# Душа

Эльза Триоле

Автор этого романа – Эльза Триоле – французская писательница, переводчица, младшая сестра Лили Брик, супруга Луи Арагона, обладательница премии братьев Гонкур и «Премии Братства», утвержденной организацией движения борьбы против расизма, антисемитизма и в защиту мира.

Предлагаемый вниманию читателей роман французской писательницы Эльзы Триоле "Душа" — третья книга авторского цикла "Нейлоновый век". Среди множества женских образов, созданных Триоле, образ Натали — героини романа — наиболее глубокий, цельный и обаятельный, смелый и неожиданный в своих контрастах. Судьба женщины, изуродованной войной, ненодвижной, навсегда прикованной к своей комнате, переплетается с судьбами множества людей, постоянно толпящихся в ее доме, с их бедами и радостями, исповедями и раскаяниями, их громкими и молчаливыми просьбами о помощи.

## I. Потайной ящик Парижа

«Дракула – дурак», «Ай-да Дракула!», «Дракула – бабник». Вдоль всего коридора, насквозь прорезавшего дом, эти надписи повторялись, как повторяется в метро реклама аперитива Дюбонне. Коридор был длинный, коленчатый, тускло освещенный электрическими лампочками без абажура, бросавшими розоватый отблеск на грязные стены; обитые клеенкой двери никогда не отпирались, будто существовали лишь для декорации, но на каждой был небрежно выведен черной краской номер. Впрочем, одна дверь все-таки открывалась, дверь в квартиру Петраччи, которая находилась за последним поворотом коридора, там, где он выводил во двор-колодец. И хотя никто не знал, при чем тут Дракула и не являются ли надписи на стенах коридора просто рекламой ему, слово это так примелькалось, что именем Дракулы даже окрестили автомат для продажи жевательной резинки – последнее изобретение Луиджи Петраччи, на которое он недавно взял патент. Когда жена Луиджи Натали разливала гостям вино, она обычно приговаривала: «Ничего, Дракула угощает…»

Дом имел два фасада: один выходил на улицу П. под № 3, другой – на улицу Р. под № 36. Так обширны и глубоки были недра этого здания, что, несмотря на два фасада, дневному свету никак не удавалось пронизать его из конца в конец – из улицы П. в улицу Р. Поэтому и пришлось устроить в самой середине двор-колодец. Фантазер-архитектор, столкнувшись с множеством неразрешимых проблем, прибег к этому спасительному коридору, вдоль стен которого неизвестно чья праздная рука начертала имя Дракулы, столь же таинственного, как Фантомас. Кроме упомянутого двора-колодца, свет проникал в нутро этого расползшегося в ширину дома еще из другого источника, но на него, бог весть почему, имела права лишь небольшая квартира Петраччи, помещавшаяся в нижнем этаже и выходившая окнами в большой сад, скрытый от взоров прохожих, не имевший ни со стороны улицы П., ни со стороны улицы Р. ни калитки, ни ворот, ни надписей вроде: «Запрещается ставить машины, только проезд». Потайные ящики Парижа…

К Петраччи попадали с улицы П., то есть с фасада дома № 3, но для этого требовалось пройти по коридору имени Дракулы; можно было попасть к ним также с фасада дома № 36 по улице Р., куда выходили две пыльные витрины лавки-мастерской Луиджи. Улица П. была широкая, спокойная; построенные в начале века дома, где жили люди с достатком, не обезобразила коммерция. Прохожие здесь попадались редко, а стоявшие вдоль тротуара длинной вереницей машины мирно дремали день и ночь, как баржи на канале, ожидавшие, когда волею судеб откроется шлюз. Дом под № 3, который со стороны коридора Дракулы выходил во двор-колодец, куда сбегали черные лестницы, имел также парадный вход, с ковром, лифтом, большим тускловатым зеркалом, а в нише стояла обнаженная дева, чуть склонившаяся вперед и деликатно прикрывавшая ладонью гипсовую грудь.

Улица Р., узкая и шумная, насчитывала за собой века. Облезлые старые особняки давно пришли в ветхость, кренились под тяжестью вывесок, пестрели изразцами молочной, бистро, мясной лавки, торговавшей кониной. Во дворах разошедшиеся от времени замшелые плиты, наружные деревянные лестницы, пристройки, застекленные, матовые от пыли люки над подвалами; ящики из-под товаров, отбросы и тюки – все это молчаливо скрывало воспоминания о прошлом… На тротуарах улицы Р. между лотками с фруктами и овощами играли мальчишки… По улице проходили хозяйки с кошелками, рабочие с сумками, грозно рычали такси и грузовики, еле тащившиеся, чуть не касаясь боками лотков, чуть не сшибая с них помидоры и бифштексы. Дом № 36 – плоский и серый, со множеством квартир и с магазином Луиджи Петраччи в нижнем этаже – казался на этом фоне вполне современной постройкой. Сам Луиджи родился в соседнем доме № 34, где в глубине двора по-прежнему помещалась «Фирма Петраччи, основанная в 1850 году», выпускавшая заводные игрушки. Когда Луиджи снял помещение в доме № 36 с просторным подвалом и квартиркой позади магазина, ему как-то не приходило в голову, что можно пользоваться двумя выходами (в квартиру попадали через магазин или через коридор Дракулы), и, однако, именно наличие двух выходов помогло Натали в 1941 году скрыться: она вошла в магазин и, следуя за служащим Луиджи, которому успела шепнуть только одно слово: «Гестапо», прошла никем не замеченная через дверь, тогда еще замаскированную, в квартиру, выходившую в коридор Дракулы и на улицу П. Натали схватили потом, но не здесь. После Освобождения ей захотелось взглянуть на это странное место, которое она видела лишь мельком, место, которому она тогда была обязана своим спасением. Она вышла из концлагеря, изменилась до неузнаваемости. Однако Луиджи узнал ее, он на всю жизнь запомнил ее мимолетное появление. Только на сей раз Натали не торопилась: так она отсюда и не ушла. В то время, в 1945 году, она еще не была тучной.

## II. Подобно саду за окном

А тучной она стала потом. Натали Петраччи почти не выходила из дому, передвигалась с трудом, и друзья и знакомые, наведывавшиеся к ней, были уверены, что застанут ее дома, что она никуда не денется, как Луксорский обелиск с площади Согласия. Улица Р., которая, так сказать, была свидетельницей появления Луиджи Петраччи на свет божий, почти совсем не знала госпожу Петраччи, так как в тех редких случаях, когда Натали выходила из дому, она предпочитала пользоваться коридором Дракулы: машине было легче остановиться на улице П. перед домом № 3, чем на вечно загруженной улице Р., где вообще невозможно было подъехать к нужному вам дому. Зато со служанкой Петраччи – Мишеттой – была накоротке вся улица Р. Мишетта ходила сюда за покупками, потому что со стороны Дракулы лавок не было, там была настоящая пустыня. Вот уже пятнадцать лет, как Мишетта, щуплая брюнетка с бельмом на глазу, сновала по улице Р., и именно благодаря ей госпожа Петраччи приобрела всеобщее уважение – хоть и инвалид, а трудится с утра до вечера и хорошо зарабатывает.

Когда бы Мишетта ни открыла вам дверь со стороны Дракулы, вы непременно обнаружили бы Натали перед рисовальной доской. На ней широкое бесформенное платье, как у таитянской королевы Помарэ, на покатых плечах лежит шаль, не скрывая длинной мощной шеи, похожей на горлышко бутылки Перрье; гладкие блестящие волосы, причесанные на прямой пробор, собраны в тяжелый узел на затылке, и во время разговора она то и дело вынимает из пучка маленький гребетлок и проводит им по волосам, как бы подчеркивая то или иное слово, – такая уж у нее привычка. Лицо у нее красивое, правильное и даже двойной подбородок не портит чистой линии овала. Если в комнату входит кто-нибудь из завсегдатаев или друзей, она поднимет от рисунка глаза, протянет не глядя руку, постучит в стену кухни за спиной и, когда Мишетта заглянет в дверь, скажет: «Мишетта, кофе…» И, возможно, вам придется чуточку подождать, пока Натали, отложив перо, разогнет спину и улыбнется.

Натали Петраччи работает для газет. Ей заказывают рассказы в картинках, она делает текст и рисунки. Работает она также и для мастерской Петраччи; это она создает новые образцы кукол, осликов, зайчиков, собак и кошек, это по ее моделям сделана амазонка на лошади, крокодил… это она готовит макеты для движущихся фигур в рождественских витринах. А затем мастерская Петраччи налаживает серийный выпуск игрушек, иногда даже со звуком и светом, вдыхает в них жизнь, снабжая движущим механизмом или электрической батарейкой. Для них двоих, для Натали и Луиджи, денег вполне хватало бы, если бы все не поглощали новые работы и изыскания Луиджи. Изобретения – они обходятся дорого!

Луиджи имеет множество патентов, начиная с пробки-наливалки и кончая приборами для самолетов. Крупные заводы обращаются к нему как к непревзойденному мастеру с просьбой выполнить опытный образец новой детали, что не приносит Луиджи ни особых денег, ни славы, а лишь ту радость, какую дает изобретателю удачное решение. Однако подлинная его страсть – это автоматы, малые и большие; он прямо-таки родился с этой страстью к автоматам. Он руководит мастерской, где еще отец его начал изготовлять заводные игрушки и выпускал их небольшими партиями; кроме того, в подвале у него есть собственная мастерская, где он работает над новыми механизмами и занимается починкой старых. Лавка и подвал забиты механическими биллиардами, различными автоматами, испорченными juke-boxes[1], терпеливо ждущими своей очереди. Есть там также редчайшие вещи, допотопные автоматы, которые доверяют Луиджи, потому что, пожалуй, один он во всем Париже способен возродить к жизни деликатные старинные механизмы. Для этого у него хватает таланта, необходимых знаний, а так же и терпения, а терпение порождается его страстью к автоматам.

Странный он человек, этот Луиджи Петраччи, он даже никогда в технической школе не учился и не там приобрел свое умение. Механика – это у него врожденное, любовь к ней он всосал с молоком матери. Старая улица Р. знала Луиджи с первого дня его рождения: ведь он появился на свет божий в глубине двора дома № 34, где его дед, слесарь, выходец с Корсики, открыл мастерскую. Старожилы еще помнят, как Луиджи с ранцем за плечами бегал в городскую школу и ухитрялся на ходу стянуть с лотка яблоко или морковку… Помнят они также, как семья Петраччи гордилась Луиджи, когда он смастерил первый автомат для владельца мелочной лавки – маленькую луну, покачивающую головой справа налево… Помнят они также Луиджи-юношу, в двубортном пиджаке, доходившем до половины его округлых бедер… На их глазах он отправился в семнадцатом году на фронт, на их глазах госпожа Петраччи-мать, славная женщина, заливалась слезами, на их глазах Луиджи вернулся с войны с орденами и ранениями. Он был тогда еще очень молод, но успел наскочить на мину, и тут наступило перемирие. Он совсем оправился от ран и как раз в это время покинул улицу Р., и лишь изредка у мастерской отца останавливался его автомобиль. Никто не знал, откуда у него такая куча денег… Видели только, как из машины выходил низкорослый Луиджи в шляпе на густых кудрях, в перчатках, словом – щеголь немыслимый. Вот в эту пору он и приобрел для мастерской новые станки и снял по соседству магазин с подвалом и квартирой, годами пустовавшие. Когда его мать скончалась, Луиджи устроил ей такие пышные похороны, каких на улице Р. никогда и не видывали. Но когда умер его отец, по общим предположениям сын был где-то в Америке. И грустно было видеть, как ушел в лучший мир старик Петраччи, а сын даже не закрыл ему глаза. Фирмой, основанной в 1850 году, управлял служащий, нанятый Луиджи, находилась она в состоянии мирной дремоты, когда словно вихрь появился сам Луиджи – и тут же снова исчез. «Скачки» – уверяли одни, «женщины» – уверяли другие, «дела» – уверяли третьи… Корсиканцы, они друг за друга горой стоят. Потом в один прекрасный день, задолго до войны 40-го года, он снова вернулся и уже никуда больше не уезжал. Теперь Луиджи Петраччи вечно сидел в своем магазинчике за пыльной витриной в серой куртке, с пролысиной, идущей ото лба к макушке, и в очках с толстыми стеклами, скрывавшими глаза. Магазин быстро наполнился всеми этими биллиардами и другими увечными механизмами, ожидающими ремонта. Его клиенты были в общем-то странные типы, или слишком хорошо, или слишком плохо одетые, но, в конце концов, Луиджи Петраччи чинил механизмы и не интересовался их владельцами. Ведь ветеринар лечит любых кошек и собак, чьи бы они ни были. То же самое с людьми. Моральный облик клиентов не касался бизнеса Луиджи. Впрочем, у него были также вполне добропорядочные клиенты, важные господа и даже дамы, кавалеры ордена Почетного легиона и все такое прочее…

В сущности, на улице Р. осталось не так уж много свидетелей жизненного пути Луиджи Петраччи. Одни умерли, другие переехали. Но вовсе не обязательно знать, кто и когда выстроил старый дом, известно только, что он стоял на месте еще до того, как открылась механическая прачечная «Прессинг», еще до того, как переоборудовали бистро, теперь оно ярко, до рези в глазах освещено неоном, там завели электрический биллиард и только что установили телевизор. А молодые обитатели улицы Р., так те даже не помнили, когда именно появились Натали и Мишетта, хотя было это после сорок пятого года.

Вот уже пятнадцать лет Луиджи и Натали жили вместе. Одной ляжки Натали вполне хватило бы, чтобы выкроить из нее щуплого Луиджи. Но оба любили друг друга и такими, какие они есть. Будь Натали безногая или прокаженная, Луиджи все равно бы ее любил. Он преданно ухаживал за ней, словно желая вымолить прощение за всех тех, кто не знал страданий. А в глазах Натали Луиджи был бальзамом для ее ран, родником в ее пустыне. И их союз был потаенным, подобно тому саду за окном, подобно их спальне, куда имела право входить одна лишь Мишетта.

