# Изумруды к свадьбе

Виктория Холт

В старинном французском замке Гайяр ожидают приезда известного английского реставратора Даниэла Лоусона. Однако приезжает не он, а его дочь Даллас: профессор Лоусон неожиданно скончался. Неизменная помощница отца в его работах, Даллас, чтобы не нарушать контракта, предлагает хозяину замка спои услуги. Это, понятно, лишь завязка сюжетной интриги. А далее на фоне древнего, хранящего страшные семейные тайны замка перед читателем романа разворачивается история, оторваться от которой просто не будет сил.

## 1

Даже когда поезд, следовавший по небольшой железнодорожной ветке, уже остановился на станции назначения, я все еще продолжала тихонько шептать:

– Еще не поздно, еще не поздно. У тебя есть время прямо сейчас повернуть назад…

Прошлой ночью мне пришлось пересечь пролив Па-де-Кале, а затем целый день ехать в поезде. Я настойчиво пыталась как-то укрепить свой дух, убеждая себя в том, что я вовсе не какая-то легкомысленная девчонка, а весьма здравомыслящая женщина, бесповоротно решившая предпринять определенные шаги и не отступать от задуманного. А что будет со мной, когда я наконец прибуду в замок, не знает никто. Я продолжала твердить себе, что в любом случае должна сохранять достоинство и вести себя так, чтобы ни один человек не заметил моего смятения и беспокойства. Никто в мире не должен даже заподозрить, сколь роковое значение может иметь для меня отказ от места.

К счастью, мой внешний вид – впервые в жизни – играл мне на руку. Мне исполнилось уже двадцать восемь лет, а моя коричневая дорожная накидка и мягкая шляпа такого же цвета придавали моей внешности вполне респектабельный вид. Даже после утомительной ночи в поезде я выглядела довольно прилично.

Я не была замужем и поэтому часто ловила на себе жалостливые взгляды знакомых и даже слышала иногда, как за моей спиной меня частенько называли старой девой. Это, конечно, раздражало, но лишь с той точки зрения, что в основе такого отношения было заложено распространенное мнение о том, что главным и единственным призванием любой женщины являются семья, дети и муж.

Ах, эта мужская самонадеянность! Мнение, справедливость которого я решила отрицать сразу же после своего двадцать третьего дня рождения. Ведь в жизни у женщины могут быть совсем иные интересы; и я утешала себя тем, что нашла себе иную точку опоры.

Поезд остановился. Единственным, помимо меня, сошедшим пассажиром была деревенская женщина, державшая в одной руке корзинку с яйцами и прижимавшая другой живую курицу.

Я вытащила из вагона свой багаж – несколько мест, ибо я привезла с собой все, что у меня было: небольшой гардероб, различные материалы и инструменты, которые я использовала в своей работе.

Единственный носильщик стоял у барьера.

– Добрый день, мадам, – сказал он женщине. – Если вы не поторопитесь, ребенок родится прежде, чем вы доберетесь до места. Я слышал, что схватки у Мари начались часа три назад. Акушерка уже там.

– Дай Бог, чтобы на этот раз оказался мальчик. А то все девочки, девочки… И куда только смотрит Бог…

Однако носильщика больше интересовала я, чем пол ожидаемого младенца. Я была уверена в том, что, разговаривая с женщиной, он наблюдает за мной.

Все мои чемоданы и сумки были уже на перроне, начальник станции шагнул вперед, намереваясь дать свисток к отходу поезда, как вдруг на платформе появился запыхавшийся пожилой человек.

– Эй, Жозеф! – приветствовал его носильщик и кивнул в мою сторону.

Тот, кого назвали Жозефом, взглянул на меня и отрицательно покачал головой.

– Вы из замка Гайяр? – спросила я по-французски, на котором говорила довольно хорошо еще с детства.

Моя мать была француженкой, и когда мы оставались с ней одни, то разговаривали между собой по-французски. Хотя в присутствии отца всегда говорили только по-английски.

Жозеф подошел ко мне, недоверчиво глядя на меня и приоткрыв рот от удивления.

– Да, мадемуазель, но…

– Вы приехали встретить меня?

– Мадемуазель, я приехал встретить месье Лоусона, – произнес он, с трудом произнося иностранное имя.

Я улыбнулась и попыталась вести себя как можно более непринужденно, думая о том, что это всего лишь начало тех испытаний, на которые я сама себя обрекла. Я указала на бирки на чемоданах, где было написано «Д. Лоусон».

Сообразив потом, что Жозеф, возможно, не умеет читать, я пояснила ему, что я мадемуазель Лоусон.

– Из Англии? – спросил он.

Я утвердительно кивнула.

– Мне сказали, что должен приехать английский джентльмен.

– Это ошибка. Приехала английская дама.

Он в замешательстве почесал голову.

– Не могли бы мы уже отправиться в путь? – спросила я и оглянулась, осматривая свой багаж. Тем временем носильщик ленивым шагом направился в нашу сторону, и, когда он подошел достаточно близко, я произнесла довольно уверенно: – Будьте любезны, погрузите мой багаж. Мы отправляемся в замок.

В течение многих лет я училась в любой ситуации держать себя в руках, и поэтому никто не заметил ни моего страха, ни моего беспокойства. Я вела себя очень непринужденно, как будто была хозяйкой положения. Жозеф и носильщик отнесли мои вещи в стоявшую неподалеку коляску, и через несколько минут мы уже были в пути.

– Далеко ли до замка? – спросила я.

– Километра два или около того, мадемуазель. Вы его скоро увидите.

Я с тоской смотрела на раскинувшиеся вокруг виноградники. Был конец октября, и урожай уже собрали. Мы проехали через небольшой городок, на центральной площади которого возвышались церковь и мэрия. И вот впереди показался замок.

Я никогда не забуду этого момента. Присущая мне от природы сдержанность, которой, как я думала, мне было не занимать, вмиг испарилась. Я мгновенно забыла обо всех трудностях, которым так безрассудно решила себя подвергнуть. Несмотря на тревожные перспективы и вероятные опасности, которые, как подсказывал мне мой разум, были совершенно неизбежны, я громко рассмеялась:

– Мне все равно, что со мной может случиться. Я рада, что приехала сюда!

К счастью, я произнесла это по-английски, и Жозеф ничего не понял.

– Жозеф, это замок Гайяр?

– Да, мадемуазель.

– Причем это не единственный замок Гайяр во Франции. Я знаю еще один, в Нормандии. В том замке содержали взятого в плен Ричарда Львиное Сердце. – Жозеф хмыкнул, а я продолжала: – Руины всегда восхитительны, а старые замки, пережившие века, впечатляют еще больше.

– В старом замке есть несколько потайных ходов. К несчастью, в годы террора он сильно пострадал. – Жозеф подстегнул лошадей.

– К счастью, он все же уцелел! – произнесла я с несколько чрезмерным волнением в голосе, которого, надеюсь, Жозеф не заметил.

Я была совершенно очарована внешним видом замка. Мне сразу захотелось пожить в нем, изучить его до мельчайших деталей. Казалось, это место притягивало как магнит, а если меня здесь не примут и отошлют обратно, я буду очень несчастна.

Где-то на севере Англии у меня была дальняя родственница – кузина моего отца, о которой он часто вспоминал. «Если со мной что-нибудь случится, ты всегда можешь обратиться к Джейн, – говорил он. – Она очень непростая женщина, и тебе придется нелегко, но, во всяком случае, она всегда выполнит свой долг».

Хорошенькая перспектива для женщины, лишенной той привлекательности, которая является столь необходимой для того, чтобы выйти замуж, и создавшей себе непреодолимую преграду в общении, имя которой – гордость.

Кузина Джейн… Никогда! – сказала я себе. Лучше стать гувернанткой, зависящей от капризов безразличных хозяев или несносных детей, которые иногда могут быть дьявольски жестокими. Или пойти в услужение к какой-нибудь ворчливой старой даме, став ее компаньонкой. Я буду, конечно, несчастна и не потому, что передо мной откроется темная пропасть одиночества и унижения, а потому, что у меня не будет возможности заниматься работой, которую я любила больше всего на свете.

Развернувшаяся передо мной картина определенно отличалась от той, что я себе представляла. Увиденное превзошло все мои ожидания.

Итак, я предалась созерцанию величественного замка пятнадцатого века, гордо возвышавшегося среди бескрайних виноградников. Мой натренированный глаз мог определить его возраст с точностью до одного-двух десятилетий. В шестнадцатом и семнадцатом веках замок был значительно перестроен, но эти переделки и пристройки никоим образом не нарушили его очарования – наоборот, они придали ему особый стиль.

По углам замка возвышались четыре башни. Мощные каменные стены и башни с узкими бойницами создавали впечатление, что замок был построен для обороны. Я вычислила толщину его стен, взглянув на узкие прорези окон. Безусловно, это была крепость. Замок окружал глубокий осыпавшийся ров, конечно сухой, заросший буйно растущей зеленью.

Старый Жозеф что-то сказал мне, но я была так увлечена зрелищем, что не сразу поняла, о чем он говорит.

– Да, – продолжал он, – в замке все остается по-прежнему, ничего не меняется. Наш граф следит за этим.


Граф… Владелец замка… Мне предстояла скорая встреча с ним. Воображение нарисовало мне надменного аристократа, предков которого везли в телеге по улицам Парижа на площадь Революции к гильотине. Такой вряд ли благосклонно примет мой неожиданный приезд.

«Вы мне не нужны, – скажет он. – Мое приглашение предназначалось только вашему отцу. Вам придется немедленно уехать».

Вряд ли мои мольбы: «Я такой же знаток своего дела, как и мой отец. Я работала вместе с ним много лет. В старых картинах я разбираюсь даже лучше, чем он. Эту сторону дела он всегда поручал именно мне» – разжалобят его сердце.

Господи! Ну как объяснить высокомерному графу, что женщина тоже может быть специалистом и так же хорошо реставрировать старые картины, как и мужчина?

«Господин граф, я сама художник…» Я представила себе его презрительное выражение лица. «Мадемуазель, меня нисколько не интересует ваша квалификация. Я посылал за месье Лоусоном, а не за вами. Поэтому вы меня весьма обяжете, если покинете мой дом»…

Жозеф бросил на меня проницательный взгляд. Мне показалось, что он думал о том, как это странно, что господин граф нанял женщину.

Мне не терпелось расспросить его о графе, но я, конечно, не посмела. У меня с собой было письмо графа, в котором он как бы приказывал моему отцу приехать.

«Граф де ла Таль просит господина Д. Лоусона незамедлительно прибыть в замок Гайяр для выполнения предварительно обговоренных работ по реставрации старых картин», – писал он.

Так в чем же дело? Я – Даллас Лоусон, и если этот вызов предназначался Даниэлу Лоусону, то мой ответ заключался бы в том, что Даниэл Лоусон умер, а я, его дочь, теперь вместо него могу выполнить этот заказ. Я выросла и была воспитана в духе величайшего почтения к искусству, которое со временем превратилось в страстное увлечение. Отец поощрял мой интерес, и мы чудесно провели время во Флоренции, Риме и Париже, ничего не делая, занятые только созерцанием художественных ценностей.

Моя мать часто болела, а отец был постоянно поглощен своей работой, поэтому неудивительно, что я в основном была предоставлена самой себе. Мы редко встречались с другими людьми, и поэтому у меня не выработалось привычки легко и просто сходиться с ними.

Не будучи хорошенькой, я всегда испытывала чувство дискомфорта и скованности, которые приходилось постоянно скрывать. Так что со временем это превратилось в малопривлекательную манеру вести себя с преувеличенным чувством достоинства.

Но я тосковала по возможности поделиться с кем-то своими мыслями и чувствами; страстно мечтала иметь друзей.

Меня безумно интересовали дела других людей, которые всегда казались мне более интересными, чем то, что происходило в моей жизни. Я с восторгом могла внимать разговорам, вовсе не предназначенным для моих ушей; могла часами просиживать на кухне, слушая, как две служанки – старая и молодая – обсуждают свои болезни и любовные похождения. Могла подслушивать разговоры людей в лавках и магазинах, куда мы с матерью заходили за покупками. Отец не одобрял мою дурную привычку и часто ругал меня.

Но, когда я пошла учиться в художественную школу, начала постигать жизнь не из разговоров, а, что называется, из первых рук, – на своем собственном опыте. Но это тоже не понравилось моему отцу, так как вскоре я влюбилась в студента.

В моменты наиболее романтического настроения я до сих пор с тоской вспоминаю весенние дни, когда мы бродили по Грин-парку и парку Святого Джеймса, слушали ораторов у Мраморной арки, гуляли по бесконечному серпантину Кенсингтонских садов. Эти сладостные воспоминания мучили меня, и поэтому я больше никогда не бывала там.

Отец противился нашим встречам, потому что Чарлз был беден. К тому же моя мать тяжело хворала и нуждалась в моей заботе и внимании.

Никакой особой сцены прощания не было. Весна и юность породили наш роман, а с приходом осени он закончился.

Отец боялся, чтобы у меня не повторилась подобная ситуация, поэтому предложил мне покинуть школу и работать вместе с ним. Он сказал, что я смогу научиться у него гораздо большему, чем может дать мне школа. Все так и получилось, но он лишил меня возможности встречаться с людьми моего возраста и жить своей собственной жизнью. Мое время было поделено между работой и заботой о матери.

Когда она умерла, я долгое время пребывала в горе и печали, а когда немного пришла в себя, то обнаружила, что я уж не так и молода. Со временем я убедила себя в том, что не представляю для мужчин никакого интереса, и мое желание выйти замуж по любви переродилось в страсть к живописи.

– Работа очень увлекает тебя, – сказал однажды отец. – Ты хочешь восстанавливать буквально все.

Я поняла, что он имел в виду. Я приложила немало сил, чтобы сделать из Чарлза выдающегося художника, но мои усилия пропали зря. Может быть, именно поэтому я его и потеряла. Я пыталась разбудить в матери ее былые силы и интерес к жизни, но явно не рассчитала свои силы – все оставалось по-прежнему. Я никогда не пыталась переделать отца. Это было бы просто невозможно. Но желание перекроить мир по своему усмотрению жило во мне до сих пор.

Я помню тот день, когда из замка Гайяр пришло первое письмо. Граф де ла Таль имел картинную галерею, которая требовала больших забот. В письме он спрашивал, не мог бы отец проконсультировать художников, реставрирующих картины.

Отцу польстило внимание графа.

– Я пошлю за тобой, как только это будет возможно, – сказал он мне. – Что касается картин, то мне понадобится твоя помощь. Это замок пятнадцатого века, и я уверен, что многое сохранилось там в первозданном виде. Это же просто великолепно!

Я была очень взволнована. Во-первых, потому что мне очень хотелось пожить и поработать во французском замке, во-вторых, потому что отец стал признавать мои знания и умение.

Но затем из замка пришло письмо, в котором граф откладывал приглашение на неопределенное время. «Непредвиденные обстоятельства делают Ваш приезд в настоящее время невозможным, – писал он, не вдаваясь в подробности. – Возможно, позднее я дам знать о своих намерениях».

Спустя два года после получения этого письма отец скоропостижно умер от сердечного приступа. Осознание того, что я осталась совсем одна на белом свете, было для меня ужасным ударом. Я почувствовала себя одинокой, покинутой, лишенной всего на свете, не говоря уже о том, что у меня почти не осталось денег. Я привыкла помогать отцу в работе и теперь гадала, что же будет дальше? Хотя люди и принимали тот факт, что я была его помощником и великолепно справлялась со своими обязанностями, но как они станут относиться ко мне теперь, когда я должна буду действовать совершенно самостоятельно?

Я поговорила об этом с Энни, старой служанкой, которая прожила у нас много лет, а теперь собиралась покинуть меня, уехав жить к своей замужней сестре. Она считала, что у меня есть лишь два выхода: стать гувернанткой, как это делают многие леди, или подыскать себе место компаньонки.

– Ненавижу и то и другое, – ответила я.

– Но нищие не выбирают, мисс Даллас. Кругом немало молодых леди таких же воспитанных и образованных, как вы, которые оказались в подобном положении. Думаю, найти подходящую работу будет нелегко.

– Но ведь я люблю свое дело и не собираюсь менять род занятий.

Энни кивнула в знак согласия, но я знала, что она думает о том, что никто не захочет нанимать женщину на ту работу, которую обычно делает мужчина.

Энни еще продолжала жить у меня в доме, когда из замка Гайяр пришло новое послание. Граф де ла Таль приглашал месье Д. Лоусона на работу.

– В конце концов, я и есть Д. Лоусон, – сказала я Энни. – Я могу реставрировать картины так же хорошо, как и мой отец, и поэтому не вижу причины, почему бы мне не поехать.

– А я вижу, – печально заметила Энни.

– Это вызов судьбы, Или это – или всю жизнь быть гувернанткой при чужих детях. Поверенные в делах отца сообщили: мне срочно следует искать себе заработок. Что может быть тоскливее, чем пытаться учить детей рисовать, если у них нет таланта или они вовсе не хотят этому учиться? А проводить время с капризной старой дамой, которая будет следить за каждым моим шагом?

– Вы должны смириться и согласиться с тем, как распорядится вами судьба, мисс Даллас.

– Вот она и распорядилась, и я как раз стараюсь ей подчиниться.

– Это не совсем так. Людям это не понравится. Когда вы работали вместе с отцом, это выглядело прилично и достойно. Но вы не можете ехать работать самостоятельно.

– Я уже заканчивала начатые им работы после его смерти, например, в Морнингтон Тауэре, помнишь?

– Да, это так. Но ехать во Францию… в чужую страну… молодой леди… одной? Вы не можете ехать, мисс Даллас. Это ни к чему хорошему не приведет.

– В каком смысле?

– Какой мужчина захочет жениться на молодой леди, которая самостоятельно, без сопровождения, ездила за границу?

– Но я не ищу мужа, Энни. Я ищу работу. И вот что я тебе скажу: моя мама вместе с подругой, находясь как раз в моем возрасте, одни отправились в театр. Можешь себе представить? Мама рассказывала мне, что совершила еще более дерзкий поступок. Она отправилась на политический митинг, тоже одна, и, между прочим, именно там встретила моего будущего отца. Так что если бы она не была такая смелая и не боялась приключений, то никогда не имела бы такого мужа.

– Вы всегда обладали талантом придавать всем своим желаниям характер правильности и целесообразности. Я-то знаю вас много лет, поэтому скажу: вы совершаете неверный шаг – я в этом уверена.

Но я думала по-другому. И после долгих сомнений и размышлений все же решила принять вызов судьбы и отправилась в замок Гайяр.


Коляска проехала по деревянному подъемному мосту. Мой взгляд скользил по древним стенам, заросшим мхом и плющом, по цилиндрическим башням, и я молилась про себя, чтобы меня не отослали обратно. Лошади остановились во внутреннем дворе, где буйная сочная трава пробивалась сквозь щели между огромными каменными плитами, которыми был вымощен двор.

