишь цыганка.

Он уязвил ее, и как жестоко! И хотя Маделейн сейчас хотелось только одного – умереть, гордость заставила ее высоко поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Да, это так! Ведь если бы я была одной из вас, ты никогда бы не позволил себе так оскорбить меня!

Голос его немного смягчился:

– Но ты ведь не одна из нас?

Нет, эхом отозвалось в ее душе. Конечно, она не была одной из них. Она ведь цыганка. И он, разумеется, никогда не забудет об этом...

Вот только она-то об этом забыла. Пусть лишь в мечтах, но забыла.

Они встретились прошлым летом. Была ночь, когда Маделейн в первый раз увидела графа Рэвенвуда. Он позволил ей и ее народу разбить свой табор в одном из принадлежавших ему поместий. Маделейн танцевала, время от времени присоединяя свой голос к жалобному стону и плачу одинокой скрипки, чьи рыдания рвали на части ее душу. Это была история старая, как мир. История, от которой на глаза наворачивались слезы и душа содрогалась от горя. И все же в ней была надежда – надежда на то, что минует ночь, придет другой день и принесет с собой обещание счастья. Старая скрипка плакала и смеялась, пела и рыдала, и ноги Маделейн двигались все быстрее и быстрее, в такт ритму, в котором билось ее собственное сердце. Вдруг стремительный напев оборвался, будто лопнула слишком туго натянутая струна, и. Маделейн засмеялась. Вскинув руки, она хохотала. Пышные юбки, взметнувшись, открыли восхищенным взглядам длинные, стройные ноги. И вот в ту самую минуту, когда она стояла с бешено колотившимся сердцем, все еще взбудораженная и разгоряченная танцем, он и подошел к ней в первый раз...

Очаровательная... Так он, кажется, тогда сказал. Самая очаровательная девушка, которую он когда-либо видел.

На следующую ночь он снова пришел. И еще на следующую. Так он приходил шесть ночей подряд. Ах, как он был красив, этот человек! Великолепный мужчина, о таком можно было только мечтать! Конечно, все наперебой предупреждали ее, чтобы не сходила с ума. Что этому гаджо[1] нужно от нее лишь одно. Но она никого не слушала, не желала слушать. И вот однажды лунной ночью, когда темное бархатное небо было усыпано звездами, граф сделал ее своей.

Однако Маделейн вовсе не была распутной. Она свято блюла свою добродетель. Джеймс был поражен... поражен, и счастлив, и горд, когда обнаружил, что стал ее первым мужчиной.

А потом он уехал... и она уехала вместе с ним.

И вот уже почти шесть месяцев, как она жила вместе с ним в одном из его имений. Когда он уезжал в Лондон по делам или объезжал другие свои владения, Маделейн нетерпеливо ждала его. Лишь одно смущало и тревожило ее. Хотя он много раз твердил о том, что сгорает от страсти, что ему достаточно только коснуться ее, чтобы огонь желания разгорелся в нем, однако ни разу... ни разу он ни слова не сказал ей о любви.

Маделейн содрогнулась от боли, и одинокая слезинка скатилась у нее по щеке.

– Что?! – возмутился он. – Слезы? – И он насмешливо фыркнул. – Глазам своим не верю! Слезы... у шлюхи-цыганки!

Глядя сейчас на его искаженное презрением красивое лицо, трудно было поверить, что оно могло излучать нежность. Что он мог быть добрым и ласковым. Маделейн вдруг почудилось в нем нечто ужасное, злое и темное, некий мрак в его душе, понять который ей было не дано.

Может быть, так уже бывало...

Руки ее дрожали, и Маделейн догадывалась, что так же будет дрожать голос, если она попытается заговорить. Невероятным усилием воли она заставила себя успокоиться и, подняв голову, бесстрашно встретила взгляд его холодных голубых глаз.

– Я не шлюха, Джеймс, и ты это знаешь. Я пожертвовала для тебя всем... всем! У меня никогда не было другого мужчины, кроме тебя. И ты знаешь это так же хорошо, как и я!

– Какое это имеет значение? – возразил он. – Вспомни, я взял тебя из грязного цыганского табора, кормил и поил, разве нет? Ты ведь с самого начала знала, что мне от тебя нужно. Я никогда этого не скрывал. Да и ты хотела того же, Маделейн. Клянусь кровью Христовой, ты была такой же ненасытной, как и я!

Ее судорожно сжатые пальцы смяли тонкое полотно простыни. Маделейн молчала.

– Вот видишь! – язвительно проговорил он. – Сама знаешь, что я прав! Я одарил тебя шелками и атласом, бархатом и драгоценными мехами! Ела ты с тончайшего фарфора. Если бы не я, ты ни о чем таком и мечтать бы не смела! И ты ни от чего не отказывалась, прекрасно зная, что я ничего не обещал тебе в будущем.

И тут она впервые испытала стыд. Стыд... за то, что сотворила. О Боже, как опрометчива она была! Она надеялась, что со временем заставит его измениться, заставит полюбить ее, полюбить так, как она любила его всегда.

Да, она любила... тогда как он всего лишь вожделел.

Маделейн медленно подняла голову и, надменно вскинув подбородок, посмотрела ему в глаза.

– Ты назвал меня шлюхой. Но я не шлюха, Джеймс. Я та, какой ты меня сделал.

Уголки его рта изогнулись в насмешливой улыбке.

– Тебе хорошо платили за твои услуги, малышка. А ты и в самом деле то, что я сказал: шлюха-цыганка.

Голова Маделейн упала на грудь. Каждое его слово обжигало ее, как пощечина.

– А как же ребенок? – воскликнула она. – Твой ребенок!

– Откуда мне знать, что у тебя и в самом деле будет ребенок? Может, ты все это придумала, чтобы заморочить мне голову и заставить отвести тебя к алтарю? Но как видишь, малышка, из этого ничего не вышло. Твой план не удался. Если я женюсь, то на женщине безупречно благородной крови, а не на цыганской оборванке.

Боль, от которой, казалось, разорвется сердце, сдавила ей грудь, мешая дышать. Какой же глупой она была, думала Маделейн. Как могла полюбить такого человека?! Но все же в чем-то он прав, призналась она себе. Такой, как он, никогда на ней не женится.

Граф снова заговорил. На этот раз в его голосе звучали предостерегающие нотки:

– Знаешь, лучше не ссориться. Раз уж пришло время тебе уйти отсюда, малышка, что ж, так тому и быть. Давай расстанемся без гнева.

Широкими шагами Рэвенвуд направился в угол комнаты, где была ниша, а в ней шкаф. Приоткрыв его, он долго что-то искал, потом захлопнул дверцу и обернулся. Когда граф подошел к постели, в руке его был тяжелый атласный мешочек.

– Вот. – Он швырнул на постель мешочек, тяжело упавший к ее ногам, и монеты, которыми он был набит до самого верха, мелодично звякнули. – Вы, цыгане, обожаете золото, верно? Думаю, это вполне приличное вознаграждение за твои услуги. Давай расстанемся без гнева...

Но Маделейн очень разгневалась. Черная горечь воспламенила ее кровь, выжгла сердечную боль. Он никогда не узнает... никогда не узнает о том, как сильно она его любила!

Взгляд Маделейн остановился на лежавшем у ее ног тугом мешочке.

– Я не хочу твоего золота. И я его не возьму, – ровным голосом проговорила она. – И я обещаю тебе, Джеймс: ты еще пожалеешь!

– Неужели? – Он скучающе пожал плечами. – Не думаю. Есть и другие женщины в мире, кроме тебя, Маделейн, такие же красивые, как ты!

– Зато я ношу сына. Твоего сына! Твоего единственного сына!

– Ты носишь ублюдка!

Слова хлестнули ее, точно пощечина. Глаза графа были холодны как лед. Господи, подумала она, неужели в нем нет и капли чувства?

Маделейн облизнула сухие губы. Отбросив в сторону простыню, она поднялась с постели и, не стыдясь своей наготы, встала прямо перед ним.

Руки Маделейн метнулись к его лицу. Но она даже не попыталась коснуться его. С ее уст полился поток цыганской речи, в которой она выплеснула бурю, бушевавшую в ее груди.

Джеймсу стало не по себе. Глаза его нервно замигали. Маделейн тотчас заметила это – слишком хорошо она знала его, чтобы не понять, как ему сейчас страшно.

Голос ее набирал силу и звучность. Руки взметнулись и замерли, обвиняющим жестом указывая на графа.

Напряжение в комнате нарастало, как перед грозой.

И когда зазвучал ее голос, он наконец стряхнул с себя оцепенение, навис над ней, словно грозовая туча, и мощные руки с яростной силой впились в хрупкие плечи Маделейн.

Граф злобно встряхнул ее. Потом еще... и еще. Он тряс ее до тех пор, пока она не замолчала. Голос Маделейн оборвался. Голова запрокинулась. Сейчас она была похожа на сломанный цветок.

Маделейн даже не сделала попытки укрыться от его гнева. Вместо этого она смело подняла на него сверкающие черные глаза.

– Что это? – рявкнул он. – Цыганское проклятие?

Она позволила легкой улыбке появиться на губах.

– Значит, ты поверил?.. Что ж, так тому и быть.

Выругавшись сквозь зубы, он презрительно оттолкнул ее в сторону.

– Ты спятила! – грубо прорычал он. – Такая же сумасшедшая, как эта ваша цыганка-предсказательница Адриана!

Таинственная улыбка снова тронула губы Маделейн. Старуха Адриана нагадала Джеймсу, что его ждет жизнь, полная горя и тоски. И еще сказала, что всего его золота не хватит, чтобы купить себе хоть крупицу счастья.

– Может, так оно и есть, – чуть слышно прошептала Маделейн. – И все же Адриана была права. Тебе никогда не узнать счастья, Джеймс. – Она выразительным жестом опустила руки на свой пока еще плоский живот. – И помни об этом своем сыне, Джеймс, потому что никогда... ты слышишь?.. никогда больше тебе не суждено иметь детей! У тебя не будет ни сына, ни дочери! И ты никогда не узнаешь счастья отцовства!

Лицо его потемнело и стало грозным. В глазах сверкнуло презрение.

– Твое жалкое цыганское проклятие не испугало меня, Маделейн. Я ухожу. А когда вернусь, хочу, чтоб тебя здесь не было. Убирайся! Возвращайся в свой грязный табор, к своим цыганам! Мне наплевать, куда, ты пойдешь. Ты слышишь меня, Маделейн? Мне нет дела до того, что с тобой будет!

Круто повернувшись на каблуках, он направился к двери.

Но Маделейн с проницательностью, свойственной ее народу, успела заметить страх, мелькнувший в его глазах... Теперь настал ее черед уязвить его.

– Запомни мои слова, Джеймс. Я ухожу... и забираю с собой твоего сына. Твоего единственного сына. Ты сам веришь в это. Значит, так тому и быть.

Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Вопль Маделейн, полный боли и ярости, разорвал воцарившуюся тишину, эхом раскатился по комнате:

– Будь ты проклят, Джеймс! Гори в аду!

Но даже в то мгновение, когда слова эти сорвались с губ, когда кровь, текущая в жилах, казалось, превратилась в жидкое пламя, Маделейн не могла не понимать того, что творилось в ее сердце.

Силы покинули ее, и Маделейн упала на пол. Жгучие слезы текли по щекам. Она плакала, не замечая, сколько прошло времени, плакала, пока у нее уже не осталось слез.

Когда она наконец подняла голову, вокруг царила тишина.

Маделейн снова потрогала живот, легко, едва касаясь, словно боясь потревожить крошечное существо, спавшее там безмятежным сном. Маделейн знала...

Все будет именно так, как в песне, которую она пела в ту далекую ночь, когда увидела его в первый раз... Из горя и мук родится радость. Утихнет боль в сердце, и счастье вновь вернется в него, чтобы воцариться навек. Ее народ с радостью примет ее обратно. В этом она никогда не сомневалась. Она выносит своего ребенка. Своего сына. Ее. Ее сына!

Но Джеймс не должен об этом узнать... никогда! В этом у нее не было сомнений, как и в том, что завтра взойдет солнце... что внутри ее чрева спит его собственный сын...

А она... она тоже проклята: обречена до последнего вздоха любить его, Джеймса Сент-Брайда!

## Глава 1

Рэвенвуд-Холл, 1821 год

– Он же цыган, ты ведь знаешь, Оливия. Дьявольское отродье! Цыган!

Именно так Оливия и стала звать его про себя с самого начала, с того дня, как нанялась на работу в Рэвенвуд-Холл. Вне всякого сомнения, так же звали его и те, кто служил в этом доме задолго до нее, потому что он и был, собственно говоря, цыганом. Цыганским ублюдком, незаконнорожденным сыном старого графа.

Цыган...

Доминик Сент-Брайд.

Вежливо улыбнувшись, Оливия потянулась за кусочком хлеба, составлявшим ее трапезу. Истинный служитель Божий, ее дорогой папа – упокой, Господи, его душу – всегда считал сплетни одним из самых страшных грехов.

Она нисколько не сомневалась: будь он жив, укорил бы ее только за то, что она слушала. И все же Оливия ничего не могла поделать с собой. Бог свидетель, она не испытывала особого интереса к цыганам... особенно после того, что случилось с отцом... И все же, как только речь заходила о новом хозяине Рэвенвуда, она буквально сгорала от любопытства.

Кучка слуг толпилась в кухне, с жадностью поглощая полуденную трапезу.

Франклин, дворецкий, нахмурив кустистые седые брови, внес свою лепту в общий разговор:

– Лэнгстон – он, сами знаете, дворецкий в лондонском доме его милости, – так вот, он говорил, что этот, новый, дескать, настоящий полукровка! И всегда спит с открытым окном – даже когда от мороза кора на деревьях лопается!

– Ох, ну и жестокий же он, наверное! – вставила миссис Томпсон, пухленькая, сдобная, как пышечка, кухарка. Глядя на нее, трудно было удержаться от смеха: казалось, она вылезает из платья, будто подошедшее тесто из квашни; необъятных размеров грудь переходила в объемистый живот. Но Оливии однажды довелось услышать, как Франклин сказал, что такой искусной кухарки, как миссис Томпсон, не сыскать и в самом Лондоне.

Шарлотта, молодая женщина, совсем недавно приехавшая из Ирландии, дрожащей рукой осенила себя крестом. Круглые карие глаза расширились от страха.

– Да уж, держу пари, этот новый ни в чем не уступит старому... покойному то есть... графу, – скорчив недовольную гримасу, вступил в разговор один из слуг. – Эх, жаль, что он не остался в Лондоне! Право, жаль!

Франклин покачал головой:

– И все же мне до сих пор не верится, что старик умер, так и не оставив после себя ни одного законного сына! Уму непостижимо: три жены – и все оказались бесплодными!

– Может, все дело в нем самом, а жены тут ни при чем! Об этом ты небось и не думал? – снова вступила в разговор кухарка.

– А уж если вспомнить, как он прикладывался к бутылке, особенно в последние-то годы...

– В последние годы? Скажи лучше, в последние десять лет! Милдред, чья кузина в Лондоне замужем за главным конюхом его милости, рассказывала мне, что старый граф не просыхал с того самого дня, как съездил в табор и забрал малыша у цыганки, его матери, чтобы привезти в Лондон!

Франклин угрюмо кивнул:

– Я слышал, что старый хозяин смотреть не мог на мальчишку! Да что там, ни одна живая душа в доме и знать не знала до того самого дня, как он умер и стряпчий прочитал его завещание, что старик все же много лет назад усыновил парня!

– М-да... – протянул садовник, – я ведь помню, как он поехал за мальчишкой. Это случилось вскоре после того, как старый хозяин схоронил последнюю, жену. Не очень-то ему хотелось признать своим законным сыном цыганского ублюдка, да что ж поделать? Кому ж еще оставить наследство, если не ему? Кроме цыганенка, у него и родни-то не было... так, какая-то дальняя кузина, седьмая вода на киселе, тем более такая же старая, как и он сам.

– Но титул ведь в любом случае не мог перейти к ней. А кроме того, – вставила Глория, одна из горничных, прислуживавших наверху, – старый граф терпеть ее не мог.

– А ты лучше скажи, кого он мог! Старый черт всех ненавидел!

Последние слова были перекрыты оглушительным взрывом хохота, и разговор потек в том же направлении.

Кухарка подбоченилась. Взгляд ее перебегал с одного лица на другое.

– И как только вы можете смеяться? – укоризненно бросила она. – Вы хоть подумайте, кому достался титул! Какому-то цыгану! А всем нам лучше тянуться перед ним в струнку, не то он еще нашлет на нас заклятие вроде того, что его мать наложила на старого графа!

Смех мгновенно стих.

– О, перестань в самом деле! Это просто нелепо!

– А вот и нет! Если хотите знать, я сама слышала, как старый граф бредил об этом, умирая! Эта ведьма-цыганка прокляла его! Она сказала, что ему вовек не суждено иметь сыновей, кроме того единственного, которого она носит!

– Говорят, этот цыган красив как сам дьявол, – жеманно хихикнув, вставила одна из горничных, Инид. Она и сама была хорошенькой, как кукла, с огромными голубыми глазами и пепельными кудряшками.

– Это верно, хорош-то он хорош, да только необузданный. И всегда был таким, с того самого дня, как старый граф забрал его с собой. Помнится, он отказался учиться в школе. То и дело сбегал, маленький негодник, я это хорошо знаю. А когда вырос и стал совсем взрослым, то только и делает, что играет в карты да бегает за каждой шлю... – Поперхнувшись, говоривший торопливо проглотил остаток фразы, – То есть я хотел сказать, не пропускает ни одной юбки. И страсть как любит волочиться за леди, если вы понимаете, что я хочу сказать. А уж те женщины, которых он бросает... все, как одна, графини да герцогини, вот оно как! Да еще парочка опереточных певичек. А еще я слышал о его последней пассии – актрисе Морин Миллер. Хорош, верно? Говорят, этот цыган настоящий распутник, повеса, каких поискать! Уж сколько женских сердец он разбил... ух!

Уголки губ Оливии опустились вниз. Теперь она готова была ненавидеть его, и вовсе не потому, что в нем текла цыганская кровь, а лишь по той причине, что был он повесой и негодяем, отъявленным распутником!

– Значит, ничего не изменилось, – добавила другая горничная. – Господи Боже мой, да он волочился за юбками задолго до того, как умер старый граф. Моя матушка – она живет в Лондоне – пишет мне об этом постоянно. Так что неудивительно, что графа в конце концов хватил удар!

– Отец сотни раз твердил, что лишит его наследства, но цыгану на это было плевать, – вступил в разговор другой слуга.