## III. Проклятый игрок

Между клиентами, посещавшими магазин Луиджи, и квартирой за магазином, где царила Натали, существовала непроницаемая перегородка. Гости Натали не имели права ходить к ней через магазин Луиджи, а клиентам Луиджи не полагалось ходить через квартиру. И если вам не открывали со стороны коридора Дракулы, не стоило и обращаться к Луиджи и объяснять ему, что звонок у двери не работает. «Постучите еще раз, – говорил Луиджи, – ничем не могу вам помочь…» А это просто означало, что Натали никого не желает видеть, что у нее много работы или что она не в настроении.

А ведь поначалу Фи-Фи был лишь постоянным клиентом магазина и только потому, что выдался на редкость суматошный и жаркий день, Луиджи провел его коридорчиком за лавкой в их квартиру.

– Натали, – сказал Луиджи, – это наш старый клиент, друзья зовут его просто Фи-Фи… У него сломался биллиард, и ему не терпится получить его обратно, пускай посидит с тобой, на улице жара несусветная, а в магазине полно народу! Я зайду за ним попозже, когда установлю, что такое стряслось с его биллиардом.

– Мишетта, – кликнула Натали, – дай закусить… Садитесь в кресло, Фи-Фи…

Фи-Фи сел в кресло, а Натали, не обращая внимания на неожиданного гостя, продолжала работать. Фи-Фи огляделся. Комната была обжита до последнего уголка, на столе бумага для рисования, был еще стол, овальный, старое кресло, обитое коричневой тканью, диван и повсюду книги, на стенах, на эмалированной печурке, на полу… Корзина для бумаг полна доверху… Солнечный луч скользнул по волосам Натали, нацелился на Ларусса, стоявшего на вращающейся этажерке… Эта особа, жена Луиджи, видимо, не собирается вступать с ним в беседу. Ну ладно, подождем, благо здесь прохладно. Дама внушительных размеров… глыбина… Нелегко, должно быть, солнцу заглядывать сюда, в нижний этаж, особенно из-за огромных деревьев, растущих под окном. Странный сад в самом сердце Парижа, среди его камней и макадама. Замурованные деревья… темно-зеленые тона. Фи-Фи встал с кресла, подошел к окну… Удивительно, до чего тихо в этой комнате. А сад-то большой. Напротив флигель с закрытыми ставнями, крыльцо, каменные ступеньки спускаются прямо в некошеную траву… Должно быть, никто никогда не выходит на это крыльцо. Фи-Фи снова уселся. Голова Натали с блестящими гладкими волосами была по-прежнему наклонена над рисунком… Тяжелый узел лежал на мощной шее. Наконец она подняла голову, показала свой гладкий лоб, ясный и бледный, как репа, долго пролежавшая в подвале. Вытащила из пучка гребешок и пригладила свои и без того гладкие волосы движением, очевидно уже давно вошедшим в привычку.

– Луиджи мне говорил о вас, – сказала она. – Если не ошибаюсь, вы летчик и вернулись откуда-то, где идет война… А что вы сейчас делаете?

– Подыхаю с тоски…

Натали понимающе покачала головой:

– Это из-за войны вы такой стали?

– Думаю, скорее из-за того, что больше не воюю. Мирная жизнь – это такая преснятина.

Вошла Мишетта с подносом и поставила его на низенький столик возле Натали. Натали налила кофе. Под шалью п рукавом угадывались очертания ее руки, очевидно толстой, как ляжка, зато пальцы были длинные, хорошей формы и ловкие.

– Ясно, – проговорила она, протягивая Фи-Фи чашку кофе, – если Луиджи в порядке исключения приводит ко мне человека, то уж обязательно подонка.

Фи-Фп поставил на столик чашку.

– Мадам!

– Это уж как вам будет угодно…

Фи-Фи не поднялся с кресла, не ушел, он снова взял чашку. В конце концов, пусть его здесь считают отбросом человечества – ему все равно, сидеть ли рядом с этой махиной или еще где-нибудь… Но коль скоро она себе позволяет… он тоже задаст ей вопрос, хотя такие непозволительные вопросы женщинам не задают.

– А как вы, мадам, ухитрились стать такой? – он обвел пальцем в воздухе силуэт Натали, но не мог удержаться и добавил: – Лицо у вас красивое.

– Вот как? – Натали поставила круглый локоть на край стола, подперла ладонью подбородок и задумчиво произнесла: – Представьте себе, как-то была я в министерстве, ну, как бывшая узница концлагеря… и проходила по коридору, а в конце коридора висело огромное зеркало. Вот я и подумала что за великанша идет навстречу? И даже оглянулась… чтобы посмотреть на нее. А оказалось – в коридоре я одна, и великанша эта – я! Просто я себя не узнала…

Фи-Фи не смеялся.

– А раньше я была тоненькая… словом, в самый раз. Но в лагере боши проделали со мной разные вещи…

– Проделали с вами… – повторил Фи-Фи и стряхнул с сигареты пепел.

– Да, миленький мой почетный бандит… А какой чудак прозвал вас Фи-Фи? Вот уж вы не Фи-Фи…

Фи-Фи хмуро объяснил, жуя каждое слово, как кончик потухшей сигареты:

– Ф. Ф. И.[2] – Фи-Фи… Тогда я был моложе. И еще не превратился в труп… Холодный и липкий на ощупь… Миленький бандит это еще куда ни шло. Но почетный… не слишком ли много чести?

– Ну-ну, ладно…

Воцарилось молчание.

– Странно все-таки, – начал Фи-Фи без улыбки.

– Что странно?

– Эта встреча в министерском зеркале.

Натали поставила чашку, окунула кисточку в тушь и начала расписывать фон рисунка.

– А потом дошло до теперешних размеров, – проговорила она, внимательно приглядываясь к движениям собственной руки. – Луиджи таскал меня по врачам. Но, надо полагать, там мне сделали нечто радикальное…

Фи-Фи раздул шею так, что чуть было не лопнул воротничок сорочки из белого шелка, и ощерил свои еще целые зубы:

– Научные гадости гаже всех прочих…

– Война способствует развитию науки, – откликнулась Натали, глядя на него поверх рисунка. – Может быть, поэтому вы скучаете без нее? А?

– Сжальтесь, мадам…

Не спрашивая разрешения хозяйки, Фи-Фи налил себе еще чашку кофе и вдруг начал говорить, говорить…

– Вы только подумайте, мадам, с тех пор как я уже не летчик… И бог свидетель, что не по своей вине я перестал летать. С тех пор как у меня в Индокитае произошли неприятности с начальством и я ушел из армии, за что только я не брался! Служил в банке, был актером, был представителем одной книжной фирмы, сотрудничал в газете… Играл на бирже… От одного бюро путешествий ездил в Португалию, Бразилию и Канаду. Меня легко берут на работу, я на первый взгляд парень подходящий, никак не подумаешь, что у меня червь в душе… Должно быть, я слишком сладкий плод. Я не люблю ни спорта, ни искусства, ни коммерции, ни любви… И дохну от скуки! Ведь нашли же вакцину против туберкулеза и полиомиелита… Да и против скуки изобретают сильные средства… радио, кино, спорт… Но, должно быть, они вроде дезинсекционных средств: вместе с паразитами убивают насекомых, которые созданы природой, чтобы бороться с этими паразитами. В конечном счете неизвестно чего от них больше – вреда или пользы. Лучший способ не скучать – это все-таки приключение, но для этого требуется отвага… А меня это больше не прельщает. Словом, скучно до одури.

Натали вздохнула.

– Плохи ваши дела… А я ничего предложить не могу. Разве что пастушью свирель. Пастух, скучающий с глазу на глаз со своими овечками, – в этом есть какой-то элемент развлечения. Нет? Мечты? Тоже нет? Тогда уж и сама не знаю…

Тут Натали чихнула. В их квартире было прохладно, и как-то не верилось, что Париж весь размяк и размок от невыносимой жары. Натали чихнула еще раз… потом второй, третий – раз десять подряд. Чихала она, как кошка, – негромко, деликатно, быстро. Фи-Фи, не сдержавшись, рассмеялся… Между двумя ап-чхи Натали попыталась объяснить.

– Дело не в этом… – проговорила она со слезами на глазах, сжимая в руке носовой платок, – но, когда я вот так чихаю, значит, где-нибудь началась буря…

– Где?

Фи-Фи корчился от смеха.

– Не важно где, в Японии или в Ницце.

Мишетта приоткрыла дверь:

– Подать горячего кофе? Да? Опять тебя, бедняжка, разобрало! Я принесла соленого масла, тетка мне из Бретани прислала.

Она ушла и прикрыла за собой дверь.

– Почему это прелестное дитя с вами на «ты» и почему при такой физиономии оно зовется Мишеттой?

Натали, чуть успокоившись, вытерла мокрые глаза:

– Потому, что ее из-за меня пытали и она ничего не сказала, и потому, что во всем французском языке нет такого нежного слова, какое могло бы определить ее суть.

Мишетта снова просунула в полуоткрытую дверь свое похожее на размалеванный череп лицо.

– Я иду за покупками, Натали, пусть мсье откроет в случае чего…

Фи-Фи поднялся, чтобы налить горячего кофе хозяйке.

– Сколько сахара? Молока надо?

– Два куска… А молока побольше. Сделайте мне тартинку и себе тоже…

Было это восемь лет назад. С тех пор они хорошо узнали друг друга.

## IV. Игры азартные и игры, требующие ловкости рук

Сегодня, как и восемь лет назад, над парижскими Улицами навис гнетущий зной. Фи-Фи, устроившись все и том же коричневом кресле, наслаждался прохладой, царившей в квартире Петраччи. В сад, правда, заглядывало желтое солнце, зато в комнате стоял сероватый полумрак. Натали отложила перо; она ждала, когда совсем стемнеет, чтобы зажечь лампу, потому что нет ничего более противоестественного, чем электрический свет при последних отблесках дня. В сумерках эта квартира в нижнем этаже парижского дома казалась еще более потаенной, чем чемодан с двойным дном. Фи-Фи только что вернулся из очередной поездки.

– По-прежнему там, напротив, ни души? – спросил он, кивнув подбородком в сторону сада, где стоял флигель с закрытыми ставнями и каменным крыльцом.

– Никого… Ну что? Как ездилось?

– Да так, ничего…

– Обедать останетесь?

– Если я вас не стесню…

– Мишетта!

Натали постучала в стенку у себя за спиной. Мишетта просунула в дверь голову.

– Мишетта, поставь прибор для Фи-Фи и предупреди Луиджи, что скоро обед. – Мишетта молча закрыла дверь. – Сейчас приходится предупреждать его заранее, иногда мы его по три раза зовем. Он теперь задумал что-то совсем неслыханное… просто революция в технике, если получится.

Фи-Фи не спросил, над чем работает Луиджи.

Когда Луиджи вошел, Фи-Фи с Натали уже кончали суп. Натали обедала за своим столом, чтобы не менять места; ходить она могла, но не любила, чтобы посторонние видели ее на ногах, в движении… Луиджи сел за овальный столик рядом с Фи-Фи, так, чтобы не очутиться спиной к Натали. Серую куртку он снял и остался в костюме, чуть обтрепанном, чуть залоснившемся. Не бродяга, не кочевник, нет, и все-таки по его виду чувствовалось, что он как-то очень слабо связан с этими местами, где прожил всю свою жизнь. Он где-то витал, был ко всему глух, слеп, нем…

– Эй! – окликнула его Натали. – Проснись!

Луиджи вздрогнул и улыбнулся жене.

– Откуда явился, Фи-Фи? – спросил он. Ему, видимо, пришлось сделать над собой усилие, чтобы заметить, что в комнате есть еще люди.

– От своих стариков… Они совсем одряхлели, вот я и решил в последний раз попытаться пожить у нас в усадьбе. Но, поверьте, это хуже ссылки.

– Да что ты… – проговорил Луиджи, будто услышал эти слова в первый, а не в сотый раз.

Фи-Фи имел невыносимую привычку повторяться.

– Видели бы вы меня в их старом домике в нашей Дордони! Комфорта там не ищи… Заросшие дорожки, под косогором ручей, где я в свое время играл с двоюродными братьями в индейцев… Ну и тоска меня взяла! Все всплыло в памяти. Детство и отрочество, амбары фермеров, девушки… Но особенно послевоенные годы. Я чуть не спятил.

Помолчали. Натали и Луиджи предпочитали не вызывать Фи-Фи на разговоры об этом времени: они уже знали все наизусть. Сейчас он им скажет, что сюрпризы, которые не спеша преподносит вам природа, тупое ее равнодушие, так же ему противны, как руки собственной матери и взгляд собственного отца. Что он очень скоро стал позором для семьи, пробыв недолгое время в ее героях. И что он предпочтет, что-угодно, лишь бы не жить там.

– Зря я туда ездил, надеялся – вдруг я изменился, а на поверку то же самое. Только пережевывал, как вол, прошлое. Это уже не передышка во времени, а полный застой. Одни лишь картины прошлого, а вот для будущего – ничего, ровно ничего. Просто невообразимо… Не могу же я осесть без дела на собственной земле и к тому же навсегда. Понятно, так продолжаться не могло, тем более что я, по-видимому, надоел моим любящим родителям, действовал им на нервы. Впрочем, я их вполне понимаю…

Натали деликатно обсасывала цыплячью косточку.

– Вы напоминаете мне Жан-Поля Гийома[3]…

– Почему это? Не вижу ни малейшего сходства. Во-первых, он не сидел на мели… А если вы добавите ко всем моим радостям, что я еще влип, когда сбывал американский электрический биллиард у Феликса…

– Что ты говоришь? Влип? – Луиджи вздрогнул, как человек, внезапно разбуженный ото сна. – У Феликса, на площади Республики?

– Да… Вообрази, полиция у Феликса! Что тут было!… Этим господам понадобилось проверить лицензии на ввоз. Что они очумели, что ли?

– Скажите на милость… – Натали пригладила гребешком свои и без того гладкие волосы.