В центре двора был пересохший колодец. Покосившиеся колонны поддерживали каменный купол. Здание опоясывала полуобвалившаяся балюстрада с истертыми от времени ступенями. Над входной дверью среди искусно выбитых по камню листьев и цветов ириса виднелась надпись «Де ла Таль».

Жозеф выгрузил мои вещи и громко крикнул:

– Жанна!

Появилась служанка, в глазах которой при виде меня вспыхнуло неподдельное изумление. Жозеф сообщил ей, что меня зовут мадемуазель Лоусон, и попросил доложить о моем приезде.

Вслед за Жанной через массивную дверь я вошла в большой зал, на стенах которого висели великолепные гобелены и старинное оружие. Я машинально отметила, что среди мебели есть предмет в стиле «регент» – великолепный деревянный стол, отделанный изящной резьбой, что было необыкновенно популярно во Франции в начале восемнадцатого века. Мне очень захотелось как следует все разглядеть, потрогать и изучить, но Жанна пригласила меня наверх, в библиотеку. Поднявшись по каменным степеням, покрытым дорогим ковром, Жанна откинула в сторону тяжелый занавес, и – я оказалась в библиотеке.

– Если мадемуазель немного подождет…

Я утвердительно кивнула. Дверь за служанкой закрылась, и я осталась одна.

Полутемное помещение с высокими, красиво разрисованными потолками выглядело очень таинственно. Мне подумалось, что здесь собраны удивительные редкости и ценности. До потолка возвышались книжные шкафы, заставленные старинными книгами в кожаных переплетах. На стенах висели охотничьи трофеи. Казалось, оскаленные морды зверей ревностно стерегут доверенные им сокровища.

Граф, должно быть, заядлый охотник, подумала я и тотчас же представила себе, как он безжалостно преследует свою жертву.

На каминной полке стояли старинные позолоченные часы, украшенные купидонами, и две великолепные вазы севрского фарфора с прекрасной росписью. Кресла были обиты гобеленовой тканью, а их деревянные части богато орнаментированы цветами.

Но как бы я ни была очарована и потрясена этой роскошью, я не могла позволить себе расслабиться и полностью переключить все свое внимание на обстановку. Я ужасно волновалась перед встречей с графом и мысленно проговаривала наш с ним диалог. Господи, ну как же мне заставить его поверить мне и разрешить остаться в замке? Что же нужно сделать?

Но тут я услышала голос Жозефа:

– В библиотеке, месье…

Шаги… Еще мгновение, и я увижу его! Я подошла к камину. В нем лежало несколько поленьев, но огня не было. С преувеличенным вниманием я стала рассматривать картину, висевшую над камином, но ничего от волнения не видела, только ощутила, как в груди сильно заколотилось сердце. Я сцепила руки, чтобы унять их дрожь, и в этот момент отворилась дверь. Я сделала вид, что не заметила вошедшего, и это дало мне несколько лишних секунд, чтобы попытаться овладеть собой.

Небольшая пауза, и я услышала слова, произнесенные холодным тоном:

– Это совершенно невероятно.

Граф был намного выше меня, а ведь я считала себя довольно рослой. Темные глаза, в которых застыло замешательство, орлиный нос, как бы напоминающий о благородном происхождении, полные, красиво очерченные губы, говорящие о доброте. Его костюм для верховой езды казался верхом элегантности. На шее был повязан красивый галстук, на мизинцах обеих рук поблескивали золотые перстни. Я решила, что он примерно одного со мной возраста.

Граф показался мне не таким уж и грозным, как я ожидала. Это меня обрадовало и немного приободрило.

– Добрый день, – сказала я и улыбнулась.

– Мадемуазель… – Последовала некоторая пауза, но граф тут же продолжил: – Пожалуйста, объясните мне цель вашего приезда.

– Я приехала сюда, чтобы заняться реставрацией картин.

– Но мы ждали месье Лоусона.

– К сожалению, он не может приехать.

– Почему?

– Несколько месяцев назад он умер. Я его дочь и выполняю все принятые им заказы.

Он выглядел немного встревоженным.

– Мадемуазель Лоусон, но наши картины представляют очень большую ценность…

– Если бы они не были ценными, не имело бы никакого смысла их реставрировать…

– Мы можем позволить работать с ними только настоящему мастеру, – сказал он.

– Вам рекомендовали моего отца. А я его ученица и выполняла заказы вместе с ним. Он занимался реставрацией зданий, а картинами – я.

Ну вот, теперь уж точно конец, подумала я. Сейчас граф меня выгонит, ведь я поставила его в неловкое положение. Я сделала отчаянное последнее усилие.

– Вы много слышали о моем отце. Это значит, что вы слышали и обо мне тоже.

– Но вы не объяснили…

– Я подумала, что проблема не терпит отлагательства. И незамедлительно откликнулась на ваше письмо. Поскольку мой отец принял заказ, я бы приехала вместе с ним, будь он жив, и мы бы работали вместе.

– Прошу вас присесть. – Граф учтиво указал мне на кресло.

Я опустилась в кресло с высокой резной спинкой, которая заставляла меня сидеть очень прямо, в то время как он небрежно, но с присущей ему грацией устроился на диване, вытянув перед собой ноги.

– Вы, очевидно, подумали, мадемуазель Лоусон, – продолжал он, – что если бы вы дали нам знать о смерти вашего отца, то мы бы отказались от ваших услуг?

– Я считаю, что вас прежде всего должно заботить состояние ваших полотен, а не пол реставратора.

Опять мои высокомерие и надменность, вызванные внутренним беспокойством и неуверенностью в себе! После этих слов я была совершенно уверена, что теперь-то граф наверняка попросит меня покинуть замок. Но я не хотела так легко сдаваться и решила бороться до последнего. Ведь если бы мне дали шанс, я бы показала, на что способна.

Легкая тень пробежала по лицу графа, как будто он пытался найти какое-то решение. Неожиданно он негромко рассмеялся и произнес:

– И все же это очень странно, что вы не написали, что едете одна.

Я поднялась с кресла. Этого требовало чувство собственного достоинства. Он тоже встал. Вряд ли я когда-нибудь чувствовала себя более жалкой и несчастной, чем в тот момент. Гордо вскинув голову, я направилась к двери.

– Одну минуту, мадемуазель.

Мне показалось, что я одержала маленькую победу.

– Хочу вас предупредить, что поезд отправляется с нашей станции всего один раз в день – в девять часов утра. Вам придется ехать километров десять, чтобы добраться до основной магистрали и сесть в поезд, идущий до Парижа.

– О! – Я позволила себе изобразить на лице беспокойство.

– Как видите, – продолжал он, – вы сами себя поставили в крайне затруднительное положение.

– Я никак не рассчитывала на то, что мне откажут без всякой попытки удостовериться в моих способностях. Я никогда еще не работала во Франции и поэтому совершенно не готова к такому приему.

Это был неплохой выпад, но он немедленно его парировал:

– Мадемуазель, смею вас заверить, что во Франции вам будет оказан столь же любезный прием, как и в любой другой стране.

Я пожала плечами:

– Полагаю, что здесь есть какой-нибудь отель, где я могла бы остановиться на ночь?

– О, я не могу этого позволить. Предлагаю вам остаться в замке.

– Очень любезно с вашей стороны, – заметила я холодно, – но в данных обстоятельствах…

– Кстати, не могли бы вы показать мне свои рекомендации? – перебил он меня.

– Да, пожалуйста. – Я открыла сумочку и стала рыться в ней. – Я работала в известных домах Англии, мне доверяли настоящие шедевры. Но вас, вероятно, это не интересует.

– Это не так, мадемуазель, интересует, и даже очень. Все, что касается замка, – для меня вопрос первостепенной важности и заботы.

По мере того как он говорил, выражение его лица менялось. Теперь оно буквально светилось неподдельной страстью – страстью к своему жилищу. Я бы тоже, наверное, с такой же любовью относилась к старому замку, будь он моим домом.

– Вы должны понять мое удивление, мадемуазель. Я ожидал приезда мужчины, а в результате вижу перед собой молоденькую девушку.

– Я уже не так молода, позвольте вам заметить. – С этими словами я протянула ему рекомендации.

Он жестом пригласил меня снова присесть в кресло, сам опустился на диван и погрузился в чтение бумаг. Еще мгновение назад я думала, что все потеряно, но теперь во мне затеплился огонек надежды.

Делая вид, что рассматриваю убранство библиотеки, я исподтишка наблюдала за ним. Он явно пытался определиться в своих впечатлениях и принять правильное решение в отношении меня. Это было странно. Я представляла себе графа человеком, которого редко одолевают сомнения и который быстро принимает решения, поскольку не испытывает затруднений с оценкой их правильности и целесообразности, ибо никогда не сомневается в своей правоте.

– Ваши рекомендации великолепны, мадемуазель, – сказал он, возвращая мне бумаги, потом немного нерешительно добавил: – Думаю, что вам, наверное, хотелось бы взглянуть на картины?

– Это вовсе не обязательно, поскольку мне не придется работать с ними.

– Полагаю, что это не так, мадемуазель Лоусон.

– Вы имеете в виду…

– Предлагаю вам остаться в замке, по крайней мере, до завтрашнего дня. Вы проделали нелегкий путь. Уверен, что вы очень устали. В замке есть несколько замечательных образцов живописи. И смею вас заверить, что наша коллекция достойна вашего внимания.

– Я не сомневаюсь в ценности ваших картин, но думаю, что мне лучше отправиться в гостиницу.

– Я бы не советовал вам это делать.

– Почему?

– Гостиница очень маленькая и кормят там неважно… Почему вы отказываетесь?

– Мне бы очень не хотелось доставлять кому-нибудь беспокойство.

– Не стоит говорить о беспокойстве. Я намерен настаивать на том, чтобы вы остались в замке, и теперь позвольте мне позвать служанку, которая проводит вас в вашу комнату. Комната была приготовлена заранее, хотя, как вы понимаете, мы не предполагали, что прибудет дама. Но это не должно вас смущать. Служанка принесет вам обед. Вы немного отдохнете, а уж потом посмотрите картины.

– Так вы хотите, чтобы я занялась той работой, ради которой сюда приехала?

– Сначала вы могли бы высказать свое мнение по поводу состояния полотен.

Я почувствовала такое огромное облегчение, что мое отношение к хозяину замка немедленно изменилось. Владевшая мной еще минуту назад неприязнь превратилась в совершенно противоположное чувство.

– Я приложу все старания, господин граф.

– О, вы заблуждаетесь, мадемуазель. Я не граф де ла Таль.

Я не могла оправиться от удивления:

– Тогда кто же вы?..

– Филипп де ла Таль, кузен хозяина замка. Так что я вовсе не тот человек, которому вам надо понравиться. Вы должны расположить к себе моего двоюродного брата. Именно он будет решать вопрос, следует ли доверить вам реставрацию картин. Но смею вас заверить, что, если бы принятие решения зависело от меня, я попросил бы вас начать работать уже сегодня.

– А когда я смогу увидеть графа?

– Его сейчас нет в замке, и он, судя по всему, будет отсутствовать еще несколько дней. За это время вы вполне успеете осмотреть картины и к моменту его возвращения сможете оценить их состояние.

– Несколько дней! – воскликнула я в полном унынии.

– Боюсь, что да.

Он подошел к стене и дернул шнурок звонка, а я тем временем размышляла: «Что ж, все, что Господь ни сделает – все к лучшему. Я смогу по крайней мере несколько дней побыть в замке».


Я высчитала, что моя комната расположена неподалеку от главной башни. Толщина стены оконного проема оказалась столь велика, что с внешней и внутренней стороны окна образовались два широких подоконника, и для того чтобы посмотреть из окна вниз, мне нужно было встать на цыпочки. Внизу был виден ров, позади которого простирались бескрайние виноградники и рощи.

Я, несмотря на неопределенность своего положения, не могла удержаться от того, чтобы дать оценку старому замку и всем его сокровищам с профессиональной точки зрения. Точно так же поступил бы и мой отец. Самым важным на свете он считал архитектурные памятники старины, картины у него всегда отходили на второй план. Для меня же самым главным всегда были именно картины.

Просторная комната с высоким потолком тонула в тени, потому что узкие амбразуры окон, как бы живописно они ни выглядели, не пропускали достаточно света. Огромный гобелен почти полностью покрывал одну из стен. На нем среди фонтанов, павлинов и колоннад гуляли галантные дамы и кавалеры – словом, явно шестнадцатый век.

Над кроватью возвышался балдахин, позади кровати я увидела занавесь. Отодвинув ее, я обнаружила типичный для всех французских замков альков. Он был достаточно просторен и походил скорее на небольшую комнатку, где разместились комод, сидячая ванна и туалетный столик с зеркалом. Я увидела свое отражение и неожиданно негромко рассмеялась.

Да, я действительно выглядела не очень привлекательно и мало походила на маститого мастера, имеющего кучу заказов. На лице печать усталости от длительного путешествия, шляпа съехала на затылок, волосы – длинные, густые и прямые, мое единственное украшение, были совершенно скрыты этой шляпой.

Служанка принесла кувшин горячей воды и спросила, не буду ли я возражать против холодного цыпленка и графина местного вина. Я ответила, что это как раз то, что мне нужно, и обрадовалась, когда она закрыла за собой дверь, потому что ее откровенное любопытство напомнило мне о моем безрассудном поступке.

Я сняла накидку и свою одиозную шляпу, вынула все шпильки и заколки, и волосы упали свободными волнами. Вид мой сразу изменился: теперь я выглядела не только моложе, но и более беззащитной, ранимой. Куда девалась уверенная в себе женщина, прекрасно знающая свое место в жизни, которую я пыталась изображать? Я очень гордилась своими волосами. Они были темными, но присутствие каштанового оттенка оказалось столь велико, что в лучах солнца они отливали медью.

Я вымылась с головы до ног в ванне и почувствовала себя заново родившейся. Надела чистое белье и серую юбку из мягкой шерсти со светлой кашемировой блузкой, хорошо сочетавшейся с ней по цвету.

Я любила комбинировать и смешивать различные цвета ради интереса, но никогда не экспериментировала с предметами своего туалета. Легкие блузы, в которых я работала, всегда были сшиты из ткани скучного коричневого цвета и казались так же просты и непритязательны, как те, которые носил мой отец. Иногда я трудилась и в его блузах, хотя они были мне несколько широковаты.

Я – как раз застегивала блузку, когда раздался стук в дверь. Я быстро глянула на себя в зеркало, стоявшее на туалетном столике. Мои щеки немного разрумянились, а с распущенными волосами, которые рассыпались по спине и накрыли меня наподобие накидки, я выглядела совершенно не похожей на ту безликую женщину, которая утром явилась в этот дом.

– Кто там? – спросила я.

– Мадемуазель, ваш обед. – В комнату вошла служанка.

Придерживая одной рукой волосы, я другой откинула занавес.

– Оставьте там, пожалуйста.

Она поставила поднос и вышла. Только теперь я поняла, как голодна. Ножка цыпленка, несколько булочек, еще совсем горячих, масло, сыр и графин вина. Я села и принялась есть. Это было прекрасно. Местное вино из винограда, который рос в окрестностях замка. От еды и вина меня немного разморило.

Я почувствовала, как меня начинает одолевать сон, закрыла глаза и тут же возникло ощущение, что я снова трясусь в поезде. Я стала думать о жизни в самом замке и за его пределами. О местных жителях, которые выращивают виноград и потом радуются хорошему урожаю. Вспомнила женщину, сошедшую вместе со мной с поезда, и подумала: интересно, кто у них родился – мальчик или девочка? Мысли мои начали путаться, и сладкая истома охватила тело.

Я спала и видела сон, что нахожусь в картинной галерее, пытаюсь очистить картину и под моими руками на холсте проступают такие яркие цвета, каких я никогда раньше не видела, – изумрудный, пурпурно-красный и золотой…

– Мадемуазель…

Я машинально поднялась с кресла и в первый момент не сразу могла понять, где нахожусь. Передо мной стояла невысокая худенькая женщина. Ее пепельно-серые волосы были уложены в локоны, взбитые и приподнятые в тщетной попытке скрыть их довольно небольшое количество. Любопытные серые глаза внимательно изучали меня из-под насупленных бровей. На ней была белая сатиновая блузка, отделанная бантиками, и темно-синяя юбка. Она нервно теребила розовый бантик, расположенный на вороте блузки под самой шеей.

– Простите, я, кажется, заснула, – сказала я.

– Вы, должно быть, очень устали с дороги. Господин де ла Таль попросил меня проводить вас в галерею, но, может быть, вы хотите еще отдохнуть…

– О нет-нет! Который час?

Я посмотрела на золотые часики, когда-то принадлежавшие моей матери, которые были приколоты к блузке. Когда я наклонила голову, волосы упали на лицо, и я почувствовала, как мои щеки вспыхнули румянцем. Торопливым жестом я отбросила их назад.

– Очевидно, я так устала, что незаметно для себя заснула. Ночь в поезде, вы понимаете…

– Конечно, ничего страшного. Я зайду за вами позднее, мадемуазель… Лоусон? Я правильно назвала вашу фамилию?

– Да.

– А я мадемуазель Дюбуа, гувернантка.

– О, я не знала… – И тут я замолчала.

А почему я, собственно, должна знать обитателей этого замка? Мысль о распущенных по спине волосах доставляла мне некоторое неудобство и беспокойство. Я почувствовала себя в присутствии мадемуазель Дюбуа неловко.

– Если хотите, я могу зайти за вами ну, скажем, через полчаса.

– Дайте мне десять минут, и я буду рада принять ваше предложение, мадемуазель Дюбуа.

Моя новая знакомая перестала хмуриться и даже улыбнулась. Как только она вышла из комнаты, я снова вернулась в альков и посмотрелась в зеркало. Боже, что за вид! Щеки раскраснелись, глаза блестят, волосы в полном беспорядке! Я резким движением забросила волосы назад и пригладила их на висках; затем скрутила в тугой жгут и соорудила на самой макушке некоторое подобие узла. Теперь я выглядела еще выше. Румянец постепенно сошел с моего лица, глаза потухли и снова стали скучно серыми. Такого цвета иногда бывает речная вода, только мои глаза, как правило, приобретали еще оттенок моей одежды, наподобие того, как вода меняет свой цвет в лучах солнца. Зная свойство моих глаз, я предпочитала носить одежду зеленых и голубых тонов.

Я давно уверила себя в том, что мои внешние данные не относятся к разряду сногсшибательных, в данном случае, чтобы заслужить доверие своих работодателей, мне надо было выглядеть хотя бы привлекательно. Обычно в одежде я предпочитала неяркие строгие цвета, которые способствовали созданию моего делового имиджа. Я считала, что это необходимое оружие для женщины, которая вынуждена в одиночку бороться с окружающим миром.

Я поджала губы, чтобы придать твердость и непреклонность своему лицу, свидетельствовавшие о том, что его обладательница является вполне здравомыслящей женщиной. К моменту возвращения мадемуазель Дюбуа я была уже во всеоружии и готова играть обычную свою роль.