– Да, это верно. Вот только теперь он едет сюда, и, помяните мое слово, лучше бы нам подготовиться к его приезду заранее. – Франклин с кряхтеньем поднялся на ноги. – Что ж, леди и джентльмены, думаю, мы неплохо поболтали, а теперь не грех и поработать хорошенько!

Франклин, выглядевший очень сурово, что подчеркивали гигантский рост и тощая фигура, обладал на редкость мягкой и ласковой душой. Единственной его слабостью была любовь к сплетням. Он никогда не забывал о том, какую должность занимает в доме графа, однако высокое положение не мешало ему подарить улыбку или дружеское слово даже последней судомойке, если та, конечно, не пренебрегала своими обязанностями. Оливии он сразу понравился; ей пришлось по душе, что в старике нет ни капельки надутого чванства.

Но вот экономка, миссис Темплтон, была наделена этим качеством сверх всякой меры. Колкие, резкие манеры этой мегеры были под стать хищным чертам ее лица. Оливия нисколько не сомневалась, что если той вздумается вдруг улыбнуться, то лицо ее тут же рассыплется на множество мелких кусочков. Домоправительнице и в голову не приходило удостоить кого-нибудь ласковым взглядом – казалось, ее маленькие свирепые глазки так и шныряют по углам, точно мыши. Она не просила – она приказывала. И не выговаривала, а выпаливала оскорбительные слова, словно стегала кнутом.

Поднявшись из-за стола, Оливия стряхнула хлебные крошки с накрахмаленного белого передника, прикрывавшего ее простенькое черное платьице. Все последние дни в доме царил постоянный переполох – и все из-за скорого приезда «цыгана».

Всю свою короткую жизнь Оливия прожила в расположенной неподалеку от поместья деревушке Стоунбридж. Ей никогда не приходилось встречаться с Джеймсом Сент-Брайдом, старым графом Рэвенвудским, хотя не раз доводилось видеть, как он верхом скакал по лугам или рысцой проезжал через деревню. И он всегда казался ей угрюмым – ни приветливого слова, ни улыбки, разве что изредка. Хотя ее батюшке, деревенскому викарию, время от времени приходилось с ним встречаться. Она не забыла, как однажды, возвратясь из Рэвенвуд-Холла, отец ее долго не мог успокоиться. Он был очень возмущен. После долгих расспросов Оливии удалось выяснить, что викарий отправился в усадьбу попросить денег, нужных для ремонта церковной крыши, которая с наступлением зимы стала немилосердно протекать.

Граф отказал наотрез. Больше отец никогда не просил. Это и был чуть ли не единственный случай, когда пересеклись их пути. Вскоре граф умер, оставшись в ее памяти холодным, бесчувственным, эгоистичным человеком, железной рукой охранявшим и свои богатства, и свою личную жизнь.

Рэвенвуд-Холл стоял на вершине холма к северу от деревни. Угрюмые башни вздымались высоко в небо. Это была величественная твердыня с узкими стрельчатыми окнами, еще в незапамятные времена выстроенная из грубо обтесанного камня. Поскольку все последние годы старый граф проводил в Рэвенвуде не так уж много времени, большинство помещений было закрыто. Все это время в поместье оставалась лишь горсточка слуг. Даже когда два года назад старый граф окончательно слег в постель, он так и не вернулся в родовое гнездо. Последние дни перед смертью он провел в своем лондонском доме.

Увы, углубившись в размышления, Оливия слишком задержалась в кухне. Случилось так, что она одной из последних поднялась из-за тяжелого дубового стола, и произошло это как раз в тот момент, когда на пороге выросла мрачная фигура миссис Темплтон.

Ее ледяной взгляд остановился на смущенной Оливии.

– Ну конечно, мне следовало догадаться! – возмущенно фыркнула экономка, даже не пытаясь скрыть злобу, буквально пропитывавшую каждое слово, слетавшее с ее губ. – Так я и знала, юная леди, что хорошей работы от вас не дождешься! К несчастью, мне просто некого было нанять, кроме вас!

Оливии слишком хорошо было известно, на что она намекает. Около месяца назад «цыган» прислал сказать, что желает снова поселиться в Рэвенвуд-Холле. Новость моментально облетела всю деревню. Все удивлялись, но никто особо не стремился наняться туда на работу. Жители Стоунбриджа с недоверием относились к новому хозяину Рэвенвуда. Для них он был и останется чужаком... «цыганом».

Но жалованье, которое предлагали всем, кто наймется в Рэвенвуд-Холл, было слишком соблазнительным, чтобы Оливия могла устоять. Увы, ее бедный отец никогда не отличался особой практичностью. После его смерти осталось немного денег – слава Богу, их хватило, чтобы она смогла продержаться хотя бы полгода. Это было для нее тяжелое время. Неожиданная смерть отца... вернее, то, как он умер... оказалось для нее настоящим ударом. А ведь, кроме того, надо было еще сидеть у постели больной Эмили... И вот наступило время, когда скудный запас денег, оставшихся после отца, иссяк, и ей пришлось подумать о том, как заработать на жизнь для них обеих. Именно отчаянная нужда в деньгах и заставила ее наняться на работу в Рэвенвуд-Холл... Деньги были нужны ей позарез.

А миссис Темплтон все не унималась:

– Вне всякого сомнения, вы задираете нос, считая себя выше всех нас! Но предупреждаю вас, мисс Оливия Шервуд, не испытывайте моего терпения. Не заставляйте меня пожалеть о моей доброте!

Два ярких пятна загорелись на скулах Оливии. От смущения она не знала, куда деваться, тем более что некоторые особенно любопытные, словно невзначай, замешкались на пороге. Разинув рты они силились не упустить ни единого слова. Дерзкий ответ уже вертелся на кончике языка Оливии, но она вовремя прикусила его, сообразив, что мгновенно окажется на улице.

Вместо этого она гордо вскинула голову и как можно спокойнее ответила:

– Мне очень жаль, что вы такого мнения, миссис Темплтон. Уверяю вас, я прекрасно знаю свое место в этом доме. И буду делать все, что от меня требуется.

Ее спокойное достоинство, казалось, только подлило масла в огонь. Миссис Темплтон пришла в ярость.

– Просто замечательно, что вы это понимаете, мисс Шервуд, – прошипела она, – потому что я хочу, чтобы вы вычистили и отполировали парадную лестницу. И не надейтесь, что вам удастся ускользнуть, пока я лично не буду удовлетворена тем, как вы сделали вашу работу.

У Оливии екнуло сердце. Парадная лестница была колоссальных размеров. К тому же посредине она расходилась на две части, которые вели в левое и правое крылья дома. Можно себе представить, сколько долгих часов займет ее уборка... Однако девушка заставила себя храбро взглянуть в глаза своей мучительнице. Сделав вежливый реверанс, она бесшумно выскользнула из кухни. Миссис Темплтон почему-то возненавидела ее с первого же дня – Оливия читала это в ее глазах. И до сих пор удивлялась, как это ее до сих пор не сделали судомойкой.

За углом ее поджидала Шарлотта. Она легонько тронула Оливию за локоть.

– Не переживай, Оливия, она всегда такая грымза. По крайней мере мне так рассказывали. Старуха просто ненавидит весь мир, в этом-то все и дело!

Оливия ответила ей слабой улыбкой.

– Да? Что ж, уже легче, а то я думала, только меня!

Через пару минут, держа в руках охапку тряпок и миску с пчелиным воском, она спустилась в прихожую Рэвенвуда. И терпеливо принялась за работу. За окном, поверх лестницы, ярко светило солнце. Заставив себя не обращать внимания на солнечные зайчики, весело сновавшие по мраморным плитам лестницы, Оливия взяла в руку тряпку.

Медленно текло время. Оливия старалась не замечать, как солнце опускается за горизонт. Снизу донесся бой часов – десять. Оливия как раз добралась до того места, где лестница расходилась в разные стороны, как вдруг на ступеньки перед ней упала чья-то тень. Отбросив со щеки влажную прядь золотистых волос, она устало подняла голову.

Слава Богу, это была Шарлотта.

– Пришла тебе помочь, – торопливо прошептала она.

С трудом поднявшись, Оливия покачала головой:

– Нет, Шарлотта! Если миссис Темплтон застанет тебя здесь, она совсем взбесится.

– Что ж, если такое случится, я просто скажу ей, что не ее дело, чем я занимаюсь после работы!

Оливия ласково поправила на приятельнице шляпку, как обычно чуть-чуть сползавшую набок.

– Я очень тронута, что ты заботишься обо мне. Но ведь это моя работа, а не твоя, Шарлотта, милая.

– Да ладно тебе, – решительно проворчала Шарлотта. – Ведь тебе еще дома ходить за сестрой, верно? И вообще, если бы не эта старая ведьма, ты бы уже бежала домой!

Оливия слегка вздернула тонкие, словно нарисованные брови.

– А у тебя самой дома сын.

Шарлотте недавно исполнилось двадцать три года. Она была немного старше Оливии, но у нее уже был семилетний сын, Колин. Отец его, муж Шарлотты, умер, а жизнь в Ирландии была тяжелой. Поэтому Шарлотта со старенькой матерью и сыном приехали в Англию и осели в Йоркшире.

– Не переживай! Мамаша прекрасно позаботится о нем... ничуть не хуже, чем я. А может, и получше: она ведь своих четырнадцать вырастила! – И Шарлотта заговорщически подмигнула Оливии.

Та вздохнула. Спорить с Шарлоттой бесполезно – она это уже поняла. Протянув тряпку, Оливия смущенно поблагодарила ее.

Несомненно, с помощью ловкой Шарлотты дело двигалось куда быстрее. Через час Оливия тихонько тронула приятельницу за локоть.

– Ты уже здорово мне помогла, Шарлотта, спасибо тебе. А сейчас беги домой к своему малышу. – Шарлота уже открыла было рот, чтобы спорить, но Оливия быстро добавила: – Посмотри, как мало осталось. Я все доделаю одна, это не займет много времени. А потом, если ты задержишься и миссис Темплтон застукает тебя здесь, влетит нам обеим, а я этого не хочу.

Шарлотта недовольно поджала губы, но все же послушалась. Оливия торопливо обняла ее.

– Даже сказать не могу, как я тебе благодарна, Шарлотта! Если тебе что-нибудь понадобится, только скажи!

Шарлотта убежала как раз вовремя. Оливия домывала последнюю ступеньку, когда внизу появилась миссис Темплтон. Проведя пальцем по полированным перилам вишневого дерева, она поднесла его к самым глазам в поисках несуществующей пыли. Ее крохотные, точно буравчики, глазки замечали абсолютно все. Оливия в страхе затаила дыхание и ждала, пока грозная домоправительница не подошла к ней вплотную.

Та не проронила ни слова – ни упрека, ни похвалы. Когда она наконец заговорила, голос ее был сух и неприветлив, как всегда.

– Можете быть свободны, – все, что она сказала.

Оливия торопливо поблагодарила. Но только свернув за угол и пройдя несколько шагов, осмелилась вздохнуть полной грудью.

В доме было темно, как в могильном склепе. При одном упоминании слова «Рэвенвуд» перед глазами Оливии вставало что-то мрачное и зловещее. Но так было до того, как она впервые переступила его порог. Оказавшись здесь, она была приятно удивлена, внутренним великолепием дома. В нем было множество окон, сквозь которые лился солнечный свет, отчего весь дом словно светился изнутри и казался теплым и радостным, что до странности не вязалось с его названием[2]. Но сейчас дрожь пробежала у нее по спине. Старый дом вдруг предстал перед ней страшно пустым и одиноким.


Она почти бегом бежала к черному ходу, и шаги ее гулко разносились по коридору. Чтобы попасть туда, надо было пройти через кухню. Та была пуста. Большинство слуг, живших в доме этажом ниже, скорее всего уже разошлись по своим комнатам. А остальные – их было всего несколько человек, включая ее и Шарлотту, – жили неподалеку, в деревне.

Рука Оливии легла на ручку двери, и девушка слегка поморщилась. Вчера она с самого рассвета мыла и натирала в доме полы, таская на третий этаж ведро за ведром. Ее плечи и спина до сих пор болезненно ныли, а на нежных девичьих ладонях вздулись мозоли. Пальцы Оливии окостенели и распухли.

Оливия мысленно представила длинную извилистую тропинку, которая вела к проселочной дороге. Увы, никому и в голову не придет заплатить ей за лишний труд. Господи, что за труд!

Печаль и уныние наполнили ее сердце. Сморгнув непрошеные слезы, готовые повиснуть на ресницах, Оливия судорожно вздохнула. Теперь у нее не оставалось времени даже поплакать. Какая-то часть ее все еще не могла смириться с мыслью, что отца уже нет в живых... и мамы тоже. И все же ей достаточно было только заглянуть в безжизненные, пустые глаза Эмили, чтобы понять, что все случившееся – вовсе не сон.

Холодный ветер обжег ей лицо, заставив очнуться от мрачных мыслей. Оливия поплотнее закуталась в теплый плащ. Как она догадывалась, было уже поздно, около полуночи.

Низкий туман стелился по земле. В этом месте густой лес почти подступал к дороге. Корявые ветви деревьев сплетались над самой головой девушки, будто чудовищные змеи в священном танце.

Холодок пополз у нее по спине. Торопливо шагая по тропинке, Оливия успокаивала себя тем, что это ночь играет шутки с ее воображением. Стоунбридж всегда был мирной, немного сонной деревушкой. Здесь нечего было бояться. И в самом деле, единственным страшным событием за последние десять лет, которое произошло в их местах, было убийство ее отца. Да и то убийцу почти сразу же нашли и вздернули на виселице.

И все же она никак не могла избавиться от тревожного чувства приближающейся беды, которое не давало ей покоя. Оливия старалась держаться самой середины дороги. Вот и поворот. Облегченный вздох вырвался у нее из груди – сразу же после подъема должна была появиться деревня.

Вначале она ощутила дрожание... дрожание земли. Сдавленный крик замер в горле испуганной Оливии. Карета, запряженная взмыленной четверкой лошадей, вылетела из-за поворота. Кони неслись галопом, все ближе... ближе. Она услышала резкое щелканье кнута. Оливии казалось, что она уже чувствует хриплое дыхание громадных животных. Страх охватил девушку... Неужели же кучер до сих пор не видит ее?

Похоже, что нет. Оливия прижалась к самой обочине как раз в то мгновение, когда карета с шумом и грохотом поравнялась с ней.

Острый сук царапнул ей щеку. Оливия споткнулась, с криком схватилась за плечо и упала. Легкие ее, казалось, вот-вот разорвутся. Ударившись о землю, она кубарем покатилась вниз, пока не наткнулась на что-то. Но хотя голова у нее и кружилась, Оливия не сомневалась, что слышала чей-то крик. Ошеломленная, она продолжала лежать ничком, стараясь отдышаться. Краем глаза Оливия заметила, что карета остановилась. С трудом приподнявшись на колени, она провела дрожащей рукой по глазам.

И тогда она увидела его... огромного зверя, несшегося к ней исполинскими прыжками. Девушка издала сдавленный вопль и вскинула руку, но было уже поздно. Страшный удар в грудь отбросил ее навзничь. Дыхание ее прервалось. Слишком испуганная, чтобы кричать, даже если от этого зависела бы ее жизнь, она завороженно уставилась в разверстую пасть, где сверкали чудовищные клыки.

Помощи ждать было неоткуда. Страх совершенно парализовал Оливию. Она изо всех сил зажмурилась и чуть слышно застонала, нисколько не сомневаясь, что через несколько мгновений станет добычей страшного зверя.

Вдруг она услышала приближающиеся шаги, и под чьими-то сапогами захрустел гравий.

– Он не причинит вам вреда, – уверил ее низкий мужской голос, и в ту же минуту горячий шершавый язык облизал ее мокрую от слез щеку. – Он совершенно безобидный, бедняга.

Крик замер у нее в горле. Оливия недоверчиво приоткрыла глаза. Откуда-то из темноты вынырнула высокая мужская фигура. Ей показалось, что незнакомец одет во все черное.

Дрожь пробежала у нее по спине. Гораздо страшнее, чем чудовищный черный пес, стоявший сейчас над ней, оказался его неизвестный хозяин...

Оливия неотрывно смотрела в его глаза, черные, как сажа преисподней. И тут с содроганием она поняла, кто перед ней...

«Цыган».

## Глава 2

Ее первой мыслью было, что он совершенно не похож ни на одного из цыган, которых она встречала до сих пор. Где же яркие, цветастые одежды? – недоумевала Оливия. Где повязанный вокруг шеи платок?

Ну, конечно, глупышка, одернула себя Оливия, он и не может быть таким. Должно быть, у нее просто помутилось в голове... либо от падения, либо от страха. Ведь он уже давно вел жизнь джентльмена.

– Мисс? Мисс, вы не ушиблись? Вы можете говорить?

Значит, это и есть Доминик Сент-Брайд, новый граф Рэвенвуд. Голос у него был низким и глубоким, мягким, как бой старинных часов. А рядом с ним замер громадный черный пес.

– Мисс, вы меня слышите? Если да, пожалуйста, ответьте мне!

В голосе его проскользнула нотка раздражения. Только сейчас Оливия поняла, что по-прежнему смотрит на него широко раскрытыми, испуганными глазами. Господи, наверное, он принял ее за деревенскую дурочку!

– Юная особа, вы слышите меня? Вы можете двигаться?

Брови его сердито сдвинулись в одну прямую линию.

Прядь черных как смоль волос упала на лоб. Сильные мужские руки сомкнулись на ее плечах. Он склонился над ней, придвинувшись так близко, что до нее донесся шорох, с которым его плащ терся о ее собственную одежду, и горячий, влажный жар его дыхания коснулся ее губ. Как ни странно, это было вовсе не противно...

Господи, да что это с ней, в самом деле?

– Я была бы вам крайне признательна, сэр, если бы вы отпустили меня.

Что-то мелькнуло в его глазах. Уголки губ чуть заметно дрогнули... Неужели он улыбнулся?

Нет. Конечно, нет. Все остальные слуги были убеждены... да и она тоже: «цыган» будет жестоким хозяином.

Он отпустил ее. Оливия осторожно шевельнулась, проверяя, не сломано ли что. Подняв глаза, она заметила, что незнакомец выпрямился и протягивает руку в перчатке, чтобы помочь ей подняться на ноги. Поколебавшись, Оливия ухватилась за нее, собираясь исчезнуть тотчас же, как окажется на ногах.

– Осторожнее. Не стоит торопиться.

Рядом послышались торопливые шаги. Из темноты вынырнул коренастый мужчина, в его дрожащей руке раскачивался фонарь.

– Милорд... О Боже! Все в порядке? Богом клянусь, я не видел эту девчонку до последней минуты, а потом было уже поздно! Я старался объехать ее, да куда там!

– Все в порядке, Хиггинс. Можете возвращаться к карете.