Они не расслышали звонка, но, надо думать, Мишетта открыла, потому что дверь вдруг с грохотом распахнулась, будто на нее налегли с той стороны плечом, и в комнату ворвался новый гость.

– Только ничего не говорите, Натали! Я ее закрою, сейчас закрою! Целую ручку! Ага, подонок рода человеческого уже здесь! Привет, Фи-Фи! Добрый вечер, господин Петраччи!

– Добрый вечер, Лебрен. – Луиджи поднялся, швырнул салфетку на стол. – Я увожу с собой Фи-Фи, дообедаем завтра.

Фи-Фи безропотно встал и поплелся за Луиджи.

– Дракула – дурак! Эй, Фи-Фи! – крикнул ему вслед тот, кого звали Лебрен.

Луиджи прикрыл за собой дверь, ведущую в коридорчик. «Да, бывают дураки», – сказал он. В магазине уже были опущены железные жалюзи, Фи-Фи наткнулся на биллиард, больно ударился и застыл на месте, ожидая, когда Луиджи зажжет в подвале свет. Зажег… светлый прямоугольник двери, ступеньки…

Лампа с противовесом освещала только верстак, на котором поблескивали какие-то металлические предметы, а все остальное помещение было погружено в темноту. Лишь с трудом можно было разглядеть сводчатый потолок, нагромождение мебели. Луиджи подтянул лампу, и на столе, стоявшем возле верстака, появилась рука в натуральную величину и нога, согнутая в колене, как будто на столе сидел человек, нога в штанине, обутая в черный полуботинок на шнурках…

– Разреши, я зажгу другую лампу, – сказал Фи-Фи, – а то это логово автоматов действует мне на печенку.

Под сводом вспыхнула лампочка, тусклая, грязная. Ящики, сундуки, кофры, этажерки… все битком набито какими-то вещами самого неопределенного назначения. Позади вырисовывались голые кирпичные стены. Автоматы в зависимости от размеров стояли – побольше на полу, поменьше на полках, идущих вдоль стен, самые маленькие – на столиках и этажерках. Фи-Фи уже давным-давно пригляделся к коллекции Луиджи, но в присутствии этих человекообразных роботов с блаженной улыбкой на устах, готовых подобно бегунам сорваться по судейскому свистку с места, при виде всех этих неподвижных фигур с пружинными мускулами ему почему-то становилось не по себе… Там, в темноте, огромный клоун в костюме, расшитом блестками, висит на трапеции, готовясь сделать кульбит… Фокусник с бородкой, во фраке, склоняется над лежащей навзничь декольтированной дамой в тюлевом платье, которая по его приказанию станет парить в воздухе… «Кокетка» ждет лишь знака, чтобы вынуть из пудреницы пуховку и поднести ее к своему крошечному носику, вертя слева направо головой перед ручным зеркальцем.… В заднем углу у стены притаился некий таинственный персонаж выше человеческого роста. Зовется он «Игрок в шахматы» – турок в тюрбане сидит за ящиком, на крышке которого намалевана шахматная доска… А сколько еще других, больших и малых! Луиджи, сидя в качалке с порванным плетеным сиденьем, рядом с большим деревянным столом, где красовалась группа крошечных музыкантов и крошечных балерин в пачках, сам покачивался, словно заводной… Фи-Фи попытался отшутиться:

– К чему вся эта таинственность, о Коппелиус, ты бы отлично мог отлаять меня и при них…

– Нет, не мог! Неужели ты хочешь, чтобы весь Париж был в курсе наших дел? Так, что ли? Мне нужны деньги на лечение Натали и на работу, которую я как раз начал… А ты, ты поставил все под удар. А что будет, если меня заставят заплатить штраф?

– Да я в жизни не скажу, что взял эти биллиарды у тебя! Пойми, Луиджи!

– Можно узнать это и без тебя, напасть на след не так уж трудно…

Фи-Фи, пристроившись на краешке садового стола, рассеянно крутил ключ, приводивший в движение оркестр, расположенный на ящике. Раздались приглушенные вздохи, и крошечные музыканты зашевелились – кто двигал рукой, кто качал головой, – а балерины в пачках завертелись на месте под тоненькие механические звуки музыки, не осмеливавшейся стать мелодией.

– Послушай, Луиджи! – сказал Фи-Фи. – Со мной еще похуже штука случилась…

Балерины вертелись все медленнее и медленнее, совершая свои последние пируэты перед тем, как замереть. Качалка Луиджи тоже окаменела.

– Ну? – спросил он.

Балерины застыли, оркестр смолк.

– С теми биллиардами, которые я пристроил в Марселе… Кажется, я не имел на это права… Знаешь бармена из «Колибри», улица Жан-Мермоз? Он сегодня разбудил меня чуть свет, даже десяти не было… По его словам, какой-то тип прибыл вчера из Марселя специально, чтобы меня разыскать… Придется платить штраф три миллиона за то, что я продал биллиарды в кафе, которые закреплены, черт знает, за кем они закреплены… По-моему, за каким-то крупным дельцом… А как я мог знать, что они не свободны в своих действиях, эти самые кафе, ведь хозяева ни словом не обмолвились. Надо думать, им выгоднее было иметь дело со мной. Три миллиона штрафа, да еще аппараты конфискуют… Твои аппараты, Луиджи.

Луиджи словно застыл. Даже глаза его застыли. Как восковые. Точно он из Паноптикума. Наконец он спросил:

– Кто он?

– Корсиканец.

Луиджи прикрыл глаза, и качалка снова пришла в движение.

– Тебе повезло, сопляк, – пробормотал он. – Корсиканец мне всем обязан. И он человек чести. Передай тому парню, который тебя ищет, что это дело связано с Луиджи Петраччи…

Фи-Фи нервно присел на плетеное кресло, шаткое и скрипучее.

– А ты уверен, что зря не скомпрометируешь себя в этой истории?

– Уверен?… Ни в чем я не уверен… Просто попытаюсь. Если Корсиканец не пожелает мне помочь и прицепится к нашим биллиардам… они нас повсюду найдут, где бы мы ни были… Раз шпики уже пущены по следу, они будут действовать.

Под Фи-Фи трещало и скрипело плетеное кресло.

– Если только одни шпики, тебе бояться нечего, ты просто механик, и никаких дел с таможней у тебя нет.

Луиджи поднялся с качалки.

– Не смеши ты меня. Я дал тебе аппараты без лицензии на импорт. Ты обделал дельце… Сорок пять тысяч на полу не валяются… Но у тебя нет опыта, я обязан был это помнить. В конце концов тайная поставка биллиардов не в пустыне Сахаре совершается. Любой мальчишка, посещающий бар, опытнее тебя. И ты еще залез в угодья Корсиканца! Легкомыслие…

Луиджи, казалось, успокоился. Он подошел к верстаку и направил свет лампы, как луч прожектора, на автомат величиной всего сантиметров в пятьдесят, со склоненной головой, с задранными на голову юбками, обнаруживавшими ржавый, давно вышедший из строя механизм. Луиджи деликатно тронул пальцем шайбу, пружины… Фи-Фи поднял к нему несчастные глаза.

– Легкомыслие… – повторил Луиджи, когда первое его слово уже растворилось в тишине. – Самое точное твое определение – ты легкомыслен. И это в твои-то годы! Сколько ты денег потерял! Почему ты вечно только теряешь? Правда, тебе не везет… Но подумай, какие могут быть неприятности, да еще эти три миллиона штрафа!

В дверь постучали.

– Дракула – дурак! – крикнул черноволосый тип, по имени Лебрен. – Господин Петраччи, вас зовет Натали. Она беспокоится, не знаю почему, но беспокоится.

– Идем! – Луиджи открыл дверь. – Иди вперед, Фи-Фи. – Он выключил свет.

Натали, сидевшая перед рисовальной доской, подняла голову, взглянула на них. Луиджи положил руку рядом с ее рукой.

– Все образуется, – сказал он.

– Хорошо.

Натали опустила глаза на свой рисунок.

– Я себе налью, – заявил Лебрен, наливая кофе (вот уж действительно красивый парень), – а то Дракула опорожнит весь кофейник. Хочешь кофе, Жанина?

Теперь в комнате оказалась некая Жанина, которая, вся красная от смущения, сидела на самом краешке кресла. Фи-Фи метнул в ее сторону быстрый взгляд и, хотя душа его не лежала сейчас к таким вещам, все же подумал, что Жанина очень миленький автоматик и он не прочь поднять ее юбчонку, чтобы завести механизм.

– Господин Петраччи, – заявил Лебрен, – Натали отказалась от заказа. Компания «Миб» хочет, чтобы все их витрины были украшены автоматами, на которых стояла бы подпись Натали Петраччи. А Натали послала их подальше. Директор «Миба» мой личный друг, вот он и попросил меня походатайствовать за него…

Натали отложила перо, разогнула спину и несколько раз подряд провела гребешком по волосам.

– Я уже вам сказала, Лебрен, сейчас у меня медовый месяц с «Игроком в шахматы». Я делаю иллюстрированную серию. Вы посмотрите только, сколько книг… А когда я подумаю, что сам автомат тут же рядом… Мысль о нем не покидает меня ни днем, ни ночью. Возможно, сейчас сюда заглянет Клод, он великий скульптор, но кушать ему хочется, как и прочим смертным. Он вам сделает в тысячу раз лучше, чем я.

– Хозяин «Миба» требует автоматов, подписанных «Натали Петраччи», плевать ему на всех великих скульпторов мира. Заметьте, Натали, я занят пересадкой костных тканей и, если меня будут отвлекать посторонними вещами, брошу все к чертовой матери… Ой, что я такое говорю! Натали, он жаждет вашей подписи!

– Тогда пусть ждет своей очереди. Сейчас я увлекаюсь «Игроком». Уже уходите, Фи-Фи?

– Да… Ты мне позвонишь, Луиджи?

Фи-Фи вышел в длинный коридор Дракулы. У каждого из этих людей своя страсть… и пересадки костной ткани, и изобретения, и исследования… «Ай-да Драку-ла!» – машинально прочел он на грязной стене, освещенной розоватым светом электрической лампочки. Он ускорил шаги. «Дракула – бабник». Фи-Фи спешил: ему хотелось напиться.

## V. Детские игры

Итак, в доме № 3 по улице П. были большие квартиры для жильцов «свободных профессий» – ковры на лестницах, лифт, на каждой лестничной площадке только одна дверь, да еще двойная, черный ход; а тот же самый дом со стороны улицы Р. имел всего один-единственный вход, помещавшийся между магазином Луиджи Петраччи и красильней. Деревянная лестница, никаких ковров, три двери на каждой площадке и самые разномастные жильцы. Квартира семейства Луазель была точно такая же, как и все прочие: перегородок много, места мало. Семья состояла из госпожи Луазель, матери, ее сына Рене, его жены Денизы (супруги работали на радио) и их четырех детей, в порядке появления на сцену: Оливье, Миньоны (Маргарита), Кристо (Кристоф) и Малыша (Поль-Луи-Амеде – в честь покойного дедушки). «Давно пора, – говаривал Рене Луазель, – давно пора повесить на дверях дощечку с надписью „укомплектовано и никаких прибавлений“.

С тех пор как Малыш стал ходить без посторонней помощи, самые упоительные часы он проводил на улице вместе со своими сверстниками; ребята облюбовали для игр двор, примыкавший к мастерской Петраччи, откуда их никто не гнал. Малыш первый из Луазелей проник в лавку Луиджи, а потом увязался за Мишеттой и попал к Натали. Кристо пришел за ним и остался посмотреть, как Натали рисует… Было это год назад, и с тех пор Кристоф стал одним из самых усердных посетителей квартиры в нижнем этаже. Кристо был вдвое старше Малыша – пять и десять лет – и поэтому уже не гонял с ребятами, ходил в городскую школу на углу улицы Р., в ту самую, где когда-то учился Луиджи, – все четверги и воскресенья, каждую свободную минуту проводил у Натали. Он ей не мешал, интересовался всем, чем интересовалась она, наблюдал, как она набрасывает эскизы для иллюстрированных серий, читал вместе с ней исторические книги, смотрел картинки.

Ныне все их помыслы занимал «Игрок в шахматы». Тот самый «Игрок», о котором говорилось во всех этих книгах, где были помещены его изображения, и который, грязный, облезлый, сидел у Луиджи в подвале. С тех пор как Натали начала изучать материалы, связанные с «Игроком», чтобы изобразить в рисунках его историю, Кристо ходил смотреть на него каждый божий день. Он и сейчас пришел на него посмотреть, но дверь в подвал оказалась запертой. Луиджи куда-то ушел и унес с собой ключ.

Пристроившись у стола, Кристо, прихлебывая шоколад, разглядывал рисунки Натали и молчал. Натали, занятая рисованием, вдруг заметила, что он молчит.

– Что ты сегодня такой мрачный, Кристо?

– Нервничаю, – пояснил Кристо, – у нас в доме целая драма. Ненавижу, когда ругаются. Просто сил никаких нет.

Кристо разглядывал «рисунок № 3», изображавший внутренность ящика, за которым сидел «Шахматист».

– Не люблю, когда орут… – продолжал он. – Миньона сцепилась с бабусей. Мама заступилась за Миньону, Оливье – за бабушку. А тут еще явился папа… Сначала он захохотал и крикнул: «Всех в кутузку!», но никто не смеялся, тогда он решил их рассудить. Ха-ха! Ему же и попало! Зачем он только лезет в их дела, я вот никогда не лезу. Не люблю я, когда ему попадает.

У Кристо от носа к подбородку шли две тоненькие морщинки. Веки были коричневые, будто сквозь их прозрачную пленку просвечивал темно-каштановый зрачок, нежная кожа голубоватого оттенка, словно парижское снятое молоко. Посадка головы и шея были как у лошади, закусившей удила, подбородок квадратный – настоящий шахматный конь. Под рубашкой ходили острые лопатки, коленки, икры, все было такое худенькое, такое тоненькое – сплошные кости, маленькие руки тоже казались бескровными. Натали покачала головой.