Гувернантка обомлела, увидев меня, и я поняла, какое неблагоприятное впечатление произвела на нее в первую нашу встречу. Она с видимым одобрением взглянула на мою прическу, и я решила, что уж теперь-то никто не увидит ни одного моего волоска, который лежал бы не на своем месте.

– Я весьма сожалею, что побеспокоила вас, – принялась извиняться мадемуазель Дюбуа, хотя это было излишне.

Маленький – инцидент был уже позади, и я сама была виновата, что заснула, сидя в кресле, и не слышала стука в дверь.

– Итак, господин де ла Таль просил вас показать мне картинную галерею. Я сгораю от нетерпения увидеть ваши шедевры.

– Я плохо разбираюсь в живописи, но… Прошу вас. – Она открыла передо мной дверь.

– Вы сказали, что вы гувернантка. Так, значит, в замке есть дети? – спросила я, идя следом за ней по длинному коридору.

– Да, девочка. Женевьева. У господина графа только один ребенок.

Меня одолевало любопытство, но задавать вопросы было неприлично. Она тоже мгновение колебалась, как будто ей не терпелось поговорить. Ах, как мне хотелось обо всем узнать! Но я держала себя в руках и чем дальше, тем больше крепли во мне уверенность и оптимизм. Это просто чудо, что сделали со мной сытный обед и короткий сон, горячая вода и чистое белье.

Она повернула ко мне голову:

– Женевьева очень трудная девочка.

– Дети часто бывают неуправляемыми. Сколько ей лет?

– Четырнадцать.

– Но, я надеюсь, вы успешно справляетесь с трудностями переходного возраста?

Она бросила на меня скептический взгляд, и губы ее изогнулись в подобии усмешки:

– Сразу видно, мадемуазель Лоусон, что вы не знаете Женевьевы.

– Она, наверное, очень избалована, как обычно бывает, когда в семье один ребенок?

– Избалована?! – Ее голос прозвучал как-то странно, и я даже не смогла определить прозвучавшего в нем чувства. – О… Ну ладно.

Она, должно быть, была плохим наставником. Это совершенно очевидно. Лично я бы вряд ли взяла ее в гувернантки, но если уж они пригласили такую женщину на такую должность, то, значит, у меня появляется шанс показать себя и на этом поприще. В данный момент я считала себя более компетентной в вопросах воспитания, чем это несчастное создание.

– Должна сказать вам, мадемуазель Лоусон, что держать девочку в руках просто невозможно.

– Может быть, вы недостаточно строги и решительны, – мягко заметила я и сменила тему разговора: – Какой огромный замок… Надеюсь, мы уже недалеко от галереи?

– Сказать по правде, я до сих пор иногда путаюсь в этих бесконечных коридорах.

Да ты всегда, наверное, испытываешь затруднения, подумала я.

– Вы, очевидно, уже давно живете в замке? – спросила я просто для того, чтобы поддержать разговор.

– Довольно давно… уже восемь месяцев.

Я рассмеялась:

– И вы называете это давно?

– Другие пробыли здесь и того меньше. Никто не выдерживал более полугода.

Так почему же мадемуазель Дюбуа все еще оставалась в замке? Если Женевьева настолько избалована, то держать гувернантку было почти бесполезным делом. Тогда, может, сам Суровый Король Своего Замка был в состоянии справиться с дочерью? Или его мало занимала эта проблема? А графиня?

Странно, но до того как мадемуазель Дюбуа упомянула о Женевьеве, я ни разу не подумала о графине. Само собой разумеется, что у графа должна быть жена, раз в семье есть ребенок. Возможно, она находилась в отъезде вместе с графом, и поэтому я была принята его кузеном.

– Честно говоря, я постоянно твержу себе, что должна уехать отсюда, – продолжала гувернантка. – Но сложность заключается в том, что…

Она не закончила фразу, но мне и так все стало ясно. Куда ей бедняжке деваться? Я представила ее одиночество в какой-нибудь убогой комнате. А может быть, у нее была семья? Но в любом случае она сама должна зарабатывать себе на жизнь.

Да и разве мало таких, как она, кому приходится продавать свои гордость и достоинство за пищу и кров. Я хорошо понимала ее проблему. А разве жизнь не может уготовить мне аналогичную судьбу? Кто я? Благородная женщина без средств к существованию. Боже, как же это трудно – выносить благородную нищету! Быть воспитанной, как леди, и образованной, может даже лучше, чем те люди, которым приходится служить… Постоянно думать о том, что тебя держат почти из милости, и жить в неопределенности и забвении…

О, это бывает невыносимо, но, увы, часто, к сожалению, совершенно неизбежно. Бедная, бедная мадемуазель Дюбуа. Она даже не подозревала, какую вызвала во мне жалость… и какие страхи.

– В каждой работе есть свои отрицательные моменты, – пыталась я ее утешить.

– О да, конечно. Но здесь их слишком много…

– Этот замок – настоящая сокровищница.

– Мне кажется, что самое ценное здесь – картины.

– Да, я слышала об этом. – Мой голос прозвучал очень тепло и нежно. Я коснулась рукой полотняной обивки стен комнаты, через которую мы в данный момент проходили. Какая красота!.. Замечательное место, думала я про себя. Но вся эта старина требует постоянного внимания…

Мы вошли в большой зал, спланированный таким образом, чтобы максимально вбирать в себя солнечный свет. Я остановилась, чтобы повнимательней рассмотреть висевшие на стенах гербы. Они не выглядели очень старыми, и я подумала, что, должно быть, под слоем штукатурки могут находиться фрески.

Я вспомнила случай, когда отцу удалось открыть ценнейшую настенную живопись, которая была скрыта от глаз в течение двух веков. Какой был бы триумф, если бы мне посчастливилось сделать подобное открытие! Мой личный успех будет, естественно, на втором плане, да и подумала я о нем только потому, что вспомнила об оказанном мне в замке теплом приеме. Прежде всего это будет торжество самого искусства, как это и должно быть в случае подобных открытий.

– И граф, безусловно, очень гордится своими картинами.

– Я… я не знаю.

– Должно быть… В любом случае он так заботится о художественных ценностях, что решил подвергнуть их внимательному осмотру, а если нужно и реставрации. Вся его сокровищница – наследство. Владеть ею – своего рода привилегия, и необходимо помнить, что искусство – настоящее, мирового значения – не должно принадлежать только одному человеку.

Отец неоднократно говорил мне: «Тот, кому это интересно, возможно, и будет тебя слушать, а тот, кому это неинтересно, будет просто скучать». В данном случае он был абсолютно прав: мадемуазель Дюбуа относилась ко второй категории.

Гувернантка засмеялась, но в ее коротком, рассыпавшемся, как звон колокольчика, смехе не прозвучало ни радости, ни удовольствия.

– Вряд ли господин граф стал бы делиться своими чувствами или мыслями со мной.

– Нет, конечно. Я с вами согласна.

– Послушайте, дорогая, – несколько растерянно пробормотала мадемуазель Дюбуа, – будем надеяться, что я не сбилась с дороги. О нет… Вот наконец мы пришли.

– Мы сейчас находимся почти в центре замка, – заметила я. – Думаю, это самая ранняя по времени часть сооружения. Могу точно сказать, что мы стоим прямо под круглой башней. – Она изумленно посмотрела на меня. – Мой отец по профессии был реставратором старинных замков, – объяснила я ей. – И я многому научилась у него. Мы почти всегда работали вместе.

Мне показалось, что последняя фраза ей почему-то не понравилась, может быть, потому, что все сказанное было прямо противоположно ее собственной натуре. Она почти резко ответила:

– Я знаю, что здесь ожидали приезда мужчины.

– Да, должен был приехать мой отец. Его приглашали еще три года назад, но потом попросили повременить с приездом.

– Три года назад, – сказала она безучастным голосом. – Это как раз было то время, когда…

Я ждала, но она так и не закончила фразу, поэтому я продолжила:

– Но вас тогда еще не было в замке, не так ли? Он уже собирался ехать, как вдруг из замка пришло сообщение, что в данный момент его приезд был бы не очень удобен. А год назад отец умер, и поскольку я взяла на себя обязательство завершить все не законченные им работы, то, естественно, и приехала сюда.

Но она посмотрела на меня так, будто мое решение показалось ей обыкновенным чудачеством. В глубине души я была с ней вполне согласна, хотя и не собиралась раскрывать перед ней своих сокровенных мыслей.

– Вы хоть и англичанка, но очень хорошо говорите по-французски.

– Я одинаково владею обоими языками. Моя мать была француженка, а отец – англичанин.

– В данных обстоятельствах это очень хорошо.

– Мама не раз говорила, что у меня слишком большая склонность всех поучать и что я должна всячески обуздывать себя. Но с тех пор как умер отец, мне кажется, что это качество развилось во мне еще больше. Он однажды, смеясь, заметил, что я похожа на корабль, который палит сразу из всех своих орудий, желая показать, что вполне хорошо оснащен для зашиты.

– Вы, конечно, правы, – кротко заметила мадемуазель Дюбуа. – А вот и галерея.

И с этого момента я уже забыла о ней. Я находилась в длинной комнате, освещенной светом, лившимся из нескольких окон, а на стенах… картины!

Самого поверхностного взгляда было вполне достаточно, чтобы определить – полотна очень ценные. В основном здесь находились картины французской школы. Я увидела висящие рядом картины кисти Пуссена и Лоррена и была, как никогда ранее, поражена холодным самообладанием одного и внутренней драмой другого.

Я наслаждалась чистым золотистым светом пейзажа Лоррена, и мне хотелось обратить внимание стоявшей рядом со мной женщины на его тонкое и изящное письмо. Я подумала, что он, наверное, научился этому у Тициана – накладывать темные мазки поверх сочных цветов, которые создают такой неподражаемый эффект игры света и тени.

А вот и Ватто, как всегда причудливый и воздушный… Я в счастливом полузабытье переходила от картины к картине, от раннего Буше к веселому эротичному Фрагонару.

Но внезапно я почувствовала, что мною начинает овладевать чувство негодования, ибо все картины требовали немедленной реставрации. Как же можно было довести их до подобного состояния?!

Некоторые картины страшно потемнели; другие выглядели так, будто их покрыла туманная пленка, или, как говорят профессионалы, они «зацвели». Некоторые были явно повреждены сыростью. Виднелись характерные пятна, оставленные мухами, а в некоторых местах слой краски был настолько поврежден, что отделился от холста. Кое-где темнели следы ожогов, будто очень близко к картине подносили свечу.

Забыв обо всем на свете, я в полном молчании переходила от картины к картине, прикидывая, что понадобится не менее года работы, а возможно, и больше, чтобы привести все в относительный порядок. Каждое полотно требовало индивидуального подхода, а на это могут уйти месяцы. Ведь когда начинаешь изучать подобные вещи более придирчиво и внимательно, всплывает масса других, ранее не замеченных дефектов.

– Как вы находите коллекцию? – спросила мадемуазель Дюбуа.

– Она великолепна, но срочно нуждается в реставрации.

– Тогда, мне кажется, вам надо немедленно приступать к работе.

– Но нет никакой уверенности в том, что эту работу поручат мне. Я женщина, и поэтому, как видите, не могу считаться способной на такие дела.

– Реставрация действительно не совсем обычное для женщины занятие.

– Вовсе нет. Если у человека есть для этого призвание и талант, то его пол не имеет никакого значения.

Она засмеялась довольно глупым смехом:

– Позвольте не согласиться. Все-таки существует мужская работа и женская работа.

– Есть гувернантки, а есть наставники, не так ли? – Я дала ей понять, что не собираюсь продолжать этот бессмысленный разговор. – Поручат ли мне это дело – полностью зависело от графа. Но если он человек с предрассудками…

Где-то рядом раздался капризный голос:

– Хочу посмотреть на нее! Я же сказала тебе, Нуну, я желаю посмотреть на нее. Костяшке было приказано отвести ее в галерею.

Я взглянула на мадемуазель Дюбуа. Костяшка! Подходящее прозвище.

Негромкий, спокойный голос попытался урезонить юную особу, но тщетно:

– Дай же мне пройти, Нуну! Ты глупая старуха! Уж не думаешь ли ты, что сможешь остановить меня?

Дверь галереи с шумом распахнулась, и в зал влетела девочка. На ней было голубое платье, идеально гармонировавшее с ее распущенными волосами. Красивые темные глаза искрились от удовольствия – скандал был ей по нраву. Даже если бы меня и не предупредили заранее, я могла бы сразу определить, что Женевьева де ла Таль совершенно неуправляема.

Девочка устремила на меня пристальный взгляд, я ответила ей тем же. Она произнесла по-английски:

– Добрый день, мадемуазель.

– Добрый день, мадемуазель, – ответила я в том же тоне.

Кажется, ей это понравилось, и она вошла в галерею. Следом за ней появилась седовласая женщина. Это, конечно, была Нуну, ее няня. Видно, она находилась при девочке с самого ее рождения и, наверное, тоже была повинна в том, что ребенок вырос таким избалованным.

– Так, значит, вы приехали к нам из Англии? – сказала девочка и, не дожидаясь ответа, добавила: – А мы ожидали мужчину.

– Должен был приехать мой отец, но, поскольку он умер, я взяла на себя выполнение его обязательств.

– Я не понимаю, – ответила она.

– Может быть, будем говорить по-французски? – спросила я на ее родном языке.

– Нет, – решительно ответила она. – Я вполне прилично говорю по-английски. Я мадемуазель де ла Таль.

– Понятно. – Я обернулась к пожилой женщине и, улыбнувшись, поздоровалась с ней. – Я нахожу собрание картин великолепным и невероятно интересным, – обратилась я к ней и к мадемуазель Дюбуа, – но совершенно очевидно, что с ними плохо обращались.

Никто из них ничего не ответил, но девочка, явно обеспокоенная тем, что на нее не обращают внимания, грубо сказала:

– Это вас не касается, потому что вам все равно не позволят остаться в замке.

– О, моя дорогая… – прошептала шокированная Нуну.

– И я не буду молчать, если сама этого не захочу. Вот подождите, скоро вернется мой отец!

– Но, Женевьева… – Няня бросила на меня умоляющий взгляд, прося извинить ее подопечную за дурные манеры.

Девочка зло сощурила глаза.

– Может быть, вы полагаете, что сможете остаться здесь, но мой отец…

– Если, – сказала я, – ваш отец ведет себя подобным образом, то ничто в мире не заставит меня остаться в этом доме.

– Говорите по-английски, когда обращаетесь ко мне, мадемуазель.

– Но мне кажется, что вы забыли этот язык точно так же, как забыли хорошие манеры.

Она неожиданно засмеялась, вырвалась из рук няни и подошла ко мне.

– По-моему, вы подумали, будто я очень недобрый человек, – сказала она.

– Я вообще о вас не думала.

– А о чем же тогда вы думали?

– В данный момент о картинах.

– Они для вас представляют больший интерес, чем я?

– Безусловно, – ответила я.

Женевьева явно не знала, что ответить. Она нервно передернула плечиками, повернулась и произнесла более спокойно:

– Ну ладно, я посмотрела на нее. Эта дама не очень молода и привлекательна. – С этими словами девочка гордо вскинула голову и, прошествовав мимо нас, вышла из комнаты.

– Вы должны извинить Женевьеву, мадемуазель, – растерянно пробормотала старая няня. – У нее приступ дурного настроения. Я пыталась удержать ее. Боюсь, что она обидела вас.

– Нет, все в порядке, – ответила я. – К счастью, у меня крепкие нервы.

– Нуну! – требовательно и раздраженно позвала девочка из коридора. – Иди скорее сюда!

Няня вышла, а я, удивленно подняв брови, посмотрела на мадемуазель Дюбуа.

– Она не в настроении. И в такие моменты не поддается контролю. Мне очень жаль…

– А мне очень жаль и вас, и няню.

От моих слов она посветлела лицом.

– Допускаю, что ученики могут быть трудными детьми, но я не встречала в жизни ничего подобного. – Мадемуазель с ужасом посмотрела на дверь.

Проследив за ее взглядом, я подумала: а не страдает ли Женевьева еще и страстью к подслушиванию? Да, бедная женщина, решила я, но, чтобы не добавлять в ее жизнь еще больше трудностей, не стала говорить, что считаю совершенной глупостью терпеть такое обращение.

– С вашего позволения я хотела бы более внимательно осмотреть картины.

– Сумеете ли вы потом найти свою комнату?

– Уверена, что смогу. По дороге сюда я хорошенько запоминала маршрут.

– Тогда все в порядке, я покидаю вас. Если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам.

– Благодарю вас за помощь.

Она бесшумно вышла из зала, и я вернулась к картинам, но никак не могла сосредоточиться, ибо была очень взволнована. Да, это был очень странный дом. А девочка – совершенно невозможная. Что же дальше? Граф и графиня? Какими окажутся они? У девочки отвратительные манеры, она очень жестока и эгоистична. Всего пяти минут оказалось достаточно, чтобы это увидеть и понять, и именно это беспокоило меня больше всего. Какая же обстановка, какое воспитание породили такое создание?

Я с тоской смотрела на бесценные, но такие запущенные картины. И вдруг мне в голову пришла мысль: а что, если мне завтра взять и уехать? Графу я принесу свои извинения.

Мне захотелось убежать от неизвестности, которая становилась просто невыносимой, и если бы не желание продолжить любимую работу, то сделала бы это немедленно. Словно какой-то внутренний инстинкт толкал меня на отъезд.

Но в таком случае зачем подвергать себя искушению заняться более подробным исследованием состояния картин? Нет, надо вернуться в свою комнату, которую мне предоставили, и попытаться отдохнуть перед длинной обратной дорогой.

Я направилась к выходу, взялась за ручку двери, чтобы ее повернуть, но та не поддалась. Глупо, но в эти секунды я испытала настоящий страх. Мне представилось, что я пленница, которая уже не сможет убежать, даже если и очень захочется. Мне стало казаться, что стены плотно обступают меня со всех сторон.

И вдруг дверь распахнулась, и я увидела стоявшего на пороге Филиппа де ла Таля. Я сразу поняла, почему не могла открыть дверь: в тот самый момент, когда я пыталась повернуть ручку изнутри, он как раз собирался войти.

Может быть, мне не доверяют, подумала я. Возможно, они не хотят, чтобы я на какое-то время оставалась одна, без присмотра, на тот случай, если мне вздумается что-нибудь украсть. Я знала, что это абсурд, но давали о себе знать две почти бессонные ночи и постоянная озабоченность своим будущим. Поэтому вполне понятно, что я была немного не в себе.

– Вы собирались уходить, мадемуазель?

– Я хотела пойти к себе в комнату. Мне больше нечего делать в галерее. Я решила уехать завтра утром. Должна поблагодарить вас за гостеприимство и принести свои извинения за доставленные хлопоты и беспокойство. Мне не следовало приезжать сюда.

Он удивленно поднял брови:

– Вы изменили свое решение? Почему? Считаете, что не справитесь с реставрацией?

Я возразила с сердитым видом:

– Вовсе нет. С картинами обращались очень дурно, я бы сказала, безответственно, но мне приходилось реставрировать полотна, находившиеся и в худшем состоянии. Я вижу, что мое присутствие здесь весьма нежелательно. Вам было бы лучше пригласить реставратора мужского пола, поскольку это для вас имеет такое большое значение.