Эти глаза, такие темные... темные, как безлунная ночь. Казалось, они никак не могут оторваться от лица Оливии.

И девушка смутилась до слез, вдруг почувствовав себя грязной и неуклюжей.

– Уже полночь, – мягко проговорил он. – Вам не следует бегать по лесу в такой поздний час.

Оливия нахмурилась. Может быть, они ее хозяин, хотя, кажется, пока не подозревает об этом, но, уж во всяком случае, он ей не отец.

– Я прекрасно знаю, который сейчас час, сэр, и, уверяю вас, я в полной безопасности.

– Боюсь, тут вы ошибаетесь, юная особа. Иначе мы бы сейчас с вами не разговаривали.

Оливия растерянно заморгала. Какое нахальство! Нет, он совершенно невыносим, это точно! Девушка надменно вздернула плечи. В конце концов, ей уже двадцать два, она вполне взрослая женщина. Даже отец никогда не считал нужным указывать ей, что и как делать. Наоборот, он всегда старался убедить и ее, и Эмили, что следует учиться жить собственным умом, по крайней мере для того, чтобы ни от кого не зависеть.


– Уверяю вас, сэр, я не какая-нибудь слезливая, беспомощная дамочка!

Ей показалось, что он попросту не услышал ее. Ничего не сказав, он сунул руку в карман брюк и вытащил большой носовой платок. Оливия замерла, когда он осторожно прижал белоснежную ткань к ее правой скуле.

– У вас идет кровь, – объяснил он. – Я обратил внимание, когда появился Хиггинс с фонарем.

Ахнув, Оливия схватилась за щеку.

– Это просто царапина, – успокаивающим тоном произнес он, однако руку убрал. – Кровь сейчас остановится.

Оливия вдруг почувствовала себя ничтожной и маленькой. Господи, какой же он высокий! Даже вытянувшись во весь рост, она с трудом доставала макушкой ему до подбородка. И ей вовсе не нужен был солнечный свет, чтобы убедиться, как широки его плечи под просторным черным плащом.

Сердце ее колотилось как бешеное, что ей вовсе не нравилось... Во всяком случае, она никогда не испытывала ничего подобного. Оливия, вспыхнув от смущения, поспешно отвела глаза в сторону, пока он не заметил, что она исподтишка разглядывает его. Если бы ее застигли за этим занятием, она бы окончательно смутилась.

Взгляд ее остановился на псе, стоявшем рядом со своим хозяином. Украдкой рассматривая его, Оливия вдруг подумала, что этот пес – настоящее чудовище, – наверное, самое безобразное существо из всех, что ей доводилось встречать на своем веку. Огромная голова с остроконечными чуткими ушами, мощное туловище, покрытое густой, довольно длинной черной шерстью, под которой перекатываются могучие мускулы.

От внимания незнакомца не ускользнуло, что девушка с интересом разглядывает его пса.

– Это Люцифер.

– Люцифер! Господи, да ведь это одно из имен сатаны!

Скорее всего он нашел ее наивный испуг на редкость забавным. Откинув назад черноволосую голову, «цыган» захохотал.

– Уверяю вас, юная особа, мой Люцифер сущий котенок! Он смирный и кроткий, как овечка!

– Настоящий монстр! – сорвалось у нее с языка, прежде чем она успела подумать. Оливия с сомнением разглядывала черное чудовище. Надо отдать ему должное: пес смирно стоял возле хозяина, не выказывая ни малейших признаков злобы, и все-таки при одном взгляде на него девушку пробирала дрожь. – Знаете, я предпочитаю кошек, – услышала она собственный голос.

– Понятно. Однако у кошек тоже есть коготки.

– Как и у женщин, сэр. По крайней мере так говорят.

– А-а... – Луна величаво скользнула за облака, и сразу стало совсем темно. Теперь Оливия почти не видела его лица, но по голосу догадалась, что он несколько удивлен. – А что до вас, мисс...

Оливия заколебалась, почему-то ей страшно не хотелось называть себя. Хотя, сердито подумала она, какая разница?

– Шервуд, – тихо сказала она наконец, – Оливия Шервуд.

К ее величайшему изумлению, он вдруг, стащив тонкую кожаную перчатку, церемонно протянул ей руку. Оливия растерялась, не в силах собраться с мыслями.

Ей почему-то представилось, что рука его непременно окажется на ощупь холодной и скользкой, как лягушка. На самом деле она была горяча, как огонь. Глаза ее удивленно расширились, когда ее изящная ладонь почти исчезла в его огромной руке.

– Позвольте мне отвезти вас домой, мисс Шервуд.

Взгляды их встретились. Оливия робко попыталась отнять свою руку, но тут же почувствовала, как он мягко, но решительно сжал ее пальцы.

– Вы... вы... Сэр, вы держите мою руку. – К смущению Оливии, она с трудом узнала собственный голос. К тому же он заметно дрожал.

– Совершенно верно, мисс Шервуд. Так и есть. – Глаза его скользнули вниз, к его руке, все еще сжимавшей ее пальчики, потом вновь остановились на ее зардевшемся лице. Уголки его рта чуть заметно дрогнули в улыбке. Оливия задрожала. Это была дьявольская улыбка. Ей казалось, он видит ее насквозь. – Кажется, вы не расслышали... Позвольте мне отвезти вас домой.

– Нет, сэр. – Девушка энергично затрясла головой, чтобы у него не оставалось ни малейших сомнений в том, что она решительно против. – Это совершенно не нужно, – отважилась она добавить. – Ей-богу, не нужно. Я ведь живу поблизости. Вон там, за холмом.

– В деревне?

– Д-да... – Собственно говоря, это была наглая ложь: домик, в котором жила Оливия, стоял почти в миле от дальнего конца деревни.

Но он, судя по всему, и не собирался сдаваться.

– Однако, может быть, вы пострадали, хотя просто еще не чувствуете этого.

– Нет. – Оливия была непреклонна. По крайней мере ей очень хотелось, чтобы это звучало именно так. – Я бы почувствовала.

Он окинул ее взглядом, от которого ее опять бросило в дрожь. Оливия готова была голову дать на отсечение, что он разгадал ее ложь.

Он выпустил ее руку в тот момент, когда она думала, что этого уже никогда не случится.

– Что ж... хорошо.

В голосе его не было прежней теплоты. Он стал холоднее. «Неужели я его обидела?» – растерянно подумала Оливия. Чувство вины пронзило ее.

– Спасибо, что остановились, сэр, – торопливо прошептала она. – И прошу вас, скажите вашему кучеру, что он тут совершенно ни при чем.

Склонив голову, он выслушал ее торопливую, сбивчивую речь. Когда он заговорил, голос его снова стал мягким:

– Очень рад, что с вами все в порядке, мисс Шервуд.

Тихо прошуршала трава, и он исчез, словно растаял в темноте. Как Оливия ни силилась разглядеть, куда он ушел, но так и не смогла. Единственное, что она услышала, – это щелканье кнута да скрип колес, когда карета тронулась в путь.

У нее вырвался долгий, прерывистый вздох.

– Рэвенвуд... – вдруг потрясенно вспомнила она. Трудно подобрать более подходящее название для поместья, где будет жить этот человек. Было что-то темное и загадочное во всем облике нового хозяина Рэвенвуда, – Доминик Сент-Брайд, – непослушными губами прошептала она...

А может быть, это глухой полночный час и его цыганская душа разожгли ее глупые фантазии?

Сердце Оливии все еще бешено стучало, когда она, спотыкаясь в темноте, подбежала к двери крохотного коттеджа, который они с Эмили теперь называли своим домом.

Стоит ли рассказывать Эмили о том, что с ней произошло? Нет, решила она. Эм встревожится. В первый раз в жизни Оливия возблагодарила судьбу за то, что сестра слепа, а стало быть, нечего опасаться, что она заметит кровоточащую царапину у нее на щеке.

Рывком распахнув дверь, она весело окликнула сестру, постаравшись, чтобы голос ее не дрожал:

– Эмили! Я дома! Где ты, милая?

– Я здесь.

Голосок сестры донесся откуда-то со стороны маленькой гостиной. Ноги Оливии будто сами понесли ее к кухне. Пробежав через нее, она влетела в крохотную комнатушку, которую они называли гостиной. Там было темно, но Оливии удалось разглядеть силуэт сестры на фоне окна. Чертыхнувшись сквозь зубы, девушка потянулась, чтобы зажечь свечи.

– Господи, да ведь здесь тем... – Она поспешно прикусила язык, сообразив, что этого не следовало говорить. Ведь мир, в котором теперь жила Эмили, был погружен во тьму. – Сейчас лето, а ночь такая холодная! Боже, я промерзла до костей, пока бежала домой.

– Но ведь сейчас еще только июнь, к тому же самое начало. – Пальцы Эмили слабо сжали краешек шерстяной юбки сестры, и Оливия заметила, что ее тонкие брови чуть заметно хмурятся. – Оливия, ты сегодня так поздно.

– Да, милая, мне очень жаль. Но боюсь, тут уж ничего нельзя поделать. – Оливия заставила себя рассмеяться. – Наверное, ты чувствуешь себя страшно одинокой, верно? Ты уже поела?

– Пару часов назад перекусила сыром и хлебом. – Эмили повернула голову на голос сестры. – Оливия... что-нибудь случилось? Ты какая-то не такая...

– Ну что ты! Все в порядке. Просто мне стыдно, что я надолго оставила тебя одну.

– Глупости, Оливия. Ты ни в чем не виновата. К тому же Эстер немного задержалась и вывела меня погулять.

Когда Оливия нанялась на работу в Рэвенвуд, она договорилась с женщиной из деревни, Эстер, что та будет приходить на несколько часов, кормить Эмили и выводить ее ненадолго погулять.

– Это ведь из-за него ты сегодня вернулась так поздно, я угадала? Из-за «цыгана», нового хозяина поместья?

Оливия не могла ошибиться: в голосе сестры ясно слышалось неодобрение.

У нее вырвался вздох. Чем меньше они станут говорить о новом хозяине Рэвенвуда, тем лучше, решила она. С того самого дня, как их отца нашли убитым, Эмили по ночам стали мучить кошмары, и так продолжалось много недель. Она все еще была не в силах говорить об этом – ни с кем, даже с сестрой. Именно по этой причине Оливии меньше всего на свете хотелось бы волновать Эмили.

– Нет, милая, он тут ни при чем. Боюсь, что сегодня я была не слишком усердной, вот миссис Темплтон и рассердилась. Она заставила меня вымыть парадную лестницу. Так что мне некого винить, кроме самой себя.

– Мне так противно делается на душе, когда я вспоминаю, что тебе приходится работать на этого... этого «цыгана», Оливия! Если бы ты только смогла устроиться куда-то гувернанткой... или компаньонкой. Или хотя бы швеей!

Если бы только... Не так уж много богатых поместий, у владельцев которых имелись бы маленькие дети, было в округе, по крайней мере в окрестностях Стоунбриджа. А швея в их деревушке уже была, и, с точки зрения Оливии, было бы нечестно и непорядочно отбирать у нее хлеб. Конечно, они могли бы переехать в Корнуэлл, где жил младший брат их матери, Эмброуз. Но дядя Эмброуз уже умер, а у его вдовы Полины достаточно своих хлопот: после смерти мужа нелегко поднять и поставить на ноги четверых детей. И Оливия даже подумать не могла о том, чтобы со своими проблемами сесть на шею тетке. Благотворительности же она не примет ни от кого! Нет, для этого она слишком горда.

К тому же у нее не было выбора. Денег в доме оставалось в обрез, а нужно было и покупать еду себе и Эмили, и платить за аренду дома, в котором они жили. Девушка, однако, не падала духом. Пусть ей нелегко, но она сильная и сделает все от нее зависящее, чтобы они с сестрой никому не были в тягость. А кроме того, у нее была мечта... И пусть это займет хоть сотню лет, все равно она скопит достаточно денег, чтобы отвезти сестру в Лондон и показать хорошему врачу. Казалось странным... то, как Эмили потеряла зрение: мгновенно, на следующий день после убийства их отца.

Сердце Оливии болезненно сжалось. Она навсегда запомнит, как это произошло... Душераздирающий вопль Эмили, который тем страшным утром заставил ее вскочить с постели и увидеть, как сестра в ужасе ломает руки. «Я не вижу... я ничего не вижу!» – снова и снова повторяла она, и голос ее звенел от слез.

Врач только качал головой. Похоже, он ничего не понимал. Еще накануне не было ни малейших признаков того, что Эмили теряет зрение. Правда, она сильно ударилась головой, когда слетела на землю с отцовской лошади...

Достаточно только вспомнить об этом, чтобы сердце снова защемило.

Эмили была всего лишь на год младше Оливии. Очаровательный жизнерадостный ребенок, она с годами превратилась в прелестную, веселую девушку. Конечно, Эм порой казалась несколько застенчивой, но отец не придавал этому значения. Он объяснял это тем, что их мать умерла, когда Эмили была угловатым подростком – не девочка, но еще не женщина. Когда трагически погиб отец и Эм внезапно ослепла, в ее душе будто погас какой-то огонек. Слепота сделала ее еще более застенчивой и неловкой. Теперь она все время сидела в своем кресле, ко всему безучастная... А жизнь медленно текла мимо...

Мысль о том, что сестра, может быть, до конца своих дней обречена на жизнь в полной темноте, сводила Оливию с ума. Опустившись перед Эмили на колени, она сжала ее безвольно опущенные руки.

– Все будет хорошо, милая. Мы ведь до сих пор неплохо справлялись, верно? Да и потом, ты ведь всегда шила куда лучше, чем я, разве нет? – Оливия с трудом сглотнула вставший в горле комок. – Все будет хорошо, – снова повторила она, – я обещаю.

– Ио мне так стыдно... потому, что ты вынуждена трудиться весь день напролет у этого... этого «цыгана»! Это... это неправильно! Ты не создана для такой жизни! Если бы только я не ослепла! Если бы я могла помочь тебе!

– Все не так уж скверно, правда, Эм! – попыталась Оливия утешить сестру. – И мне нравится работать в Рэвенвуде. Господи, да ты только вспомни, как я уставала, когда с утра до вечера копалась в нашем саду! – Она старалась придать своему голосу как можно больше уверенности, но не знала, насколько ей это удалось.

Должно быть, она не слишком преуспела, потому что огромные голубые глаза Эмили вдруг наполнились слезами.

– Сначала мама погибла... упала с лошади. А потом... Ты только вспомни, что случилось с отцом! Чем мы провинились, Оливия? Почему так случилось... почему?

Мысли Оливии унеслись далеко в прошлое. Их мать всегда обожала животных, особенно лошадей: ее отец когда-то управлял конюшнями герцога, и мама в юности часто помогала ему. На один из дней ее рождения отец подарил ей чудесную серую кобылу, которую назвали Бонни. Он купил ее у соседа-фермера. Оливия невольно улыбнулась: счастливое время! Мама была в восторге! Она совершенно серьезно уверяла всех и каждого, что такой кобылы не сыскать во всей Англии. Да, мама была просто без ума от Бонни.

Оливия всегда побаивалась лошадей. Отец не раз предлагал научить ее ездить верхом, но безуспешно. Надеясь побороть в дочери страх перед лошадьми, мама в один прекрасный день настояла на том, чтобы Оливия отправилась на прогулку вместе с ней. Девушка хорошо запомнила этот день. Мама, понимая, что дочь напугана, пустила лошадь легкой рысью вокруг поля неподалеку от их дома. Оливия понемногу успокаивалась и уже стала тешить себя надеждой, что все будет хорошо... В конце концов, думала она, может, верховая езда ей даже понравится. Набравшись мужества, девочка слегка сжала коленями бока кобылы и раскинула руки. Оливия помнила, как наслаждалась ветром, ударившим ей в лицо. Волосы ее разметались по плечам. Ей казалось, она летит по воздуху... И вдруг неожиданно для всех Бонни споткнулась. Всхрапнув от испуга, лошадь резко остановилась, и не ожидавшая этого Оливия мешком свалилась на землю. А мама...

Мама перелетела через голову Бонни и тяжело рухнула ей под копыта. С трудом поднявшись на ноги, Оливия испуганно озиралась. Все тело ее ныло от боли. Она помнила, как бросилась на колени перед матерью.

– Мама! – кричала она. – Мама, вставай!

Но мама уже не слышала ее. Она была мертва.

Сердце Оливии снова заныло. Вся их счастливая жизнь, казалось, рухнула в тот страшный день. Отец, хотя изо всех сил старался не показывать дочерям своего горя, уже не был таким, как прежде. Улыбка его с тех самых пор всегда отдавала печалью. И с того страшного дня он уже никогда не смеялся...

Горло девушки свело судорогой. Оливия с трудом проглотила слезы.

– Ш-ш, милая! Ты же помнишь, что всегда говорил папа: пути Господни неисповедимы, и не нам о них судить! Надо просто верить в Его благость и ждать, когда наступят лучшие дни. – Оливия ласково сжала тонкие пальчики Эмили. – Прошу тебя, радость моя, не надо терять надежды.

– Ты, конечно, права, – со слезами в голосе отозвалась Эмили. – Впрочем, ты всегда права!

– Ну а теперь... Как насчет чашки горячего молока перед сном? – Оливия ласково отбросила прядь золотистых волос, упавших сестре на лоб.

– Было бы здорово! – кивнула Эмили, и губы ее сложились в очаровательную улыбку.

– Вот и хорошо. Иди, ложись в постель, а я подогрею молоко и принесу в спальню.

Оливия отправилась на кухню. Прошло совсем немного времени, и вдруг сверху, где была спальня Эмили, донесся страшный грохот. Уже одетая в белую ночную рубашку до пят, сестра, чертыхаясь, потирала ушибленную коленку. Должно быть, она услышала шорох юбок, потому что подняла голову.

– Извини. Кажется, я наткнулась на что-то. Какая я неуклюжая!

– Это стул, – мягко сказала Оливия. – Запомни, он всегда стоит слева от бюро, а не справа.

Сердце ее сжималось от жалости. Прошло немало времени, прежде чем на место их погибшего отца назначили другого священника, поэтому никто особо не возражал, что до его приезда осиротевшие сестры оставались в своем домике возле церкви. Эмили только-только привыкла более или менее свободно передвигаться по дому, как приехал новый викарий. Им пришлось оставить дом, в котором обе родились и выросли, и искать – себе крышу над головой, а в их бывшем жилище поселился преподобный Холден, новый священник. Оливия понимала: все было бы не так уж плохо, если бы Эмили не ослепла. Но переезд в новый дом окончательно сломил ее. Она без конца плакала, день за днем отказывалась вставать с постели. И по этой причине Оливия окончательно решила остаться в Стоунбридже. Конечно, найти работу в Лондоне было бы проще, но она боялась за сестру. Та была в таком состоянии, что никто не мог сказать, как подействует на нее переезд. Может быть, позже, думала Оливия...