– А ты витамины не забываешь принимать? Ну, молодец… Надо тебе на каникулы уехать.

Она снова взялась за рисунок. Но через минуту спохватилась и уточнила:

– Но, насколько я могу судить по твоим рассказам, Миньона не поругалась с бабусей, а обругала бабусю.

– Верно. Ты знаешь, бабуся не хочет, чтобы она ходила наверх к этим Менарам. – Кристо показал пальцем на потолок. – С этого-то и началось. Миньона все равно пошла, а бабуся начала плакать и сказала, что она принесет нам сверху ребеночка! А, оказывается, Миньона еще не ушла, она все слышала, открыла дверь и как закричит, что, если на то пошло, она сделает все, чтобы принести нам ребеночка. А отца у него не будет, потому что плевать ей на отца, ей главное, чтобы ребенок был только ее.

Натали захлопнула книгу, которую листала, рассеянно вслушиваясь в слова Кристо.

– Тут пришла мама и как начнет кричать: «Несчастная девочка! А любовь? Значит, тебе все равно, есть любовь или нет?» Знаешь ведь какая мама. Потом явился папа и сразу осадил Миньону. «А кто, интересно, будет кормить твоего младенца?» А Миньона как ему отрежет: «Ты, – говорит, – ты сам будешь его кормить, пока я не кончу учебу, а зато когда ты будешь старый, больной, я тебя буду кормить. Неужели же, – говорит, – ты хочешь лишить меня счастья иметь ребенка из-за каких-то паршивых денег, из-за нескольких тысяч франков?»

Кристо поднялся со стула и конец истории досказал стоя.

– Ты очень хорошо рассказал.

Кристо снова сел, допил шоколад, отнес чашку на овальный столик, смел с большого стола крошки.

– Здесь теперь чисто, дай мне Эдгара По… – Натали положила перед ним томик. – Расскажи мне все с самого начала, ну расскажи, Натали!… Ты ведь все до конца прочла. Что ты будешь делать?

– Пока я еще обдумываю… Помолчи.

Кристо замолчал. Он тоже думал об этом турке, который сидит в подвале Луиджи, прислонившись спиной к стене. Задвинут он в самый темный угол, перед ним ящик, а на ящике нарисована шахматная доска. Он куда больше Кристо… Грязный, пыльный, а на голове тюрбан… И вот внезапно этот турок, этот безликий персонаж, входит в жизнь, обрастает историей, становится чуть ли не самым главным, занимает собой весь стол Натали, заполняет все, кичится своей тайной… Наталп рассказывала Кристо о том, как отец Луиджи купил турка на аукционе.

– Натали, а что такое аукцион?

– Опять ты за свое, я тебе уже объясняла…

– Ладно, ладно… Ну а потом?

– Потом у Луиджи не было ни гроша и он решил продать турка в «Музей искусств и ремесел». Если бы это оказался настоящий «Игрок в шахматы», за него дали бы кучу денег. По так как всем известно, что Луиджи может смастерить любой автомат, его могли заподозрить, что турок не настоящий, а Луиджи не переносит, когда его подозревают.

– Ты неправильно сказала… Не Луиджи бы заподозрили, а автомат.

Натали внимательно посмотрела на Кристо.

– Что-то ты слишком мудрено говоришь…

– Мудрено? А что такое «мудрено»? Я тебе говорю, я заподозрил бы автомат, что он нехороший, а не Луиджи, раз он выдает его за хороший.

– Ты хочешь сказать, решили бы, что Луиджи ошибся?

– Пожалуй… Заподозрили бы автомат, что он нехороший…

– А Луиджи, что он сам его сделал?

– Почему Луиджи? Мог и кто-нибудь другой сделать.

– Ох, замучил! Из тебя наверняка адвокат выйдет или иезуит.

В дверь магазина постучали, и слышно было, как за дверью топчутся, свистят…

– Кристо! – крикнул за дверью Малыш. – Кристо! Натали!

– Поди отопри ему, – сказала Натали. – Почему ты так орешь, Малыш? Прямо разбойник какой-то! Должно быть, нашалил? Уйми своих собак, а то они все здесь вверх дном перевернут.

– Собаки! – крикнул Малыш. – Собаки! Тубо!

Но утихомирить бурю удалось только Кристо. Он поправил половички, придвинул стулья к столу… Два черных пуделя улеглись, уткнув морды в вытянутые лапы, лишь кончики хвостов нервно подрагивали, видимо, собаки с трудом сдерживались, чтобы не вскочить. Малыш, встав коленями на стул, налил себе минеральной воды. Малыша вечно мучит жажда, это всем известно. На нем был передничек, который, казалось, вот-вот лопнет по швам, и слишком коротенькие штанишки, не закрывавшие пухлых ляжек, а там, ниже, были круглые коленки и пара икр с выступавшими, как два яблочка, мускулами. Щеки у него были румяные и горячие даже на вид, глаза блестящие, черные, как спелые вишни.

– Что ты такое натворил? – повторила Натали. – А ну, признавайся!

Малыш слез со стула, подобрал свое оружие – какие-то деревяшки, железки – встал в позицию и выбросил вперед обе руки:

– Как я его двину! Как он упадет! А потом пиф-паф! Он встал, а нога у него деревянная!

– Вот уж врун, в первый раз такого вруна вижу! – заметил Кристо.

– Пиф-паф! – кричал Малыш, пропустив мимо ушей замечание Кристо. – Он встал, а у него обе ноги деревянные!…

Потом Малыш крикнул:

– Прощай, Натали! – и бросился к дверям. Оба пуделя, лежавшие с притворно равнодушным видом, поскакали за ним следом, волоча за собой поводки…

– Он меня уморит! – проговорила Натали, вытирая мокрые от смеха глаза. – Поди все-таки посмотри, что он там такое натворил…

Но Кристо не волновали злоключения брата, и он преспокойно уселся на прежнее место к столу Натали. Малыш был сильнее его и хитрее. И вечно что-нибудь выдумывал! Бабуся плакала, папа хохотал, а мама огорчалась, так как он все время врет. Мама говорила даже, что надо показать Малыша врачу, но ей никак не удавалось выкроить свободную минуту.

– «Поднялся, а нога деревянная!» Надо же выдумать!

– Ну, – скептически протянул Кристо, – он сегодня у нас отличился, потому так и носится… Натали, можно еще один бисквит? Спасибо… Вчера вечером папа принес из ячейки листовки, а сегодня утром не мог их найти. Мы весь дом обшарили. Малыш вернулся из детского садика, а бабушка его спрашивает: «Не видел ли ты листовок, они лежали здесь на буфете?…» А Малыш как закричит: «Я, – говорит, – их унес и роздал в садике!…»

Сегодня во вторую половину дня Натали и так уж плохо работалось, а теперь она встревожилась… Что это еще за листовки? У твоего папы не будет из-за них неприятностей? Да нет, папа сказал, что половина работы уже сделана, но пусть Малыш не трогает его вещей, ведь папа без разрешения его вещей не берет… Бабуся плакала и сказала, что со всеми этими листовками, ячейками и со всем прочил! мы в тюрьму попадем; мама заперлась в спальне и там хохотала, а папа пошел к своим за другими листовками. Хорошо еще, что Оливье, этого пижона, не было дома… Тогда было бы дело.

Но теперь Кристо срочно потребовалось узнать, нарисует ли Натали «Шахматиста», играющего в шахматы с Екатериной II? Конечно. А что сделал бы Оливье, если бы узнал, что Малыш роздал листовки в садике? Сам не знаю! Разве можно что-нибудь знать с этим чернорубашечником! Кристо, так некрасиво говорить. Твой брат вовсе не чернорубашечник!… Можно подумать, что ты его ненавидишь!

Кристо положил локти на стол, не удостоив Натали ответа… Ему хотелось знать, когда Натали по-настоящему начнет рисовать «Игрока». Только не завтра, сначала надо закончить подготовительные работы.

– Если я когда-нибудь заболею, ты к нам придешь, Натали, в прочтешь мне все, что написала, от начала до конца?

Мишетта просунула голову в дверь: пускай Кристо идет и утихомирит детвору, а то они уже настоящую войну затеяли. Кристо поцеловал Натали. «Как не хочется уходить…» Он неслышно закрыл за собой дверь, потом снова появился на пороге. «В следующий раз ты мне расскажешь, да, Натали?»

## VI. Кто теряет, тот выигрывает

Луиджи наконец позвонил Фи-Фи. Только условился о встрече: удобнее всего, если они позавтракают вместе.

Все шло благополучно, с Корсиканцем тоже все уладилось как нельзя лучше, до того хорошо, что если бы даже Фи-Фи заплатил три миллиона штрафа, ему бы вернули деньги. Хозяин подал им тушеное рагу из зайца в густом темно-коричневом соусе, и аппетитный пар приятно щекотал ноздри… Фи-Фи расцвел, даже щеки у него порозовели, а обычно лицо у него было как у трупа. Содержатели кафе внесут деньги, чтобы покрыть штраф. В прежние времена поломали бы все эти биллиарды, чтобы его проучить. Теперь народ пошел покультурнее, и, кроме того, Фи-Фи даже не из чужой шайки, а просто сопляк…

– Хорош сопляк, Луиджи, мне уже сорок два!

– С чем тебя и поздравляю.

Луиджи воспользовался случаем, чтобы преподать Фи-Фи урок. Фи-Фи скоро сможет жить на ренту, аппараты приносят регулярный доход, значит, сиди себе и поплевывай в потолок… Люди развлекаются, а ты, ты денежки гребешь. Дело куда более надежное, чем скаковые лошади, кому и знать об этом, как не Луиджи. Пусть Фи-Фи угомонится, сейчас, когда Корсиканец пошел с ними на мировую, и все будет в порядке, раз электрические биллиарды пока в ходу, а если публика их разлюбит, подыщем что-нибудь еще… Слава богу, голова пока варит. Луиджи с видом знатока отхлебнул глоток вина; он был великий гастроном, а Натали с Мишеттой его совсем избаловали.

– Все это очень мило, я тебе бесконечно признателен, – сказал Фи-Фи, – и я отлично понимаю, как мне повезло. Но, пойми же и ты меня, хоть ты меня пойми, не создан я для того, чтобы жить на ренту. Через неделю мне все осточертеет. Стоит мне пожить спокойно, я сам начинаю искать неприятностей.

Луиджи поднял стакан, поглядел на свет… Сейчас Фи-Фи начнет свои нескончаемые жалобы. Вот если бы Фи-Фи засадили в тюрьму, там бы ему действительно жизнь осточертела! Пусть-ка спросит у Натали, которая до отправки в немецкий лагерь хлебнула горя во французской одиночке. А ведь Натали – она в себе самой силы черпает, а вот Фи-Фи один в четырех стенах непременно рехнется.

– И что же у тебя на примете для будущих неприятностей? – спросил Луиджи.

– Женщина…

Луиджи поставил стакан. Это что-то новенькое! Фи-Фи, конечно, бабник, как и все прочие. Он ходок по женской части, но головы никогда не терял. Значит, что-то изменилось.

– Ну, раз так, дело плохо.

Да, дело плохо, так плохо, что Луиджи даже не может себе представить. Фи-Фи рассказал, как встретил ее в «Колибри» на улице Жан-Мермоз, этим было все сказано. И вовсе не какая-нибудь потаскушка, которая шатается по барам, а вполне современная женщина, которая умеет себя поставить. Не ее выбирают, а она сама выбирает себе мужчин. Значит, очень красивая? Красивая? Да нет, не особенно… Но как раз такая, какие сейчас требуются… Высокая, бледная… Губы без помады, веки намазаны синим, ресницы длиннейшие, накладные… Прекрасные каштановые волосы, встрепанные… Грудь как у слонихи… Известно ли Луиджи, что у слонихи прелестная розовая грудь?

– Ну, животный мир для меня… Все, что не относится к механизмам…

– Талия такая, – продолжал Фи-Фи, – что если бы стянуть пояс чуть потуже, ее перерезало бы пополам: налево торс с бюстом, а все прочее направо. – Вот она какая, значит, есть надежда, что она отучит его скучать? Ну, это еще неизвестно… Во-первых, ему нравится заниматься с ней любовью, конечно не африканские страсти, но все-таки очень приятно, а главное, все происходит весьма аккуратненько. Вечерами она являлась в «Колибри»… вокруг нее вечно мужчины, немного пили, немного танцевали, немного играли в покер с барменом… Когда Фи-Фи ее уводил, остальные роптали, а ему было лестно, не больше того. Он не желает, чтобы его пырнули ножом в бок…

Луиджи и Фи-Фи сидели одни в зале на втором этаже. На столе в застывшем соусе плавали кусочки зайца… Влажные стены, искусственные цветы грязных тонов, словом, раздолье мухам. Фи-Фи слишком много съел, слишком много выпил, и радость по поводу счастливого окончания дела с биллиардами уже успела улетучиться. Нет, десерта не надо. Они выпили кофе… Фи-Фи захотел во что бы то ни стало уплатить по счету. Нет уж, позволь, нет уж, ты меня так выручил!…

Они дошли до большого кафе на Бульварах. На этом пятачке обычная толпа имела почему-то весьма подозрительный вид… Молодые люди, в расстегнутых чуть ли не до пупа рубашках, в джинсах – и это в самом центре Парижа, – чересчур морщинистые дамы, мужчины ростом и телосложением с платяной шкаф, с такими лучше не встречаться в темном переулке, простодушные туристы… На Фи-Фи оборачивались, очевидно, из-за бритого черепа принимали его за Уилля Бриннера. В животе у него начались рези, не надо было есть рагу… «Гарсон, бутылку Виши»… Но почему эта женщина должна принести ему неприятности? Потому что она опасная особа… именно опасная… Поначалу он платил, и даже наличными. Потом, когда очутился на мели, сказал ей: «Только не сегодня, сижу без гроша…» Все-таки она утащила его с собой, потом так и пошло, впрочем, иначе и быть не могло, так как Фи-Фи это вообще не по карману. Такие певицы с собственной машиной и шикарной квартирой вовсе не стремятся перейти к вам на содержание, все равно одного мужчины на это не хватит. Просто с ума сойти, сколько они зарабатывают! Я не говорю, что у Линды куча денег, но только потому, что она картежница, а то бы… откровенно говоря, ничего в ней особенного нет, в сущности, она такая же, как и все особы, которые ловят клиентов, разъезжая на машине, моторизованные шлюхи… Когда вы садитесь в машину такой девушки, получается, что у ней над вами перевес. Не будет же неимущая девчонка сидеть за рулем собственного «ягуара» или «мерседеса». Мужчина чувствует себя отчасти избранником… У таких, как Линда, во всяком случае у самой Линды, квартиру обставлял специальный декоратор: мебель или в стиле Луи-Филиппа или английское красное дерево… широкие диваны, проигрыватель, а ванная комната таких размеров, что в ней можно ночевать… Что ей, скажите на милость, при таком образе жизни какие-то жалкие десять тысяч франков…

– Итак, по-моему, с этой стороны неприятностей не предвидится, – заметил Луиджи. – Ты что же, любовник Линды, так сказать, по ее сердечной склонности?