– Моя дорогая мадемуазель Лоусон, – сказал он почти нежно, – все зависит от моего кузена, которому принадлежат эти картины и все, что есть в замке. А он вернется домой только через несколько дней.

– Тем не менее я решила завтра уехать. И чтобы отблагодарить вас за гостеприимство, подготовлю смету расходов по реставрации одной из картин галереи. Думаю, она пригодится, когда вы найдете реставратора-мужчину.

– Боюсь, что моя племянница вела себя с вами довольно грубо. И мой кузен будет очень недоволен, если не застанет вас в замке. Прошу вас, не обращайте внимания на девочку. В отсутствие отца Женевьева почти неуправляема. Он – единственный человек, которого она боится.

Мне почему-то тут же пришло на ум: «Уверена, что ты боишься его тоже». И я вдруг почувствовала такое же непреодолимое желание увидеть графа де ла Таля, как и желание работать с его картинами.

– Мадемуазель, может быть, вы все-таки останетесь еще на несколько дней и хотя бы выслушаете, что скажет мой кузен?

Мгновение я колебалась, но потом согласилась:

– Хорошо, я останусь.

Он с облегчением вздохнул.

– Теперь разрешите мне вернуться в мою комнату. Я чувствую, что слишком устала и вряд ли от моей работы сегодня будет толк. Завтра я тщательно осмотрю все картины и к моменту возвращения вашего кузена уже смогу подготовить для него точный отчет.

– Превосходно, – ответил он, отойдя в сторону, чтобы дать мне пройти.


Рано утром, свежая и отдохнувшая после глубокого сна, я встала, полная радостного волнения. Я намеревалась поближе познакомиться с замком и его окрестностями. Мне хотелось побывать в маленьком соседнем городке, старинная церковь которого была приблизительно одного возраста с замком. Здание ратуши, несомненно, было тоже очень старым.

Вчера вечером я поужинала у себя в комнате и потом рано легла спать. Уснула я мгновенно. Раннее утро вселяло в меня оптимизм.

Я умылась, оделась и позвонила, чтобы принесли завтрак. Горячий кофе, хрустящие домашние булочки и масло были великолепны.

Пока ела, я мысленно перебирала в памяти события вчерашнего дня, и они больше не казались мне такими непонятными и удивительными, как прошлой ночью. Мне еще предстояло узнать и понять этот дом – странный дом и странную семью.

Кузен Филипп, являющийся в отсутствие графа и графини главой дома, своенравная избалованная девочка, испытывающая страх только перед отцом, неумелая гувернантка и седовласая няня – все эти люди вызывали мое самое живое любопытство.

Помимо них в доме были еще многочисленные слуги – мужчины и женщины, которые ловко управлялись с огромным хозяйством. Вряд ли можно сказать, что это было необычно, но я все-таки ощущала присутствие какой-то тайны.

Быть может, это проскальзывало в той манере, в какой все говорили о графе, едва только о нем заходила речь. К примеру, что он единственный человек, которого боится своенравная девочка. Все испытывали перед ним страх. Его слово было решающим. Оставят ли меня здесь или нет?

Я отправилась в галерею и провела там прекрасное утро, внимательно осматривая картины и делая подробные записи о состоянии каждой из них. Это была очень интересная работа, и я удивилась, как быстро промелькнуло утро. Я забыла и думать о своих страхах и опасениях, с головой погрузившись в мир прекрасного, как вдруг неожиданно появилась служанка и объявила, что уже двенадцать часов и, если я желаю, она принесет в мою комнату второй завтрак.

Я почувствовала, что действительно очень голодна, и, собрав бумаги, отправилась в свою комнату, где мне была подана великолепная еда – суп, мясо и салат, а на десерт сыр и фрукты.

Я стала размышлять о том, что если всегда буду есть в полном одиночестве в своей комнате, то где я смогу увидеть графа? Я поймала себя на том, что начинаю думать о нем в ироничной форме и произносить про себя его имя с явной издевкой: «Другие могут вас бояться сколько угодно, господин граф, но от меня вы этого не дождетесь».

Послеобеденное время не располагает к работе, кроме того, мне нужно было размяться. Я, конечно, не могла без разрешения отправиться бродить по замку, но осмотреть его с внешней стороны и погулять по окрестностям, наверное, можно. Я быстро нашла дорогу во двор, но, вместо того чтобы выйти к подъемному мосту, пересекла балюстраду, соединявшую основное здание с той частью замка, которая была пристроена в более поздний период, и, пройдя еще через один двор, вышла к южной стороне замка. Здесь располагались сады, и я с грустью подумала о том, что, несмотря на усилия садовников, они все-таки требовали более тщательного ухода.

Прямо у моих ног простирались три террасы. На первой – лужайки и фонтаны, и я представила себе, как здесь должно быть прекрасно весной, когда расцветают первые цветы. Даже теперь, осенью, лужайки все еще были очень живописны. По вымощенной галькой дорожке я спустилась ко второй террасе. Здесь партером располагались украшенные цветочным орнаментом рабатки, отделенные друг от друга лентами живой изгороди и тиса, аккуратно подстриженных в виде самых различных форм, среди которых преобладала форма цветка ириса.

На самой нижней террасе находился огород, но он был очень разумно устроен, разбит на правильной формы квадраты и прямоугольники, кое-где отделенные друг от друга шпалерами, по которым карабкалась виноградная лоза. И весь огород был обсажен фруктовыми деревьями.

Кругом – ни души. Я подумала, что у работников, наверное, полуденный отдых, потому что даже в это время года солнце жарило во всю силу. Чтобы содержать все эти сады и огороды в порядке, очевидно, нужна целая армия работников.

Я стояла под сенью фруктовых деревьев, когда вдруг услышала чей-то голос:

– Мадемуазель! Мадемуазель! Повернувшись, я увидела бегущую ко мне Женевьеву.

– Я увидела вас из окна моей комнаты, – сказала она, взяла меня за руку и махнула в сторону замка. – Видите вон то окно, прямо наверху?.. Это и есть моя комната. Так называемая детская. – Она состроила гримасу и продолжала говорить по-английски: – Я выучила эту фразу сама, – объяснила она, – просто для того, чтобы показать вам, что я могу. А теперь давайте говорить по-французски.

Она показалась мне теперь совсем другим человеком, спокойным, безмятежным, возможно, немного капризным, но не больше, чем можно было бы ожидать от хорошо воспитанной четырнадцатилетней девочки. Я поняла, что у Женевьевы сегодня хорошее настроение.

– Как вам угодно, – ответила я ей по-французски.

– Я не возражала бы говорить с вами по-английски, но мне кажется, что он у меня недостаточно хорош, не так ли?

– Ваш акцент и неправильные ударения делают его почти неразборчивым. Что касается словарного запаса, то он вполне приличный.

– Вы работали гувернанткой?

– Никогда.

– Очень жаль. Из вас получилась бы неплохая гувернантка. – Она громко рассмеялась. – Тогда вам бы не пришлось приезжать сюда под вымышленным предлогом, не правда ли?

Я холодно ответила:

– Я собираюсь прогуляться. Поэтому позвольте попрощаться с вами.

– О нет-нет, пожалуйста, не уходите. Я спустилась вниз, чтобы поболтать с вами. Я показалась вам грубой, да? А вы были так холодны… Но так ведь и должно быть, верно? От англичан трудно ожидать иного.

– Я наполовину француженка, – ответила я.

– Так вот откуда в вас этот дух. Ведь я видела, что вы очень разозлились. Но ваш голос звучал так спокойно. А внутри у вас все клокотало, ведь правда?

– Я была удивлена, что такая, явно хорошо образованная, девочка может быть столь невежливой по отношению к гостье, впервые появившейся в ее доме.

– Но вы не гостья, не забывайте об этом. Вы приехали сюда под…

– Нет смысла продолжать этот разговор. Я принимаю ваши извинения, а теперь позвольте мне покинуть вас.

– О нет, не уходите!

– Мне хотелось бы продолжить мою прогулку.

– Так почему бы нам не пойти вместе?

– Я люблю гулять в одиночестве.

– Я очень рада, что вы приехали… Так что, может быть, и вы будете рады, если я пойду с вами?

Она так явно хотела помириться, что я, не будучи злопамятной, не сдержалась и улыбнулась.

– А вы становитесь хорошенькой, когда улыбаетесь, – сказала Женевьева. – Не то чтобы красавицей, – склонила она голову набок, – но выглядите гораздо симпатичнее.

– Мы все выглядим лучше, когда улыбаемся. И вы должны это всегда помнить.

Женевьева неожиданно рассмеялась. И я не могла удержаться, чтобы не присоединиться к ней. Она показалась мне очень милой в этот момент. Общение с людьми всегда доставляло мне большое удовольствие, пожалуй, не меньшее, чем работа с картинами. Отец в свое время пытался сдерживать мое желание совать нос в чужие дела. Он называл это праздным любопытством, но интерес к людям продолжал во мне жить, и я была не в состоянии подавить его.

Теперь мне захотелось побыть в обществе Женевьевы. При первой встрече она показала себя не с лучшей стороны, теперь же предстала передо мной живым, но чересчур любопытным ребенком. Однако разве я могла кого-нибудь критиковать за любопытство, когда сама страдала тем же недугом?

– Итак, – сказала девочка, – мы вместе отправляемся на прогулку, и я покажу вам все, что вы пожелаете.

– Благодарю вас. Мне будет очень приятно.

Она снова засмеялась:

– Надеюсь, вам здесь понравится, мадемуазель. Если я буду говорить по-английски, то не могли бы вы отвечать мне помедленнее, чтобы я могла лучше понимать вас?

– Безусловно.

– И не смеяться, если я скажу какую-нибудь глупость?

– Обещаю. Я очень ценю ваше стремление усовершенствовать свой английский.

Улыбка тронула ее губы, и я поняла, что в этот момент Женевьева наверняка подумала о том, какая бы из меня получилась хорошая гувернантка.

– Я не очень хорошая, – сказала она по-английски. – Все в доме меня боятся.

– Я не думаю, что вас боятся. Близкие скорее обеспокоены и удручены неподобающим поведением, которое вы себе иногда позволяете.

Это ее позабавило, но она тотчас же снова стала серьезной.

– Вы боялись своего отца? – неожиданно спросила она, переходя на французский.

Я поняла: поскольку девочка перешла к интересующему ее предмету, она предпочла говорить на более доступном ей языке.

– Нет, – ответила я. – Я скорее испытывала перед ним трепет.

– А в чем здесь разница?

– Можно относиться к человеку с уважением, любить его, считаться с ним, бояться обидеть. Это совсем не то же самое, что испытывать страх.

Да, она боится своего отца, подумала я. Что же он за человек, если смог внушить страх своему ребенку? Женевьева не легкий ребенок – своенравный, возможно даже слишком вспыльчивый. Но разве не он виноват в этом? А что же мать – какова ее роль в воспитании девочки?

– Так вы действительно не боялись своего отца?

– Нет. А вы своего боитесь? – Она не ответила, но я заметила промелькнувшее в ее глазах какое-то затравленное выражение. – А что… ваша мать?

Она обернулась ко мне:

– Я сейчас отведу вас к маме.

– Что?

– Я сказала, что отведу вас к маме.

– Она в замке?

– Я знаю, где она. Вы пойдете?

– Да, но… Конечно. Я была бы очень рада познакомиться с мадам де ла Таль.

– Очень хорошо. Пошли.

Она зашагала впереди меня. Темные волосы девочки были аккуратно связаны на затылке голубой лентой, и, может, именно это так изменило ее внешний вид. Гордая посадка головы, длинная красивая шея – было видно, что она вырастет красавицей.

Я пыталась представить себе, похожа ли она на мать, но потом стала репетировать в уме, что той сказать, как объяснить свой приезд. Может быть, графиня, будучи умной особой, не станет возражать против присутствия в замке женщины-реставратора?

Женевьева остановилась и подождала меня, чтобы идти рядом.

– Это правда, что во мне живут два разных человека?

– Что вы имеете в виду?

– Что есть две стороны моей натуры.

– Каждый человек многогранен.

– Но у меня все иначе. Разные стороны натуры у любого другого – это все равно одно целое. А я – два совершенно разных человека.

– Кто вам это сказал?

– Нуну. Я родилась в июне. По знаку зодиака я Близнецы, то есть двуликая. Вы сами видели, какой я была вчера ужасной. А сегодня совсем другая. Сегодня я хорошая. Простите меня, мне очень жаль…

– Надеюсь, что вы действительно сожалеете…

– Да, это чистая правда, если бы этого не чувствовала, я бы никогда не сказала.

– В таком случае, каждый раз, когда у вас дурное расположение духа, вспоминайте о том, что будете сожалеть о плохом поведении, и заставляйте себя образумиться.

– Да, – сказала она, – вам действительно следовало бы быть гувернанткой. Вы так объясняете, что все становится легко и просто. Но мне трудно бороться со своими дурными привычками, так как по натуре я плохой человек.

– Каждый человек может заставить вести себя по-иному.

– На характер человека влияют звезды. Это судьба. И никто не может пойти против судьбы.

Теперь я, кажется, поняла причину. Эта впечатлительная девочка находилась в руках глупой старой женщины, да в придачу гувернантки, особы явно невысокого ума. Какую роль в воспитании играл ее отец? Как на ее поведение смотрит мать? Да, очень интересно познакомиться с ней!

А может быть, графиня тоже запугана графом? Судя по всему, так оно и было, поскольку все домочадцы вели себя именно так. Я представила себе нежное и робкое создание, которое вряд ли отважится пойти против грозного мужа. С каждой минутой он превращался в моих глазах во все большее чудовище.

– Вы вполне можете быть умной девочкой, это вам под силу, – сказала я. – Полный абсурд убеждать себя в том, что вы двуликая, и мучиться от этого, постоянно выказывая себя именно с худшей стороны.

– Я не нарочно. Это получается помимо моей воли.

Произнося все это, я была недовольна собой. Ведь очень легко решать проблемы других людей. Женевьева была совсем ребенком и казалась младше своих четырнадцати лет. Если мы подружимся, возможно, мне и удастся помочь ей.

– Мне очень бы хотелось увидеть вашу мать, – сказала я.

Она не ответила, но опять побежала по дороге впереди меня. Я пошла за ней следом, но постепенно стала отставать и вскоре потеряла Женевьеву из виду. Дорожка неожиданно исчезла.

Я остановилась. Меня окружали довольно густые заросли, и я поняла, что попала в рощу. Я не совсем точно знала, с какой стороны вошла в нее, и не имела ни малейшего понятия, в каком направлении убежала Женевьева. Я поняла, что потерялась, и испытала такие же ощущения, которые мне довелось пережить в галерее, когда не удалось повернуть ручку двери. Очень неприятное чувство – в душу тихо и незаметно заползал страх.

Но какой абсурд испытывать подобные чувства среди бела дня! Девочка просто разыгрывает меня. Она как всегда в своем амплуа. Заманила меня в ловушку мнимым раскаянием во вчерашнем поведении, а сама просто издевается надо мной. Для нее это просто игра. Кстати сказать, довольно жестокая.

И вдруг я услышала ее голос:

– Мадемуазель! Мадемуазель, где вы? Идите сюда!

– Иду! – закричала я и пошла на голос.

И тут она сама появилась среди деревьев.

– Я испугалась, что потеряла вас.

Она взяла меня за руку, как будто боялась, что я могу исчезнуть, и мы несколько минут шли, взявшись за руки, пока не выбрались из рощи. Перед нами было открытое место, заросшее высокой травой. Я увидела несколько могильных камней и поняла, что мы попали на кладбище.

Да, теперь стало ясно: мать Женевьевы умерла. И девочка привела меня на ее могилу.

– Все мои родственники покоятся здесь после смерти, – сказала Женевьева тихо. – Я часто прихожу сюда. Идемте, я покажу, где лежит моя мама.

Она повела меня сквозь высокую траву к красивому памятнику. Он был похож на небольшую часовню, на крыше которой печально склонились друг к другу два ангела, державших в руках мраморную книгу. На страницах книги было высечено имя лежавшей здесь женщины.

– Смотрите, – сказала Женевьева, – вот ее имя. Я прочитала: «Франсуаза, графиня де ла Таль, 30 лет». Посмотрела на дату – графиня умерла три года назад. Девочке было одиннадцать лет, когда она осиротела.

– Я часто прихожу сюда, – вздохнула Женевьева, – чтобы немного побыть с мамой. Я с ней разговариваю, и мне это нравится. Здесь так спокойно.

– Но вы не должны сюда приходить одна, – мягко сказала я.

– А мне нравится говорить с ней наедине.

Я не знала, что заставило меня спросить:

– А ваш отец бывает здесь?

– Никогда. Он не любит приходить сюда.

– Откуда вы знаете, что он любит, а что – нет?

– О, я-то знаю. Кроме того, он как раз хотел, чтобы мама оказалась в могиле. Знаете, он всегда добивается того, чего хочет.

– Не думаю, что вы правильно понимаете ситуацию.

– Я не маленькая и все прекрасно понимаю. – Ее глаза недобро блеснули. – Это как раз вы не понимаете. Да и как вам сразу во всем разобраться? Вы же только что приехали. Я точно знаю, что он не жалел ее… Вот поэтому и убил.

От этих слов я застыла на месте, с ужасом глядя на Женевьеву. А она нежно гладила холодную мраморную плиту и, казалось, витала где-то в облаках.

Вокруг стояла тишина, неяркое осеннее солнце освещало надгробные плиты, под которыми покоились предки знатного рода. Меня охватывало нехорошее ощущение какой-то нереальности и опасности происходящего.

Инстинкт подсказывал мне, что надо немедленно уезжать из этих мест, но разум приказывал остаться. Возможность получить работу заглушала еще неясное чувство угрозы, которая как бы притягивала меня, заставляя забыть все на свете. Я поняла, что не уеду, пока не увижу графа де ла Таля, владельца замка Гайяр.

## 2

Мы медленно возвращались в замок, и я сказала Женевьеве, что нехорошо говорить такие вещи о своем отце. Девочка спокойно слушала меня, не противореча. Однако мне никогда не забыть, как спокойно и уверенно она произнесла: «Он убил ее».

Конечно, это были просто сплетни и слухи. Где она могла их слышать? Наверное, от кого-нибудь в доме. Может быть, от няни? Бедное дитя! Вся моя неприязнь к ней мгновенно испарилась.

Я почувствовала, что хочу как можно ближе познакомиться с ее жизнью, узнать о ее матери и выяснить, каким образом в голову девочки попали эти страшные мысли. Вся эта история произвела на меня такое большое впечатление, что я чувствовала себя не в своей тарелке.

Я опять в одиночестве пообедала в своей комнате и стала просматривать сделанные мной записи. Потом попыталась немного почитать какой-то роман. Вечер тянулся бесконечно, и я представила себе, что так будут проходить все вечера, если мне, конечно, разрешат остаться в замке.