Она слегка дрожала от холода. Хотя день был теплым, но в их коттедже, как всегда, царила промозглая сырость. Должно быть, она что-то произнесла, потому что белокурая головка Эмили тут же повернулась к ней.

– Что, Оливия? Что?

– Ничего, – весело ответила она. – Просто немного замерзла, вот и все. По-моему, у нас здесь всегда довольно холодно, даже летом, правда? – Она чуть слышно рассмеялась. – Господи, что же будет, когда наступит зима? Боюсь, если кому-то придет в голову нас навестить, мы будем так закутаны, что нас никто не узнает!

К ее величайшему облегчению, Эмили слабо улыбнулась.

Пока сестра пила молоко, Оливия сняла платье и надела ночную сорочку. Теперь сестры были вынуждены спать в одной постели. Прошло всего несколько минут, и дыхание Эмили стало глубоким и ровным. Она безмятежно спала.

А Оливия по-прежнему лежала без сна. Наверное, это было неизбежно, ведь ее мысли все время возвращались к нему. К «цыгану».

Господи, как она сможет снова встретиться с ним? Глупо, конечно, все вышло, но она сама виновата... до смерти испугалась какой-то собаки, этого Люцифера. Да что там испугалась, она чуть было не хлопнулась в обморок! И это она, Оливия, всегда так презиравшая остальных женщин за их страхи.

Но честно говоря, не так уж она была и виновата! Если бы проклятая карета не неслась с такой скоростью, да еще в такой час... Ее губы дрогнули. Люцифер. Что за имя для собаки! И вновь ее мысли вернулись к хозяину пса. Что, если ей случится увидеть его снова? Оливия напомнила себе, что она теперь всего лишь горничная, можно сказать, обычная служанка. И если счастье улыбнется ей, их пути больше никогда не пересекутся. А если это произойдет, то он скорее всего попросту не узнает ее.

По крайней мере она очень на это надеялась.


Черную карету бросало из стороны в сторону на извилистой дороге. Впрочем, у элегантной, сверкающей свежим лаком кареты были новые, хорошо смазанные рессоры, и пассажир почти не чувствовал ухабов. Внутреннее убранство экипажа ослепляло роскошью: занавески из камки, обтянутые пурпурным бархатом сиденья с мягкими подушками.

Но человек в экипаже, разумеется, полагал с насмешливым цинизмом, что по-другому и быть не могло. Еще бы, ведь карета прежде принадлежала его отцу. А Джеймс Сент– Брайд мог согласиться только на самое лучшее, самое изысканное и дорогое.

Казалось, мужчина выбросил из головы случайную встречу на дороге. Скрестив длинные ноги, он задумчиво смотрел в темноту, окружавшую карету со всех сторон. Как странно, думал он, что Джеймс Сент-Брайд вообще увлекся его матерью. Хотя, с другой стороны, она всегда слыла редкой красавицей... Нет, не сыновняя любовь заставляла его так думать. Доминик еще мальчиком хорошо понял, что мать его – не обычная, заурядная женщина. Среди своих соплеменников она сияла красотой, как редкостный, несравненный бриллиант. С самого юного возраста мальчик видел, каким пламенем загорались глаза мужчин при одном лишь взгляде на смуглую красавицу цыганку. Стоило ей появиться, как мужчины готовы были перегрызть друг другу горло, словно голодные псы. И не только ее соплеменники, но и гаджо.

Но Маделейн будто ничего не замечала. И хотя она почти никогда не говорила об этом с сыном, он знал, что ее сердце навеки отдано одному-единственному мужчине. Тому самому, которого юный Доминик ненавидел лютой ненавистью с того дня, как ему стало известно, что он незаконнорожденный сын графа.

Любовь, спрятанная в самой глубине сердца матери, была ему совершенно непонятна. Она почти ничего не рассказывала ему о любимом ею человеке, но Доминик знал, что чувство это умрет только вместе с ней. Постепенно он смирился с этим. Так же, как и его мать в конце концов смирилась с требованием отца вернуть ему сына. С тем, что отныне сын будет жить как гаджо.

«Их жизнь гораздо легче, – говорила она, – гораздо удобнее и благополучнее».

Он разозлился на мать за то, что она позволила отцу забрать его от нее, от его народа. И все же пришел день, когда он стал находить эту жизнь довольно приятной. Как когда-то до него – его мать. Богатство... роскошь... удовольствия, которым, казалось, не будет конца...

С тех пор он все чаще и чаще задавал себе один и тот же вопрос: что же все-таки заставило отца увлечься его матерью? Ее красота? Возможно... А может, причиной стало то, что она была цыганкой? Ведь запретный плод, как известно, сладок...

Какова бы, однако, ни была причина, результатом этого увлечения стал он сам.

Прошли годы, прежде чем он смог смириться с этим.

А если уж быть до конца честным, порой твердил тихий внутренний голос, он и сейчас иногда не понимал, кто же он такой. Цыган, как его мать? Или гаджо?

Впрочем, это не так уж важно. Во всяком случае, он больше не бастард. Хотя всегда будет помнить, что был им.

Он был... Кем? Не важно... Кем был, тем и был, и этого никак не изменить.

Когда умер его отец, искушение было велико... Казалось таким соблазнительным повернуться спиной ко всему, что тот ценил до самой смерти – титул, богатство, положение в обществе, отшвырнуть все это, как грязную тряпку, с тем же презрением, с каким всегда относился к нему отец. «Цыганский крысенок», – издевательски называл его отец, считавший его дикарем и язычником.

Отец был уверен, что он никогда не изменится.

Однако было кое-что, чего отец никогда не узнал... чего не знал никто. Все они считали его невежественным «цыганом»...

Но он сумел стать таким, каким хотел бы видеть его отец, хотя и убежденный, что этому не бывать. Джентльменом. Которого рады принимать в самых аристократических домах. Конечно, было нелегко, но ему удалось. Он вальсировал на балах в «Олмаке[3]». Играл у «Уайта». Делал ставки в Жокей-клубе, сидя бок о бок с герцогом Уортингтонским.

Но в глубине души его снедала тоска. Хотелось чего-то большего, чего-то... Он и сам толком не понимал – чего.

И вот самого обычного вопроса, заданного ему адвокатом, оказалось достаточно, чтобы он пустился в путь. Случилось это меньше месяца назад.

– Скажите, милорд, вы намерены сами заниматься Рэвенвуд-Холлом? – спросил его Ренфрюс.

Рэвенвуд... Когда-то Доминик поклялся, что ноги его здесь не будет. Это было фамильное гнездо их семьи, здесь когда-то родился отец... и здесь, в Рэвенвуде, много лет назад с Джеймсом Сент-Брайдом жила его мать.

Отец никогда не привозил его с собой в Рэвенвуд. Никогда! Впрочем, Доминик не строил себе на этот счет никаких иллюзий. Он хорошо знал почему. Это был дом Рэвенвудов, дом его отца. Привезти сюда Доминика значило бы признать его сыном. На самом деле, хотя Джеймс Сент-Брайд официально объявил Доминика своим наследником, сыном он его никогда не считал.

Но семя его упало на плодородную почву. У него родился сын...

Доминик принял наследие своего отца, и теперь он возьмет во владение и Рэвенвуд... Дом, который отец ревниво считал своим, станет и его домом.

Да, это было сладчайшей местью человеку, который зачал его.

Карета остановилась. Через минуту дверца распахнулась, и высокий, могучего телосложения мужчина легко спрыгнул на землю. Двое лакеев, спохватившись, бросились, чтобы поддержать нового хозяина. Но он нетерпеливо отстранил их. Доминик Сент-Брайд терпеть не мог соблюдения принятых формальностей.

Дворецкий Франклин в мятой ночной рубашке, нервничая, переминался с ноги на ногу. Заметив, что карета остановилась, он поспешно сбежал по широким каменным ступеням лестницы.

– Прошу простить, милорд. Если б мы только знали, что ваша милость вернется домой нынче вечером, я бы собрал внизу всю прислугу, и все бы...

– Я ведь не сказал вам точно, когда приеду, Франклин. Так что не стоит переживать. И уверяю вас, я вовсе не ожидал торжественной встречи. А прислугу представите мне утром.

Глаза Франклина чуть не вылезли из орбит.

Новый граф удостоил свою резиденцию всего лишь беглым взглядом.

Вместо того чтобы полюбоваться домом, Доминик взбежал по ступеням лестницы и замер, глядя на грозовые облака, угрюмой пеленой затянувшие горизонт. Там, где еще несколько минут назад полная луна заливала окрестности своим призрачным светом, сейчас сгустилась тьма. Все словно замерло вокруг, затаившись в ожидании грозы. В воздухе пахло сыростью. Доминик не удивился: здесь, в этих краях, погода часто бывала непредсказуемой. Но в Лондоне он задыхался. А сейчас с наслаждением дышал полной грудью. Ему здесь нравится, решил он. Да, определенно нравится.

## Глава 3

– Какая ужасная гроза была ночью, – причитала Шарлотта. – А как громыхал гром, ужас! Я уж думала, что свалюсь с кровати!

– Боюсь тебя огорчить, но летом такие грозы здесь бывают довольно часто, – слабо улыбнулась Оливия. – Отец, когда мы с сестрой были маленькими, часто говорил, что это ангелы хлопают в ладоши, когда Господь играет на арфе.

– Ангелы хлопают в ладоши, когда Господь играет на арфе, – эхом повторила Шарлотта, и глаза ее вспыхнули. – Здорово! Непременно расскажу это Колину. Может, тогда он не станет так бояться.

– Шарлотта! Оливия! – донесся до них шепот одной из горничных, Фанни. – Поторопитесь! Разве вы забыли? Приехал новый хозяин. Мы все должны собраться в холле поприветствовать его.

Сердце Оливии куда-то провалилось. Минута, приближения которой она так боялась, наконец наступила.

Положившись на удачу, она спустилась вниз. Ее и Шарлотту поставили в самом конце длинной вереницы слуг. Потупив глаза под бдительным оком суровой миссис Темплтон, Оливия застыла, ожидая того, что должно случиться.

И вот краешком глаза она увидела его. Господи, какой же он был огромный! Новый хозяин возвышался над Франклином как башня, а ведь дворецкого никто бы не решился назвать коротышкой. Внутри у Оливии все сжалось. Она застыла, молясь лишь о том, чтобы все поскорее закончилось. Но увы, наверное, ее молитвы не были услышаны. Новый хозяин медленно двигался вдоль шеренги почтительно вытягивавшихся слуг. Ему называли их по имени, и он находил для каждого приветливое слово.

Он приближался, и нервы Оливии напряглись до предела. Больше всего на свете в эту минуту ей хотелось, чтобы пол внезапно разверзся у нее под ногами и она провалилась бы сквозь землю. И вот страшный миг наступил. Заложив руки за спину, с ничего не выражавшей улыбкой на губах, он стоял перед ней, спокойный и невозмутимый до такой степени, что ей хотелось закричать.

– Оливия Шервуд, милорд, одна из наших горничных.

Оливии пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы заставить себя взглянуть ему в глаза. И тут же она поняла, что допустила ошибку. Лицо его было непроницаемо. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться, что губы его плотно сжаты. Ни намека узнавания не промелькнуло в его темных глазах. Однако Оливия вдруг с изумлением поняла, что они вовсе не черные, как ей представлялось, а синие, такого густого синего цвета, что кажутся почти черными.

– Мисс Шервуд, счастлив приветствовать вас в Рэвенвуде, – учтиво склонил он голову.

И двинулся дальше.

Оливия растерянно заморгала. Господи, да ведь он не узнал ее! Мысли вихрем закружились у нее в голове. Оливия сама не понимала, что она чувствует. Была ли она рада... или разочарована? Ей хотелось думать, что из нахлынувших на нее чувств самым сильным было облегчение.

Наконец все закончилось. Прислугу отпустили, приказав вернуться к своим делам.

Горничные, сбившись в кучку, возбужденно щебетали.

– Ты видела его? Ничуть бы не удивилась, если бы все лондонские леди были без ума от такого красавчика!

– У него отцовские глаза. Синие, как сапфиры. Говорю тебе, синие, а не черные!

– Держу пари, он мне улыбнулся... видели? Он улыбнулся мне!

– А меня взял за руку! Батюшки, думаю, сейчас хлопнусь в обморок!

Перехватив устремленный на нее вопросительный взгляд Шарлотты, Оливия покачала головой и улыбнулась. Однако та не собиралась сдаваться. Склонившись к уху Оливии, Шарлотта шаловливо прошептала:

– Да ладно тебе, глупышка. Признайся честно, ты ведь тоже засмотрелась на него? Да, красив как сам дьявол!

Вдруг все испуганно притихли. Оглянувшись, Оливия мгновенно поняла почему.

По коридору шла миссис Темплтон. И направлялась как раз в ее сторону.

Сердце Оливии упало. Что такого она сделала на этот раз? А в том, что она провинилась, сомнений не оставалось. Иначе почему бы у экономки был такой грозный вид?

Миссис Темплтон остановилась перед девушкой. Но прежде чем заговорить, обвела грозным взглядом толпу притихших служанок.

– Вам что, нечем заняться? – свирепо бросила она.

Толпа рассеялась как по мановению волшебной палочки. Оливия сделала неуклюжую попытку ускользнуть вместе со всеми, но экономка успела ей помешать.

– Он велел позвать вас, мисс Шервуд, – сурово сказала домоправительница.

– Мэм? – смешавшись, растерянно пролепетала Оливия. – Прошу прощения, я...

– Он велел позвать вас, мисс Шервуд. Новый хозяин. – Сурово поджатые губы миссис Темплтон превратились в ниточку. – Ступайте в библиотеку. Он хочет поговорить с вами.

– Слушаюсь, – опустив глаза, пробормотала Оливия. Она слегка нахмурилась. Все происходящее ей очень не нравилось.

Она уже повернулась было, чтобы уйти, но ее остановил голос миссис Темплтон:

– Одну минуту, мисс Шервуд.

Оливия замерла.

– Хорошего слугу не видно и не слышно. На будущее, юная леди, советую вам как следует запомнить мои слова!

Все внутри Оливии оборвалось.

Почти то же самое испытывал и Доминик.

Стоя возле огромного мраморного камина, он заложил руки за спину, тщетно пытаясь собрать воедино разбегавшиеся мысли. Разве мог он представить себе, что отыщет ее в Рэвенвуде? Он думал об этой девушке всю ночь напролет... и утром, едва проснулся, ее лицо встало у него перед глазами. Эта встреча глухой ночью, посреди лесной тропинки, странным образом взволновала его, и сейчас он сгорал от желания увидеть ее при ярком свете дня, убедиться, действительно ли она так хороша, как ему показалось, когда лунный свет упал ей на лицо.

Теперь он знал это точно. Она была не просто хороша собой, ее изысканная, утонченная красота поразила его в самое сердце.

Овальное лицо с гладкой и нежной кожей цвета сливок, таких, какими всегда славился Девоншир. Опушенные густыми длинными ресницами, широко расставленные большие зеленые глаза, похожие на нефрит, а над ними – тонкие, изящно изогнутые темные брови. Солнечный свет, струившийся в окно, сиял и переливался в ее волосах, золотисто-каштановых, цвета осенних листьев в самом начале октября. О, в Лондоне ее не сочли бы красавицей, потому что волосы ее не были бледно-золотистыми согласно строгим стандартам и сама она была слишком хрупкой.

– Вы хотели видеть меня, милорд?

Коротко и без обиняков, хмыкнул про себя Доминик. Что ж, ему это нравилось, как нравилось и спокойное достоинство, которым веяло от всего облика этой девушки. Она стояла перед ним, распрямив плечи и спокойно сложив руки перед собой. Он догадывался, что девушка нервничает, но изо всех сил старается этого не показать. Что ж, выходит, смелости ей не занимать...

– Миссис Темплтон сказала мне, что вас наняли на работу совсем недавно, мисс Шервуд.

– Да, – поспешно ответила она. Впрочем, как и большинство остальных слуг. Ведь дом стоял закрытым с тех самых пор, как граф... то есть я хочу сказать, старый граф... ваш батюшка...

– Я отлично понял, что вы имеете в виду, мисс Шервуд.

В его голосе проскользнула едва заметная холодность. Оливия замолчала, она заметила это и растерялась. Ногти девушки с силой впились в ладони. Она стояла, молча глядя ему в лицо, и чувствовала, что не в силах отвести от него глаз.

Нет, волосы у него не темные, думала Оливия. Они были цвета густого шоколада и чуть более длинные, чем требовала тогдашняя мода. А кожа действительно была смуглой, позлащенной ласковыми поцелуями солнца.

Внезапно ее, словно молния, пронзила мысль: да ведь он нисколько не похож на цыгана! Впрочем, не был он похож и ни на одного из тех джентльменов, которых ей доводилось видеть прежде. На нем были белоснежная рубашка и шейный платок, облегающие замшевые бриджи и сверкающие сапоги до колен. Но притом он отличался какой-то своеобразной грубоватостью, которая несколько противоречила его элегантной одежде.

И все же нельзя было отрицать, что он был греховно красив.

– Вы уже закончили? – любезно поинтересовался он, нарушив воцарившееся в комнате молчание.

– Сэр, я... – смущенно вспыхнула Оливия.

– Нет-нет, смотрите сколько угодно! Надеюсь, я вас не разочаровал? Жаль, если вы найдете мою внешность недостаточно причудливой, чтобы удовлетворить ваше любопытство.

– Простите... – покраснела Оливия.

– Вам нет нужды извиняться. Я уже давно к этому привык.

Но это было не так. Чуткое ухо Оливии уловило в его голосе едва заметную горечь. Она стиснула руки.

– Сэр, – дрожащим голосом тихо пробормотала она, – если я вам больше не нужна.,.

– Я хотел попросить вас показать мне дом.

Губы Оливии удивленно приоткрылись.

– Но... я ведь здесь едва ли неделю! Могу я предложить, чтобы это сделал кто-нибудь другой...

– Нет. Я хочу вас, мисс Шервуд.

«Я хочу вас...» Холодок пробежал у нее по спине. Ей показалось, что он имел в виду совсем другое. Но она покорно склонила голову и направилась в сторону двери.

– Слушаюсь, сэр. Тогда начнем?

– Разумеется.

Оливия застыла. Ей показалось или этот человек смеется над ней? Она могла бы поклясться, что в его низком голосе слышалась едва заметная насмешка.

Следующие полчаса превратились для Оливии в настоящую пытку. Она водила его по дому, молясь в душе, чтобы он не заметил, как она волнуется.

Добравшись наконец до огромного кабинета графа, девушка вздохнула свободнее. Осталось совсем немного, подумала она. Здесь, на стене над камином, висел портрет старого графа, его отца. Остановившись перед ним, Доминик долго стоял, заложив руки за спину и расправив плечи. Казалось, мысли его далеко. Оливия украдкой покосилась в его сторону. И хотя на портрете волосы старого графа были цвета красного дерева, все же никто бы не смог отрицать несомненного фамильного сходства между отцом и сыном. Тот же упрямый квадратный подбородок, те же высокие скулы... проницательные темно-синие глаза.

Доминик Сент-Брайд словно застыл. Глаза его были прикованы к портрету отца. Время будто остановилось. Наконец Оливия не выдержала.

– Вы очень похожи на него, – смущенно пробормотала она, не зная, что сказать.

– Я унаследовал его глаза. Однако мне не хочется думать, что мы с ним похожи.

Он все еще не отрываясь смотрел на портрет. Нехорошее предчувствие вдруг всколыхнулось в душе Оливии. Да ведь он ненавидит его, догадалась она. Ненавидит собственного отца! Оливия готова была поклясться в этом. Но когда через некоторое время он повернулся к ней, лицо его, как и прежде, было непроницаемо.

– Прошу простить меня, мисс Шервуд. Если не возражаете, давайте продолжим.

Но осмотреть осталось лишь зимний сад и оранжерею. К собственному удивлению, Оливия поймала себя на том, что заранее предвкушает удовольствие. По ее мнению, это было самое прелестное место в доме – огромное, величественное, полное света. Через двойную дверь можно было выйти на террасу, а вокруг располагался розарий, и воздух был напоен ароматом цветущих роз.

Оливию охватило блаженство. Полузакрыв глаза, она полной грудью вдохнула в себя воздух и невольно унеслась мыслями в прошлое. Ей казалось, что она опять дома, там, где родилась и выросла, в том самом стареньком, но таком любимом ею доме, где сейчас жил преподобный Холден. За домом был небольшой садик, полный роз, и они с матерью и Эмили провели там немало счастливых часов.

– Вы, кажется, сказали, что живете одна, мисс Шервуд?

Глубокий низкий голос, прозвучавший у нее над ухом, заставил Оливию очнуться. Она внезапно осознала, что Доминик Сент-Брайд стоит прямо за ее спиной.

Она обернулась посмотреть и попятилась на шаг.

– Нет, – пролепетала она.

– Понимаю. Стало быть, вы замужем?

– Нет, сэр. Я... я живу с младшей сестрой, Эмили.

– Вы говорите на редкость правильно, мисс Шервуд, – продолжал он.

Она вздернула подбородок.

– Благодарю вас, милорд!

– И весьма хорошо воспитаны.

– Моя матушка, упокой, Господи, ее душу, была бы счастлива это слышать.

– И наверное, получили неплохое образование, как я догадываюсь?

– Мой отец позаботился о том, чтобы я не осталась невежественной, – пробормотала Оливия, чувствуя себя все более неловко. «К чему он клонит?» – ломала она голову.

– Тогда, если позволите, мне непонятно, почему такая юная леди, как вы, образованная и воспитанная, вдруг нанялась на службу горничной.

Оливия похолодела. Теперь она догадалась, к чему был этот разговор: судя по всему, он решил, что ей здесь не место. Сделав глубокий вдох, она сосчитала до десяти и посмотрела ему в глаза.

– Мой отец, – начала она, осторожно подбирая слова, – всегда говорил, что тяжелая работа полезна для души. Полагаю, это относится и к мужчинам, и к женщинам. Впрочем, это еще и необходимость. Семьи у меня нет, только сестра, поэтому мне приходится заботиться о ней.

В его глазах блеснул огонек.

– Поверьте, я совсем не хотел вас обидеть, мисс Шервуд.

Только тут она сообразила, что ощетинилась, готовая защищаться. Оливия едва успела сдержать нервный смешок.

– Нет, сэр, разумеется, нет.

Долгое время он молчал. Его взгляд блуждал по ее лицу, и сердце Оливии глухо застучало. И вдруг, она и ахнуть не успела, он протянул к ней руку, осторожно коснулся кончиком пальца подсохшей царапины у нее на щеке и еле слышно произнес:

– Уже почти ничего не заметно.

Сердце Оливии упало. Кровь бросилась ей в лицо, перед глазами все поплыло.

– Да, – беззвучно выдохнула она, – это ведь просто царапина.

Дальше все было, как во сне. Взяв ее руки в свои, он повернул их ладонями вверх. Потом кончиками пальцев осторожно разгладил и стал внимательно вглядываться в причудливый узор линий, переплетавшихся на коже. Оливия окончательно смутилась. Мысли ее заметались, сердце, казалось, перестало биться. «О чем он думает?» – гадала она. Может, ему кажется, что она не годится, чтобы работать в этом доме? Вряд ли. Она постаралась отогнать эту мысль. Если она окажется на улице, они с Эмили умрут с голоду. Вдруг их глаза встретились. Ленивая полуулыбка изогнула его губы.

– Благодарю вас, мисс Шервуд, – протянул он. – Надеюсь, мы скоро увидимся, поэтому не прощаюсь.

С этими словами он учтиво поднес ее руку к губам. И прежде чем пораженная Оливия смогла опомниться, его губы уже прижались к другой ее руке. Сердце ее неистово заколотилось, когда горячее дыхание «цыгана» опалило ей кожу.

Потом он быстро повернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Онемевшая, с пылающими щеками, Оливия не сразу заметила, что осталась одна.

Это непристойно, подумала она... то, как он коснулся ее щеки. И потом поцеловал ее руки... так нельзя. Это не по-джентльменски.

Но ведь он же не джентльмен.

Впрочем, и она не леди. Не настоящая леди, поправилась она, не такая, как те, в Лондоне...

А если верить тому, что рассказывала Шарлотта, то на свете еще не было такого распутника, как он. Настоящий дьявол, соблазнитель доверчивых женщин. Этого она никогда не сможет понять. И никогда не поймет.

И все же... сейчас она могла думать лишь о том, как права Шарлотта: Доминик Сент-Брайд действительно был красив словно сам дьявол!

В этот вечер Оливия собралась уйти из Рэвенвуда пораньше. Она уже взялась за ручку двери, когда ее вдруг окликнула Шарлотта:

– Не возражаешь, если я составлю тебе компанию, Оливия?

– Конечно, нет, – ласково улыбнулась Оливия. – Наоборот, буду очень рада.

Не успели они отойти от дома, как Оливия заметила, что с приятельницей творится что-то неладное. Глаза ее бегали по сторонам, она несколько раз кашлянула, словно прочищая горло. Оливия украдкой покосилась на нее. Гладкий лоб Шарлотты прорезала морщина, она открыла рот, будто собираясь говорить, но потом обернулась, стала озираться по сторонам, видно, не решаясь начать разговор. Оливия удержала ее за руку.

– Перестань, Шарлотта. Мне кажется, ты хочешь о чем-то поговорить. Так говори, и покончим с этим.

Шарлотта совсем смутилась. Это было настолько на нее не похоже, что Оливия никак не могла сообразить, в чем дело.

– Ладно, – наконец решилась молодая женщина. – Только если что не так, можешь спокойно отказаться, потому что меньше всего мне бы хотелось навязываться...

– Шарлотта! – На Оливию напал неудержимый смех. – Да что с тобой в самом деле?

– Ну хорошо, хорошо... – Набрав полную грудь воздуха, словно собираясь окунуться с головой, Шарлотта наконец выпалила: – Помнишь, ты вчера сказала, если мне что-нибудь вдруг понадобится, мне стоит только попросить?

– Конечно. Именно так я и сказала, Шарлотта.

– Я слышала, что ты иногда учишь деревенских ребятишек читать и писать, – нервно сплетая пальцы, продолжала Шарлотта.

– Да, – кивнула Оливия, – и не иногда, а каждое воскресенье, на деревенской площади. И еще иногда по вечерам, когда у меня есть время.

– Послушай, мне не хотелось бы тебя затруднять, но, может быть, ты разрешишь моему сынишке, Колину, приходить к тебе на занятия? Он не умеет ни читать, ни писать. Я, правда, тоже не умею, но мне бы хотелось, чтобы Колин по крайней мере выбился в люди. Чтобы он вырос умным и образованным, как ты.

Оливия смутилась и попыталась протестовать, но Шарлотта была непреклонна.

– Нет-нет, так оно и есть! – простодушно воскликнула Шарлотта. – Стыд и срам, что такой девушке, как ты, приходится, как и нам, ползать по полу с грязной тряпкой. Ты ведь леди, самая настоящая леди, а те вертихвостки, которые называют себя так, недостойны даже чистить тебе башмаки.

– Так ты хочешь, чтобы я научила твоего Колина читать и писать? Господи, и это все?! – воскликнула Оливия, до слез растроганная наивным восхищением приятельницы.

Шарлотта энергично закивала.

Комок встал у Оливии в горле. После того как умерла мама, она стала учить грамоте деревенских ребятишек – так, как делала это ее матушка, пока была жива. Теперь из-за службы в Рэвенвуде, конечно, свободного времени у нее стало куда меньше, но она дала себе клятву, что не бросит это дело.

– Конечно, Шарлотта, обязательно. Буду счастлива тебе помочь. И не переживай ты так, мне это ничуть не тяжело. Обычно собирается человек десять – двенадцать, да и то не всегда, так что если станет на одного больше, то не беда.

– Ты серьезно? – тревожно нахмурила брови Шарлотта.

– Конечно! Да и потом, так Колину будет легче подружиться с деревенской ребятней, – заверила Оливия, порывисто обняв молодую женщину.

– О, ты такая добрая, Оливия! – расцвела улыбкой Шарлотта. – Ты просто святая! Да благословит тебя Бог!

По дороге они договорились, что Оливия на следующий же вечер забежит к Шарлотте по дороге домой. Добравшись до деревенского пруда, в котором обычно плавали утки, они расстались. Оливия помахала подруге и неторопливо двинулась дальше. Через несколько минут она уже свернула на узкую тропинку, которая вела к их дому. Взбежав на крыльцо, она постучала в дверь и, как обычно, громко окликнула сестру:

– Эмили! Я дома, милая.

– Я здесь, Оливия.

Голос Эмили донесся из гостиной. Сбросив башмаки, Оливия распахнула дверь и замерла на пороге.

Эмили была не одна. Сестра сидела на самом краешке кушетки. А напротив нее восседал Уильям Данспорт – сын местного баронета, в прошлом офицер. Сейчас Уильям был в отставке.

Увидев Оливию, он вскочил, неловко сжимая в руках шляпу. Высокий и светловолосый, он дружелюбно улыбнулся ей.

– Мисс Оливия, ради Бога, извините, что я явился непрошеным. Но у моей кобылы слетела подкова, вот я и оставил ее в кузнице, а сам пока решил проведать вас обеих.

Эмили не могла точно сказать, когда вы вернетесь, но я подумал... может, вы не станете возражать, если я немного подожду?

На губах Оливии мелькнула слабая улыбка и тотчас угасла.

– Конечно, Уильям. Хотите чаю?

– Чаю? Ох, с радостью!

– Вот и чудесно. Посидите, я сейчас вернусь.

Оливия захлопотала на кухне. Отсюда ей было слышно, как рокотал в гостиной баритон Уильяма и как смущенно, тихим, застенчивым голосом отвечала ему Эмили. Вернувшись в гостиную, Оливия поставила поднос с чашками на маленький столик поближе к кушетке, на которой сидела сестра, и сама устроилась рядом.

– Эмили, – ласково сказала ока, – может, разольешь пока чай?

Эмили быстро обернулась на голос Оливии, и та услышала, как сестра судорожно вздохнула.

– Оливия... – дрожащим голосом начала она.

– Тебе это вполне по силам, милая, – мягко, но твердо проговорила Оливия. – Давай я тебе помогу. – Взяв сестру за руку, она положила ее ладонь поверх ручки большого белого чайника. – Чайник стоит на трех часах, чашки – на двенадцати, шести и девяти.

Пальцы Эмили робко обхватили ручку чайника. Оливия невольно затаила дыхание. В первую минуту она даже испугалась, что сестра отдернет руку. Лицо у нее сморщилось, будто у испуганного ребенка, готового в любую минуту расплакаться. Оливия взмолилась про себя, чтобы этого не случилось. Они с сестрой упражнялись по нескольку часов каждый день. Оливия была твердо уверена, что Эмили это вполне по силам. Но она подозревала, что та убедила себя, будто никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Покосившись в сторону Уильяма, она заметила на его лице скептическую усмешку.

Эмили удалось довольно легко найти первую чашку. Нащупав ее, она осторожно подвинула чашку поближе к чайнику. Послышалось слабое звяканье фарфора, и Оливия даже зажмурилась от напряжения. Очень медленно Эмили наклонила носик чайника, осторожно касаясь кончиком пальца края чашки. Когда горячая жидкость коснулась пальца, она поняла, что чашка полна до краев.

Из груди Эмили вырвался шумный вздох, губы расплылись в торжествующей улыбке. Оливия едва сдержалась, чтобы не взвизгнуть от радости.

– Уильям, – весело окликнула она, – с чем вы пьете? Со сливками? Или с сахаром?

Судя по выражению лица, Уильям был восхищен ничуть не меньше Оливии.

– Со сливками, – вымолвил он наконец. – Только совсем немного.

К тому времени как Оливия добавила ему сливок, Эмили уже покончила со второй чашкой и потянулась за третьей.

Она ухитрилась не пролить ни капли.

Это была победа! Хоть и крохотная, но победа! Оливию переполняла гордость. Эмили понемногу становилась все более самостоятельной.

Они провели приятные полчаса, попивая чай и непринужденно болтая. Уильям принялся рассказывать о своих приключениях на континенте во время последней военной кампании, и Эмили даже пару раз отважилась рассмеяться. Наконец с чаем было покончено. Оливия поставила чашки на поднос и вернулась на кухню.

Через пару минут кто-то осторожно тронул ее за локоть. Вздрогнув от удивления, она обернулась и увидела Уильяма. Видимо, он спустился вслед за ней.

– Оливия, это, конечно, не мое дело, но я все сидел и удивлялся... Не понимаю, почему вы настояли на том, чтобы чай разливала именно Эм?

– Вы совершенно правильно решили, – непререкаемым тоном отрезала она, упрямо вздернув подбородок, – это и в самом деле не ваше дело!

На лице его появилось смущенное, озадаченное выражение. Наверное, он не рассчитывал получить подобный отпор и сейчас совершенно растерялся.

И тут Оливия наконец сообразила, почему Уильям сразу показался ей странно непохожим на себя. Она помнила знакомого с детства долговязого, худощавого парнишку, на лице которого всегда сияла добродушная улыбка. Теперь он стал серьезнее. Исчезло его неизменное добродушие. После наполеоновских войн Уильям стал совсем другим. Порой, вот как сейчас, в его голосе чувствовалась жесткость, даже суровость. Оливию, еще не забывшую жизнерадостного юношу, каким он был когда-то, это удивляло. Иногда он держался столь высокомерно, что разговаривать с ним было просто невозможно. Тяжело вздохнув, Оливия попыталась объяснить:

– Видите ли, я не могу позволить Эмили день-деньской сидеть в кресле сложа руки. Она должна научиться хотя бы обслуживать себя. Да, сестра слепая, – с горечью добавила она, – но не беспомощная. И должна знать, что есть вещи, которые ей вполне по силам.

– И все-таки не могу сказать, что мне это нравится! – На скулах молодого человека загорелись два ярко-красных пятна. – Господи, ведь она могла легко разбить чашку, пораниться...

Оливия почувствовала, как в ней растет раздражение. Нет, она права, а он просто не хочет или не может признать это. И почему мужчины всегда такие упрямые? Тот Уильям, которого она помнила, никогда бы так не сказал.

– Я вовсе не нуждаюсь в вашем одобрении, Уильям, когда речь идет об Эмили, – стараясь говорить спокойно, объяснила она. – Я ее сестра и лучше знаю, что для нее правильно, а что нет.

– Не могу согласиться с вами, Оливия. Боюсь, я вынужден настаивать на том, что тут вы ошибаетесь... очень ошибаетесь. В конце концов, ваша сестра – инвалид. И почему вы стараетесь обращаться с ней как с полноценным человеком... нет, не понимаю.

– Конечно, вы имеете право на собственное мнение, Уильям, – недовольно поджала губы Оливия, – но ведь такое же право есть и у меня. Да, Эмили слепая. Но не инвалид. Многое она вполне может делать и сейчас, стоит только научиться. А для этого нужно набраться терпения.

– Оливия, но это же нелепо! – воскликнул он, едва сдерживаясь.

– То же самое я могла бы сказать и вам, – отрезала девушка.

– Вы не правы, Оливия. И по правде говоря, я просто не могу понять, что это с вами сталось. Может быть, это из-за того, что вы так рано потеряли мать? Да, наверное, так. Некому было обучить вас светским приличиям, иначе вы бы привыкли попридерживать язычок, потому что леди не спорят.

– Я у себя дома, – невозмутимо ответила она, – так что могу делать все, что считаю нужным! И не собираюсь «придерживать язычок» вам в угоду! А если между нами и возник спор, так только потому, что вы его начали!

– А вы охотно поддержали!

Оливия вздохнула. Она старалась держать себя в руках, но это становилось все труднее.

– Мы давно не виделись, Уильям, Видимо, вы просто забыли, что я отнюдь не мышка.

– Я ничего не забыл, Оливия. Более того, я даже помню время, когда вы меня обожали. – Теперь в голосе Уильяма уже не было и следа надменности, скорее печаль. Он взглянул на нее, и Оливия поняла, что не ошиблась. – Вы очень изменились, Оливия, – тихо проговорил он.

– Да и вы тоже, Уильям. – В ее тоне не было ни укора, ни сожаления. По правде говоря, ей только сейчас стало ясно, насколько это верно.

Какое-то мгновение ей казалось, что Уильям снова ринется спорить и доказывать, что она не права. Но вместо этого он вдруг покраснел и рассеянно взъерошил густые светлые волосы. Этот мальчишеский жест, так напомнивший ей прежнего славного Уильяма, до странности растрогал девушку, вызвав в памяти милые картины прошлого, которое уже нельзя было вернуть.

– Может быть, вы и правы, – пробормотал он. – За эти годы мне довелось повидать такое, что вы и представить не можете... У меня язык не повернется когда-нибудь рассказать вам об этом. – На губах у него появилась легкая улыбка, в которой не было ни капли веселья. – Могу сказать только одно: война сделала меня человеком.

«А жизнь сделала меня взрослой женщиной», – с болью в сердце подумала Оливия. Жизнь, которую ей пришлось вести, когда ушли из жизни ее матушка и отец.

– Оливия, вы помните тот день рождения, когда вам исполнилось восемь лет? – Вскинув голову, Уильям взглянул ей в глаза.

– Да, конечно. Вы преподнесли мне восхитительный букет фиалок. – На губах девушки мелькнула слабая улыбка. – Я помчалась с ним наверх, чтобы похвастаться маме, но она, бедняжка, так расчихалась, что мне пришлось забрать их к себе. А потом и вообще оставить их на улице.

– Вы потом плакали, потому что ночью шел сильный дождь и от букета ничего не осталось, – внезапно охрипшим голосом проговорил Уильям. Опустив голову, он немного помолчал. Когда снова заговорил, в голосе его слышалась нежность: – Вы плакали и в тот вечер, когда я уходил воевать с Наполеоном.

Да, верно, подумала Оливия. Она и в самом деле плакала тогда. Господи, как же это было давно! Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Война, горе, тысячи миль... все это разлучило их...

– А я ничего не забыл, Оливия. Я помню те счастливые дни, когда... Многое изменилось с тех пор, но одно осталось неизменным: мои чувства к вам. – Глаза Уильяма потеплели. – Мне очень жаль, что мы с вами чуть не поссорились. Поверьте, меньше всего на свете я хотел огорчить вас. Я ведь и приехал-то затем, чтобы поговорить с вами. – И прежде чем девушка успела догадаться о его намерениях, Уильям уже завладел ее руками. – Оливия!.. – пылко начал он.

Возможно, это было неизбежно, но не успели их руки соприкоснуться, как Оливия вспомнила о других руках, совсем недавно сжимавших ее пальцы, – сильных, мускулистых, смуглых до черноты и таких больших, что ее ладонь просто тонула в них...

– ... Я уже давно хотел вам это сказать. Я понял, что мне нужно, чтобы стать самым счастливым человеком на свете. Лишь бы вы тоже этого хотели, Оливия... – Он замолчал, и в кухне повисла напряженная тишина. – Вы окажете мне честь, дорогая, если согласитесь стать моей женой.

Его женой!

Оливия оцепенела. На мгновение ей показалось, что она ослышалась. В висках у нее застучало. Значит, он хочет, чтобы она вышла за него замуж, размышляла она, украдкой поглядывая на него. Уильям терпеливо ждал, что она ответит. Прядь спутанных белокурых волос упала ему на глаза.

О, ей следовало догадаться, что рано или поздно это случится! Сколько раз он заводил разговор о том, как был бы рад, если бы их детская дружба со временем переросла в другие отношения. В тот последний день, когда они виделись перед его отъездом, Уильям настолько осмелел, что рискнул ее поцеловать. Но если сам он потом, не зная, куда отвести глаза, стоял багровый от смущения, то Оливия осталась совершенно равнодушной. Его губы были сухими и не зажгли в ее груди ответной искры. Она ожидала огня, жара, страсти – всего того, что так жаждало ее сердце, а вместо этого ощутила пустоту и превыше всего – разочарование.

Замужество... Когда она думала о том, чтобы со временем выйти замуж за Уильяма, то не чувствовала ровно ничего: ни лихорадочного желания, ни волнения. Как же могла она выйти за него замуж?

Разве она его любит? Нет. А жалость ей не нужна.

Конечно, может быть, это был бы для нее легкий выход... но отнюдь не единственный, сердито подумала она. Весь груз забот, лежавший у нее на плечах, бесконечная работа, казалось, никогда не кончавшаяся... В этом ей никто не мог помочь... Но она пока что не дошла до такой черты, чтобы стать женой человека, которого не любит!

– Уильям... не обижайтесь, но сейчас я не имею права даже думать о том, чтобы выйти замуж. Я... мне нужно заботиться об Эмили. Этот год... был тяжелым для нас обеих. – Конечно, Оливия лукавила, но у нее не было выбора. – Я молю Бога, чтобы вы меня поняли... ведь прошло так мало времени, с тех пор как...

Уильям замер. Прошло несколько минут, прежде чем он решился заговорить.

– Понимаю, – тихо пробормотал он и добавил, бросив на нее умоляющий взгляд: – Оливия, можно мне прийти завтра вечером?

– Я ведь в это время всегда занимаюсь с деревенскими ребятами, – мягко напомнила ему Оливия. Воскресенье было единственным днем, когда ей не приходилось возвращаться в Рэвенвуд.

Он помнил. Оливия явственно ощутила, как от него сразу повеяло холодом. Уильям всегда неодобрительно относился к тому, что она обучала грамоте деревенскую малышню. Он считал это занятие совершенно бесполезным, а главное – вредным. Каждый должен знать свое место, то и дело повторял он. Они уже не раз до хрипоты спорили по этому поводу, но Оливия не собиралась бросать уроки только потому, что Уильяму это не нравилось.

– Хорошо. Тогда как-нибудь в другой день. – Лицо Уильяма сразу стало замкнутым и отчужденным.

– Конечно, – с облегчением кивнув, вежливо пробормотала Оливия.

Он тут же откланялся, а Оливия безмолвно возблагодарила небеса, что ему не пришло в голову снова попробовать ее поцеловать. Уильям несколько раз повторил, что его чувства к ней не изменились. Но Оливия знала, что это неправда. То, что было между ними, никогда уже не вернется. Да и ей он уже казался совсем другим, почти чужим и незнакомым человеком. Конечно, меньше всего на свете ей хотелось бы его обидеть, но у нее не было иного выхода, кроме как взять на себя заботу об Эмили и продолжать жить так, как они жили. Услышав звук ее шагов, Эмили обернулась.

– Уильям ушел? – спросила она.

– Да, – коротко ответила Оливия и, желая, переменить тему, с любопытством спросила: – Что это у тебя в кулаке, милая?

Эмили упрямо сжала губы.

– О... ничего! Правда... – Но Оливия сразу заметила, что сестра чем-то сильно взволнована. – Просто кусочек кружева.

Испытывая любопытство, Оливия бесшумно опустилась на колени возле кушетки, на которой сидела Эмили.

– Можно мне посмотреть?

– Ну... – нерешительно протянула та, все еще колеблясь, – раз уж тебе интересно...

Осторожно разжав судорожно стиснутые пальцы, Оливия вытащила на свет кусочек смятого кружева и расправила его. Только теперь она разглядела, что на коленях Эмили лежат спицы, полускрытые среди пышных оборок юбки.

С губ Оливии сорвался удивленный возглас. Кружево было воздушным, почти невесомым... Она просто глазам не верила. Настоящее чудо!

– Эмили, – благоговейно прошептала она, – неужели это ты... сама? Просто глазам поверить не могу... Оно же великолепно!

– Да, только сегодня, – смущенно зардевшись, промолвила Эмили. – Но, Оливия, это так, пустяк... Я просто хотела попробовать, что получится... Вдруг я вспомню...

Оливия, все еще не веря глазам, только покачала головой.

– Я считала петли, – похвасталась Эмили и вдруг, осекшись, замолчала. – Знаешь, как ни странно, потом я все вспомнила. То есть не я, конечно, а мои пальцы. Они будто сами знали, что делать.

– Ты такая же рукодельница, какой была покойная мама! – В глазах Оливии блеснули непрошеные слезы. – Ну надо же! – Она рассмеялась. – А я-то, я-то не могу добиться, чтобы получился хоть один мало-мальски приличный стежок! Теперь ты понимаешь, почему у меня нет ни малейшего желания работать швеей? Ты ведь закончишь салфетку, Эм? Представляешь, как красиво она будет смотреться на столе, на фоне темного дерева?

Бледное личико Эмили вспыхнуло от удовольствия. Она помнила, сколько ей пришлось бороться с собой, прежде чем она решилась взяться за этот кусок кружева. Но по правде говоря, работая над ним, она наслаждалась... Тем более что руки ее были заняты делом, а мысли блуждали далеко.

Ее слуха коснулся шорох одежды, и Эмили догадалась, что сестра поднялась с колен. Шаги удалялись в сторону кухни. Эмили слышала, как Оливия весело насвистывает что-то.

Осторожно, кончиками пальцев, она дотронулась до своих глаз. Было время, когда она боролась с желанием выцарапать их. Слепые, ненужные, для чего они ей? Эмили и подумать не могла, что привыкнет к своей слепоте. Она ненавидела ее... так же, как и отвратительного цыгана, убившего их отца.

Дрожь ненависти пробежала у нее по спине. Прошлую ночь ей привиделся кошмар. Она снова увидела перед собой то же лицо... ужасное, отвратительное лицо цыгана. Вскинув руку с зажатой в ней дубинкой, он еще раз ударил отца по голове. Эмили задрожала. Она догадывалась, что Оливия, боясь причинить ей ненужную боль, не хочет, чтобы она говорила о том, что видела в ту ужасную ночь. Но куда хуже было то, что ей приходилось раз за разом переживать все это в ночных кошмарах. Сама Эмили врагу бы не пожелала подобной пытки. Что ж, подумала она, может, сестра и права, и самое лучшее не вспоминать об этом.

Эмили дрожащими руками разгладила на коленях кусок смятого кружева. День за днем, сидя здесь, она чувствовала себя такой беспомощной. А сегодня, работая над кружевом, она и не заметила, как быстро промелькнуло время. Просто чудо, что ее пальцы, казалось, сами все помнят. Внезапно у нее возникла мысль... до того заманчивая, что у Эмили даже голова пошла кругом. Ведь она может плести салфетки и покрывала... А что, если их продавать? О, Оливия была бы так рада! Она так долго несла бремя жизни на своих плечах, и... если Эмили удастся облегчить ей ношу... Господи, какое это было бы счастье! И потом, она уже не будет чувствовать себя такой бесполезной.

Но пусть это станет для сестры сюрпризом. Она не скажет Оливии ни единого словечка, по крайней мере пока. Пусть Оливия думает, что это просто способ убить время. И Эмили поймала себя на том, что весело мурлычет давным-давно забытую песенку в такт слабому поскрипыванию качалки. В первый раз за долгое время на душе у нее было легко...

## Глава 4

Воскресное утро выдалось на диво безоблачным и теплым. Солнце играло на поверхности деревенского утиного пруда. В двух шагах от него раскинулась рыночная площадь. Напротив нее возвышалась старинная церквушка в норманнском стиле, насчитывающая уже несколько столетий. Вход был отмечен вырезанным в камне саксонским крестом. Грубо обтесанные каменные стены были увиты виноградом.

Уильям появился возле деревенской лужайки через несколько минут после того, как пришла Оливия. Ей оставалось только гадать, не сделал ли он это намеренно, в надежде, что она прервет свой урок с деревенскими ребятишками. Выждав несколько минут, она не вытерпела и спросила его об этом. На простодушном лице Уильяма отразилось недоумение. Он извлек из жилетного кармана часы и бросил на них рассеянный взгляд.

– Надо бежать, – озабоченно пробормотал он. – Мама ждет меня к чаю. – И с этими словами быстро нагнулся и прижался губами к ее рту.

Все произошло так неожиданно, что Оливия растерялась. Но едва Уильям скрылся из виду, как девушка пришла в ярость. Как он посмел так поступить с ней... да еще на виду у всей деревни! В конце концов, они ведь даже не помолвлены. Если бы рядом не стоял маленький Эмори, она бы так ему и сказала, возмущалась она про себя.

Оливия и понятия не имела, что были и другие глаза, которые отлично видели эту сцену от начала до конца. Глаза, которые ни на минуту не отрывались от них обоих.

Часом позже она сидела на деревенской лужайке, поджав под себя ноги в туфельках. Пышные юбки волной раскинулись вокруг нее. Деревенские ребятишки окружали ее. Был среди них и Колин, сынишка Шарлотты. Сияющие восторгом глаза на слегка смущенном лице мальчика казались огромными, а волосы были такими же огненно-рыжими, как и у его матери. В ответ на вопрос Оливии, хочет ли он научиться читать и писать, он только молча закивал, но с тех пор едва ли решился пробормотать хоть слово, хотя урок уже подходил к концу.

Положив на колени небольшую грифельную доску, Оливия писала букву за буквой, время от времени поднимая доску высоко над головой, чтобы всем было хорошо видно.

– Кто-нибудь может мне сказать, что это за слово?

– «Колин», – храбро ответила Джейн, дочка местного фермера. Джейн уже почти сравнялось тринадцать, и она была самой старшей среди учеников Оливии. Девочка аккуратно являлась на урок каждое воскресенье, приводя с собой трех братьев и двух сестер, которые были младше.

– Замечательно, Джейн. Итак, я написала «Колин». – Оливия, заметив, как просияло лицо малыша при звуке его имени, ласково улыбнулась ему. – Колин, ты видишь, что здесь написано?

Мальчик снова закивал.

– Видишь, Колин, так пишется твое имя. Скоро ты сам сможешь прочитать его. И написать тоже, не так ли?

Маленькая головенка снова быстро-быстро закивала.

– Очень хорошо. Ну а теперь, если вы все...

Оливия осеклась, заметив, что глаза всех сидевших вокруг нее вдруг дружно уставились на что-то за ее спиной. Маленькая Люсинда испуганно юркнула за спину старшей сестры. Даже Джонни, который вечно шептался и пересмеивался со своим соседом, вдруг замолчал.

По спине у нее побежали мурашки. Даже не оглядываясь, оназнала, кто находится у нее за спиной.

«Цыган».

Она не ошиблась. В двух шагах от нее, возвышаясь в седле, молча сидел Доминик Сент-Брайд. Огромный жеребец, черный как ночь, без единого пятнышка, был под стать хозяину. Сидя в седле, граф казался настоящим исполином...

Оливия сделала глубокий вдох, перед тем как поздороваться. У нее не было ни малейшего желания выглядеть испуганной или невоспитанной в глазах деревенской ребятни. Но прежде чем она успела открыть рот, в толпе малышей вдруг зазвенел голосок Джонни Крейвена:

– А я знаю, кто вы такой! Вы «цыган»... цыганский граф.

Оливия с радостью провалилась бы сквозь землю. Джонни не понимал, что иногда бывает лучше придержать язык. Ей это было известно, и сейчас она лишний раз получила возможность в этом убедиться. Хорошо бы зажать несносному мальчишке рот, пока он не успел ляпнуть что-нибудь еще более ужасное.

К ее величайшему изумлению, Доминик Сент-Брайд, кажется, нисколько не обиделся. И не рассердился. Оливия от удивления приоткрыла рот. Она готова была поклясться, что на его лице не отразилось ничего, кроме легкого удивления.

– Это правда? – послышался еще чей-то голос. – Вы и есть «цыган»?

– Да, это так.

К удивлению Оливии... и, надо сказать, разочарованию... он, судя по всему, не собирался уезжать. Вместо этого он спешился и направился к ним, держа поводья в обтянутой перчаткой руке.

– Но одет-то он вовсе не как цыган, – последовало замечание Люсинды, которая, расхрабрившись, вынырнула из-за спины старшей сестры. Сказано это было достаточно громко, и, заметив, что все ее слышат, девочка смущенно вспыхнула.

– Это потому, что он всего лишь наполовину цыган, – важно заявила старшая, Джейн, погрозив сестренке кулаком. – У старого графа, его отца, не было других сыновей, потому что цыганка наложила на него проклятие. Поэтому он взял этого из цыганского табора, чтобы сделать из него своего наследника и... джентльмена.

Оливия от волнения едва могла дышать. Разумеется, ей уже не раз приходилось слышать подобные сплетни, но сейчас впервые стало интересно, что он на это ответит. Будет ли все отрицать? Или признает, что это правда?

– Ты прав, малыш. Мой... отец, – выговорил он с некоторым трудом, будто само слово «отец» было ему ненавистно, – и в самом деле забрал меня у цыган. – Голос Доминика звучал тускло, почти безжизненно. – А одеваюсь я так потому, что в Лондоне едва ли поняли, если бы граф Рэвенвуд вдруг появился в свете, одетый как цыган!

– Тогда кто вы такой на самом деле? Граф? Или все-таки цыган?

– И то и другое, серединка на половинку! И граф, и цыган! – громко заявил кто-то из ребятишек.

– А сколько вам было лет, когда отец забрал вас из табора? – Любопытство Томаса, по-видимому, не знало границ.

– Двенадцать, – вежливо ответил Доминик.

– Ух ты! – присвистнул Томас. Почти столько же, сколько мне!

– Не ври, Томас Шелтон, – возмутилась Джейн. – Тебе сравняется двенадцать только осенью!

Томас украдкой показал ей язык. Оливия сердито погрозила им пальцем.

– А почему цыгане вечно кочуют с места на место? – Любопытный Томас, должно быть, решив увести разговор в сторону от опасной темы, снова пустился в расспросы.

– Так им никому не нужно подчиняться. Они свободны, как ветер, едины с миром и природой, вольны идти, куда хотят, и жить, где хотят. А потом есть такая пословица: «Одному Богу известно, что сулит нам завтра». Вот они и не задумываются о том, что сулит им будущее, делают что хотят и когда хотят.

– А мой папа говорит, что они бродят потому, что их отовсюду гонят. – Склонив голову набок, Томас выжидательно уставился на Доминика.

Легкая тень скользнула по его лицу... скользнула и пропала так быстро, что никто, кроме Оливии, этого не заметил. В конце концов она решила, что ей показалось.

– Так думают многие, не только твой отец. Но они ошибаются, – сказал он, наконец. – Они кочуют потому, что просто не могут по-другому. Так было всегда, поверь мне. Это их жизнь...

– У них и домов-то нет. – Расхрабрившись, Люсинда вынырнула из-за спины сестры и уселась рядом с Джейн. – Они живут в повозках, а ночуют в шатрах.

– Цыгане называют их vardo, – поправил ее Доминик, – а у тех, кто победнее, вместо крыши лишь небо над головой.

– А что же они делают, когда идет дождь? – удивился кто-то.

– Мокнут, – просто ответил он.

Ребятишки дружно расхохотались. Доминик опустился на одно колено, чтобы было удобнее разговаривать. Только увидев его так близко от себя, Оливия смогла заметить искорки смеха в этих невероятно синих глазах.

– Они говорят на каком-то чудном языке, – вступил в разговор еще один мальчик.

– Он просто кажется вам чудным, потому что вы его не знаете. Они говорят между собой по-цыгански.

– А мой папа говорит, что все они язычники!

– Они верят в Господа Бога, как ты и твой отец, – покачал головой Доминик. – Просто у них своя жизнь, вот и все.

Оливия уже извелась. Сыпавшиеся со всех сторон вопросы порой были откровенными до грубости. Но к ее удивлению, Доминик Сент-Брайд терпеливо и доброжелательно удовлетворял любопытство ребят.

– А мой папа говорил, что жил раз в городе, где на улицах висели знаки «Никаких цыган», а цыгане все равно приехали.

– Это просто потому, что они не умеют читать.

– Я тоже не умею читать, – тоненьким голоском пропищал Колин, решившийся наконец включиться в разговор.

– Ну, этой беде можно помочь. Под руководством мисс Шервуд ты научишься, и очень скоро. – Доминик ласково опустил руку на рыжую, как апельсин, голову малыша. Совершенно неожиданный жест, который Оливия нашла необыкновенно трогательным. Впрочем, напомнила она себе, он ведь цыган...

Цыган...

Именно цыган убил ее отца.

Тут он поднял голову и поймал ее взгляд. Как ни силилась Оливия отвести глаза, ей это не удавалось. Она вдруг почувствовала себя неуютно... Ей казалось, он читает ее мысли. Что за чушь, рассердилась она, это просто невозможно!

– Ладно, дети, на сегодня достаточно, – проговорила она, сумев кое-как взять себя в руки и намеренно избегая его взгляда. – Постарайтесь хорошенько запомнить, что я вам сегодня объясняла, и не ленитесь. Пробуйте читать, как только у вас появится возможность. – Кивнув, она разрешила разойтись, и ребятишки, как стая воробьев, разлетелись во все стороны. Оливия поднялась с земли и тщательно оправила юбку.

Рядом оставался только Колин. Подбежав к Доминику, он что-то умоляюще шептал ему на ухо. Выслушав малыша, тот добродушно кивнул и, подхватив паренька под мышки, осторожно усадил его на своего огромного вороного жеребца. А потом, взяв коня под уздцы, медленно повел его вдоль площади.

Колин захлебывался от восторга. Лицо его озарила лучезарная улыбка. Спустя немного времени Доминик бережно вытащил его из седла и так же осторожно поставил на землю.

– Ну вот и все, малыш, – ласково сказал он. – А теперь беги домой, к маме.

Колин во всю прыть припустил к дому. Оливия едва удержалась от смеха: она нисколько не сомневалась, что отныне Колин будет с утра до вечера петь «цыгану» бесчисленные дифирамбы. Господи, она почти что видела разинутый от изумления рот его матери.

Дождавшись, пока они останутся одни, Доминик наконец повернулся к ней.

Повисло неловкое молчание... впрочем, возможно, таким оно казалось лишь Оливии. По ее глубокому убеждению, Доминик Сент-Брайд ничуть не выглядел смущенным.

– – Это было... так мило с вашей стороны, – выдавила она с трудом. – Я хочу сказать... позволить Колину проехаться на лошади.

– Мило? – В голосе Доминика явственно слышалась насмешка. Он иронически вздернул вверх черную бровь. – Странно... это как-то даже не приходило мне в голову, мисс Шервуд.

Оливия сделала вид, что ничего не заметила. Оставив то, что он сказал, без комментариев, она слегка пожала плечами.

– Колин ведь сын Шарлотты, знаете ли...

– Шарлотты? – Лицо его было непроницаемо.

– Да, Шарлотты. Одной из горничных в Рэвенвуде. У нее такие же огненно-рыжие волосы, как у Колина. Когда вы увидите ее, то поймете, что я имею в виду.

– Вне всякого сомнения, мисс Шервуд.

– Вы... вам удалось замечательно поладить с Колином, – набрав побольше воздуха, храбро продолжала Оливия. – Поздравляю вас. Мне за целый час не удалось вытянуть из него ни единого слова.

– Ах вот оно что! И вы, стало быть, удивлены, не правда ли, мисс Шервуд? – Строго говоря, это был даже не вопрос, а скорее утверждение.

Румянец разлился по щекам Оливии.

– Честно говоря, да, сэр.

– И почему же, позвольте спросить, мисс Шервуд? – В глазах его сверкнул насмешливый огонек. Оливия поежилась, ей показалось, он раздосадован. – Или вы ожидали, что ваши подопечные съежатся от страха при виде цыганского графа?

Оливия побледнела. Она не знала, что ответить. По правде говоря, он почти угадал: она и в самом деле думала, что дети перепугаются до смерти. Краем глаза она видела, сколько любопытных следят за ними из-за каждого угла с той минуты, как он появился на площади, готовые при малейшей опасности укрыться за массивными дверями домов. Оливия ломала голову, что же ему ответить.

Спасение пришло от того, кого она меньше всего ожидала увидеть. В ту минуту, когда она уже совсем отчаялась, на площади появился Люцифер и кинулся прямо к ней. Подбежав к Оливии, огромный пес поднял косматую голову и ткнулся носом ей в руки.

Она едва удержалась, чтобы не закричать от страха, и молча смотрела, как пес приветливо машет пушистым хвостом. Мокрый розовый язык мгновенно облизал ей руку. В растерянности Оливия робко коснулась его головы. Воодушевленный лаской, пес, громко сопя от восторга, всей тяжестью навалился на нее.

Девушка чуть было не свалилась на землю. Но сильные руки, осторожно обхватив ее за талию, помогли ей восстановить равновесие.

– Люцифер! – прогремел у нее над ухом суровый голос Доминика. – Сидеть!

Пес послушно уселся. Блестящие золотисто-карие глаза с обожанием уставились на хозяина.

Прошло немало времени, прежде чем к Оливии вернулся дар речи. Жар, исходивший от его рук, казалось, прожигал ее платье насквозь.

– Господи, – выдохнула она наконец, – да ведь он весит добрых пять стоунов[4].

– Шесть скорее всего, – суховатым тоном поправил ее Доминик. – Похоже, вы ему понравились.

Оливия заставила себя рассмеяться, но смех вышел довольно жалким.

– Да. Мне тоже так кажется.

Люцифер перевел на нее взгляд. В его глазах светилось нечто похожее на восторг. Оливия нерешительно протянула руку, подзывая его к себе, но Люцифер не тронулся с места. Обернувшись, пес посмотрел на хозяина, словно прося разрешения.

Доминик едва заметно кивнул. Пес радостно вскочил и снова ткнулся огромной головой ей в руки. Оливия покачнулась, но на этот раз все же удержалась на ногах.

– Когда я впервые увидела его, – проговорила она, покачав головой, – то перепугалась до смерти, что он откусит мне руку. Странно, для такого чудовища он слишком ласковый, не так ли? – Она любовно потрепала пса за уши.

– Осторожно, мисс Шервуд. Ему не очень-то нравится, когда его называют чудовищем.

Широко раскрыв глаза, Оливия застыла на месте.

– Не хотите же вы сказать, что он понима...

И заметила насмешливый огонек в темно-синих глазах. Господи, да ведь он просто смеется над ней. Доминик кивком указал на своего жеребца.

– Пойдемте, я отвезу вас домой.

– Что? – не веря ушам, недоуменно переспросила она. – Вы хотите усадить меня в седло?!

– Само собой. – Он говорил так, будто не видел в этом ничего необычного.

Неудержимая дрожь охватила Оливию. При одной мысли о том, что она окажется на лошади, во рту у нее пересохло. Она всегда недолюбливала лошадей. А после смерти матери стала панически бояться их. Она решительно покачала головой:

– Ни за что, милорд.

– Но почему? Никто же не увидит.

Ей пришлось признать, что он прав. Рыночная площадь была совершенно пуста, если не считать нескольких уток, важно шествующих домой.

Неприятное чувство шевельнулось у нее в душе. Девушка изо всех сил старалась подавить страх. Но при одном взгляде на могучего коня, широкогрудого, с мощными мускулами, перед глазами у нее все помутилось. Она с трудом заставила себя отвести глаза в сторону.

– Не поэтому, – с трудом выговорила она, едва слыша свой голос.

– Тогда почему?

Оливия продолжала молчать. Не могла же она признаться, что просто боится, – это было бы глупо! И о том, что случилось с матерью, рассказать не могла – это было слишком... слишком личное.

– Вы всегда столь упрямы, мисс Шервуд? – Она услышала его раздосадованный вздох. – Если вы поедете со мной, то окажетесь дома вдвое быстрее! Я знаю, что ваш дом довольно далеко отсюда.

Глаза их встретились, и между ними будто проскочила искра.

– Откуда вы знаете?

– Все последние дни вы уходили из Рэвенвуда уже в темноте. Я незаметно для вас провожал вас домой.

Оливия лишилась дара речи... чуть ли не в первый раз за всю свою жизнь. Он провожал ее? Все смешалось у нее в голове. Она была поражена, возмущена донельзя... И все же в глубине души разгорелся огонек любопытства. Что же, гадала она, заставило его провожать до дома горничную?

– Но почему? – дрожащим голосом выдавила она наконец. – Почему вы это делали?

– Чтобы убедиться, что вы благополучно добрались домой. – Глаза его лукаво блеснули.

– Но по-моему, милорд, это вас нисколько не должно касаться.

– Вот тут позвольте с вами не согласиться, мисс Шервуд. Поскольку вы работаете на меня, то ваша безопасность, как и многое другое, – моя забота.

Так вот, значит, почему он отправился вслед за ней? Что ж, выругала она себя, глупо было бы предполагать иное.

– Итак? – Доминик выжидательно смотрел на нее, ласково похлопывая коня по гладкой шее.

– Милорд, это совершенно не нужно, уверяю вас...

– Постарайтесь не спорить со мной слишком уж громко, – дружески посоветовал он. – Иначе желающих посмотреть эту сцену будет хоть отбавляй.

И тут она снова лишилась дара речи. Однако, поразмыслив немного, пришла к выводу, что он прав. Они уже были не одни. Через площадь торопливо шагал мистер Хобсон.

– Что ж, хорошо. К тому же я смогу вернуть ваш платок, который вы так любезно одолжили мне прошлой ночью. Но я пойду пешком. – Оливия постаралась, чтобы ее отказ прозвучал по крайней мере вежливо. Высоко вскинув голову, она круто повернулась и решительно зашагала к дому. Доминик последовал за ней, ведя лошадь в поводу.

Люцифер не спеша потрусил следом.

Скоро деревня осталась позади. Оливия отчаянно старалась не замечать присутствия графа, но все было напрасно. Он был так близко, что рукавом то и дело задевал ее локоть, отчего Оливию каждый раз бросало в дрожь. Она волновалась, как школьница, и сама не понимала почему.

Наконец, кое-как успокоившись, Оливия собралась с духом и решилась нарушить молчание:

– Простите, можно задать вам один вопрос?

– Конечно. – Он с любопытством покосился на нее.

В ярком солнечном свете его глаза отливали такой ослепительной синевой, что больно было смотреть. Еще никогда в жизни она не встречала таких удивительных, таких необыкновенных глаз!

– Вчера вы посчитали странным, что такой женщине, как я, приходится прислуживать в вашем доме... Могу я спросить – почему?

Доминик окинул ее внимательным взглядом. Уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Вы хотите услышать правду, мисс Шервуд?

Что-то в его голосе насторожило Оливию, какая-то загадочная нотка, понять которую она не могла.

– Конечно. Я считаю, что узнать правду всегда полезно.

– И все же не думаю, что вы готовы ее узнать.

– Но, милорд, разве можно возражать против правды?

– Не называйте меня так, – недовольно проворчал он.

– Ч-что? – недоуменно переспросила Оливия.

– Милорд. Не надо меня так называть.

Оливия растерялась. Она никак не могла взять в толк, отчего он злится.

– Тогда как мне вас называть?

– Ну... для начала хотя бы по имени – Доминик.

– Мило... – Поперхнувшись, она спохватилась. – Но, сэр, так нельзя. Как вы сами мне напоминали, я ведь всего лишь прислуга в вашем доме.

К тому времени они подошли к небольшой лужайке, в середине которой стоял домик Оливии. Доминик остановился возле дорожки, ведущей к парадной двери.

– Что ж, очень хорошо, мисс Шервуд. Попытаюсь ответить на ваш вопрос и буду надеяться, что мне удастся удовлетворить ваше любопытство. Честно говоря, я был удивлен, увидев такую очаровательную девушку в этих северных дебрях. И уж совсем удивительно, что вы до сих пор не замужем. Слава Богу, что здесь не Лондон. Иначе какой-нибудь богатый джентльмен тут же заметил бы вашу красоту и похитил бы, сделав своей любовницей.

Он оказался прав. Оливия действительно была не готова услышать такую правду. Мысли ее разбежались. Неужели он и вправду считает ее очаровательной? Не зная, что сказать, она совсем смешалась и только смогла пролепетать:

– Я... я никогда не была в Лондоне.

– Кажется, я шокировал вас, употребив слово «любовница», не так ли, мисс Шервуд? Однако порой, знаете ли, случается и такое.

И снова Доминик угадал: она и вправду была шокирована. Однако быстро пришла в себя.

– О, не сомневаюсь, что как раз об этом вы осведомлены достаточно. – Оливия, как ни старалась, не смогла сдержаться и не уколоть его.

– Замечательно! Теперь, похоже, вы еще и обиделись! Неужели вы столь наивны, мисс Шервуд? – Он выжидательно вскинул брови. – Господи помилуй, можно подумать, что вас до сих пор никогда не целовали!

Оливия совсем запуталась. Ей не понять его: то добрый, внимательный, даже нежный, а через мгновение издевается над ней, и каждое слово его будто сочится ядом. Ее глаза гневно вспыхнули.

– Вы забываетесь, сэр! Но хотя вас это совершенно не касается, я готова ответить на этот вопрос: вы ошиблись. Меня целовали, и не раз!

– Да что вы? Наверное, вы не поняли... я имел в виду не детский поцелуй в щечку, а настоящий. Такой поцелуй... настоящий поцелуй... от которого душа расстается с телом и кажется, будто весь мир у твоих ног!

Мысли Оливии вновь вернулись к Уильяму. Она невольно припомнила его торопливый поцелуй сегодня утром и тот, когда он целовал ее раньше. Волнующими их трудно было назвать...

– Целовали! – упрямо повторила она. Но уверенности в ее голосе заметно поубавилось.

– Не стоит лукавить, мисс Шервуд. Выражение вашего лица, ваших глаз говорит само за себя. Меня вам не обмануть.

«Так он смеется надо мной, этот негодник!» – подумала Оливия.

– Оливия! Оливия, это ты?

Оглянувшись через плечо, Оливия заметила Эмили, стоявшую у входа в дом. Одной рукой она держалась за ручку двери.

– Я здесь, Эмили! – крикнула она. – Через минуту приду. Это моя сестра, – поспешно объяснила она графу. – Наверное, она гадает, почему я так задержалась. – Повисла неловкая пауза. – Я бы с радостью пригласила вас на чашку чая, но...

Голос Оливии оборвался. Она смущенно потупилась, не зная, что сказать. Да и что тут скажешь? Что она не может этого сделать, потому что сестра ненавидит цыган? Увы, это было бы чистой правдой, с горечью подумала она, лихорадочно подыскивая правдоподобное объяснение. Она никогда не была лицемеркой, и сейчас на душе у нее было гадко.

– Не стоит ничего объяснять, мисс Шервуд. Я все прекрасно понимаю. – И он рассмеялся искренне и добродушно, точь-в-точь как раньше.

Оливия молча смотрела, как Доминик вскочил на своего огромного вороного жеребца и повернул к лесу. Выехав на тропинку, он тронул его каблуками и галопом поскакал в Рэвенвуд, оставив позади лишь облачко пыли.

Он назвал ее очаровательной. Неужели он и в самом деле так считает?

Только много позже Оливия вспомнила, что так и не отдала Доминику его носовой платок. Спохватившись, она покопалась в комоде и наконец отыскала его. Расправив ткань дрожащими руками, девушка осторожно коснулась кончиком пальца вышитых в уголке инициалов. ДСБ – Доминик Сент-Брайд. Не забыть бы захватить его, когда завтра отправится в Рэвенвуд, подумала она. Но затем засунула в самый дальний ящик комода.

## Глава 5

Чей-то холодный мокрый нос ткнулся ей в ладонь.

Оливия, стоя на коленях, мыла огромные, от пола до потолка, французские окна в гостиной Рэвенвуд-Холла. Прикосновение чего-то влажного заставило ее вздрогнуть. Она обернулась и весело рассмеялась.

– Люцифер! – радостно воскликнула девушка. – Что ты здесь делаешь?

Энни, вторая горничная, которая усердно терла другое окно, тоже оглянулась и презрительно фыркнула.

– Господи, опять это кошмарное чудовище! Настоящее исчадие ада, вот кто он такой, этот пес! Нет, ты только глянь, как он на меня смотрит – сейчас сожрет, право слово! Зараза какая! А все из-за того, что я попыталась согнать его с ковра в библиотеке. Этот проклятый зверь зарычал тогда и напугал меня до полусмерти!

Бросив мокрую тряпку в ведро, Оливия вытерла руки о фартук и ласково погладила густую блестящую шерсть. Ей было прекрасно известно, что почти вся остальная прислуга до смерти боится собаку и косо смотрит на то, что Люциферу разрешается бродить по всему дому, что он и делает с видом заправского хозяина.

– Люцифер! – Она ласково потянула пса за ухо. – Это очень дурно с твоей стороны. Так нельзя, дружок. А ну, сидеть!

Огромный пес послушно шлепнулся на пол. Настороженно подняв уши, он преданно смотрел ей в глаза, словно ожидая следующей команды.

– Лопни мои глаза, вот это да! – Энни изумленно уставилась на них. – Ну ты даешь! Слушай, а может, тебе попробовать и птичек научить есть у тебя с рук? – Шлепнув мокрой тряпкой об пол, она тяжело поднялась с колен. – Закончи тут без меня, ладно, Оливия?

Не дождавшись ответа, она повернулась и поспешно вылетела за дверь. Опустив голову, Оливия с трудом скрыла улыбку.

– Ох, Люцифер, тебе и в самом деле стоит подумать о своем безобразном поведении, – шепнула она псу на ухо. – Вот попадешься миссис Темплтон, она тебе покажет!

Пышный хвост Люцифера тяжело застучал по паркетному полу. Засмеявшись, Оливия стала почесывать его за ушами. Потом, поднявшись на ноги, хорошенько отжала тряпку, аккуратно сложила ее и, подхватив ведро с водой, заторопилась на кухню.

Через полчаса, сняв рабочий фартук, Оливия повесила его на крючок в кладовке. Сегодня она закончила работу довольно рано, оставалось только отпроситься у миссис Темплтон. Весь день она убиралась на самом верхнем этаже и постоянно боялась столкнуться с графом. Этот человек обладал ужасной способностью лишать ее ума: при одной мысли о нем она начинала чувствовать себя глупой и неловкой. Так что чем меньше они видятся, думала Оливия, тем лучше. Но, слава Богу, уже близился вечер, а он так и не появлялся.

– Оливия! – окликнул ее голос из холла. Она обернулась и увидела направлявшегося к ней дворецкого Франклина. – Оливия, будь хорошей девочкой. Сбегай, отнеси это письмо его милости. Его только что принесли. – С этими словами он сунул ей в руки блестящий серебряный поднос. – Мне кажется, он в кабинете.

Оливия едва успела подхватить поднос, чтобы он не грохнулся на пол. Она не успела даже сообразить, как отвертеться от этого поручения, потому что Франклин тут же исчез. Вероятно, спешил.

Замечательно, уныло подумала она, просто великолепно! Как раз когда она уже решила, что все позади! Потоптавшись на месте, она тяжело вздохнула и зашагала к кабинету графа. Ладно, решила Оливия, она быстренько отдаст ему письмо и тут же уйдет.

Дверь в кабинет была плотно закрыта. Оливия нерешительно постучала, но ответа не последовало. Нахмурившись, она прислушалась и решила на всякий случай постучать еще раз. На этот раз низкий голос графа попросил ее войти. У Оливии екнуло сердце. Ей показалось, что голос был недовольным.

Она осторожно заглянула в кабинет. Устроившись в кресле, Доминик рассеянно смотрел в окно. Он словно не заметил ее появления. На фоне окна его четко очерченный профиль казался суровым, взгляд был устремлен вдаль, на холмы. Сюртука на нем не было. Белоснежная рубашка слегка помята, взъерошенные черные волосы падали на лоб. Вытянув одну длинную ногу перед собой, он лениво растянулся в кресле. Странный острый запах заполнял комнату. На мгновение Оливия была озадачена, но быстро догадалась, чем это так пахнет. Возле локтя графа, на маленьком полированном столике, стоял графинчик с бренди. Он был почти пуст.

Оливия неловко кашлянула. Взяв себя в руки, она на цыпочках приблизилась к Доминику, стараясь, чтобы он не заметил охватившего ее волнения.

– Прошу прощения, что беспокою вас, милорд, но для вас принесли письмо. – Вежливо присев, она протянула ему поднос.

Доминик даже не шелохнулся, чтобы взять его. Он вообще не взглянул на письмо. Можно было подумать, что он не слышал ее слов. Глаза его были прикованы к лицу Оливии.

– Откройте его.

Его невозмутимый голос заставил Оливию очнуться, и она испуганно вздрогнула. Наверное, она ослышалась... не может быть, чтобы он... Девушка растерянно глянула на письмо. На конверте было имя Доминика. Почерк был косой, уверенный, вне всякого сомнения, женский.

– Мне кажется, это личное письмо, милорд.

– Не важно. Сядьте, мисс Шервуд, и прочитайте его мне. – Кивком он небрежно указал ей на стоявший рядом стул.

Оливия, чувствуя, как дрожат у нее колени, направилась к стулу, опустилась на самый краешек и, неловко выпрямившись, осторожно, кончиком ногтя, сломала печать.

Сделав для храбрости глубокий вдох, Оливия стала читать:


«Дражайший Доминик,

с величайшим сожалением берусь за перо, чтобы написать тебе. Мы оба знали, что в конце концов все кончится именно этим, раз уж ты решил похоронить себя заживо в деревенской глуши. Ты всегда был великолепным любовником, мой дорогой. Я никогда не смогу забыть те восхитительные часы, которые провела в твоей постели, – но, увы, не могу же я и дальше спать одна? А в Лондоне так много мужчин, которые сгорают от желания занять твое место!

С наилучшими воспоминаниями,

Морин».


Когда Оливия закончила, лицо ее пылало. Она знала, от кого это письмо – недаром об этой женщине шептались за каждым углом в Рэвенвуд-Холле! – от Морин Миллер, известной актрисы и его любовницы! Смутившись до слез, Оливия опустила голову, боясь встретиться с ним взглядом. Хорошие манеры, которым ее учили с детства, казалось, подготовили ее к тому, чтобы сохранять хладнокровие в любой ситуации, но кто бы мог вообразить что-либо подобное? Что, интересно знать, положено говорить мужчине, только что лишившемуся своей любовницы? Может быть, правила приличия требуют, чтобы она принесла ему свои соболезнования? Господи, откуда же ей знать?!

– Признаться, я потрясен. Вы просто восхитительно восприняли это, мисс Шервуд! Я ведь вижу, что вы шокированы, но чем? Тем, что у меня есть... то есть была... хм... прошу меня извинить... любовница? – с издевкой полюбопытствовал он. – Или же тем прискорбным фактом, что она имела наглость найти мне замену?

– И тем, и другим. – Ответ слетел у нее с языка, прежде чем Оливия успела сообразить, что говорит. Боже милосердный, ну как она может взглянуть ему в глаза?

– Вот даже как? Что ж, похоже, и мне придется подумать о том, чтобы подыскать себе женщину, которая бы грела мою холодную постель. – В кабинете повисло неловкое молчание. – Как насчет вас, мисс Шервуд? Не хотите предложить свою кандидатуру? Вы говорите, что целовались прежде, и не раз, верно? Был ли у вас любовник? Сомневаюсь.

Оливию будто хлестнули по лицу. Щеки ее возмущенно запылали. В широко распахнутых глазах сверкали недоумение и обида. Доминик покосился в ее сторону, и с губ его слетел резкий, неприятный смешок.

– Да, понимаю. И вполне согласен с вами. Вопрос и в самом деле нелепый. По правде говоря, я вообще вам не верю. То есть не верю, что вы когда-либо целовались.

Оливия снова вскинула голову. Странно, но казалось, Доминик не был ни разгневан, ни убит горем, как можно было бы ожидать от мужчины, только что потерявшего возлюбленную. Скорее всего сердечные дела для него ничего не значили. Да, наверное, правду о нем говорят: женщины для него ничто. Бросить любую из них для него все равно что снять сюртук!

– Я не лгу, – чопорно сказала она. – И мне не нравится, что вы меня дразните.

Но он продолжал, не обращая внимания на ее слова:

– И кто же вас целовал, позвольте узнать? Ваш белокурый молодой поклонник, с которым я видел вас вчера на деревенской площади?

– Вы его видели? – Оливия ахнула.

Доминик наконец, к большому ее облегчению, отвел глаза в сторону.

– Видел. Неужели вам понравился его поцелуй?

Оливия невольно вспомнила недавние слова Доминика:

«Наверное, вы не поняли... я имел в виду не детский поцелуй в щечку, а настоящий. Такой поцелуй... настоящий поцелуй... от которого душа расстается с телом и кажется, будто весь мир у твоих ног!»

Да, невольно подумала она, это не очень похоже на поцелуй Уильяма. А ведь граф повторил именно то, о чем она мечтала, будто прочел ее собственные мысли.

– Конечно, нет. Вы его не любите. Я угадал?

– Это не совсем то, чего я ожидала, – чуть слышно прошептала она, отводя глаза в сторону. – Я думала, поцелуй... по крайней мере первый... подарит мне восторг и блаженство... экстаз, который навечно останется в моей памяти. – Признание вырвалось у нее раньше, чем она успела сообразить, что говорит. Оливия спохватилась, но было уже поздно. «Господи, – сердито подумала девушка, – наверное, я сошла с ума. С чего мне пришло в голову делиться с этим человеком самым сокровенным?»

– Стало быть, вы разочарованы, не так ли?

Будь он проклят, разозлилась она. Почему у него такой довольный вид? Упрямо расправив плечи, она вызывающе посмотрела ему прямо в глаза.

– Я не хочу больше говорить об этом, милорд! И вынуждена просить вас впредь воздержаться от подобных вопросов, тем более что это вас совершенно не касается.

– Боже, кажется, меня высекли! – Теперь он уже откровенно насмехался над ней. – Но признайтесь, мисс Шервуд, вы ведь меня осуждаете, не так ли?

Оливия неодобрительно взглянула на полупустой графинчик с бренди, стоявший на столике возле него. Перехватив ее взгляд на лету, Доминик лукаво подмигнул и взял в руки бокал.

– Что такое, мисс Шервуд? Не нравится, когда мужчина находит подобный способ приободриться?

Бокал был заполнен еще почти на треть. Доминик поднес его к губам и одним глотком осушил темно-рубиновую жидкость. Потом вызывающе глянул на нее, и глаза их вновь встретились.

Оливия возмущенно поджала губы, но предпочла промолчать. Впрочем, она сама не понимала почему – ведь было понятно, что перед ее глазами сейчас разыгрывается спектакль.

– Ну же, мисс Шервуд, не стесняйтесь. Выскажите, что у вас на уме. И что бы вы ни сказали, клянусь, все будет прощено и забыто.

– Вы ошибаетесь, я вполне терпимо отношусь к спиртному, – возразила Оливия. – Даже мой отец любил порой выпить бокал хорошего эля. Просто мне кажется, что сегодня вы выпили несколько больше, чем нужно.

– Так оно и есть, – неожиданно миролюбиво согласился он, повергнув девушку в изумление. – Впрочем, не важно, – отмахнулся Доминик. – Все равно, мне кажется, вы меня недолюбливаете.

– Нет, сэр, нисколько! – возмутилась она. – Я думаю... мне кажется, это я вам не нравлюсь. А порой вы смотрите на меня так, будто...

Она ему не нравится! Доминик едва не поперхнулся. Господи, ну надо же! Да, конечно, он смотрит на нее, это так, но куда же прикажете ему смотреть, если, когда она рядом, он попросту не в силах оторвать от нее глаз? Даже сейчас его взгляд жадно ласкал изящный изгиб ее шеи. Доминик готов был посмеяться, что ни фальшь, ни притворство не знакомы этой девушке. И ведь она даже не подозревает о том, что делает с ним ее красота!

Но от этого он только еще больше желал ее...

В глубине души Доминик просто упивался радостью, оттого что поцелуй худосочного поклонника разочаровал Оливию! Вдруг он сообразил, что она ждет, и медленно покачал головой.

– Нет, – тихо сказал он, – вы ошибаетесь, мисс Шервуд. Все не так, как вы думаете. Нет, – вздохнув, продолжал он, – это я вам не нравлюсь.

Снова принялся за свое, с горечью подумала Оливия. Ей все больше становилось не по себе.

– Не понимаю, с чего вы это взяли.

– Вы старательно прячете глаза, когда я рядом. Не думаю, чтобы в этом был виноват страх... Скорее неприязнь, которую вы, несмотря ни на что, питаете ко мне. – Из-под полуопущенных век он изучающе вглядывался в ее смущенное лицо.

Поежившись, Оливия отвела взгляд в сторону, потом, вспомнив его слова, заставила себя посмотреть ему в глаза и спросила с напускной холодностью, которой вовсе не испытывала:

– Почему вы решили, что я недолюбливаю вас, сэр?

Ведь я едва вас знаю, не так ли?

– Но кажется, вам вполне достаточно и этого.

По-видимому, он не оставит эту тему, будь он проклят!

Оливия со вздохом сцепила пальцы. Что ж, мстительно подумала она, если он добивается от нее честности, он ее получит.

– Я вовсе не собираюсь вам лгать, сэр. Мне не нравятся сплетни, но, вынуждена признать, о вас много говорят...

– О Боже, нисколько не сомневаюсь! Давайте, мисс Шервуд, не стесняйтесь! Расскажите же мне все, что вам говорили.

Итак, разговор принял направление, которое было ей весьма не по вкусу. Однако у Оливии не было выбора: если он так хочет, она скажет ему правду.

– Рассказывают, что вы большой любитель женщин, милорд.

– Что ж, это так, отпираться не буду, но, наверное, я не единственный мужчина в Англии, который любит прекрасных дам.

– Это верно, – кивнула она, – и это естественно, иначе у нас в стране остались бы одни старики.

– Рад, что хоть тут мы с вами одного мнения, – дрогнули в усмешке уголки его губ.

– Но говорят также, – неумолимо продолжала она, – будто вы славитесь тем, что растоптали не одно женское сердце, милорд.

– Так, стало быть, вы считаете меня распутным негодяем? Соблазнителем? – с недоверием переспросил Доминик.

– А вы это отрицаете? – Оливия взмолилась про себя, чтобы назавтра, проспавшись, Доминик не вспомнил ни единого слова из их разговора. Если бы она не знала, что винные пары затуманили ему голову, ей и в голову не пришло бы вести с ним подобную беседу!

– Позвольте мне кое-что сказать вам, мисс Шервуд. Из-за моего наследства лондонские газеты проявляют ко мне чрезмерный интерес. Когда я увидел вас в Рэвенвуде, то подумал даже, уж не подослал ли вас какой-нибудь бульварный листок. Осмелюсь преподнести вам один урок в понимании нынешнего общества: и половине того, что печатают, нельзя верить.

– И тем не менее, сэр, я не выношу мужчин, которые используют женщин для своих целей.

– Еще один урок, мисс Шервуд. – Запрокинув голову, Доминик коротко хохотнул. – На свете столько же женщин, которые используют мужчин в своих целях. Они идут под венец, чтобы заполучить состояние, занять более высокое положение в свете. Или обрести титул.

Он не убедил Оливию.

– Но почему же джентльмены заводят себе любовниц? Просто не понимаю, почему нельзя удовлетвориться одной женщиной? Я презираю... да, да, презираю!.. мужчин, которые способны отшвырнуть женщину, словно стоптанный башмак!

– И вы верите, что я так поступал?

– А разве нет, милорд? – тоном возмущенной праведницы вопросила Оливия.

– Милорд...

Доминик до боли стиснул зубы. В его памяти вдруг возник дрожащий детский голосок: «Так кто же вы, цыган... или граф?» Нет, он не был графом. Графом был его отец... и останется им навсегда. Беда в том, что остальные упорно продолжали считать его, Доминика, графом Рэвенвудом. Господи, он до сих пор не мог без горечи слышать это! А сам он... кем он сам себя считал? Графом? Или же цыганом?

Ни тем, ни другим, признался он себе. Сколько он себя помнил, он всегда разрывался на части между двумя мирами...

Не выдержав тяжести воспоминаний, Доминик вскочил на ноги. Он навис над ней, как грозовая туча. Оливия испуганно съежилась на стуле. Ей показалось, что сейчас разразится буря.

– Так когда-то вышвырнули мою мать, мисс Шервуд. Но я никогда... вы слышите?.. никогда не поступлю так ни с одной женщиной! – подчеркнул он. Взгляд его прожигал Оливию насквозь. – О, не стану убеждать вас, что отличаюсь постоянством! Я расставался со многими женщинами, но всегда только по взаимному согласию. Что до Морин, позвольте напомнить вам: не я бросил ее! Это она бросила меня! И вот вам доказательство, что я не лгу! – Он ткнул пальцем в белевшее на столике письмо. – И еще... Что бы вы ни говорили, мисс Шервуд, я могу быть счастлив только с одной женщиной! Просто я пока не нашел ее, – совсем тихо добавил он.

Он замолчал. Оливия была потрясена до глубины души. Сейчас в его голосе чувствовалась искренность, не та, которая бывает вызвана винными парами, а настоящая, подлинная. Может, она ошибалась в этом человеке? Или в сплетнях, которые она слышала, не было ни капли правды?

Доминик широкими шагами подошел к высокому, до самого потолка, окну, выходившему в розарий. Заложив руки за спину и широко расставив ноги в высоких кожаных сапогах, он задумчиво смотрел вдаль.

Оливия бесшумно поднялась. Затаив дыхание, она вглядывалась в гордый разворот его плеч, на фоне окна казавшихся особенно широкими.

– Простите, – тихо пробормотала она. – Мне совсем не хотелось обидеть вас...

Сначала ей казалось, что он не услышал. Но когда он повернулся к ней лицом, Оливия невольно вздрогнула. Ни тени улыбки не было на этом суровом, словно окаменевшем лице.

– Я не сержусь. И не обижаюсь, – коротко бросил он. – Просто я безумно устал от всех глупых сплетен... Берутся судить меня, а ведь даже не знают и не хотят знать, как было на самом деле!

Он имеет в виду ее! Жгучий стыд охватил девушку. Она багрово покраснела. Какой же ничтожной, жалкой и маленькой вдруг показалась она себе! Доминик отвернулся.

– Ступайте домой, мисс Шервуд, – устало сказал он. – Так будет лучше всего. К тому же уже начинает темнеть.

Голос его был суровым... почти надменным. Оливия поспешно присела.

– Доброго вечера, милорд. – Она бесшумно юркнула за дверь и на пороге обернулась. Последнее, что она увидела, была его высокая, словно высеченная из гранита фигура, безмолвно застывшая на фоне окна.

Торопливо пробежав по коридору, Оливия пересекла холл и выскочила наружу. Она даже не заметила, как пустилась бежать. Ей так хотелось оказаться как можно дальше от Рэвенвуда... и его хозяина... что она бежала все быстрее, пока совсем не задохнулась. Только тогда Оливия, опомнившись, перешла на шаг.

И тут же услышала... шорох листьев позади. Оливия испуганно огляделась.

– Кто здесь? – дрожащим голосом крикнула она. Расширившимися от ужаса глазами девушка вглядывалась в темноту леса.

Время, казалось, остановилось. Аипкие пальцы страха стиснули Оливии горло. Вдруг она снова услышала, как под чьей-то ногой хрустнула сухая ветка. Сердце Оливии ушло в пятки, и в это мгновение из кустов вылетел огромный косматый клубок. Господи, подумала она, да ведь это же Люцифер!

– Люцифер!

Собака бросилась к ее ногам. С губ Оливии сорвался дрожащий смешок. Присев на корточки, она обхватила пса за шею и крепко прижала к себе, ощущая исходившее от него тепло и только сейчас понимая, как она перепугалась.

Огромный косматый хвост Люцифера торжествующе развевался в воздухе, словно боевой стяг.

Оливия встала и указала пальцем туда, где за лесом остался Рэвенвуд-Холл.

– Люцифер, – велела она, – ступай домой!

Но тот, будто не слыша, снова замахал хвостом и игриво ткнулся кудлатой головой ей в руку. Оливия тяжело вздохнула и решила попробовать снова:

– Люцифер, домой! Ступай домой, слышишь?

Еще одна попытка, столь же безуспешная, потом еще одна... В конце концов запыхавшаяся Оливия вынуждена была признать, что планы Люцифера, похоже, не совпадают с ее собственными. Махнув на все рукой, она повернулась и зашагала к дому, а пес неторопливо потрусил следом. Прошло несколько минут, и Оливия невольно улыбнулась про себя: хотя Люцифер был всего лишь собакой, сейчас она уже совсем не чувствовала себя одинокой. Даже страх куда-то отступил. Судя по всему, псу она явно понравилась, усмехнувшись, подумала девушка. И тут же смутилась, сразу вспомнив о его хозяине. Оказавшись возле дома, она снова обернулась к Люциферу:

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Гаджо – цыганское слово, которым обозначают не цыган. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Рэвенвуд – вороний лес.

3

Аристократический клуб с залами для балов и приемов.

4

Один стоун составляет около 6,35 кг.