– Сердечной? Не смеши меня, пожалуйста. У Линды сердца и рентгеном не обнаружишь… Врожденный недостаток!

Он приводил своих приятелей к Линде. Лучше посидеть у девушки в комфортабельной квартире – надо, конечно, принести свое виски, – чем торчать в «Колибри». Приятели привели своих приятелей. Вокруг Линды всегда куча народа. И подружки у нее тоже есть. Настоящий бордель. Но только бордель, ничего противозаконного: ни наркотиков, ни торговли живым товаром. Но Линда афиширует их отношения, обращается с ним как с хозяином дома. Почему? В один прекрасный день она обвинит его в сводничестве или в каком-нибудь другом грехе… Луиджи никак не мог взять в толк: если Фи-Фи не влюблен и раз у него такие мрачные предчувствия, почему бы ему заблаговременно не смыться? Смыться? Хорошо, он смоется, а куда ему прикажете идти? Некуда ему идти, и вечера пустые.

Луиджи посмотрел на часы.

– Ну, ладно, – сказал он, – мне удалось, и на мое и на твое счастье, выручить тебя. Как бы то ни было, я сократил бы свои визиты к Линде. Я предпочитаю располагать собой и своим временем н не взваливать на других заботу о моих развлечениях… Гарсон!

Гарсон тащил тяжелый поднос с мороженым, он даже вспотел и оставался глух ко всем призывам. Вообще официанты почему-то всегда обслуживают не вас, а ваших соседей.

– Тюрьма? Ты опять о тюрьме мечтаешь? Прямо мания какая-то!

Фи-Фи старался поймать взгляд гарсона. Но тот проскользнул мимо, как кошка, и уже принимал заказ у других клиентов, где-то в дальнем углу террасы.

– Уезжай куда-нибудь, Фи-Фи, – посоветовал Луиджи. – Денежных затруднений у тебя не будет, я имею в виду доходы от биллиардов.

– Всегда у меня будут денежные затруднения. И особенно сейчас, когда я с Линдой… Я и без нее-то ухитрился чуть не в петлю угодить…

Гарсон все не подходил, и Фи-Фи опять завел свои жалобы: если человек жил так, как жил он, то есть с мыслью, что каждая минута может стать последней минутой… когда человек потерял счет таким последним минутам, нелегко привыкать к существованию, где перед тобой целая жизнь… Перед смертью человек себе ни в чем не отказывает, а он слишком долго жил так, словно должен был умереть с минуты на минуту… Не ходить к Линде из соображений осторожности, причем не известно еще, правильны ли эти соображения… Болтаться без толку и скучать еще сильнее, чем у нее, там хоть бывают хорошенькие девушки и парни вроде него, то есть такие, которые созданы совсем не для того, чем вынуждены заниматься, скандалы, риск, драки, сегодня живешь, а завтра нет тебя – вот их стихия… А они пытаются разыгрывать из себя коммивояжеров или банковских служащих!

Луиджи страдал. Он торопился, а главное, уже слышал эти сетования тысячу раз. Он с нетерпением поглядывал на кряжистый торс Фи-Фи, на его короткую сильную шею, ловко схваченную воротничком белой шелковой сорочки, на его пестренький пиджак… Этот круглый, наголо обритый череп, расплющенный как у боксера нос, губы, открывающие десны, великолепные квадратные зубы… Он снова посмотрел на часы, и, когда гарсон с равнодушной миной опять попытался прошмыгнуть стороной, он крикнул ему вслед:

– А ну, стойте! Я хочу заплатить!

У входа в метро Фи-Фи пожал руку Луиджи, еще раз поблагодарил его и вдруг сконфуженно добавил: «Скажи, ты не мог бы свести меня с Корсиканцем?» Луиджи не ответил и исчез в метро.

## VII. Честная мистификация

«Первоначально „Игрока в шахматы“ смастерили не с целью обычной мистификации, приносящей доход, а чтобы спасти от казни доблестного борца за независимость польского народа. Один польский дворянин, некто Вронский, которому раздробило обе бедренные кости во время восстания рижского гарнизона в 1776 году (четыре года спустя после раздела Польши), укрылся в Риге у русского врача Орлова. Орлову пришлось отнять Вронскому обе ноги тут же, у себя дома. Случилось так, что друг доктора, некий барон Вольфганг фон Кемпелен, приехал к доктору как раз в то время, когда он прятал у себя Вронского. Кемпелен был мадьяр, механик, родился он в 1734 году в Петербурге и славился по всей Германии своими научными трудами. Он был принят при дворе австрийской императрицы Марии-Терезы и, будучи искусным шахматистом, не раз игрывал с нею в шахматы. Для того чтобы вывезти Вронского из Риги, Кемпелен задумал построить лжеавтомат „Игрока в шахматы“, которому суждено было впоследствии привлекать к себе всеобщее любопытство в течение полувека…»

Натали прекратила чтение.

– Вот тут я и запуталась, – призналась она. – Одни уверяют, что автомат был сделан в 1769 году. А Робер Гуден называет 1776 год. Словом, слушай дальше. Не кусай губы, Кристо! «Кемпелен демонстрирует свой чудо-автомат в Туле, в Витебске, в Смоленске, в Санкт-Петербурге, где автомат играет в шахматы с самой Екатериной II и выигрывает партию к великой досаде императрицы, которая даже пытается сплутовать… Затем Кемпелен продает автомат некоему господину Отону. Тот возит его по всем крупным городам Европы; в Париже он демонстрировался в 1783 и 1784 годах. После смерти господина Отона „Игрок в шахматы“ попадает к механику Леонарду Мельцелю из Регенсбурга. В 1808 году Мель-цель сконструировал огромный механизм, который назвал „пангармоникум“, состоявший из набора различных музыкальных автоматов. Несколько раз он пытался также создать говорящий человекоподобный автомат, следуя Кемпелену, которому в 1778 году удалось соорудить автомат, внятно произносивший несколько слов. (Описание его дано в рукописи, озаглавленной „Механизм человеческой речи“, Вена, 1791 г.) Мельцель везет „Игрока“ в Америку. Эдгар По, присутствовавший на одном из сеансов, дает объяснение этому феномену в своей новелле „Игрок в шахматы“. Согласно одной записи Бодлера автомат погиб в Филадельфии во время пожара. Но, если верить Роберу Гудену, это сообщение не соответствует действительности: наследники Мельцеля, по-видимому, уступили „Игрока“ врачу из Бельвилля, который, по утверждениям одних, звался Круазье, других – Корнье; в его доме „Игрок“, надо полагать, находился вплоть до 1884 года. Механик Пьер-Мари-Эдмон Петраччи купил „Игрока в шахматы“ на аукционе в 1904 году, будучи твердо уверен, что это действительно тот самый автомат, который соорудил Кемпелен ради спасения польского дворянина. Автомат перешел по наследству к его сыну Луиджи Петраччи и находится у него и по сей день…»

Натали отложила тетрадь.

– Вот и все сведения, которые мне удалось извлечь из множества более или менее серьезных трудов.

– Пойду погляжу на него еще раз.

Когда Кристо вернулся после довольно долгого пребывания в подвале, он был бледен, глаза у него блуждали и, не обратив внимания на чашку шоколада, которую тем временем принесла Мишетта, он уселся рядом с Натали.

– Значит, все они мошенничали? Скажи, Натали? Это не настоящий автомат? Правда, не настоящий? Он не умеет играть в шахматы? А Луиджи пробовал?

– Надеюсь, ты его не трогал? Тюрбан и бурнус того и гляди рассыплются в прах. Автомат ведь не думает, значит, все они мошенничали: Кемпелен, Отон, Мель-цель, словом, все… Можно и не заглядывая внутрь понять, что они мошенничали. Ведь автомат не думает… Пока еще не думает. Предположим, что история польского патриота соответствует действительности и что в турка спрятали Вронского, чтобы вывезти его из Риги… Это вполне возможно, не забудь, что Вронский был безногий, то есть меньше человеческого роста, он легко мог поместиться внутри турка, верно ведь? Не знаю, выдумала ли я сама или, может быть, где-нибудь прочла, что Вронский был прекрасный шахматист. Во время болезни он часто играл в шахматы с доктором Орловым. Может быть, тогда-то им и пришла в голову эта мысль… История шахматной партии с Екатериной II, согласно рассказу Гудена, тоже доказывает, что на самом деле играл с ней Вронский: польский патриот должен был люто ненавидеть Екатерину, которая назначила крупную награду за его голову, и вот он победил русскую царицу в ее же собственном дворце в Петербурге! Но ты только вообрази, как же был прославлен этот «Игрок», если сама великая Екатерина милостиво изъявила желание его видеть и сыграть с ним партию! Шоколад стынет, Кристо… Не буду тебе рассказывать, сколько потов сошло с Кемпелена, когда Екатерина начала партию… Ведь Вронский не желал ей поддаваться, а Екатерина была неважной шахматисткой, но даже мысли не допускала, что кто-то посмеет у нее выиграть, потому-то она и смошенничала!

Кристо негодующе застонал: «Ай-ай-ай» – и обхватил голову руками.

– Тогда турок яростно стукнул рукой и поставил на место фигуру, которую незаметно передвинула императрица! Кемпелен чуть не умер с перепугу… Императрица в злобе вернула фигуру на прежнее место. Она не желала, чтобы пошел слух, будто она жулит… Тут турок скинул с доски все фигуры. А знаешь, как им трудно было выбраться из дворца… Потому, что Екатерина вбила себе в голову купить автомат! Словом, эту диковину «Игрока» создали хитрость, ловкость Кемпелена, а также ум и отвага Вронского пли их обоих. Вронский, вероятно, играл в шахматы так же хорошо, как современный чемпион мира, ну, скажем, Ботвинник или как он там сейчас зовется… К тому же у него была необычайно сильная воля. В те времена анестезирующих средств еще не изобрели, и доктор Орлов оперировал его без наркоза… Ампутировал обе ноги! Он напоил пациента, и все… А Вронский ему кричал: «Режьте смелее! Не бойтесь!» Это я вычитала у Гудена.

Кристо, которого тоже оперировали – вырезали миндалины, – сжался в комок… Лично он не проявил такой отваги. Когда Мишетта прошла через комнату открыть дверь со стороны коридора Дракулы, оба вздрогнули, как застигнутые врасплох влюбленные.

Пришел рассыльный из газеты за рисунками, и одновременно явился Лебрен с дамой, не с той, что в последний раз, а совсем с другой. Он вечно их менял. Началась суматоха, рассыльный ждал, стоя посреди комнаты, Лебрен пытался представить свою приятельницу, которая тоже стояла и оглядывалась с видом репортера. Кристо тем временем незаметно улизнул домой. Мишетта искала рисунки в папках. «В синей! Я же тебе говорю, в синей!» – и Натали все быстрее и быстрее проводила гребешком по волосам, стараясь навести Мишетту на след, куда могли засунуть рисунки… Конечно, как раз в эту минуту зазвонил телефон.

Кристо уже не было, Мишетта наконец обнаружила нужную папку, рассыльный удалился, телефон переключили на магазин… Но лицо Натали не расцвело обычной улыбкой. Она даже не предложила Лебрену и его подружке кофе и так явно ждала, когда незваные гости уйдут, что Лебрен сам начал торопить Беатрису попрощаться с хозяйкой. Неужели она забыла, что нынче они приглашены на обед к друзьям, а ей еще надо переодеться… Да, да, мадемуазель де Кавайяк только что прибыла из Лондона и едва успела забросить свой чемодан в гостиницу. Она работает в Лондоне, где создано бюро пропаганды французского туризма: замки Луары, места исторических сражений, «звук и свет». Впрочем, в годы оккупации Беатриса жила в Лондоне и совершала поездки в Алжир и в оккупированную Францию. Лебрен пытался в ходе разговора повыгоднее подать Беатрису, и, видя, что ему не удается заинтересовать своим рассказом Натали, громоздил и громоздил подробности в надежде, что хозяйка дома будет покорена. С сорок третьего года Беатриса де Кавайяк работала секретарем у генерала М…Энергичная и бесстрашная, она была незаменима во время важных совещаний, умела наладить связи с командующими армией, властями повсюду, сначала в Лондоне, а позже даже в оккупированной Германии. Все, кто хотел видеть генерала, должны были пройти через Беатрису! О нет, не через тюремные врата, просто очаровательный маленький привратник! Воображаю ее в военной форме, в пилотке, сидящей набекрень на каштановых кудрях, и при всем том может вести грузовик круглые сутки… Десятки раз она пересекала канал на моторке, на паруснике… Натали молчала как каменная. Наконец за гостями закрылась дверь.

Должно быть, Лебрен проводил Беатрису только до такси, потому что он тут же вернулся, сконфуженный и встревоженный. Что случилось?

– Чтобы никаких АФАТ[4] у меня в доме…

Лебрен даже забыл закурить сигарету.

– А почему, Натали?