В других домах мы с отцом обычно обедали вместе с управляющими, а иногда даже с хозяевами. Никогда раньше не чувствовала я себя такой одинокой. Правда, не стоило забывать, что в этом доме я была незваной гостьей. Это был вынужденный период ожидания.

На следующий день я очень рано отправилась в галерею и провела там все утро, осматривая картины, оценивая состояние красочного слоя, исследуя сохранность дорогих рам, в трещины которых набилась пыль и грязь.

Я старалась прикинуть, какие материалы могут мне понадобиться помимо тех, которые я привезла с собой. Еще мне очень хотелось спросить у кузена графа, не разрешит ли он мне осмотреть и другие картины, имеющиеся в замке, особенно настенную живопись, на которую я обратила особое внимание.

Я вернулась в свою комнату как раз ко второму завтраку, а потом вышла немного погулять, решив, что сегодня опять пойду осматривать окрестности и, возможно, загляну в городок.

Вокруг меня расстилались бесконечные виноградники. Глядя на пожелтевшие листья, я пыталась представить себе ту тяжкую работу, которая, должно быть, кипит здесь во время сбора урожая, и очень жалела, что не приехала сюда раньше, чтобы увидеть все это своими глазами. На будущий год, подумала я и тут же рассмеялась при этой мысли. Один Бог знает, буду ли я здесь в будущем году…

Незаметно я подошла к дому из красного кирпича с неизменными зелеными ставнями. Они придавали неуловимый шарм строению, которому, как мне показалось, было уже лет сто пятьдесят. Дом был, очевидно, построен лет за пятьдесят до Революции. Я не могла устоять перед искушением и подошла поближе, чтобы рассмотреть его.

Перед домом росла большая липа, и когда я поравнялась ней, то услышала высокий детский голосок:

– Хелло, мисс!

Не «мадемуазель», как можно было бы ожидать, а именно «мисс», произнесенное скорее как «миис», что сразу подсказало мне, что обратившийся ко мне, кто бы он ни был, прекрасно осведомлен о том, кто я такая.

– Хелло, – ответила я, но, заглянув через железные ворота, никого не увидела.

Я услышала довольное хихиканье и, подняв голову, заметила мальчика, висевшего на дереве, как обезьяна. Он совершил неожиданный прыжок и приземлился рядом со мной.

– Хелло, мадемуазель. Я – Ив Бастид.

– Добрый день.

– Это Марго. Марго, спускайся вниз, не будь глупой.

– А я не глупая.

Из-за листвы выглянула девочка и ловко спустилась по стволу на землю. Она была немного младше брата.

– Мы живем здесь, – сказал мне мальчик. Девочка кивнула в знак согласия и с любопытством посмотрела на меня.

– Очень милый дом. Вам, наверное, очень хорошо в нем живется.

– Ив! Марго! – раздался голос из глубины дома.

– Это наша бабушка, мадемуазель.

– Мадемуазель, – сказал Ив, слегка смутившись, – не зайдете ли к нам, чтобы повидаться с бабушкой?

– Буду очень рада, – сказала я, улыбнувшись девочке, которая сделала очень милый книксен. Какие милые дети, подумала я. Совсем не похожи на Женевьеву.

Мальчик побежал вперед, чтобы открыть железные ворота, и церемонно поклонился, придерживая их и давая нам пройти. Девочка шла рядом со мной и, чуть забежав вперед по петлявшей между кустами дорожке, закричала:

– Мы уже здесь, бабушка!

Переступив порог холла, я услышала старческий голос:

– Ведите английскую леди прямо сюда.

Я вошла и увидела женщину, сидевшую в высоком кресле. У нее было смуглое морщинистое лицо. Седые волосы почтенной дамы были уложены в высокую прическу. Темные умные глаза прикрывали тяжелые веки, натруженные руки со вздувшимися венами, все в темных пятнах, которые у нас в Англии называют «цветами смерти», спокойно лежали на подлокотниках кресла.

Она улыбалась мне так приветливо, как будто с нетерпением ожидала моего прихода и теперь была несказанно рада меня видеть.

– Вы простите, что я не могу встать вам навстречу, мадемуазель, – сказала она. – Мои ноги иногда бывают такими непослушными, что требуется целое утро, чтобы встать, а потом целый вечер, чтобы снова усесться в кресло.

– Прошу вас, не беспокойтесь, – ответила я и пожала протянутую мне руку. – Очень мило, мадам, что вы пригласили меня зайти в ваш дом.

Дети, пристроившись с обеих сторон бабушкиного кресла, с любопытством и гордостью посматривали на меня, как будто я была какой-то редкостью, которую им удалось добыть.

Я улыбнулась:

– Такое впечатление, что вы меня знаете, хотя и сомневаюсь, что у вас была возможность узнать обо мне.

– Ив, предложи кресло мадемуазель.

Мальчик придвинул мне кресло, тщательно установив его прямо напротив кресла, в котором сидела старая бабушка.

– В нашей округе все обо всех знают. Наша фамилия Бастиды.

Я уютно устроилась в кресле.

– Так все-таки откуда вам известно о моем приезде? – спросила я.

– Мадемуазель, новости в округе распространяются очень быстро. Мы в первый же день узнали о вашем приезде и очень надеялись, что вы навестите нас. Этот дом был построен Бастидом, мадемуазель, и в нем всегда жили Бастиды – с самого начала. До этого семья обитала в поместье, потому что Бастиды всегда выращивали виноград и делали вино. Говорят, что никогда не было бы вина Гайяра, если бы не было Бастидов.

– Ах, вот как. Виноградники принадлежат вам.

Тяжелые веки совсем прикрыли глаза, и пожилая женщина рассмеялась:

– Как и все остальное в этой округе, виноградники принадлежат графу. Это его земля, его владения. Все здесь – его. А мы – рабочая сила и, хотя говорим, что без Бастидов не было бы вина Гайяра, имеем при этом в виду, что производимое здесь вино не было бы достойно этого имени.

– Было бы очень интересно посмотреть, как делают вино… То есть проследить весь путь производства – созревание винограда, сбор урожая и, конечно, само приготовление.

– Ах, мадемуазель, это самое интересное, что есть на белом свете… Во всяком случае, для нас, Бастидов. Надеюсь, что вы побудете у нас подольше. – Она повернулась к детям: – Идите и позовите своего брата. И вашу сестру, и отца тоже. Скажите им, что у нас гостья.

– О, прошу вас, не стоит их беспокоить ради меня.

– Родные будут очень огорчены, если узнают, что вы были у нас в гостях, а они не смогли повидаться с вами.

Дети убежали. А я сказала несколько слов о том, какие они милые, приветливые и воспитанные. Довольная старушка кивнула в знак согласия. Я точно знала, что она поняла, почему я это сказала. Ведь я могла их сравнить только с Женевьевой де ла Таль.

– Обычно в это время дня, – объяснила она, – нет никакой особой работы вне дома. Мой внук, который у нас сейчас за старшего, должен находиться в погребах, его отец… Знаете, после несчастного случая он не может выполнять тяжелую работу. Должно быть, он помогает ему, а моя внучка Габриэль сейчас в конторе.

– У вас большая семья, и все заняты в виноделии?

Она утвердительно кивнула.

– Это семейная традиция. Когда Ив и Марго подрастут, они присоединятся к остальным членам семьи.

– Как это замечательно, и вся семья живет в этом прекрасном доме! Расскажите мне о ваших близких, пожалуйста.

– У меня есть сын Арман и внуки. Старший из них – Жан-Пьер, ему двадцать восемь лет, скоро будет двадцать девять. Он сейчас управляет всеми нашими делами. Потом идет Габриэль, ей девятнадцать лет; как видите, между ними разница в десять лет. Я долго думала, что Жан-Пьер будет единственным ребенком, и тут вдруг родилась Габриэль. Потом после долгого перерыва появился Ив, а за ним Марго. Между двумя последними разница всего в год. Они были слишком поздними детьми, и, когда она…

– Она?..

Бабушка горестно вздохнула:

– Это было плохое время. Арман, мой сын, с Жаком, одним из работников, ехали на телеге, когда лошадь понесла. Оба были ранены. Жена Армана, бедная женщина, страшно боялась, что он умрет, и, я думаю, эти переживания оказались для нее слишком большим испытанием. Она заболела лихорадкой и умерла, оставив малютку Марго всего десяти дней от роду.

– Как это печально!

– Плохие времена уже прошли, мадемуазель. Беда случилась восемь лет назад. Мой сын поправился и может выполнять посильную работу, а внук – замечательный молодой человек – стал настоящим главой семьи. Он взвалил на свои плечи все тяготы и ответственность за родных и дело. Такова жизнь, не так ли? – Она улыбнулась мне. – Но я что-то заболталась, все говорю и говорю. Должно быть, утомила вас?

– Напротив. Мне очень интересно.

– Как вам понравилось в замке?

– Но я пробыла там еще очень малое время.

– Считаете, что вам предстоит интересная работа?

– Не знаю, придется ли мне там работать. Все зависит от…

– … Графа. О, я понимаю. – Она посмотрела на меня и покачала головой. – Он очень непростой человек.

– Граф непредсказуем?

Она пожала плечами.

– Господин граф ожидал, что приедет джентльмен. Ваш приезд был как снег на голову. Здесь, в Гайяре, невозможно хранить секреты, мадемуазель. Во всяком случае, большинству из нас это не удается. Вот и мой сын говорит, что я слишком много болтаю. А он, бедный, после смерти жены стал на редкость молчалив. Произошедшая трагедия очень изменила его, мадемуазель, он стал совсем другим человеком.

Вдруг она чуть подалась вперед, прислушиваясь к чему-то, и я тоже услышала стук копыт. На ее лице появилась гордая и нежная улыбка:

– Это, наверное, Жан-Пьер.

Дверь распахнулась, и перед нами предстал любимый внук старой женщины. Он был среднего роста, с темными, выгоревшими на солнце волосами. Его карие глаза превращались в узкие щелочки, как только он начинал улыбаться, а загорелая кожа отливала бронзой. Энергия так и била в нем ключом.

– Жан-Пьер! – воскликнула старая женщина. – Эта мадемуазель из замка.

Он подошел ко мне, улыбаясь, как и все члены этой семьи, будто был очень рад встрече со мной. Затем церемонно поклонился.

– Добро пожаловать, мадемуазель. Вы очень добры, что навестили нас.

– Все получилось совершенно случайно. Ваши младшие брат и сестра увидели, как я проходила мимо, и пригласили зайти в дом.

– Молодцы! Надеюсь, что это первый, но не последний визит. – Он сел в кресло. – Что вы думаете о замке?

– Это великолепный образец архитектуры пятнадцатого века. У меня еще не было возможности подробно ознакомиться с ним, но я думаю, что он во многом похож на замки Ланжэ и Лох.

Жан-Пьер рассмеялся:

– Вам известно о сокровищах нашей страны гораздо больше, чем нам, мадемуазель, клянусь!

– Не думаю, что вы правы, но чем больше узнаешь, тем больше понимаешь, сколь безбрежно море того, что еще предстоит познать. Для меня, например, это замки и картины, а для вас… виноград и вино.

Жан-Пьер снова засмеялся, и очень заразительно:

– Какая разница! Духовное и материальное!

– Я думаю, что это очень увлекательное и благородное дело, как я уже говорила мадам Бастид, – сажать виноградную лозу, ухаживать за ней и оберегать, а сочные грозди превращать в вино.

– Да, это очень азартное занятие, – сказал Жан-Пьер.

– Как и всякое другое.

– Вы себе не представляете, мадемуазель, какие мучения мы постоянно испытываем. А не случится ли мороз, который может уничтожить виноградники? А не будет ли виноград кислым из-за холодной погоды? Каждый день виноградники надо осматривать: не появилась ли на лозе мучнистая роса, черная гниль или еще какие-нибудь другие болезни или вредители? Ведь вредителей так много, но у всех у них лишь одно стремление – погубить урожай винограда. И пока урожай не собран, мы не можем чувствовать себя в безопасности и быть спокойными. Но зато после сбора урожая вы можете видеть нас наконец счастливыми.

– Надеюсь увидеть вас счастливыми.

Он выглядел немного опешившим.

– Вы начали работать в замке, мадемуазель?

– Я бы не сказала. Меня еще не приняли. Я должна ждать…

– … Решения господина графа, – сказала мадам Бастид.

– Это вполне естественно, – добавила я, движимая неосознанным желанием защитить графа. – Можно сказать, что я приехала сюда при особых обстоятельствах и не совсем законно. Они ожидали моего отца, а я не сообщила им, что он умер и что я предлагаю вместо него выполнить порученную ему работу. Теперь все зависит от господина графа.

– Все зависит от господина графа, – покорно заметила мадам Бастид.

– Что, как сказала мадемуазель, является вполне естественным, – добавил Жан-Пьер с самой лучезарной улыбкой, – поскольку замок принадлежит ему, картины, которые надо реставрировать, тоже принадлежат ему, виноградники принадлежат ему… и в какой-то степени все мы здесь принадлежим ему.

– Ты говоришь так, будто мы живем еще до Революции, – пробормотала мадам Бастид.

Жан-Пьер посмотрел на меня.

– Здесь, мадемуазель, мало что изменилось за все эти годы. Замок по-прежнему защищает городок и все окрестности, как это и было в течение нескольких веков. И мы, чьи отцы и деды зависели от благополучия и щедрости владельцев замка, все так же зависим от господина графа. Мало что изменилось в Гайяре. Так хочется господину де ла Талю, так оно и есть на самом деле.

– У меня такое чувство, что его не очень-то любят те, кто зависит от него.

– Очевидно, только те, кто любит зависеть, любят тех, от кого они зависят. А независимые всегда восстают.

Я была немного озадачена нашим разговором. Было совершенно очевидно, что далеко не все в округе одинаково благожелательно относятся к графу, но мне все больше и больше хотелось узнать буквально все об этом человеке, поэтому я сказала:

– Да, в настоящий момент я вот тоже должна набраться терпения и ждать его возвращения.

– Месье Филипп не дерзнет взять на себя принятие решения, потому что побоится вызвать раздражение графа, – сказал Жан-Пьер.

– Он очень боится своего кузена?

– Больше, чем многие другие. Если граф не женится, Филипп становится наследником, ибо де ла Тали придерживаются порядков и традиций королевской фамилии, и закон, относящийся к Валуа и Бурбонам, является руководством и для семьи де ла Талей. Но, как и во всем другом, все зависит от графа. Поскольку наследовать должен кто-то из мужчин, то он может передать право на наследование помимо своего кузена кому-нибудь из других родственников. Мне иногда кажется, что это не Гайяр, а Версаль времен Луи XIV.

– Но, по-моему, граф еще молодой… по крайней мере, не старый. Почему бы ему снова не жениться?

– Говорят, что ему ненавистна сама эта идея.

– Мне казалось, что ему, человеку из такой благородной и древней фамилии, нужно продолжить свой род. И это может стать предметом его гордости.

– Да, он самый гордый человек во всей Франции.

В этот момент в дом вбежали дети, ведя за собой Габриэль и своего отца, Армана. Габриэль Бастид оказалась необыкновенно симпатичной девушкой. Как и все остальные члены семьи, она была смуглая и темноволосая, но ее глаза имели глубокий синий оттенок, и именно они придавали ей необыкновенную привлекательность. Она выглядела очень приветливой, но еще более нерешительной и подавленной.

Я как раз рассказывала, что моя мать была француженкой и благодаря ей я так сносно говорю по-французски, как вдруг зазвонил колокольчик, да так неожиданно, что я на мгновение испугалась.

– Это служанка зовет детей есть, – пояснила мадам Бастид.

– Мне пора идти, – заметила я. – Было очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь, мы еще встретимся.

Но мадам Бастид и слышать не хотела о моем уходе. Я должна непременно остаться, сказала она, и обязательно попробовать домашнего вина. Детям дали по куску хлеба с толстым слоем шоколада, а нам – маленькие тартинки и вино.

Мы разговаривали о виноградниках, вине, картинах и о том, как живут здесь люди. Мне сказали, что я должна обязательно побывать в церкви и старой ратуше; и каждый раз, когда я буду проходить мимо, я непременно должна заглядывать к ним, Бастидам. Жан-Пьер и его отец, который до сих пор не проронил ни слова, будут рады показать все, что мне захочется увидеть.

Управившись со своим хлебом и шоколадом, дети отправились играть во двор, а наш разговор снова вернулся к замку. Возможно, в этом было виновато вино, пить которое я совсем не привыкла, да тем более еще в такое время дня, но я почувствовала себя гораздо свободнее и непринужденнее, чем обычно.

– Женевьева – очень странная девочка, – сказала я. – Совершенно не такая, как Ив и Марго. Они импульсивные, естественные – словом, нормальные, счастливые дети. Возможно, замок не совсем подходящее место для маленьких детей.

Я говорила довольно опрометчивые вещи, но меня это не заботило. Я, в конце концов, должна как можно больше узнать о замке и еще больше – о самом графе.

– Бедное дитя! – воскликнула мадам Бастид.

– Да, – ответила я, – но я думаю, что поскольку прошло уже три года со времени смерти ее матери, ребенок в таком возрасте должен уже успокоиться и прийти в норму.

Наступило молчание, потом Жан-Пьер заметил:

– Если мадемуазель Лоусон останется в замке на более чем длительное врем, она все равно скоро узнает. – Потом повернулся ко мне и продолжал: – Графиня умерла от слишком большой дозы настойки опия.

Я вспомнила слова Женевьевы, сказанные ею тогда у могилы, и выпалила:

– Нет, ее убили!

– Но они назвали это самоубийством, – сказал Жан-Пьер.

– Ах, – вклинилась в разговор мадам Бастид, – графиня была такая прелестная женщина. – Затем круто сменила тему беседы.

Мы разговорились о большом несчастье, свалившемся на виноградники Франции несколько лет назад, когда филлоксера виноградная уничтожила практически весь урожай. Жан-Пьер, страстно любивший свое дело, говорил о виноградной лозе и вине с таким энтузиазмом и страстью, что невольно заражал ими собеседников. Могу себе представить охвативший всех страх, когда они обнаружили эту страшную болезнь виноградников: ведь перед ними вставала похожая на трагедию дилемма – затоплять виноградники или нет.

– В тот год чертова напасть поразила всю Францию, – продолжал Жан-Пьер. – Это случилось лет десять назад. Я не ошибаюсь, отец?

Тот утвердительно кивнул.

– Все эти годы мы постепенно, с большим трудом, восстанавливаем былое благополучие и надеемся, что со временем сделаем все, как было раньше. Кстати, Гайяр пострадал в тот год гораздо меньше, чем другие местности.

Когда я наконец поднялась, чтобы уходить, Жан-Пьер сказал, что проводит меня до замка. И хотя мне не стоило опасаться, что я не найду дороги домой, я была рада побыть в его обществе, ибо все Бастиды пришлись мне по сердцу своей мягкостью и добротой – качествами, которые я так высоко ценила. Я вдруг с удивлением обнаружила, что когда я находилась в их обществе, то ощущала себя совершенно иным человеком, не похожим на ту холодную и чопорную даму, которой я представлялась всем в замке.

Я была похожа на хамелеона, который меняет свою окраску в зависимости от окружавшей его среды. И это получалось совершенно непреднамеренно и естественно. Я никогда раньше не осознавала всей степени того автоматизма, с которым пряталась в свою защитную скорлупу, и как мне было приятно быть в обществе людей, с которыми я чувствовала себя непринужденно и не было необходимости изображать совсем другого человека.

Когда мы вышли из ворот и ступили на дорожку, ведущую к замку, я спросила:

– А что граф… он действительно внушает всем такой ужас?

– Он аристократ… один из самой старой аристократической фамилии. Его слово – закон.

– Он пережил в жизни трагедию.

– Мне кажется, вы сочувствуете ему. Но, когда с ним встретитесь, вы убедитесь в том, что он меньше всего нуждается в чьем-либо сочувствии и жалости.

– Вы сказали, что они назвали смерть его жены самоубийством… – начала было я. Он мягко оборвал меня, заметив:

– Мы никогда не говорим на эту тему.

– Но…

– Но, – добавил он, – всегда об этом думаем.

В этот момент нашим взорам открылся замок.

Он выглядел таким огромным, внушительным и неприступным. Мне сразу подумалось обо всех тайнах и секретах, которые могут хранить его древние стены, и я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок страха.

– Прошу вас не беспокоиться, вы можете не идти дальше, – сказала я. – Мне не хотелось бы отрывать вас от работы.

Он остановился в нескольких шагах от меня и поклонился. Я улыбнулась и направилась к замку.


В тот вечер я рано легла спать, потому что давала себя знать предыдущая бессонная ночь. Я вскоре задремала и видела какие-то непонятные сны. Это было очень странно, ибо дома мне никогда ничего не снилось. А сейчас на меня навалились какие-то смутные и беспорядочные сновидения, в которых мелькали Бастиды, подвалы, где хранились бутылки с вином, и над всем этим реяло какое-то безликое существо, которое, как я поняла, должно было быть умершей графиней. Иногда я ощущала ее присутствие, даже не видя в своем сновидении. Складывалось впечатление, что она находится где-то здесь, рядом, и постоянно нашептывает мне слова предостережения: «Уезжайте поскорее. Не дайте затянуть себя в сети этого странного дома».

Но в моих снах присутствовала еще одна фигура, которая наводила на меня ужас. Господин граф. Откуда-то издалека мне слышались его слова, которые со временем стали звучать так громко, что мне порой казалось, что кто-то кричит мне в самое ухо.

Я в ужасе проснулась. Кто-то действительно кричал. Везде слышались голоса, громкие и торопливые шаги по лестницам и коридорам. Замок быстро пробуждался, хотя была еще глубокая ночь. Я поспешно зажгла свечу и посмотрела на лежавшие на соседнем столице часы. Оказалось, что было всего лишь начало двенадцатого, еще даже не наступила полночь. Я поняла, что происходит. Случилось то, чего все ожидали и боялись: господин граф вернулся домой!

Я долго лежала без сна, пытаясь представить себе, что принесет мне грядущее утро.

Когда я проснулась утром в свое обычное время, в замке стояла полная тишина. Я быстро встала и позвонила горничной. Служанка, как я отметила про себя, выглядела и вела себя совсем иначе. В ней ощущалось напряжение и скованность. Так, значит, господин граф оказывал свое воздействие даже на бессловесных слуг?

– Вам подать ваш первый завтрак, как обычно, мадемуазель?

Я удивленно взглянула на нее и ответила:

– Да, конечно, прошу вас.

Я представила себе, как все они обсуждают теперь вопрос обо мне и о том, как со мной поступят. Я оглядела комнату. Не исключено, что мне уже больше не придется здесь ночевать, подумала я. И поймала себя на мысли, что буду чувствовать себя несчастной, если мне не придется остаться в замке, никогда не узнать всех этих людей, которые так занимали мое воображение. Мне бы так хотелось сблизиться с Женевьевой, попытаться понять ее. Посмотреть, какое воздействие оказало возвращение графа де ла Таля на его кузена Филиппа. Определить, в какой степени Нуну виновата в своенравности и капризности своей подопечной. И, в конце концов, узнать, как жила мадемуазель Дюбуа до того, как приехала в замок. И конечно же Бастиды. Мне так хотелось сидеть в их маленькой уютной гостиной и разговаривать о виноградниках и о замке.

Но больше всего на свете мне не терпелось увидеть графа – не только один раз, чтобы услышать короткий и решительный отказ. А чтобы как можно больше узнать о человеке, который, по мнению большинства живущих в округе людей, был повинен в смерти своей жены, даже если он на самом деле и не давал ей той смертельной дозы.

Мне принесли завтрак, но я была так взволнована ожиданием встречи, что утратила аппетит. Однако мне не хотелось, чтобы все в замке говорили, что я от страха не могла даже съесть свой завтрак, поэтому заставила себя выпить, как обычно, две чашки кофе и съесть горячую булочку. Потом я отправилась в галерею.


Заставить себя работать было очень нелегко. Я уже подготовила все расчеты, которые, как сказал Филипп, надо было вручить графу по его возвращении. Когда я отдала Филиппу бумаги, он улыбнулся и, взглянув на них, заметил, что они сделаны очень умело и компетентно. Похоже, он очень надеялся на то, что они удовлетворят графа, хотя бы в том плане, чтобы оправдать данное мне Филиппом разрешение остаться в замке.

Я была уверена в том, что он желает, чтобы работа была поручена именно мне, потому что своим поведением я все-таки выдала страстное стремление получить этот заказ. Филипп представлялся мне человеком, не лишенным доброты к людям, если только проявление этой доброты не обходилось ему слишком дорого.

Я представила себе, как граф знакомится с моими выкладками, выслушивает сообщение о том, что вместо мужчины приехала женщина. Но я никак не могла себе его ясно представить. Единственное, что рисовало мое воображение, так это надменный человек в белом парике и короне. Это была картина, которую я видела, – либо портрет Луи XIV, либо Луи XV. Король… Король Замка.

Если он позволит мне остаться, говорила я себе, я настолько уйду в работу, что пусть он убьет хоть двадцать жен, мне не будет до этого никакого дела.

Среди картин галереи была одна, которая особенно привлекла мое внимание. Портрет женщины. Судя по платью, портрет относился к середине восемнадцатого века или был выполнен чуть позднее. Он меня пленил великолепным исполнением. И хотя здесь были куда более ценные и более ранние по времени написания произведения, это из-за своего плохого состояния в первую очередь нуждалось в реставрации. Портрет сильно потемнел, и вся его поверхность была какая-то шершавая и испещренная трещинами, как бывает у людей с кожными болезнями. Складывалось впечатление, что картина долгое время находилась на открытом воздухе.

Я как раз рассматривала ее, когда уловила позади себя какое-то легкое движение. Я быстро обернулась и увидела мужчину, который вошел в галерею и остановился, внимательно глядя на меня. Я почувствовала, как ёкнуло сердце и начали дрожать колени. Наконец-то я стояла лицом к лицу с графом де ла Тал ем.

– Это, конечно, мадемуазель Лоусон, – сказал он. Даже голос у него был не совсем обычный – низкий и холодный.

– А вы граф де ла Таль?

Он поклонился. Но не сделал ко мне ни шага. Стоя вдалеке, он внимательно рассматривал меня, и весь его вид был столь же холодный, как и его голос. Я отметила, что он довольно высокий и очень худой. Он немного напоминал Филиппа, только в этом человеке не чувствовалось ни крупицы той мягкости и доброжелательности, которые были свойственны Филиппу. Он был более темноволосым, чем его кузен; высокие скулы придавали лицу какое-то сосредоточенное выражение, которое можно было назвать даже дьявольским. У него были очень темные глаза. Сейчас они казались просто черными, и, как я позднее определила, цвет их менялся в зависимости от его настроения. Они были очень глубоко посажены и прикрыты тяжелыми веками. Орлиный нос придавал лицу еще более надменное выражение. Подвижный рот полностью соответствовал тому человеку, которому принадлежал, и менялся вместе со своим хозяином. Но в данный момент я знала лишь одного человека – упрямого и надменного Короля Замка, от которого полностью зависела моя судьба.

На нем был черный костюм для верховой езды с бархатным воротником, – на фоне белого галстука лицо его выглядело бледным, даже жестоким.

– Мой кузен рассказал мне о вашем приезде. – И он стал подходить ко мне. Он шел так, как короли, очевидно, проходят через тронный зал.

Я быстро взяла себя в руки. Его надменность и высокомерие заставили меня немедленно ощетиниться – в таком состоянии я чувствовала себя более уверенно и защищенно.

– Рада, что вы наконец-то здесь, господин граф, – сказала я. – Ибо вот уже несколько дней я жду вашего возвращения, чтобы узнать, решите ли вы оставить меня и поручить мне выполнить эти работы.

– Вы, должно быть, устали от неопределенности, не зная наверняка, теряете ли вы тут время или нет?

– Смею заверить, что ваша галерея очень интересная, поэтому терять время именно таким способом было вполне приятным занятием.

– Очень жаль, – продолжал он, – что вы не сообщили нам о смерти вашего отца. Это избавило бы всех нас от стольких сложностей.

Итак, мне предстояло уехать. Я сердилась на себя за то, что почувствовала себя подавленной и несчастной. Придется ехать обратно в Лондон и искать себе квартиру. На что я буду жить, пока не найду работу? Я мысленно забежала на несколько лет вперед и представила себе, как постепенно превращаюсь в мадемуазель Дюбуа. Боже, какая бессмыслица! Но я могла бы поехать к кузине отца Джейн… Никогда, никогда!

В этот момент я просто ненавидела графа, потому что была уверена в том, что он читает мои мысли и знает, о чем я сейчас думаю. Он, должно быть, предполагает, что такая независимая женщина, как я, очевидно, оказалась в совершенно отчаянном положении, раз приехала сюда под таким сомнительным предлогом, поэтому наслаждался, причиняя мне боль и мучая меня. Как должна была ненавидеть его собственная жена! Может быть, она и лишила себя жизни, чтобы избавиться от него. Я не удивилась бы, если бы мое предположение оказалось правдой.

– Я никогда не могла предположить, что все вы во Франции столь старомодные, – сказала я весьма язвительно. – У нас в Англии я выполняла такие работы вместе с отцом. И никто не возражал против того, что работу делает женщина. Но поскольку здесь царят совсем иные убеждения, то нам больше не о чем говорить.

– О, я не согласен с вами. Нам как раз есть о чем поговорить.

– Тогда, – сказала я, глядя ему прямо в лицо, – может быть, вы и начнете?

– Мадемуазель Лоусон, вы хотели бы заняться реставрацией этих картин или нет?

– Моя профессия – реставрировать картины, и чем больше они нуждаются в помощи, тем более интересной становится задача их восстановления.

– А вы считаете, что мои картины нуждаются в такой помощи?

– Ведь вы же знаете, что некоторые полотна в очень плохом состоянии. Я как раз изучала одно из них, когда вы вошли в галерею. Что же с ним делали, если оно в таком плачевном состоянии?

– Прошу вас, мадемуазель Лоусон, не смотрите на меня столь сурово. Не я виноват в том, что картина в плохой сохранности.

– Да? Я полагала, что она уже давно принадлежит вам. Вот посмотрите, как поврежден красочный слой. Он весь белесый! А это значит, что с картиной очень дурно обращались!

Он чуть улыбнулся. На лице появились проблески какого-то внутреннего удовольствия и веселья.

– Сколько в вас неистовства! Вам бы бороться за права человека, а не за сохранность картин.

– Когда вы желаете, чтобы я уехала?

– Во всяком случае, не ранее того, как мы все обсудим.

– Поскольку вы считаете, что не можете нанять женщину для выполнения реставрационных работ, то я думаю, что нам нечего обсуждать.

– Вы очень импульсивны, мадемуазель Лоусон. Мне кажется, что реставратор старых картин мог бы обойтись и без этого. Я не говорил вам, что не смогу пригласить женщину для реставрации картин. Это лишь ваше собственное предположение.

– Но я вижу, что вы не одобряете моего пребывания в замке. Этого вполне достаточно.

– А вы ожидали, что я одобрю ваш… обман?

– Господин граф, – сказала я, – я работала вместе с отцом и взяла на себя все его заказы. Вы уже давно условились с ним о его приезде в замок, и я полагала, что договоренность и приглашение все еще остаются в силе. Поэтому не вижу в этом никакого обмана.

– Тогда вы, должно быть, были очень удивлены, увидев всеобщее изумление, вызванное вашим приездом.

– Мне было бы очень трудно выполнять эту сложную и тонкую работу в атмосфере неодобрительного ко мне отношения.

– О, понимаю!

– Поэтому…

– Поэтому? – повторил он.

– Я могла бы уехать уже сегодня, если бы меня довезли до станции основной железнодорожной магистрали. Как я поняла, есть только один утренний поезд из Гайяра.

– Как предусмотрительно с вашей стороны, мадемуазель, что вы все продумали, но я еще раз повторяю, что вы слишком импульсивны. Вы должны понять мое затруднительное положение и извинить меня за мои слова, но вы не выглядите достаточно солидной по возрасту, который мог бы предполагать наличие большого опыта.

– Я много лет работала с отцом. Есть такие люди, которые достигают солидного возраста, но никогда не приобретают мастерства. У человека должно быть врожденное чутье, понимание, любовь к живописи.

– Вы, оказывается, не только художник, но и поэт. Но в возрасте… э-э-э… тридцати лет или около этого… человек еще не может иметь достаточного опыта.

– Мне двадцать восемь! – горячо возразила я и тут же поняла, что попалась в ловушку.

Граф решил сбросить меня с пьедестала, на котором я пыталась утвердиться, и показать мне, что я прежде всего обыкновенная женщина, которая не может позволить, чтобы ее считали старше, чем она есть на самом деле.

Он удивленно поднял брови – этот разговор начинал ему нравиться. Я поняла, что дала ему понять, что нахожусь в отчаянно затруднительном положении, и теперь его жестокий характер вынуждал продлевать мои мучения.

Впервые с тех пор, как пустилась в это авантюрное предприятие, я потеряла над собой контроль.

В течение нескольких минут он разглядывал меня с деланным удивлением. Но как только я направилась к двери, мгновенно оказался рядом со мной.

– Мадемуазель, вы меня не поняли. Возможно, ваше знание французского не столь совершенно, как познания в живописи.

Я взбеленилась:

– Моя мать была француженка. И я прекрасно поняла каждое произнесенное вами слово.

– Тогда мне следует винить самого себя за неумение ясно и четко выражать свои мысли. Я вовсе не желаю, чтобы вы уезжали… пока…

– Ваша манера выражаться предполагает, что вы готовы доверить мне работу.

– Это ваше собственное предположение, мадемуазель, смею вас уверить.

– Так вы имеете в виду, что хотели бы, чтобы я осталась?

Он немного задумался.

– Если вас это не обидит, я хотел бы предложить вам небольшое… испытание. Только, пожалуйста, мадемуазель, не обвиняйте меня в предрассудках по поводу вашего пола. Я готов предположить, что в мире могут существовать замечательные женщины. Я все еще нахожусь под впечатлением ваших слов, когда вы рассказывали о том, как видите и любите живопись. Меня также очень заинтересовало ваше мнение и оценки состояния картин и стоимости их реставрации. Все это было изложено ясно и обоснованно.

Я очень боялась того, что мои глаза выдадут мое волнение. Если, думала я, он понял, насколько важно для меня получить этот заказ, то, наверное, будет и дальше продолжать терзать меня. А он, несомненно, понял.

– Я собирался предложить… Но вы, кажется, приняли решение все же уехать сегодня или завтра…

– Я проделала длинный путь, господин граф. И конечно, я бы предпочла остаться и выполнить работу, – если бы для этого были благоприятные условия. Так что вы собираетесь мне предложить?

– Чтобы вы отреставрировали одну из картин. И, если результат меня удовлетворит, вы сможете продолжать работу над остальными полотнами.

В этот момент я была просто счастлива, потому что ни на минуту не сомневалась в своих способностях. Итак, мое ближайшее будущее было определено. Мне не придется возвращаться в Лондон! Никакой кузины Джейн! Меня охватило чувство радости, нетерпения, волнения. Я была уверена, что выдержу испытание, а это значит, что надолго останусь в этом замке – он станет моим домом на многие месяцы. Я смогу бродить по нему, изучать и созерцать все его богатства и сокровища и удовлетворить свое любопытство в отношении обитателей замка.

Мое любопытство было совершенно ненасытным. Я знала об этом уже давно. Мой отец обратил внимание на это мое качество и очень осуждал его, но я никак не могла удержаться от того, чтобы не стараться узнать то, что скрывают люди за своими словами и поступками. Узнавать и открывать – это означало для меня то же самое, что и снимать налет разрушения со старинной картины. А попытаться узнать, что представляет собой граф, – означало увидеть живую картину.

– Кажется, предложение пришлось вам по вкусу?

– Оно очень привлекательно, – ответила я.

– Тогда мы договорились. – И он протянул мне руку. – Это старая английская привычка, не так ли? Мадемуазель, было очень любезно с вашей стороны, что вы вели наши переговоры по-французски. Так давайте же скрепим нашу договоренность по-английски, рукопожатием.

Пока он держал мою руку, взгляд его темных глаз словно проникал в мою душу, и я почувствовала себя очень неуютно. Я почувствовала себя какой-то безвольной, бессловесной, и, как мне показалось… точнее, я была совершенно уверена, что именно этого он и добивался.

Я отняла свою руку с некоторой заносчивостью, которая, как мне казалось, могла бы скрыть мое смущение.

– Какую же картину вы выбрали… для испытания? – спросила я.

– Что вы скажете о той, которую вы как раз изучали, когда я вошел.

– Замечательно. Она более чем все другие нуждается в реставрации.

Мы подошли к картине и, стоя бок о бок, внимательно стали ее рассматривать.

– С ней обращались очень плохо, – жестко сказала я. Теперь уж я прочно сидела на своем коньке. – Картина не очень старая, ей всего лет сто пятьдесят самое большее – и тем не менее…

– Моя прародительница.

– Очень жаль, что она подверглась такому обращению.

– Да, действительно очень жаль. Но во Франции были такие времена…

– Я предполагаю, что картина долгое время находилась на открытом воздухе. Посмотрите, как потускнел и потемнел даже цвет платья, а ведь ализарин очень устойчив. Я не могу при этом свете как следует рассмотреть цвет камней в ожерелье, так сильно они потемнели! То же самое можно сказать и о браслете и серьгах.

– Зеленый, – сказал он. – Я это знаю точно. Потому что камни – изумруды.

– После реставрации портрет станет украшением коллекции. А это замечательное платье, в котором женщина позировала, а эти изумруды…

– Будет очень интересно посмотреть на картину, когда вы приведете ее в порядок.

– Я начну немедленно.

– У вас есть все необходимое?

– Для начала – да.

– Вы просто само нетерпение, и я не хочу вас задерживать.