Натали быстро провела по волосам гребешком… Что это ему вздумалось таскать к ней людей без предупреждения, налетом, ни с того ни с сего… При чем тут туризм? Она, Натали, слава богу, не парижская знаменитость, не Вогезская площадь… Очевидно, он просто хотел показать этой особе «экзотическое местечко»? Луиджи коллекционирует редкие автоматы, а он – знакомства. Он – само воплощение снобизма, но запомните раз навсегда: снобизм здесь неуместен, у них просто укромный уголок в обыкновенном парижском доме, где живет тучная женщина, и требует она только одного, чтобы ее оставили в покое… Если вы, Лебрен, хотите состоять в числе моих близких друзей, в числе завсегдатаев этого «скромного места для избранных», потрудитесь, сделайте милость, избавить меня от подобных налетов. Он, очевидно, решил, что Сопротивление… Ну разве можно быть таким глупцом! Чисто солдатская выдержка плюс прекрасное воспитание девицы из старинной католической семьи… Женщина с головой порхает себе между монастырем и Диором… Все при ней – и генеральские звезды, и красивый парень, и терновый венец… Можете держать ее при себе со всей ее родословной породистой кобылы и героическими идеями… Лебрен машинально зажег сигарету и опустился в кресло.

– Разве, по-вашему, она не красавица?!

– Послушайте, миленький мой, мне с ней не спать… А если вы с ней еще не спите, то советую поторопиться! Или поставьте ее в холодильник… И потом, вы отлично знаете, что здесь не курят. Идите курить в переднюю.

Лебрен громко расхохотался, погасил сигарету, скрестил ноги и еще глубже уселся в кресло. Сидя, он казался очень красивым, не видно было, что он коротконогий.

– Если уж на то пошло, – начал он не спеша (точно таким же голосом и так же степенно говорил он в микрофон, когда сотрудники радио приходили к нему в госпиталь с просьбой рассказать о его работах по пересадке костной ткани), – если уж на то пошло, я отдаю ей все преимущества перед Фи-Фи. Она тоже вышла из войны, как выходят из университета или политехнического института. Ваш Фи-Фи окончательно увяз в дерьме, будь он даже первейшим асом, героем и т. д. и т. п., тогда как Беатриса… если даже она с сумасшедшинкой, все-таки она полезное, деятельное существо. Она представляет все лучшее, что есть в крупной буржуазии, так сказать аристократию, вынужденную взяться за живое дело. А ведь это не так-то уж плохо. Разве нет?

Натали наводила порядок на своем столе, разбирала книги, тетради, листки, сложила их стопкой… Карандаши в стаканчик, резинки в вазочку, закрыла пузырек с тушью…

– И оборотистая на редкость, – ворчала она, не слушая Лебрена, – со всеми знакома, получает десятки приглашений на каникулы… Занимается зимним спортом, появляется в обществе знаменитостей.

– Оказывается, вы отлично знаете светские обычаи, госпожа Петраччп!

Неужели рассердился? Натали натянула на плечи шаль.

– До войны, милый мой Лебрен, мне не было и тридцати… У меня был муж, была дочка… Я ведь не такая уж старая, просто толщина меня старит, но в свое время я тоже пожила, и неплохо… А теперь можете идти.

Лебрен, уже поднявшийся было с кресла, снова сел.

– В чем дело? – спросила Натали.

– Натали, – Лебрен глядел на нее внимательно, настойчиво, умно. – Натали, почему вы хотите лишить меня своей дружбы? Вы меня третируете, гоните прочь… А ведь вы отлично знаете, что никакие АФАТ в мире… – Он низко наклонился и взял левую руку Натали, лежавшую на коленях, поцеловал ее: – Ведь вы, вы – Натали… Ухожу… Можно, зайти завтра?

Натали улыбнулась. У нее было красивое лицо, правильный овал, даже двойной подбородок лишь слегка портил линию этого овала.

## VIII. Детство

Обычно летом, в августе, «Фирма Петраччи, основанная в 1850 году», закрывалась. Натали вместе с Луиджи и Мишеттой уезжала на Юг, где ей достался в наследство от дяди деревенский дом с питомником для разведения тутового шелкопряда, но и питомник с полками, и все прочее обзаведение было брошено на произвол судьбы… С детских лет у Натали остался в ушах этот характерный шорох папиросной бумаги. Это копошились шелкопряды, пожирая листья шелковицы, которыми их кормили. Теперь питомник превратился просто в огромную нежилую комнату, где ровно ничего не происходило. Покойный дядя называл яички шелковичных червей «гренами». Покупал он грены у Пертюса и перепродавал их унциями. Занимался он также коконами и забирал их у крестьян, которым предварительно продавал грены. Когда наступало время сбора, дядя оказывался полным хозяином положения, ибо за его спиной вырисовывался силуэт всемогущего Лизилиоля, того самого, чья подпись стояла на банковских билетах и с кем таинственными узами был связан дядя. Имя Лизилиоль внушало крестьянам непоколебимое доверие. Здесь-то и жила Натали в летнее время с самого раннего детства, она любила питомник, любила дядю; впрочем, она предпочитала жить у кого угодно, лишь бы не в их домике у железнодорожного переезда, где она родилась, у кого угодно, лишь бы не там, где поезда с грохотом надвигались на нее, будто начиналось светопреставление. В питомнике только и слышно было ласковое шелестение папиросной бумаги, а вокруг все было совсем такое же, как у них возле железнодорожных путей; это был ее край – отары овец, стада быков, табуны лошадей и смелые объездчики. Мать Натали была стрелочницей, отец – путевым обходчиком. Родители отправили Натали в Париж чуть ли не девочкой, п она стала парижанкой, хотя первым ее возлюбленным был провансальский объездчик.

Как они проводили лето, что делали там Луиджи, Натали и Мишетта, никто из друзей не знал. Просто исчезали в слепящем свете солнца, жили целый месяц среди восхитительного шелковистого одиночества. Загоревшая дочерна Мишетта поддерживала связь с внешним миром – приносила хлеб, мясо, воду и вино. В знакомом с детства пейзаже Натали с первого взгляда обнаруживала свое место, оставленную после себя вмятину. Обнаруживала в соседнем карьере, в этом необъятном ослепительно белом храме, первые свои рисунки периода примитивизма в ее творчестве, выцарапанные гвоздем на мягком белом рыхлом камне. Обнаруживала там, где небо сливается с землей, темные неподвижные силуэты быков и необъезженных лошадей, выгравированных на необъятном лазоревом фоне, крохотные силуэты, не больше тех глиняных фигурок, что лепят в Провансе к Рождеству. Иной раз она дивилась, как могла она приноровиться к их парижской квартирке между улицей П. и Р., где весь кругозор замкнут, ограничен глухими стенами сада. Быть может, родимый ветер сумеет вымести весь тот яд, что она носит в себе? Но каникулы проходили слишком быстро, и приходилось уезжать, прежде чем дыханию ветра удавалось пробиться сквозь пласты жира.


Сразу же по возвращении Натали узнала от Мишетты, что семья Луазелей тоже вернулась в Париж и что Малыш заболел свинкой. Натали уселась на свое обычное место перед доской для рисования и попыталась вновь взяться за наброски «Игрока». Аккуратно сложенные листки бумаги, стопки книг, карандаши и кисточки, торчавшие букетом из стаканчика… Зазвонил телефон. Парижская жизнь вступала в свои права… Госпожа Луазель… Она попросила разрешения зайти к Натали.

Дамы не были знакомы и знали друг о друге лишь по отрывочным рассказам Кристо и Малыша. Мишетта, которая не раз видела, как по улице Р. торопливо шагает госпожа Луазель, уверяла, что она настоящая красавица, впрочем, и о господине Луазеле она говорила, что он тоже красавец.

Высокая, хорошо сложенная женщина; трудно поверить, что она – мать четырех детей. Глаза – как у Кристо. кожа век такая тонкая, что, кажется, зрачок просвечивает сквозь эту прозрачную пленку и придает ей коричневый оттенок. Если бы госпожа Луазель не находилась в таком затруднительном положении, она ни за что на свете не решилась бы… Но Малыш схватил свинку… Миньону и Оливье отправили к дяде Фердинану, а что делать с Кристо? Этот сам заявил – отдайте меня жить к Натали, ради бога простите, к госпоже Петраччи… Уже давно Дениза Луазель мечтала познакомиться с госпожой Петраччи; Кристо говорит о ней с утра до вечера, для него она высший авторитет… Прямой долг матери знать друзей своего ребенка, но у нее никогда, никогда нет времени. Просто ужас! Это радио заедает всю нашу жизнь… Дениза Луазель вела собственные передачи, а там еще интервью, поездки… она, конечно знает понаслышке госпожу Петраччи, видела ее иллюстрации – какой талант! – много слышала о ней от прислуги, от местных торговцев… Она давно мечтала лично познакомиться с госпожой Петраччи… а теперь она, в сущности, совершенно посторонний человек, является к ней просить об услуге, если говорить откровенно, попросту нелепой…

– Понимаю, – Натали провела гребешком по своим гладко причесанным волосам. – Вот только я думаю, куда мы его положим… Здесь настоящий проходной двор, вечно народ, засиживаются допоздна. Разве что на старом диване в подвальном этаже с автоматами – иного выхода нет. Правда, для впечатлительного ребенка оставаться одному на ночь в помещении со сводчатым потолком, со всеми этими автоматами… Я лично их боюсь!

– Да что вы? – госпожа Луазель рассмеялась, очевидно вспомнив все, что пришлось пережить госпоже Петраччи… И еще уверяет, что боится автоматов собственного мужа! – У нас, – произнесла она вслух, – только один Оливье нервной конституции, а у всех остальных нервы крепкие. Пошли в отца. Я-то ужасно нервная, и Оливье в меня, но только он один.

Натали постучала в стенку:

– Мишетта, кофе…

Итак, вопрос был улажен, Кристо поживет у Натали? его мать все благодарила и благодарила… Она торопилась, но все-таки посидела еще немного. Дениза Луазель была хохотушка, живая, романтическая особа… Должно быть, ей цены нет в ее родной стихии – на радио. Натали разлила кофе.

– Кофе чудесный! Но я всю ночь глаз не сомкну. – Госпожа Луазель поставила чашку. – Пожалуй, это и к лучшему с больным Малышом… А тут еще не будет Кристо! Без ребятишек в доме… Я вечно говорю о них, как о маленьких, хотя Оливье уже семнадцать, а Миньоне пятнадцать… Так тихо будет, тоскливо… Сейчас Кристо тоже у дяди Фердинана. Пора за ним ехать. У дяди нет ни жены, ни детей, ни собак, ни кошек, и все-таки нельзя навязывать ему троих… До чего же я вам признательна, мадам, безумно признательна… Как только Оливье узнал, что дома свинка, он без оглядки умчался прочь, он уверен, что свинка отрицательно действует на мужскую потенцию. Он только об этом и думает! Вообще-то он пока еще девственник. Даже Миньона говорит: «Господи, хоть бы ты скорее потерял свою невинность и перестал нам морочить голову!» Вы только вообразите себе, каково все это выслушивать моей свекрови…

Кристо говорил совсем как его мать, многословно, быстро, представлял персонажей в лицах, настоящий театр…

– Он вбил себе в голову, что девушки над ним насмехаются. Он прав – они действительно особы вредные… Послушать их, так в пятнадцать лет они уже со всем светом переспали! А на самом-то деле они невинны, абсолютно невинны. Все происходит так же, как и в наше время, как во все времена, молодые девушки влюбляются, некоторые живут с мужчинами, другие не живут, это уж вопрос темперамента, но как бы то ни было, все они без исключения черт знает что про себя выдумывают. Единственная разница та, что в наши дни девушка скрывала, если у нее был любовник, а теперь уверяет, что у нее их дюжина. И то и другое ложь! Молодые девушки – отъявленные лгуньи… Миньона тоже невесть что на себя наговаривает, а я случайно видела, как она залепила пощечину одному господину – хлоп по щеке, хлоп по другой… Пятнадцать лет…

Время шло. Госпожа Луазель уже не смеялась. Она говорила об Оливье. Он просто одержим своей девственностью, вся семья стала одержимая, только об этом и говорят. Бабуся выходит из-за стола, до того эти разговоры ее возмущают, запирается в своей комнате и плачет. Современное воспитание… дружба, товарищество, полная естественность и откровенность… Словом, говорят обо всем.

– Вы без всякой свинки превратите вашего Оливье в импотента, – серьезно заметила Натали. – Пока вы смотрите на воду, стоящую на огне, она никогда не закипит.

Верно… Дениза задумчиво разглядывала своп красивые руки, на пальце только обручальное кольцо. У них в семье еще и политические разногласия – муж коммунист, сама она сочувствующая, а Оливье придерживается противоположных взглядов… «Молодая нация»… Совсем свихнулся. Не хочется мне быть чересчур строгой к собственным детям.

По щеке Денизы скатилась слеза. Она вытащила носовой платочек.

– Странные у нас дети, мадам… Малыш такой отчаянный врун, что страшно становится. На прошлой неделе он стянул у меня из сумочки пять тысяч франков. Я буквально их обыскалась, для нас пять тысяч – большая сумма… Так я и не нашла денег, и не случайно – оказывается, Малыш угощал на нашей улице всех ребятишек! А ему и пяти еще нет. Вам повезло, что у вас нет детей.

– В таком случае отдайте мне Кристо, а? Вот видите!

– Ну, Кристо! – Лицо Денизы посветлело. – Удивительное создание, но не подумайте, что это легкий ребенок… Он может обходиться без посторонней помощи, точен, как швейцарские часы… Не знаю, кем он себя сейчас воображает, но еще недавно был космонавтом. Я просто счастлива, что он так охотно й вам идет. А главное, не стесняйтесь! Спрашивайте с него, пусть не сидит без дела, он все умеет – и по хозяйству, и на кухне, в чем надо подсобит… Вы и представить себе не можете, до чего он полезен в доме! Он все умеет, это настоящий гений домоводства… Сейчас я позвоню дяде Фердинану, скажу, чтобы он отправил к вам Кристо. Не думаю, чтобы дядя был в восторге от того, что ему навязали ребят… но ничего не поделаешь, пускай хоть на что-то сгодится. Зачем остался холостяком?! Были бы у него свои хлопоты, своя семья и не докучали бы ему чужие дети.

Совсем как Кристо, те же неожиданные повороты мысли. Мать ужасно на него походила, только чаще, чем он, смеялась.

## IX. Пещера андроидов

Через час явился сам Кристо, таща чемоданчик, а через руку у него был перекинут толстый свитер цвета бордо. Госпожа Луазель-мать – она же бабуся, – очевидно, купила оптом не меньше тонны такой шерсти и навязала для всех своих внучат различные изделия бордового цвета – свитера, носки, шарфы, перчатки, теплые шапочки… Из кармана Кристо вытащил зубную щетку, кусочек мыла, а из картонного чемоданчика – пижаму, две пары маленьких трусиков, две коротенькие рубашки, две пары носков и томик Жюля Верна.

– Я взял одного Жюля Верна… Подумал, что теперь ты расскажешь мне про «Игрока» все с начала до конца, ведь из-за каникул ты за него еще не бралась. Спать я буду в подвале? Это мама мне сказала, она не велит бояться автоматов, особенно ночью, я должен быть храбрым, потому что у Малыша свинка. Не понимаю, причем тут свинка.

– Ну, ясно же… Твоя мама имела в виду, что, раз Малыш заболел свинкой, это неприятно для всех – и для самого Малыша, и для мамы, и для всей вашей семьи… Мама боялась, что ты будешь мне мешать, но раз у Малыша свинка и другого выхода нет, ей пришлось отослать тебя к нам. Заметь, что мне твое присутствие не помешает, и я очень рада, что ты у нас поживешь… Но твоя мама считает, что ты должен быть храбрым мальчиком и не причинять нам хлопот, раз у Малыша свинка, и ей, хочешь не хочешь, пришлось поместить тебя у нас…

Кристо внимательно слушал Натали, но, когда она кончила, пожал худенькими плечами.

– И вовсе это не потому, что у Малыша свинка. Глупости какие.

Натали прервала спор, поднявшись с места. Никогда еще Кристо не видел, как она встает, передвигается… Если бы кони Марлп понеслись вдруг галопом, если бы одноножка Вандомская колонна начала вдруг прыгать вдоль улицы Кастильон, Кристо, пожалуй, не так удивился бы. В движениях Натали было что-то гармоничное, будто скользил по водам корабль, покидающий док; высокая, широкая в своем платье, как у королевы Помарэ, она, покачиваясь, легко шла по узкому коридору, ведущему в магазин.

Под самым потолком горела лампа с противовесом, ярко освещавшая только верстак Луиджи, в углах подвала залегли резкие тени. Мишетта сняла с продавленного дивана валявшиеся на нем вещи. И тут оказалось, что на сундуке стоит крошечная японочка с раскрытым веером в руке, а другой рукой она подносит к розовому своему личику маску… Раньше Кристо ее никогда не видел. Устраивая для Кристо ложе, Мишетта бесцеремонно отодвинула в сторону клоуна и фокусника с его летающей дамой… «Игрок в шахматы» находился на своем обычном месте; он сидел спиной к стене, положив левую руку на подушечку, лежавшую возле намалеванной на ящике шахматной доски, и, мягко округлив в локте правую руку, смотрел прямо перед собой единственным глазом, так как другой его глаз провалился внутрь черепа. Краска на его щеках и на ящике потрескалась, облупилась, побурела от грязи, ткань тюрбана и накинутого на плечи бурнуса посеклась, насквозь пропиталась пылью… Старый, ветхий турок.

– Скажи, Натали, а когда он играл с императрицей, он не был такой облезлый?

– Надо думать… Все стареют, и турки тоже.

– Императрица ведь была красивая, она не стала бы играть с таким уродом, да?

Мишетта окликнула Кристо, чтобы он помог ей расстелить на диване простыни.

– Зайди с другой стороны, тащи хорошенько… Какие только глупости лезут ему в голову… Твоя императрица ходила в шляпке, как старуха английская королева, носила на шее жемчуга, а шея у нее была морщинистая, будто у цыпленка, а корону небось стащила с кого-нибудь, и даже вместе с волосами… Отпусти немного конец, а то простыня криво лежит, сползет ночью…

Кристо не стал спорить с Мишеттой. На картинках Екатерина II была вроде Натали, она тоже была, толстая – откуда же у нее тогда цыплячья шея? – и не могла она носить на голове шляпку и корону одновременно, и потом императрицы сами ни с кем не дерутся и не вырывают волос. Ладно, он промолчит, не будет спорить, сейчас ему не до того. Сейчас главное то, что Малыш болен свинкой, а сам он переехал к Натали… Все это до того выводило Кристо из равновесия, что сквозь еще не совсем сошедший летний загар на щеках проступили два розовых пятна. Юркий и быстрый, словно ящерица, он скользил среди разрозненной мебели и самых удивительных вещей. Кроме японочки, здесь оказалось несколько электрических биллиардов, а рядом с турком – пианино с треугольным отверстием там, где полагается быть пюпитру, на который обычно ставят ноты… В треугольнике – валик перфорированной бумаги.

– Значит, вот кто снял у меня помещение? Здорово! – Это сказал Луиджи. – Иди сюда, я покажу тебе, как играет пианола – juke-box нашей юности. Никак не соберусь ее починить; а пока я просто ткну ее в спину, и она заиграет.

Послышался грудной протяжный хрип, и бумажный валик в треугольном отверстии начал вращаться, по клавишам пробежали невидимые руки – раздалась музыка, вычерчиваемая на клавиатуре, как строчка машинописного текста на листе бумаги. Длинные и короткие строчки, знаки восклицания, звукоподражания… Звуки отскакивали от голых кирпичных стен, как пинг-понговые мячики, терзали барабанные перепонки своим нескончаемым хрипом и бульканьем… Исполнялось что-то бравурное, гаммы пробегали из одного конца клавиатуры в другой, аккорды выжимали сразу несколько клавиш, трель билась между черными и белыми клавишами. Мишетта застыла, обеими руками прижав к груди подушку, на которую собиралась натянуть наволочку. Натали, сидевшая в дырявой качалке, раскачивалась в такт мелодии. Луиджи перебирал на столе какие-то бумажки. Пианола фальшивила, хрипела, но Кристо зачарованно смотрел на клавиатуру, по которой бегали невидимые пальцы. Потом валик замедлил ход, клавиши снова стали неподвижными и пианола замолкла. Мишетта натянула на подушку наволочку.

– Вот и все, на что способна теперь эта несчастная старушка… – Луиджи отложил в сторону свои бумаги. – Сейчас в твою честь я заведу juke-box, я его как раз починил. Если соскучишься ночью, можешь его завести. Смотри, вот жетон, бросишь его сюда, отсюда получишь обратно и заводи снова.

Потоки музыки, целое море лазури и золота затопили подвал с его полутенями, блестящего клоуна, декольте летающей дамы, атласное кимоно новой японочки, зеркальце хорошенькой «кокетки», гризетку у окошка, драгоценные камни, парчу, стальные инструменты на верстаке, черный и плоский подводный пик – Мишетту, доброго гнома Луиджи, колыхающуюся как волны Натали… В потоке бескрайних волн плавал, нырял Кристо, маленький морской конек, маленькая морская лошадка, похожий на шахматного коня, которого хранил в своем ящике старый турок. В juke-box погасли огни, музыка прекратилась. Праздник кончился.

– А теперь за дело… – Луиджи уткнулся в свои бумажки.

– Можешь здесь поиграть, только не разговаривай с Луиджи. – Натали поднялась с качалки. – Можешь даже пошуметь, ты ему не помешаешь. Он уже забыл, что ты здесь… А теперь, когда твое ложе готово, Мишетта пойдет сделает завтрак. А я ухожу к своему турку, я с приезда к нему еще не прикасалась. За завтраком увидимся, Кристо…

Натали в сопровождении Мишетты проплыла к двери, оставив Кристо среди автоматов и музыки, а спиной к нему сидел добрый, очень добрый гном.

## X. Роковые игры

Если бы Кристо не поселился в подземном погребе-кладовой у Петраччи, он не проводил бы ночей один в обществе автоматов, механических биллиардов, разнообразных аппаратов, музыкальных ящиков и всякой всячины: отверток, клещей, английских ключей, ламп, электрических проводов и батареек, кусков стекла, обрезков материи, толя, ваты, картона, бечевок, проволоки, золотой и серебряной фольги, кукольных голов в париках и без париков, рук и ног из папье-маше и фарфора… Один в четырех стенах… Никогда в жизни он еще не бывал один, ни днем, ни ночью. Спал он дома в одной комнате с Малышом и Миньоной, Миньона помещалась за ширмой. И вот он один, и все в полном его распоряжении – и пространство подвала, и тишина… Глубокий, огромный, темный даже днем подвал – на уровне тротуара приходились только четвертушки окон – приобретал ночами иные размеры… Блестки, тюль, атлас начинали сверкать, как на театральных подмостках; клоуны, музыканты, танцовщицы, полишинели, обезьяны, птички принимали нарочито театральные позы… Кристо не боялся; это же куклы, такие же глупенькие, как куклы Миньоны, с той лишь разницей, что искусные люди научили их делать несколько движений, вот они и повторяют их без конца. Кристо снова и снова заводил игрушки, включал электрические автоматы, но повторение все одних и тех же жестов, улыбок, взглядов, вся эта застывшая иллюзия вскоре привела его в странное и возбужденное состояние духа. Первые дни после водворения у Петраччи он ходил бледный и нервный.

– Слишком много ты возишься с автоматами, – догадалась Натали, которую нельзя было провести, – пари держу, что ты их целые ночи напролет заводишь.

– Иногда, – признался Кристо. – Они меня раздражают.

– Тогда потрудись их не трогать, балбес ты этакий, – рассердился Луиджи.

Но когда Луиджи начал чинить хоровод танцовщиц, каждая величиной с детскую ладошку, все на свете померкло в глазах Кристо. С этих-то крошечных танцовщиц, которые кружились сначала в одну сторону, а потом в другую под звуки тоненькой музыки, готовой, казалось, оборваться в любую минуту, все и пошло – Кристо пристрастился к механизмам. Все прочее отступило на задний план, и остались лишь винтики и пружинки, а главное – их загадочное взаимодействие, то, как они сцеплены, связаны, как они вращаются, как движутся вперед, потом назад, раскачиваются. С двумя танцовщицами из шести что-то не ладилось, они не желали слушаться завода… Сидя у стола, Луиджи исследовал механизм, старался обнаружить сносившуюся или заржавевшую деталь, заменял новой, которую раскапывал среди завала на верстаке, подпиливал, смазывал, подвинчивал, подтягивал. Проходили часы – короче самой короткой секунды. Когда танцовщицы плавно закружились все разом и музыка заиграла так, что не пропадало ни одной нотки, Кристо очнулся и обнаружил, что сидит на своей табуретке.

– Завтра мы их почистим и подкрасим… Что это у тебя такой странный вид? Ты здоров? Ого, уже восемь часов! Ты еще не ел, должно быть от этого…

Ни тот, ни другой даже не заметили Мишетты, хотя она дважды заглядывала в подвал.

Кристо жил в царстве поделок – то смотрел, как работает Луиджи, то играл один, что-то мастерил, что-то строил… Иной раз спрашивал у Луиджи совета, напряженно слушал его, переносясь в другой мир, будто читал заманчивую книгу, забывая о собственном существовании, не чувствуя собственного тела. Он не приставал к Луиджи, догадывался, когда тому хочется поработать спокойно, и устроил себе в подвале на садовом столе собственный уголок. Не усложнил он и жизни Мишетты, сам стелил за собой постель, помогал ей накрывать на стол, любил заглянуть в мастерские Петраччи, помещавшиеся во дворе дома № 34, и являлся к Натали, как и прежде, с визитом, пока в столовую еще не набились обычные гости. Мать Кристо звонила каждый день, и каждый день, остановись на минутку другую у окна магазина, посылала сынишке через стекло витрины воздушные поцелуи и улыбки. Случалось, она держала на поводке двух пуделей; которые визжали, лаяли и натягивали сворку. Приходила также и бабуся, госпожа Луазель-старшая, пожелать Кристо через стекло доброго утра – видеть внука и не слышать, не иметь возможности поцеловать его было выше ее сил. Бабуся вытаскивала носовой платок и поспешно удалялась. Господин Луазель рано утром, проезжая на своей малолитражке, гудел, махал рукой «здрасьте, здрасьте» и катил дальше.

Потом Лундяш высылал Кристо из магазина. Клиенты любили поговорить с хозяином приватно, да и сам Луиджи не так уж горел желанием отвечать на многочисленные вопросы мальчугана. Владельцы игорных автоматов, люди не всегда… Тем более что Кристо уже изложил свою точку зрения на азартные игры: должен существовать способ, позволяющий исчислить все случаи… и наверняка выигрывать. Луиджи отрезал: случай не поддается исчислению, главное, не болтайся ты здесь. К тому же все аппараты для азартных игр во Франции запрещены, заруби себе это на носу. Сейчас разрешены только игры, требующие ловкости, скажем электрический биллиард… II давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь другом… Почему на клиенте была розовая рубашка? Откуда же я знаю! Не заметил я его перстня. Не заметил, что у него противная физиономия. Слушай, поговорим о чем-нибудь другом, а?… Иди куда хочешь, только не торчи в магазине! Да, да, можешь заглянуть в мастерские.


Этой милости Кристо удостоился только благодаря чрезвычайным обстоятельствам, в которых он очутился. Кристо подымался по расшатанной лестнице, которая брала начало на мощеном дворе дома № 32 и вела прямо в первую мастерскую, самую большую, с машинами. Рабочие встречали его улыбкой. Кристо знал их всех в лицо, но здесь, у станков, они были какие-то совсем другие. Когда Кристо пришел сюда в первый раз, с машинами его познакомил низенький старичок, по имени Андре. Среди всех этих токарных. станков, электропаяльников, сверлильных станков с целым набором различных сверл, пил для дерева Кристо сразу выделил большие ножницы для резания металла: они были похожи на полузакрытый глаз, который в этой безобидной мастерской высматривал его, Кристо, своим палаческим взглядом. «Вот бы ими маникюр сделать!» – сказал Кристо, для верности пряча руки за спину, а Андре покачал головой: «Смотри, не трогай!» И с тех пор всякий раз, когда Кристо проходил по огромной мастерской и чувствовал на себе взгляд этого по-восточному подмалеванного черной тушью глаза, он поспешно опускал веки. Когда ножницы работали и концы их широко раздвигались, они уже не походили на глаз и послушно резали металлические полосы, которые им подсовывали.

Затем Андре подвел Кристо к молодому рабочему и сказал: «Побудь с Марселем, сынок, он тебе объяснит что к чему» – и вернулся к своим ножницам. Кристо, стоя рядом с Марселем, ждал, но тот, видно, ничего не собирался объяснять. Он склонился над маленьким голым человечком, установленным на подставке, с круглым, тоже голым, без парика, черепом, с повисшими в суставах ножками. Металлические проволочки соединяли ручки и ножки человека со спрятанным в цоколе механизмом. Наконец Кристо не выдержал:

– Что это такое? Как он движется?

– Кулачковый вал, – ответил Марсель, показывая на находящийся внутри вал, на который были нанизаны детали различных конфигураций, и включил механизм: вал начал вращаться, и человечек согнул руку в локте, поднял ее, повернул голову налево, повернул ее направо. Все его жесты были до странности похожи на жесты живого человека, подражание здесь достигало совершенства.

– Как же он движется? – Кристо даже рот раскрыл от удивления.

– Вал вращается… движение через проволоку сообщается кукле. От этих кулачков зависит движение куклы и продолжительность завода. Вот я и определяю конфигурацию этих кулачков.

– А проволока? Ее видно.

– Куклы же одетые, дурачок! Это пастух.

Марсель изъяснялся телеграфным стилем и ничего не объяснял, но он был молодой, п Кристо в его обществе не чувствовал смущения. Потом Марсель повел Кристо в соседнее помещение поменьше размером, где находилась инструментальная. Тыча пальцем, он объявлял без передышки: «Токарный станок… сверлильный станок… тиски…», как будто Кристо мог что-нибудь понять. Отсюда он провел Кристо в неуютный коридорчик, где под ногами расходились доски пола, а стены, некогда побеленные известкой, облупились и на них висели железные листы, связки металлических деталей. «Исторический музей», – сказал Марсель и снял с гвоздя большое проволочное кольцо, на котором вместо ключей болтались кусочки металла. «Внутренности автоматов, – пояснил он. – Здесь образцы механизмов каждого автомата, выпущенные фирмой Петраччи». И он снова надел на гвоздь проволочное кольцо.

Коридор вел в темную, тускло освещенную комнату. «Картонажная, – объяснил Марсель. – Побудь здесь, а потом приходи ко мне. У меня под лестницей есть свой чуланчик».

– Значит, пришел учиться? – Мастер картонажного Цеха оказался брюзгой. – Только предупреждаю, у меня ничему не научишься… Там, где американцы делают в два приема все три операции, я трачу несколько часов. Беру бумагу и вклеиваю в полую часть гипсовой маски лист за листом… Муляж делается по модели госпожи Петраччи… Лист за листом, пока наконец не получится, скажем, картонное туловище собаки. А американцы выливают в форму особый состав и дают ему затвердеть. Картонажные работы вручную! А они там в два приема производят три операции… Ну и гады! А главное, поди узнай, с чем они работают… Говорят, что-то вроде каучука… Даже господину Луиджи, а уж на что он ловок, не удалось ничего узнать. Вот за той дверью, сынок, находится швейная мастерская. Иди туда. Когда тебе надоест, работницы покажут, где выход…

В швейной мастерской Кристо с первого же дня встретили улыбками, так его забаловали, что он полюбил сюда ходить. Ласковее всех с ним обращалась длинная Мари, и Кристо преимущественно держался поблизости от нее. Мастерская, загроможденная, как чулан. С потолка местами осыпалась штукатурка, обнажив массивные коричневые балки, оконные стекла до того грязные, что вполне можно было обходиться без занавесок. Все здесь было колченогое – табуретки, стулья с продавленными сиденьями, была даже хромоножка Сели, самая молоденькая из пяти работниц, которая всегда припасала для Кристо конфетку. Прочно стоял на ногах только стол, занимавший почти всю комнату, тяжелый, громоздкий, широкий, незыблемый. Работницы сидели вокруг этого стола, заваленного скелетиками игрушек, показывавших свои металлические внутренности, куклами без платьиц, медвежатами и кошками без шкурки. Обрезки материи, кусочки кроличьего меха валялись прямо среди игрушек; в центре стола на спиртовке варился клей. Стены почти сплошь, сверху донизу, были увешаны пакетами, где хранились лекала, по которым работницы выкраивали куклам платья, будто для живого человека. Тут же красовались портреты кинозвезд, приколотые к стене прямо булавками, и репродукции с известных картин, бог весть как сюда попавшие. Работницы одевали на медвежат, зайчиков, кошек меховые рукавчики, меховые штанишки, обтягивали мехом спинку и животик, затем сшивали все вместе и подключали каждую уже одетую игрушку к находившемуся посреди стола штепселю: одевая игрушку, недолго и повредить механизм, а механизм штука деликатная. Маленькие игрушки, полностью экипированные и готовые к отправке, ждали очереди на полках, большие – прямо на полу с рассохшимися досками. Иногда поступал заказ на нестандартно большую вещь, которую делали в единственном экземпляре, скажем, слона величиной с Кристо. Кристо увидел слона, только когда его покрасили и поставили сушить рядом с костюмерной. Когда слон подымал хобот, оттуда начинала бить тоненькая струйка воды, струйка попадала в зайчика, сидевшего напротив, и зайчик открывал зонтик! Кристо хохотал, как будто его щекотали, а когда он хохотал, то становился ужасно похож на свою маму. Слона, пускавшего струйку воды, и зайчика с зонтиком быстро отправили заказчику, так что Кристо они еще не успели надоесть. Иначе со слоном произошло бы то же самое, что и со всеми прочими игрушками: увидев новый автомат, Кристо поначалу хохотал и веселился, но вскоре эти без устали повторявшиеся движения начинали действовать ему на нервы и он становился просто невыносимым. Луиджи подарил ему несколько старых заводных игрушек. Кристо разбирал, а потом собирал их и стал гораздо спокойнее, узнав, что у них там в животе и почему они движутся, он теперь более снисходительно относился к этим несчастным болванчикам, которые только и умеют, что повторять какой-нибудь один трюк. Но механик, создавший механизм, вызвавший к жизни все эти жесты и трюки, был человек хитроумный, и из уважения к механику Кристо забывал о смехотворно нелепых жестах заводных игрушек.

## XI. Рождение замысла

После Луиджи самым большим авторитетом в области механики и предметом постоянного восхищения Кристо был молодой рабочий Марсель, который пригласил его к себе в чуланчик под деревянной лестницей во дворе. Луиджи отдал в собственность Марселя для его личных работ этот чуланчик, считая, как и Кристо, что Марсель человек исключительных способностей. Кристо повадился ходить в чуланчик каждый божий день. Марсель объяснял не так хорошо, как Луиджи; некоторые вещи казались ему настолько простыми, что Кристо никак не удавалось заставить его понять, что он, Кристо, ничего не понимает. Марсель мастерил разные забавные штучки, которые затем продавал на Бульварах, чтобы подработать. Но как ему удавалось уговаривать покупателей, раз он от силы произносил одно слово в час, был вроде немой? Недаром же его в мастерских прозвали Марсель Великий Немой. Когда они сидели в чуланчике вдвоем, Кристо – болтун от природы, так же как и его мать, – говорил еще больше, чем обычно, а Марсель тем временем молча трудился над крошечным пожарным, который лез вверх по проволоке: для этого требовалось тихонько потягивать одной рукой кольцо на конце веревки, которую держали вертикально в другой руке; при каждом легком подергивании пожарный маленькими скачками передвигался вверх по веревке. Так как Марсель изготовлял пожарных дюжинами, Кристо, приглядевшись к работе, научился пропускать проволочки в отверстия на ногах и руках пожарного, вырезанного из легкого металла, но никак не мог взять в толк, почему пожарный соглашается лезть вверх. Кое-какие секреты Марселя были столь очевидны, что вам оставалось только воскликнуть: «Ну, ясно! Как это я не додумался!» Другие были хитроумнее, но Марсель ничего не объяснял, а только говорил: «Разбери и посмотри сам». А потом: «Собери и сам посмотри!»

Марсель недавно пришел из армии и с виду был настоящий деревенский парень, который вдруг нежданно-негаданно очутился в Париже. Но на самом же деле Париж не был загадкой для этого сына Монмартра. Сам того не желая, Марсель вводил людей в заблуждение – хоть этот рослый парень и казался вялым и неуклюжим, был звездой и гордостью своей футбольной команды. И Луиджи, узнав Марселя поближе, устраивал так, чтобы при заключении торговых сделок, при подписании всяких документов Марсель находился с ним рядом, у того было непогрешимое чутье, позволявшее безошибочно разгадывать козни противной стороны. И наконец он был превосходный шахматист, и именно с ним Кристо сыграл свою первую партию в шахматы.

В сущности, загадочное молчание Марселя Великого Немого пошло на пользу Кристо не меньше, чем объяснения Луиджи. Разбирая и собирая маленьких пожарных – Кристо уносил их к себе в подвал и, дрожа от нетерпения, ломал над ними голову, – он наконец докопался. В один незабываемый день он притащил Марселю пожарного, которого сам собрал из частей и который ловко, лез вверх по веревочке. Марсель поздравил его улыбкой – возможно, именно с такой улыбкой на лице он продавал своих пожарных, заменяя обычные разглагольствования торговцев, – и проговорил: «Хорошо!» Эта похвала до такой степени разожгла любовь Кристо к Марселю, что он решил поверить ему самую тайную свою мечту, хотя дружба их длилась неполных три недели.

– Если я сумею, Марсель, я сделаю автомат, который будет повторять одни и те же движения ради чего-то…

Марсель подождал продолжения и, не дождавшись, заметил:

– Неясно.

– Что же тут неясного! Он будет повторять все одно и то же, чтобы что-то сказать…

– А что? «Пейте минеральную воду»?

– Да нет, – завопил Кристо и от нетерпения попытался даже обежать чуланчик, где невозможно было повернуться. – Как ты не понимаешь! Просто на нервы действуешь! Что-нибудь хорошее, по-настоящему хорошее… – Кристо забрался на высокий табурет и вдруг, вспыхнув, выпалил: – Знаешь, я сделаю картину… Красивую-красивую… Как у Луиджи в подвале, только еще красивее. Помнишь, у него есть картина с настоящими часами на колокольне? А я сделаю картину, где будут не только часы, которые ходят…

Марсель подумал с минуту, потом заявил:

– Неясно.

Кристо страдал по-настоящему.

– Когда ты мне ничего не объясняешь, я ведь не говорю тебе: «неясно, неясно»! Я сам мучаюсь! Сам стараюсь понять!

– Понимать-то еще нечего.

– Да как же так! Например, я сделаю Натали…

– Ага! – буркнул Марсель.

– …а кругом нее всех ее гостей. И Натали всех кормит. Что, не красиво, а?

– Красиво.

– Все гости будут нарисованы, а рука Натали будет выходить из картины, будет двигаться, раскладывать всем еду…

– Ну, это недалеко от часов ушло.

– Ты так думаешь? – Кристо совсем упал духом. – Что же ты тогда предлагаешь?

– Ничего.

– Значит, тебе не нравится? Ты не хочешь вместе со мной сделать живую картину?

– Хочу. Не думал, что придется с тобой вместе делать, а вообще хочу.

– Ой!

Марсель вытащил из ящика лист белого картона, положил его на конторку, которую каким-то чудом занесло в чулан.

– Рисуй все, как видишь.

– Мне слишком высоко.

Марсель придвинул к конторке табуретку, Кристо уселся на нее, словно у стойки бара, и под деревянной лестницей воцарилось молчание. Оба работали.

Когда Кристо протянул свой рисунок Марселю, тот, мельком взглянув на него, сказал:

– Если бы я умел играть на рояле, уж я бы играл хорошо…

Опять Марсель говорил загадками, а Кристо приходилось их разгадывать! Однако на сей раз Марсель соизволил объяснить:

– Если бы ты умел рисовать, ты рисовал бы гораздо лучше тех, кто умеет рисовать. Не расстраивайся. Еще научишься. Только не торопись. Рисуй каждый божий день. Думай хорошенько. В следующем году можно будет сделать Натали подарок ко дню рождения – механическую картину. Или через два года. Или через три.

## XII. Чтобы в один прекрасный день ты вспомнил

Естественно, что день Кристо при таких обстоятельствах был загружен до отказа. Когда наступало время обеда, он уже окончательно выдыхался, потому что успевал побывать в мастерской, в подвале, где он ночевал, помочь по хозяйству Мишетте и посидеть с Натали.

В этот вечер посторонних не было, и Натали села обедать за овальный стол вместе с Луиджи и Кристо. Кристо устало рухнул на стул, он совсем выбился из сил.

– Ты что? – осведомилась Натали. – Не болен ли?

– Слишком уж много дел, я ничего не успеваю.

– А ты не суетись, – посоветовал Луиджи, – видишь, я же все делаю без суеты… Не будешь суетиться – выиграешь время.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Музыкальные автоматы (англ.).

2

Ф. Ф. И. – (Forces Franсais Interieurs) – Французские внутренние силы – организация, созданная в годы Сопротивления. – Здесь и далее примечания редактора.

3

Герой нашумевшего уголовного процесса.

4

АФАТ (Auxiliaires fеminins de l'Armеe de Terre) – военная женская организация в деголлевской армии Сопротивления.