Я чувствовала, что моя первая встреча с графом закончилась для меня вполне удовлетворительно.


Боже, какое счастливое утро я провела, работая в галерее над картиной! Никто меня не беспокоил. Я быстро возвратилась из комнаты со всеми необходимыми мне кисточками и другими инструментами и застала в галерее двух слуг, которые снимали картину со стены. Они спросили, не нужно ли мне еще чего-нибудь. Я сказала, что позвоню в колокольчик, если мне что-либо понадобится. Они с большим уважением посмотрели на меня и с поклоном удалились. Я знала, что сейчас они вернутся в помещение для слуг и тут же растрезвонят повсюду о том, что граф разрешил мне остаться в замке.

Я надела поверх платья коричневую блузу и сразу стала чувствовать себя очень деловой и занятой женщиной. Странно, но так происходило всегда, стоило мне надеть ее. Я пожалела, что на мне не было блузы во время разговора с графом. Затем принялась внимательно изучать состояние красочного слоя. Прежде чем удалять внешний налет, необходимо определить, насколько прочно этот слой прилегает к холсту. Было совершенно ясно, что изменение цвета в картине произошло не только от обычного налета пыли и глубоко въевшейся грязи.

Мой опыт подсказывал мне, что очень часто перед тем, как начать работать по внешнему слою канифолью, надо попробовать применить простое мыло и воду. Я очень долго раздумывала, но в конечном итоге все-таки прибегла к этому способу.

Я была очень удивлена, когда служанка постучала в дверь и напомнила мне, что пора завтракать. Я позавтракала в своей комнате и, поскольку у меня выработалась привычка никогда не работать после ланча, выскользнула из замка и отправилась повидаться с Бастидами. Я собиралась просто рассказать им, что произошло с тех пор, пока они проявили ко мне такой живой интерес и беспокойство по поводу того, оставят ли меня в замке или нет.

Старая женщина сидела в своем кресле и была очень рада моему приходу. Она сказала, что дети ушли на урок к господину кюре, что Жан-Пьер, Арман и Габриэль работают и ей доставляет огромное удовольствие встреча со мной.

Я устроилась рядом с ней и сообщила:

– Я видела графа.

– Да, я слышала, что он возвратился в замок.

– И я буду реставрировать картину, и, если у меня все получится удачно, мне поручат завершить всю работу. Я уже начала работать – это портрет одной дамы. Она изображена в красном платье и в украшениях из камней, которые в настоящее время имеют цвет грязи. Но граф сказал, что это изумруды.

– Изумруды, – кивнула она. – Это, наверное, изумруды Гайяра.

– Фамильные драгоценности?

– Да, когда-то они были фамильными драгоценностями.

– А теперь уже нет?

– Они потерялись. Думаю, что во время Революции.

– Значит, замок не всегда находился в руках де ла Талей?

– Не совсем так. Ведь от нас далеко до Парижа, здесь было спокойнее. Однако замок был захвачен.

– Но, судя по всему, он все же устоял!

– Да. Эту историю рассказывают так: восставшие пытались завладеть замком. Вы, наверное, видели часовню? Это самая старая часть замка. С внешней части стены, прямо над самым входом, можно и сейчас увидеть разрушенную кладку. Там, высоко над входом, когда-то находилась статуя святой Женевьевы. Они задумали осквернить часовню. К счастью для замка Гайяр, они решили сначала сбросить статую. Они были пьяны. Обмотав статую веревками, стали тащить ее вниз. Тяжелая статуя свалилась прямо на них и убила троих. Бунтари приняли это за дурное предзнаменование и бросились бежать. С тех пор говорят, что святая Женевьева спасла Гайяр.

– Так вот почему девочку зовут Женевьевой?

– В семье всегда были Женевьевы. И хотя граф де ла Таль тех времен отправился на гильотину, его сын, который в то время был младенцем, попал в заботливые руки, вырос, а со временем вернулся в замок. Вот как любим рассказывать эту историю мы, Бастиды. Мы всегда выступали за народ, за свободу, братство и равенство против аристократов. Однако именно в этом доме рос маленький граф, мы ухаживали за ним, пока не закончились все эти ужасы. Отец моего мужа всегда рассказывал мне об этом. Он был всего на год-два старше графа.

– Так, значит, история вашей семьи тесно переплетается с историей семьи де ла Талей.

– Да, конечно.

– И нынешний граф… он ваш друг?

– Де ла Тали никогда не были друзьями Бастидов, – гордо заявила старая женщина. – Только нашими хозяевами. И они никогда не изменятся… И мы тоже!

Она сменила тему разговора, а через некоторое время я поднялась, чтобы уйти, – пора было возвращаться в замок. Мне не терпелось снова приняться за работу.


После полудня в галерею заглянула одна из служанок и сказала, что господин граф был бы очень рад, если бы я сегодня вечером присоединилась за обедом к семье. Они обедают в восемь часов, и, поскольку народу будет немного, стол накроют в одной из маленьких столовых.

После этого приглашения я едва могла работать. Служанка говорила со мной с превеликим уважением, и это могло означать лишь одно – меня не только посчитали достойной заняться реставрационными работами, но достойной более высокой чести – отобедать в их обществе.

Я стала думать, что бы надеть. У меня было всего три подходящих для вечера платья, но, увы, далеко не новых. Одно было из коричневого шелка, отделанное кружевом кофейного цвета, второе – из строгого черного бархата с белым кружевом вокруг ворота и третье – серое из хлопчатой ткани в пурпуровую шелковую полоску. Выбор пал на платье из черного бархата.

Я никогда не могла работать при искусственном освещении. Поэтому, как только стало смеркаться, отправилась в свою комнату, где вынула платье и осмотрела его. К счастью, бархат не подвержен ни возрасту, ни моде, но вот фасон явно устарел. Я приложила его к себе и посмотрелась в зеркало. Щеки немного разрумянились, глаза, в которых отражался черный бархат, выглядели совсем темными, прядь волос выбилась из высокого пучка на макушке. Презирая себя за столь глупое поведение, я отложила платье, поправила волосы, и в этот момент раздался стук в дверь.

Вошла мадемуазель Дюбуа. Она бросила на меня взгляд, полный отчаяния и недоверия, и едва выдавила и себя:

– Мадемуазель Лоусон, это правда, что вы будете обедать со всей семьей?

– Да. Это вас удивляет?

– Конечно, ведь меня никогда не приглашали к столу!

– Смею вас уверить, – постаралась я утешить мадемуазель Дюбуа, – что со мной просто намерены обсудить ряд деловых вопросов относительно картин, а это гораздо легче сделать за обеденным столом.

– Вы имеете в виду графа и его кузена?

– Да, полагаю…

– Считаю необходимым предупредить вас, что граф имеет дурную репутацию в отношении женщин.

– Но он не видит во мне женщину, – возразила я. – Я приехала сюда, чтобы реставрировать его картины.

– Про него говорят, что он очень черствый, но, несмотря на это, некоторые находят его неотразимым.

– Дорогая мадемуазель Дюбуа, мне еще ни разу не попадался ни один неотразимый мужчина.

– Но вы еще не очень старая!

Еще не очень старая! Уж не думает ли она, что мне уже тридцать? Увидев, что я раздражена, гувернантка поспешила добавить:

– И еще эта несчастная женщина – его жена. Здесь об этом говорят такое… просто ужас. Согласитесь, малоприятно жить под одной крышей с человеком, которого подозревают в преступлении…

– Думаю, что нам обеим ничего не грозит, – сказала я совершенно искренне.

Она подошла совсем близко ко мне.

– Я запираю на ночь дверь, когда граф находится в замке. Вам следует делать то же самое. Вдруг ему придет на ум поразвлечься с кем-нибудь из тех, кто есть в доме. Вы никогда не можете быть уверены…

– Спасибо, приму это к сведению, – заметила я, лишь бы успокоить ее и попытаться выставить из комнаты.

Неужели, сидя в тиши своей спальни, она предается эротическим мечтам о попытках графа совратить ее? – с удивлением подумала я. Я была уверена, что с этой стороны ей грозит такая же «опасность», как и мне.

Я умылась и надела бархатное платье. Затем высоко зачесала волосы, вколов массу шпилек, чтобы не выбилась ни одна прядь. На платье я приколола брошь, принадлежавшую моей матери, – очень простую, – но очаровательную вещицу, украшенную мелкой бирюзой и жемчужинами. Я была готова за десять минут до того, как за мной пришла служанка, чтобы проводить в столовую.

Мы прошли в крыло замка, относившееся к семнадцатому веку, – самую позднюю пристройку, – в большой зал со сводчатым потолком. Было бы странно, если бы небольшая семья обедала за таким огромным столом. Поэтому я совсем не удивилась, когда меня повели в небольшую комнату, выглядевшую очень уютно. Окна, на которых висели темно-синие бархатные шторы, были довольно широкие и отличались от тех узких амбразур в толстых стенах, которые хотя и служили хорошей защитой от врагов, зато пропускали совсем мало света. На мраморной каминной доске стояли канделябры с зажженными свечами. Такой же канделябр возвышался в центре стола, который был уже накрыт.

Филипп и Женевьева уже находились в комнате. Оба выглядели немного подавленными. На девочке было серое шелковое платье с кружевным воротником; волосы собраны сзади и скреплены шелковым бантом. Она вела себя очень сдержанно и совсем не походила на ту девочку, которую я видела раньше. Филипп в вечернем костюме выглядел еще более элегантным, чем при нашей первой встрече. Казалось, он искренне обрадовался, увидев меня за столом.

– Добрый вечер, мадемуазель Лоусон, – с улыбкой обратился он ко мне.

Я ответила на его приветствие, и это вышло так, будто мы связаны какой-то тайной.

Женевьева пробормотала какую-то любезность.

– Позволю себе высказать предположение, что вы провели довольно интенсивный рабочий день в галерее, – продолжил Филипп.

Я утвердительно кивнула и сказала, что он прав: я действительно хорошо потрудилась и сделала большую часть подготовительной работы.

– Это, должно быть, захватывающее дело, – предположил он. – И я уверен, что вы добьетесь успеха.

Судя по всему, Филипп говорил вполне искренне, но, пока мы беседовали, он постоянно прислушивался, не идет ли граф.

Тот появился точно в восемь часов, и мы заняли свои места. Граф – во главе стола, я – справа от него, Женевьева – слева. Филипп – напротив. Подали суп, граф стал расспрашивать меня, как идут дела в галерее.

Я повторила все то, что уже сказала Филиппу. Он проявил к этому вопросу гораздо больший интерес то ли потому, что его заботила судьба картин, то ли потому, что хотел показаться вежливым и внимательным, – во всяком случае, я не могла утверждать это с уверенностью.

Я сообщила ему, что решила сначала отмыть картину водой с мылом, чтобы удалить с поверхности слой грязи.

Он дружелюбно посмотрел на меня и сказал:

– Я слышал об этом. Вода должна постоять в особом кувшине, а мыло следует приготовить в новолуние.

– Нет, мы уже не придерживаемся таких предрассудков, – ответила я.

– Значит, вы лишены предрассудков, мадемуазель?

– Как и большинство из нас.

– Да, вы слишком практичны для таких причуд. У нас тут были такие люди… – Его взгляд перешел на Женевьеву, и девочка буквально вжалась в кресло. – Гувернантки, которые не захотели оставаться в этом доме, заявляя, что в замке водятся призраки; другие просто уезжали, ничего не объяснив. Но что-то их здесь не устраивало – либо мой замок, либо моя дочь.

Когда он смотрел на Женевьеву, в его глазах читалась откровенная неприязнь, и я почувствовала, как во мне нарастает чувство протеста. Он был человеком, которому всегда требуется жертва. Он и меня пытался ужалить в галерее. Но я-то вполне могла постоять за себя.

– Что касается привидений, то немудрено повстречать их в таком загадочном замке, как ваш. Хотя мне с отцом не раз приходилось бывать в старинных домах, но, увы, никаких призраков я не видела.

– Английские привидения, должно быть, ведут себя более сдержанно, чем французские. Они не приходят без приглашения, а это значит, что являются только к тем, кто их боится. Возможно, однако, я ошибаюсь.

Я вспыхнула:

– Но они должны были бы заимствовать кодекс поведения из тех времен, в которых жили. А как известно, этикет во Франции был всегда более жестким, чем в Англии.

– Вы, конечно, правы, мадемуазель Лоусон. Англичане всегда отличались тем, что появлялись без приглашения.

Филипп внимательно следил за нашим разговором, Женевьева – с некоторым страхом. Она боялась за меня, так как я дерзнула ввязаться в разговор с ее отцом на довольно рискованную тему.

После супа подали рыбу, и граф обратился ко мне с бокалом в руке:

– Хотелось бы, чтобы вам понравилось это вино, мадемуазель Лоусон. Оно из наших собственных виноградников. Вы разбираетесь в винах так же хорошо, как в картинах?

– В этом я мало что понимаю.

– О, пока вы здесь, вы еще много услышите о винограде и вине. Надеюсь, наши разговоры не покажутся вам скучными и утомительными.

– Уверена, что они мне будут интересны. Я всегда с большим удовольствием постигаю новое.

Он улыбнулся одним уголком рта.

Гувернантка! – подумала я. Если бы мне когда-нибудь и пришлось избрать эту профессию, я бы выработала правильную манеру поведения.

Филипп неуверенно вклинился в наш разговор:

– С какой картины вы начнете работу, мадемуазель Лоусон?

– Это портрет, написанный в прошлом веке, точнее, в середине прошлого века. Предположительно в тысяча семьсот сороковых годах.

– Вот видите, кузен, – сказал граф, – мадемуазель Лоусон очень знающий специалист. Она любит картины и упрекает меня в небрежном отношении к ним, как родителя, который не выполняет своего долга по отношению к детям.

Женевьева в полной растерянности опустила глаза.

Граф обратился к ней:

– Вы должны воспользоваться пребыванием мадемуазель Лоусон у нас в замке. Можете поучиться у нее энтузиазму.

– Да, папа, – пролепетала Женевьева.

– И, кроме того, – продолжал он, – можете попросить ее общаться с вами по-английски, тогда вы будете говорить на этом языке вполне прилично. Пусть мадемуазель Лоусон, когда она не будет занята работой с картинами, расскажет вам об Англии и англичанах, чтобы поближе познакомиться с их менее жестким этикетом. Это может придать вам уверенности и… апломба.

– Мы уже говорили по-английски, – вмешалась я. – У Женевьевы хороший словарный запас. Произношение – это, конечно, проблема, но лишь до тех пор, пока не представится возможность свободно разговаривать с носителем языка.

И опять я веду себя как гувернантка, подумала я и была уверена, что граф подумал то же самое. Но я, во всяком случае, сделала все возможное, чтобы защитить Женевьеву и бросить ему вызов. Я чувствовала, как во мне с каждой минутой растет чувство неприязни к графу.

– Это для вас блестящая возможность, Женевьева… А вы ездите верхом, мадемуазель Лоусон?

– Да, с удовольствием.

– В конюшне много лошадей. Один из конюхов посоветует вам, какую лошадь лучше всего выбрать для верховой езды. Женевьева тоже занимается этим… немного, правда. Так что вы можете совершать прогулки вместе. Нынешняя гувернантка слишком робкая девица. Женевьева, вы могли бы показать мадемуазель Лоусон окрестности замка?

– Да, папа.

– Боюсь, наши места не особенно красивы. Земли, на которых возделывают виноградники, редко отличаются привлекательностью. Но, заехав чуть подальше, можно найти интересные места и увидеть такое, что доставит вам удовольствие.

– Вы очень добры. Я с радостью поезжу верхом.

Он махнул рукой, и Филипп, чувствовавший, что ему пора принять участие в разговоре, снова переключил наше внимание на картины. Я стала говорить о портрете, над которым начала работать. Объясняя некоторые детали, я специально сделала акцент на некоторых технических аспектах в надежде поставить графа в затруднительное положение. Он внимательно слушал, и слабая улыбка порой мелькала в уголках его рта. Меня очень угнетало ощущение, что он, очевидно, догадывался о том, что за мысли бродили в моей голове. А если так, то, значит, знал, что он мне не нравится, и, совершенно очевидно, именно это подогревало его интерес к моей особе.

– Вне всякого сомнения, – продолжала я, – что, хотя портрет далеко не шедевр, художник обладал редким чувством колорита. Платье окажется потрясающим, а изумруды, если удастся восстановить их первозданный цвет, будут смотреться просто великолепно!

– Изумруды?.. – удивился Филипп.

Граф посмотрел на него.

– Да, это как раз та картина, где их можно видеть во всем великолепии. Было бы так любопытно посмотреть на них хотя бы на холсте.

– Да, это единственная возможность, – пробормотал Филипп, – увидеть их.

– Кто знает? – сказал граф и, повернувшись ко мне, пояснил: – Филипп очень интересуется изумрудами.

– А разве не все мы интересуемся ими? – возразил Филипп с необычной для него резкостью.

– Нуну говорила, что они должны быть где-то в замке, – произнесла Женевьева срывающимся от волнения голосом. – Если бы мы могли их… О, это было бы прекрасно!

– Ваша старая няня без сомнения говорит правду, – с сарказмом произнес граф. – И я согласен, что было бы замечательно, если бы мы нашли их… не говоря уж о том, что они значительно увеличили бы состояние нашей семьи.

– Еще бы! – воскликнул Филипп с загоревшимися глазами.

– Вы думаете, они находятся в замке? – спросила я.

– Но они никогда нигде больше не появлялись, – убежденно ответил Филипп. – А камни, подобные этим, легко узнать. И от них практически невозможно избавиться.

– Мой дорогой Филипп, – заметил граф, – вы забываете, в какое время они пропали. Сто лет назад, мадемуазель Лоусон, такие камни можно было распилить, продать по частям, и про них бы все забыли. Рынок был наводнен драгоценностями, украденными из особняков и дворцов Франции теми, кто мало разбирался в их ценности. Думаю, что такая же судьба постигла изумруды Гайяра. Те канальи, которые проникли в замок, украли наши сокровища, совершенно не понимая их истинной стоимости. – Гнев, на мгновение вспыхнувший в его глазах, погас, и он снова обратился ко мне: – Ах, мадемуазель Лоусон, как хорошо, что вам не пришлось жить в те дни. Вы бы так страдали при виде выброшенных из окон картин, которые валялись на улице в грязи и воде, после чего они… как это вы назвали?…, начинали «зацветать».

– Это просто трагедия, что тогда погибло столько ценностей. – Я обернулась к Филиппу: – Расскажите, пожалуйста, еще об изумрудах.

– Семья владела ими в течение многих-многих лет, – начал он. – Сколько они стоили, сказать трудно, ибо стоимость их менялась столько раз, постоянно возрастая. Точнее было бы сказать, что они бесценны. Камни хранились в комнате-сейфе нашего замка. И тем не менее в дни Революции были потеряны. Никто не знает, что с ними произошло. Но почему-то всегда считалось, что они где-то в замке.

– Регулярно устраиваются их поиски, – добавил граф. – У кого-нибудь возникает очередная идея, и все приходят в волнение. Мы ищем, копаем, стараемся обнаружить потайные места в замке, которые годами оставались скрытыми от наших глаз. Словом, развиваем бурную деятельность, а изумруды так и не найдены.

– Папа, – вскричала Женевьева, – а не могли бы мы снова заняться поисками сокровищ?

В этот момент подали фазана. Он был просто великолепен, но я едва к нему притронулась. Меня полностью захватила рассказанная история. Плюс ко всему я весь день находилась в величайшем возбуждении, так как мне было позволено остаться.

– Вы произвели такое сильное впечатление на мою дочь, мадемуазель Лоусон, – сказал граф, – что она теперь думает, будто вам удастся сделать то, что оказалось не под силу другим. Вы хотите организовать новые поиски, Женевьева, так как убеждены, что вместе с мадемуазель Лоусон добьетесь успеха?

– Нет, – ответила Женевьева, – я так не думаю. Я просто хочу еще раз поискать изумруды.

– Однако вы очень нелюбезны! Извините ее, мадемуазель Лоусон. А вас, Женевьева, я прошу показать мадемуазель Лоусон наш замок. – Затем он обратился ко мне: – Вы еще не обследовали его, насколько я знаю, но очень хотели бы сделать это, ибо этого требует ваша тяга к знаниям. Не сомневаюсь, что ваш отец так же хорошо понимал и разбирался в замках, как вы в картинах. Поэтому, кто знает, а вдруг вы сможете обнаружить какие-нибудь тайники, которые столетиями скрывались от наших глаз.

– Да, мне бы очень хотелось подробнее познакомиться с замком, – согласилась я. – И если Женевьева согласится мне его показать, я буду ей весьма признательна.

Женевьева даже не взглянула на меня, и граф нахмурился.

– Мы с ней назначим время, – поспешила сказала я, – если вам подойдет такое предложение, Женевьева. Вы не против?

Она посмотрела на отца, потом на меня.

– Завтра утром?

– По утрам я работаю, но после второго завтрака была бы очень рада воспользоваться вашей любезностью.

– Очень хорошо, – промямлила она.

– Уверен, что для вас это будет полезная экскурсия, Женевьева, – сказал граф.

Подали суфле, и наш разговор перешел на окрестности замка и прилегающие к нему виноградники. Я чувствовала, что мои дела постепенно идут на лад. Меня пригласили отобедать со всей семьей, – такой чести никогда не удостаивалась бедная мадемуазель Дюбуа. Я получила разрешение совершать прогулки верхом. А завтра мне должны были показать весь замок. Похоже, у меня установились некоторые отношения с графом, хотя я и не могла бы определить характер этих отношений.

Я чувствовала себя очень довольной, когда вернулась в свою комнату. Перед тем как я ушла, граф сказал, что в библиотеке есть одна книга.

– Одно время в замке специально жил человека, который писал ее для моего отца, – объяснил он. – Отец очень интересовался историей нашей семьи. Рукопись впоследствии была напечатана. Думаю, что она вас очень заинтересует.

– Я тоже совершенно уверена, что книга покажется мне любопытной. С радостью прочту ее.

– Я пришлю ее вам, – пообещал мне граф.

Мы покинули столовую вместе с Женевьевой, оставив кузенов вдвоем. Она проводила меня до моей комнаты и очень холодно пожелала спокойной ночи.

Совсем скоро в дверь моей комнаты постучались – вошла служанка, которая принесла книгу. Это был небольшой томик с рисунками и чертежами замка. Я была уверена, что книга окажется захватывающей, но все же в этот момент мои мысли в основном занимали события сегодняшнего вечера. Я не хотела спать, ибо мой мозг был слишком возбужден и перегружен впечатлениями, а все мысли вертелись вокруг графа.

Вне всякого сомнения, он был необыкновенным человеком и с ним связана какая-то тайна. Ему нравилось, что все окружающие его люди испытывали перед ним чувство страха и поэтому очень не любили его. Вот какие выводы я сделала. Я пыталась представить себе его жизнь с женщиной, которой выпало такое несчастье – выйти за него замуж. Может быть, он терроризировал ее своим презрением? Трудно было представить, чтобы он прибегал к физическому насилию… И все же я не могла бы уверенно утверждать что-либо относительно графа. Ведь я его практически не знала.

А что он вообще думал обо мне? Скорее едва заметил меня и просто решил дать мне работу, и на этом весь его интерес закончился. Но почему меня пригласили обедать с семьей? Чтобы он мог поближе рассмотреть человеческую особь, которая вызывала в нем некоторое любопытство? Или потому что в замке больше не было ничего занимательного.

Постоянно обедать только в обществе Филиппа и Женевьевы довольно скучно. Я пыталась ему противостоять, правда, не всегда успешно, ибо он был слишком умен, чтобы не видеть меня насквозь. А поскольку я при этом вела себя слишком самоуверенно, это его забавляло, и он подвергал меня дальнейшим испытаниям и всячески старался заставить меня выпустить весь свой пар.

Он просто садист. К такому вот заключению я пришла. Он несет ответственность за смерть жены: если даже он и не давал ей смертельной дозы настоя опия, то довел ее до того, что она сама приняла яд. Какая у нее была ужасная жизнь! До какой же степени должна себя чувствовать несчастной женщина, чтобы добровольно уйти из жизни? А бедная Женевьева, ее дочь! Я должна попытаться понять девочку, стать ее другом. Она теперь представлялась мне одиноким, потерянным ребенком, который брел по лабиринту жизни в твердой уверенности, что уже никогда из него не выберется.

И я, которая так гордилась собой, считая себя практичной женщиной, тоже могла превратиться в этом замке в странное создание, ибо из века в век здесь происходили какие-то непонятные события.

Чтобы выбросить из головы этого человека, я попыталась думать о чем-нибудь другом. Каким приятным было открытое лицо Жан-Пьера Бастида! Неожиданно я улыбнулась. Удивительно: я, которая совсем не интересовалась мужчинами с тех пор, как много лет назад любила Чарлза, обнаружила теперь, что эти двое постоянно занимают мои мысли. Как глупо, укоряла я себя. Какое они оба имеют ко мне отношение?

Я взяла присланную графом книгу и принялась за чтение. Замок был сооружен в тысяча четыреста пятом году, и до сих пор сохранилась значительная часть построенного тогда. Два крыла, примыкающие к замку с обеих сторон, были пристроены позднее. Их высота превышала тридцать метров, а цилиндрические башни придавали всему сооружению внушительность и солидность. Далее проводилось сравнение с королевским замком в Лохе, и складывалось впечатление, что жизнь в замке Гайяр была организована почти в полном соответствии с жизнью Лохского замка. В Гайяре де ла Тали правили как настоящие короли. Они имели собственные подземные тюрьмы, куда сажали своих врагов. В самой старой части замка находился один из самых совершенных образцов камеры забвения.

Когда автор книги обследовал подземные тюрьмы, он обнаружил такие же камеры-клетки, какие существовали в Лохском замке. Маленькие пещеры, высеченные в камне, были настолько малы, что человек не мог стоять в них, вытянувшись во весь рост. Де ла Тали приковывали людей цепями и оставляли их умирать в этих камерах точно так же, как это делал со своими врагами Луи XI в Лохском замке. Один пленник, брошенный в камеру забвения, пытался оттуда выбраться, проделав проход в стене, который, однако, привел его в соседнюю камеру, где он и умер в безнадежном отчаянии.

Я читала книгу, увлеченная не только описанием замка, но и историей семьи. В течение нескольких веков семья вступала в конфликт с королями, но чаще всего стояла на их стороне. Некая красавица была любовницей Луи XV до того, как вышла замуж за одного из членов семьи де ла Таль. Она-то и получила от короля в качестве свадебного подарка бесценное ожерелье из изумрудов. Быть любовницей короля в те времена не считалось предосудительным, и де ла Таль, женившийся на ней после того, как она покинула двор, решил посоревноваться с королем в щедрости и подарил жене браслет из изумрудов, чтобы вместе с ожерельем они составляли гарнитур. Однако браслет стоил несколько меньше, чем ожерелье, тогда тщеславный де ла Таль добавил к нему еще диадему, два кольца, брошь и пояс, сплошь усыпанные изумрудами, – все это, чтобы доказать, что он не уступает королю. Так появились знаменитые изумруды де ла Талей.

Книга подтвердила мне то, что я уже знала, – во времена Революции изумруды были потеряны. До того момента они вместе с другими ценностями хранились в комнате-сейфе, расположенной в оружейной, ключи от которой находились у самого хозяина.

Было уже очень поздно, но я никак не могла оторваться от книги. Я подошла к главе, которая называлась «Де ла Тали и Революция».

Лотэру – графу де ла Талю тех лет – было около тридцати. За несколько лет до того, как его вызвали в Париж для участия в собрании Генеральных Штатов, он женился. Больше он в замок не вернулся. Он стал одним из первых, чья кровь обагрила нож гильотины. Его жена Мари-Луиза, которой исполнилось тогда двадцать восемь лет, была беременна и потому осталась в замке вместе с графиней, матерью Лотэра.

Я очень четко представляла себе картину: жаркие июльские дни, молодая женщина, которой приносят известие о смерти мужа, ее горькие слезы по поводу кончины Лотэра, страхи за судьбу ребенка, который должен скоро родиться. Я словно видела, как она стоит у окна самой высокой башни замка, устремив взгляд на простиравшиеся вокруг рощи и виноградники и стараясь разглядеть, не идут ли уже и за ней восставшие, или пытаясь угадать, надолго ли люди, живущие в округе, оставят ее в замке.

Эти знойные дни были полны для нее напряженного ожидания. Она боялась показываться в городке и пребывала под бдительным оком тех, кто жил в округе и обрабатывал виноградники, слуг, живущих в замке, которые с каждым днем выказывали все меньше повиновения и почтения. Я представила себе старую, полную достоинства графиню, которая отчаянными усилиями пыталась сохранить и поддерживать в замке привычный образ жизни. Боже, какие страдания выпали на долю двух несчастных женщин!

Не многим удалось избежать террора, который в конце концов докатился и до Гайяра. К замку подошла толпа, размахивая флагами, распевая новую песню, пришедшую к ним с юга. Работники, оставив виноградники, женщины и дети, покинув свои дома, устремились к замку. Мелкие торговцы и лавочники заполнили двор. С аристократами пора было кончать. Пробил их последний час! Я с содроганием читала о том, как молодая графиня покинула замок и укрылась в каком-то доме. Теперь я знала, чей это был дом, я знала, какая семья приютила ее. Но де ла Тали никогда не были друзьями этой семьи, они были патронами, хозяевами. Я очень хорошо помнила гордый взгляд мадам Бастид, когда она произносила слова.

Итак, мадам Бастид, прапрабабушка Жан-Пьера, спрятала молодую графиню в своем доме. Она так управляла своей семьей, что даже мужчины не могли ей перечить. В то время как они вместе с восставшими готовились проникнуть в замок, она укрывала жену владельца замка, приказав им держать язык за зубами.

Старая графиня отказалась покинуть замок. Она всю жизнь прожила здесь, здесь хотела и умереть. Она пошла в часовню и стала ждать там своей смерти от рук восставших. Ее звали Женевьева, и она молилась своей святой покровительнице, чтобы та не оставила ее в беде. Услышав рев толпы и раскаты хохота, графиня поняла, что восставшие ворвались в замок и сейчас начнут срывать со стен гобелены и картины и выкидывать их через окна во двор.

Некоторые из них направились было в часовню. Но передумали и решили сначала сбросить вниз статую святой Женевьевы, которая стояла высоко над входом. Кто-то из них взобрался наверх, но статуя не поддавалась. Возбужденные вином, они стали звать на помощь товарищей. Они кричали, что сперва надо покончить со статуей, а потом можно крушить уже все подряд.

А перед алтарем в часовне старая графиня продолжала обращать к святой Женевьеве свои молитвы. Рев и крики снаружи становились все громче, и она ждала, что толпа вот-вот ворвется внутрь и ее убьют.

Воставшие притащили веревки и, распевая во все горло «Марсельезу» и «Это будет», обмотали ими статую. Раздалось: «Поднимайте, товарищи, все вместе! « А потом вдруг грохот, вопли и… гробовая тишина.

Замок был спасен. Святая Женевьева, разбитая на куски, лежала на земле перед входом в часовню, а под ней – три трупа. Она спасла замок, ибо восставшие, какими бы безбожниками они ни были, усмотрели в происшедшем дурной знак и в страхе убежали. Несколько самых смелых пытались остановить их, но тщетно.

Многие из тех, кто находился в толпе, пришли сюда из окрестных мест, а это означало, что все они в конечном итоге жили под дланью де ла Талей. И они боялись их, как и раньше. Ими овладело только одно желание – как можно быстрее убраться подальше от стен замка. Старая графиня вышла из часовни, когда кругом уже никого не было и воцарилась тишина. Она увидела разбитую статую, встала перед ней на колени и вознесла молитву благодарности святой покровительнице. Потом возвратилась в замок и вместе с одним слугой попыталась навести хоть какой-нибудь порядок. Так и жила она в течение нескольких лет, заботясь о маленьком графе, которого потом благополучно возвратили домой.

Его мать умерла во время родов, что было совсем неудивительно, ибо перед его рождением несчастной женщине пришлось пережить невыносимые страдания. А кроме того, мадам Бастид побоялась пригласить акушерку.

Прошло несколько лет, времена изменились. Революция осталась в прошлом, и жизнь в замке стала входить в свою колею. Начали возвращаться слуги. Восстановили замок. Возродились к жизни виноградники. И хотя комнату-сейф никто не трогал, хранившиеся в ней изумруды исчезли и с тех пор были потеряны для семьи…

Я закрыла книгу и мгновенно заснула.

## 3

Утро следующего дня я провела в галерее. После проявленного графом интереса к моей работе я ожидала его визита, но он не пришел.

Я, как обычно, позавтракала у себя в комнате. Вдруг в дверь постучали. Вошла Женевьева. Ее волосы были аккуратно собраны на затылке, и она выглядела такой же подавленной, как и вчера вечером за обедом. Я подумала, что так на нее, наверное, действует присутствие отца в замке.

Мы поднялись по лестнице в башню и вскоре оказались на самой высокой точке замка. Оттуда она показала мне окрестности, рассказывая об этих местах, хотя медленно и с запинками, по-английски, как советовал ей отец. Я была уверена, что, несмотря на то что порой боялась его, она очень стремилась заслужить его уважение.

– Мадемуазель, посмотрите, видите башню? Там живет мой дедушка.

– Это не очень далеко отсюда.

– Около двенадцати километров. Сегодня ее можно увидеть, потому что ясная погода.

– Вы часто к нему наведываетесь? – Она помолчала, глядя на меня с некоторым недоверием. И я повторила: – Это ведь недалеко.

– Иногда, – нехотя призналась она. – А папа нет. Только, пожалуйста, не говорите ему.

– Он не хочет, чтобы вы там бывали?

– Он этого не говорил. – В ее голосе прозвучали нотки горечи. – Папа вообще редко со мной разговаривает. А с вами он беседует.

– Дорогая Женевьева, я видела его всего два раза. И естественно, он говорил со мной о картинах, потому что беспокоится об их судьбе. И он не собирается разговаривать со мной ни о чем ином.

– Папа обычно не разговаривает с теми, кто приезжает сюда работать.

– Но ведь они не реставрировали картины, которые ему дороги!

– Мне кажется, он интересуется вами, мадемуазель.

– Просто его очень заботит, что я собираюсь делать с принадлежащими ему произведениями искусства… Ну, посмотрите, например, на этот куполообразный потолок. Обратите внимание на этот дверной проем в форме арки. Это дает основание предположить, что им уже около сотни лет.

Мне очень хотелось поговорить с ней о ее отце, спросить о том, как он обычно относится к людям, проживающим в замке, узнать наконец почему ему не хочется, чтобы дочь навещала своего дедушку.

– Вы говорите слишком быстро, мадемуазель, я с трудом понимаю вас.

Мы стали спускаться по лестнице, и, когда были уже внизу, Женевьева сказала по-французски:

– Вы только что побывали на вершине замка, а теперь следует познакомиться с его нижней частью. Вы знаете, что в замке есть подземная тюрьма, мадемуазель?

– Да, ваш отец прислал мне книгу, которая была написана для одного из ваших предков. Из нее я узнала, что представляет собой этот замок.

– Там обычно держали пленников. Если кто-нибудь отваживался оскорбить или обидеть графа де ла Таля, его немедленно сажали в темницу. Мама мне рассказывала об этом. Однажды мы ходили с ней посмотреть на камеры-клетки. Но она сказала, что если кого-то хотят лишить свободы, то совсем не обязательно держать его в камере. Толстые стены и цепи – это всего лишь один из способ содержания пленников, но были и другие.

Я быстро взглянула на нее, но девочка были сама невинность, а ее лицо излучало спокойствие и сдержанность.

– В королевских замках всегда были темницы, или, как их называли… камеры забвения, потому что о тех людях, кто туда попадал, просто забывали. Поэтому это были темницы для забытых. А знаете ли вы, мадемуазель, что единственным входом в эти темницы были потайные люки в полу, которых сверху не видно.

– Да. Я читала об этом. Ничего не подозревающая жертва стояла на крышке люка в полу, которую открывали нажатием пружинного рычага, что находился в другой части комнаты. Пол неожиданно разверзался прямо под ногами несчастной жертвы, которая мгновенно проваливалась вниз.

– В камеру забвения. Это было долгое падение. Во время падения человек мог сломать себе ноги, и некому было оказать ему помощь. Человек оставался лежать там с покалеченными ногами, всеми забытый, на костях других, попавших туда еще раньше. Мадемуазель, а вы боитесь духов и призраков?

– Нет, конечно.

– А многие слуги очень боятся. Они никогда не входят в комнату, расположенную над камерой забвения, во всяком случае, никогда не входят поодиночке. Они говорят, что по ночам внизу, в камере забвения, раздаются страшные стоны, раздирающие душу стенания. Вы уверены в том, что хотите посмотреть камеру забвения?

– Дорогая Женевьева, мне уже приходилось жить в одном из замков в Англии, в котором, по слухам, было много привидений.

– Так, значит, вы ничего не боитесь. Папа, кажется, сказал, что французские призраки более вежливы, чем английские, и являются только тогда, когда их призывают. А если вы их не боитесь и не верите в них, то, значит, и не ожидаете их появления, не так ли? Он именно это имел в виду? Мадемуазель, но все же вы уверены в том, что не боитесь камеры забвения?

– Абсолютно!

– Она сейчас выглядит совсем по-другому, нежели раньше, – сказала Женевьева почти с сожалением. – Давно убрали кости и многое другое. Это сделали в то время, когда поисками изумрудов занимался еще мой дедушка. И конечно, искать начинали с камеры забвения. Но пока не нашли. Говорили, что изумруды выкрали из замка, но я уверена, что они где-то здесь. Мне бы хотелось, чтобы папа еще раз организовал поиски. Вот было бы здорово, да?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru