# Кувырок через голову

Зоя Евгеньевна Журавлева

Герои этого произведения – пес Фингал, кошка Мария-Антуанетта, две птички, уж Константин, десятилетняя девочка Ася, ее мама и папа, а также хозяин крысы и многие другие… В Асиной семье хватает места и для веселых игр и общения с родителями и конечно же для животных, которых мама и папа сами с восторгом тащат в дом.

## Вечернее разложение

На батарее спит кошка Мария-Антуанетта, обняв ее лапами.

Фингала не видно, он под столом, только кожаный нос чернеет и блестят глаза. На нем, распластавшись, спит белая крыса Нюра (но она все равно – Лариса), и длинный хвост ее чуть подрагивает.

В кухонное окно видно немножко крыши, и эта крыша сейчас гудит. Будто кто-то, неловкий, большой бродит по ней сейчас, невидимый в сумерках. Это ветер бродит. Но в кухне тепло.

Мама лежит на диване. Лицом вверх, руки закинуты за голову, острые локти торчат. Смотрит куда-то вверх, в пустой потолок. Когда мама так смотрит, папа, если он дома, сразу хватает газету и начинает у нее перед глазами махать: «Ты где? Ты где?»

Мама лежала-лежала. Вдруг говорит:

– Аська, а если нам козу завести, а?…

Ася увидела. Жухлый газон перед домом. Снегу еще нет, но трава уже мерклая, жестко шуршит под ногой. Коза идет по газону, как королева, и мохнатые бока ее важно колышутся. Изо рта торчит астра. Нет, георгин, он пышный. Троллейбус остановился возле газона, скинул уши в траву, пассажиры тычут пальцами и смеются. А из подворотни уже бежит, переваливаясь, толстая дворничиха и кричит толстым голосом: «С ума посходили! Козы посередь города!»

– Где? Прямо в городе?

– А при чем тут город? – удивилась мама. – Здесь, в квартире. Утром откроешь глаза, а из кухни по коридору уже цок-цок-цок. И такая лукавая бородатая морда, а?!

– Бородатый – это козел, – поправила Ася.

– Все ты знаешь, – обиделась мама. – Коза тоже бывает, я помню.

Она уже не лежит. Вскочила. Глаза теперь хитрые, без всякой потусторонности. Это папа ей говорит: «Пожалуйста, не смотри на нас такими потусторонними глазами!» Мама не понимает, что папа выдумал. «Я не на вас вовсе смотрю, я – мимо вас». -»Тем более – мимо», – обижается папа. Ася хочет тоже вмешаться, заступиться, что ли, за папу. Но папа тихонько толкает ее, уже тащит из комнаты: «Не мешай маме. Пошли!» Ася еще упирается в коридоре: «Она все равно ничего не делает». Папа хватает ее на руки, тащит, смеется:

«Делает. Да не твоего ума дело». – «А чьего?» – «А не твоего!» Папа смеется, подкидывает Асю. Но она вырывается: «Нет, правда, – скажи?!» Вдруг папа поставил Асю на пол и говорит: «Она думает». Ой, Ася чуть не упала со смеху. Ничего себе: дело! «Я тоже думаю!» – «Вот за это я тебя уважаю. Думай дальше». И папа серьезно так на Асю взглянул…

Это Ася раньше не понимала, маленькая была. Теперь-то она понимает. Мама пишет повесть. Раньше у нее получалось, это же ее работа. Но сейчас вряд ли получится, она сама говорит…

– Может, коза бы меня стимулировала, – размечталась мама.

Непонятно, что бы ей эта коза. Но не хочется спрашивать. Мама сама нипочем не скажет, а пошлет Асю за словарем. Придется тащиться в большую комнату, приставлять стул, лезть на стеллаж. Словари стоят тесно, и один обязательно упадет.

– И чего мы будем с ней делать? – уклончиво уточняет Ася.

– Поставим в сервант, – смеется мама. – У меня была знакомая коза, она всегда стояла в серванте и блестела.

– А как она туда залезала?

– Кто ее знает. Залезала – и все.

– У нас и серванта нет, – напомнила Ася.

– Вот видишь, – вздохнула мама. – Даже серванта нет. В него чашки надо. Чашек, признаться, тоже негусто. Ты мою кружку случайно не видела?

– Видела. Она в помойном ведре. Ее Туся ночью с буфета скинула, но я все осколки потом собрала.

– Ну, Туська! – грозно сказала мама.

Кошка Мария-Антуанетта сразу подняла голову от батареи, открыла глаза и сказала: «Гррн!» Но не спрыгнула. Мария-Антуанетта ужасно отзывчивая, всегда сразу ответит.

– Опять она хозяйничает, – сказала мама.

Фингал под столом завозился и на всякий случай виновато шаркнул хвостом, печальные глаза его подобострастно взблеснули.

– А ты при чем? – удивилась мама. – Набезобразничал и молчи!

Днем, пока Ася в школе, Фингал опять на диване валялся. Мама вошла, а ему даже спрыгнуть лень – лежит и моргает. Весь диван теперь в шерсти, снова надо чистить…

А Мария-Антуанетта, будто ее не касается, опять уже спит. Обняла горячую батарею. Лапы у нее черные, а сама Мария-Антуанетта кофейная, цвета «кофе натуральный со сгущенкой без сахара», как папа всем объясняет. Этот цвет ей полагается по породе, ведь она чистокровно сиамская, не какая-нибудь.

Ночью в кухне Мария-Антуанетта одна. И, конечно, хозяйничает. Гремит кастрюлями на плите, Асе в комнате слышно. Открывает буфет и выбрасывает оттуда, что может. Тарелки она, например, не может. Тарелок поэтому пока много. А рюмок почти что нет. Рюмки Мария-Антуанетта с грохотом гоняет по кухне. Их утром в разных углах находят. Иногда они утром целые, но редко. Печенье тоже находят на полу, Мария-Антуанетта его любит погрызть. Мама предполагает, что она и по столу ходит. Но этого никто не видел. Печенье она, может быть, тоже в буфете берет, из пакета, а вовсе не обязательно со стола. Папа утром сердится и грозит Марии-Антуанетте облезлым веником, а мама его останавливает: «Брось! Должен же кто-то в дому жить полной жизнью?!» Но свою кружку ей сейчас жалко.

– Хоть стакан бы какой-нибудь недобитый…

Нашла, наконец, и шагнула к раковине. Холодную воду опять будет пить прямо из-под крана. Асе, кстати, не разрешает.

– И этот тут, здрасьте! – сказала мама.

Увидела ужа Константина. Ася забыла предупредить: Константин ведь нежится в раковине! Ася сама воду ему пустила. Заметил маму, булькнул и ушел с головой под воду. Но сразу вынырнул, потому что мелко. Если было бы глубоко, Константин все равно сразу бы вынырнул, потому что он любопытный.

– А этот почему здесь? – удивилась мама.

Вытащила затычку. Вода забулькала. Константин нехотя вылез из раковины, спустился на пол по стиральной машине, которая рядом, и поструился через кухню к буфету. Мария-Антуанетта соскочила с батареи, понюхала мокрого Константина, чихнула и вспрыгнула на батарею обратно.

– Эта раковина для мытья посуды, Настасья, – сказала мама противным воспитательным голосом. – На то ванная есть.

– Там лохматый сохнет, – объяснила Ася.

– Не в самой же ванне!

– В самой ванне он мокнет. Его знаешь там сколько!

– Могу себе представить, – вздохнула мама. Она вздохнула, что опять папа своими фотографиями захламляет квартиру. Куда ни сунешься – всюду карточки, сохнут, мокнут, глянцуются или лежат под прессом. – Это какой – лохматый?

– Такой… – Ася показала.

Всеми пальцами себе в волосы влезла и как следует там прошлась. Сразу хорошо встали: дыбом. У Аси волосы жесткие, черные, когда на улице сыро – чуть завиваются на концах, а вообще-то – прямые. Глаза чуть-чуть раскосые, желтые. Скулы тоже есть, и на них румянец, просто такая кожа – тугая. «Чингисхан какой-то», – говорит мама. А папа смеется: «Она никогда не была красивой, но всегда была чертовски мила». Это одна знаменитая актриса про себя говорила, папа читал. Может, даже слышал. Он в театре работает, фотографом, вполне мог и слышать.

– А, – мама сразу поняла. – Это поэт.

Может, и поэт. Папа их иногда снимает, для книжки. Потом книжка выйдет, а впереди, сразу как откроешь, – фотография: портрет автора. Это папа делал. «Я вам книжку обязательно подарю, – говорит папе каждый автор, улыбаясь потом в коридоре. – Обязательно!» И долго жмет папе руку, извиняется за беспокойство, что вот он причинил папе столько хлопот, у него немножко такое лицо, он сам знает. Но папа так его замечательно снял! Схватил самую суть! Папа – наоборот – говорит, что лицо хорошее, есть с чем повозиться, с таким лицом, но папа на этот раз не очень, честно говоря, схватил, свет не совсем был тот…

А потом они забывают дарить. Папа придет: «Книжка-то уже в продаже была!» – «Ну и что?» – невнимательно удивится мама. «Опять забыл подарить». – «Юрка, ну до того ль человеку, когда книжка вышла? – смеется мама. – Ему долги раздать надо!» – «Все-таки хотелось иметь, – вздыхает папа. – Я, может, старался». – «Вот и будь доволен», – смеется мама.

Но сейчас она не смеется. Ходит по кухне и старается наступить Фингалу на хвост. Дался ей этот хвост! Вот, опять попала. Фингал осторожно втягивает свой хвост под стол, но молчит. Знает, что никто его пока не прощал. Ага, снова попала.

– Ему же больно, – сказала Ася.

– Что? – мама будто не слышала, но наступать перестала. Вдруг говорит. – Хоть б

кто-нибудь позвонил! Возможно, это бы меня стимулировало. Да, не исключено…

– Ты телефон выдернула, – напомнила Ася.

– Это не имеет значения…

Ничего себе: не имеет! Мама часто телефон отключает. Он ей мешает думать. Но сейчас она все равно не думает! Бродит по кухне, держит себя руками за локти. Папа, если он дома, сразу говорит: «Не горбись!» А мама только отмахивается: «Мне так удобней». Она всегда по-своему делает, как ей удобней. Но ведь сейчас все равно – думай, не думай, если не получается?!

– Включить? – предложила Ася.

– Не надо, – мама даже не обернулась.

Легла опять на диван, лицом вниз, и глядит неизвестно куда.

– Давай карту посмотрим, – предложила Ася.

– Это, пожалуй, мысль…

Сразу повеселела. Все-таки Ася свою маму знает, чем ее возьмешь. Развернула карту. И сама рядом с мамой легла.

– Ух, какая страна огромная, Чингисхан!

Ася ткнула пальцем подальше, к самому краю. Она свою маму знает: чем дальше, тем лучше.

– Владивосток, – торжественно сообщила мама, будто Ася неграмотная. – Ты прекрасное место выбрала. Я там трижды была.

Она всюду была, куда ни ткни. А Ася пока нигде не была: близко – не считается. Папа тоже почти нигде не был, если с мамой, конечно, сравнивать.

– У нас там кто-нибудь есть?

Это вопрос хитрый. Знает все-таки Ася маму. Сразу глаза заблестели, как у Фингала. Давно известно, что у мамы в каждом городе кто-то есть. Но мама любит, чтобы Ася с папой спросили. А потом удивились. А мама бы удивилась, чему они удивляются. В каждом городе, куда пальцем ни ткнешь, есть у мамы друзья. И поэтому Асе иногда кажется, что она была всюду.

– О, там много! Володя Звягинцев там у нас есть. Океанолог. Такой, Чингисхан, человек! С аквалангом меня учил нырять. А ущелье под водой красное, бородатое, скалы. И прямо на меня вышел морской бычок. Губой так, пых-пых. Глазища на меня вытаращил. Я тоже вытаращила. Вдруг он дернул хвостом и обратно ушел в ущелье, как его и не было. Только бородатые водоросли качнулись…

– Большой? – Ася представила, и даже страшно.

– Морской. Метра четыре…

– Врешь, – сказала Ася, хоть она, конечно, поверила. Она даже больше представила, такой, бычище.

– Ну, вру, – легко согласилась мама. – У меня ж глазомера нету, ты знаешь. И вообще я его не мерила. Здоровенный! Постоял так передо мной и пошел себе. Я за ним как рванусь! А акваланг был слабо привязан – как мне даст по шее! Едва вынырнула. Как думаешь, почему я этому морскому бычку так быстро надоела? Он бы мне никогда не надоел!

– Ты почему всегда выдумываешь? – обиделась Ася.

– Никогда я не выдумываю. Видела б ты, с какой великолепно-презрительной мордой он от меня ушел! Тогда бы ты меня поняла! Никогда этому бычку не прощу!

Теперь ее и не остановишь.

– Ха-тан-га… – по слогам прочитала Ася.

– Ооо! – мама сразу обрадовалась, хоть эта Хатанга Асе впервые попала. – Там Маша Ступичева у нас! Охотовед. Мы с ней по речке сплавлялись. Тундра кругом, голубой лед из берегов торчит, песцы бегают по песку и на нас кашляют. Лай у них такой, будто хриплый кашель. И сразу четыре солнца…

Ася не успела спросить, почему – четыре. Опять, наверно, выдумала. Но тут в коридоре истошно завизжала морская свинья Дездемона. Залаял Фингал. Белая крыса Нюра (она все равно – Лариса) скатилась с Фингала, где дрыхла, встряхнулась, деловито пошевелила усами и с ходу вцепилась Асе в джинсы. Хлопнула дверь.

– Папа пришел! – закричала Ася.

Бросилась в коридор. Но Фингал, как всегда, опередил: уже скакал там. Нюра (она все равно – Лариса) ловко вскарабкалась Асе на плечо и теперь лезла в волосы. Мария-Антуанетта вышла, потягиваясь грациозно. Уж Константин, воспользовавшись суматохой, тоже юркнул в коридор и спрятался за тумбу для обуви.

– Что, Дези, рада?

Папа сквозь клетку щекотал Дездемоне толстое пузо. Дездемона присела, отчаянно взвизгнула от счастья и дрыгнула всеми лапами сразу. Черное пятно на белом Дездемоновом горле – печать Отелло, потому она и Дездемона – густо запорошилось опилками. Опилки из клетки так и летели! Еще бы, она папина любимица. Всегда первая знает, что папа идет.

Фингал ткнулся папе под мышку. Ася тоже ткнулась, но Фннгал достал выше. Оттолкнула Фингала. Мария-Антуанетта заходила вокруг сдержанными кругами, и внутри у нее уже загудело, словно в Марии-Антуанетте вдруг заработал моторчик. Это она запела.

– Как вы тут без меня живете? – сказал папа весело. – Что вы без меня делаете?

– Ничего не делаем! – закричала Ася. – Плохо живем!

– Приятно слышать, – засмеялся папа.

– Так, вечернее разложение, – сказала мама.

– И где у вас разложение?

– В кухне! – закричала Ася. – На диване! Мы карту смотрим!

– Ну, разве это разложение?!

Вдруг крикнул папа. Подхватил Асю вместе с белой крысой Нюрой (она все равно – Лариса!), которая уже прочно вцепилась ей в волосы, высоко поднял и как швырнет на диван. Потом маму как схватит! И как на Асю швырнет! Так мягко! Потом Марию-Антуанетту поймал и ее как на маму бросит! Уже Фингала схватил и хочет его втащить на диван. Фингал упирается, он же на диване уже валялся и теперь наказан. Боится лезть! А папа его силой тащит. Еле-еле втащил. И сам еще плюхнулся.

– Вот теперь, – кричит, – настоящее вечернее разложение!

## Пускай она все равно Лариса!

Утром Ася встала рано. По будильнику. А папа опять проспал. Ася не стала будить, пускай. Ночью снова печатал, а на работу ему не скоро еще. В театре все долго спят, хорошо выспятся – тогда репетируют, с одиннадцати часов. Маму будить вообще нельзя. Ночью она работает, хоть у нее и не получается. Все собирается утром с Асей встать. «Хорошо бы завтра рано подняться, – все мечтает, – и посмотреть в чистые глаза ребенка». Ей кажется, что утром у Аси какие-то будут особенные глаза. Ерунда, Ася уже поглядела. Все равно мама не поднялась: спит, и подушка на голове, чтобы папин будильник случайно не разбудил.

Мария-Антуанетта давно уже встала. Ночью разбила блюдце. Теперь за Асей бегает и орет. Она рыбы требует! А Фингал ее хватает за лапы. Тогда Мария-Антуанетта шипит. Но все равно орет. Подавай ей рыбы! Ася дала, но Фингал отнял. Мария-Антуанетта еще сильнее орет. Дездемона свистит и бросает на пол опилки. Ей морковки надо! Нюра (она все равно – Лариса) залезла Асе на шею и теперь щекочется. Тоже просит! Один уж Константин ничего не просит. Он в шкаф залез, на белье, когда Ася одевалась, и теперь доволен.

Себе Ася сварила овсянку. Овсяную кашу каждое утро ест английская королева. Это папина загадка: «Какая разница между английской королевой и нашей Аськой?» Никто не может догадаться. «Английская королева любит овсянку на воде, а наша Аська – на молоке, вот какая», – смеется папа. Интересно, как королеве не надоест? Если бы Ася была королевой, она бы утром ела яйцо. Даже два яйца.

Сегодня можно бы, раз папа проспал. Но это уже вопрос принципа, как он любит говорить. Что мы, хуже королевы? Ну уж – нет! И Ася все равно сварила овсяную кашу, пусть английская королева чувствует.

Овсянка слегка подгорела и слегка убежала.

Это пустяки. Фингал вылизал остатки в кастрюле, а Мария-Антуанетта потом подберет с плиты своим шершавым языком. Они неизбалованные, все едят, что плохо лежит. У Аси сейчас на столе кусок сыра плохо лежит: с краю. И Мария-Антуанетта сразу стащила. На полу она зазевалась, и сыр украла Нюра. Уселась посреди кухни и хрумкает.

Держит перед собой обеими лапами. И быстро-быстро слева направо грызет. Ровно! И голова у нее быстро-быстро поворачивается за сыром, слева направо. Догрызла. Резко тряхнула головой, что конец. И опять с левого краю пошла зубами точить. Будто другая строчка! Это папа догадался однажды: «Лариска газету читает, глядите!» Так теперь и осталось: «Дайте Ларе газетку, пусть просвещается». Но сейчас ей никто не давал…

Мария-Антуанетта только ногу себе почесала – уже эта нахалка Лариса (по паспорту-то она – Нюра!) сидит и ее добычу жует.

Сразу возникла драка.

В другое время Ася бы не стала их разнимать. Пускай себе дерутся! «В хорошей драке есть тонус», – папа находит. Тем более что Нюра с Марией-Антуанеттой дерутся нестрашно. У них отношения давно сложились, можно не беспокоиться.

Они так сложились. Нюра щерит красные зубы, очень красивые, и наскакивает на Туську. Но так нарочно наскакивает, чтобы своими красивыми зубами ее не задеть. Только клац-клац возле Туськиного носа! А Мария-Антуанетта ворчит, как труба под раковиной, хмуро щурит глаза, приседает и быстро-быстро молотит лапами у Нюры над головой. Но так, чтоб случайно ее не задеть когтями за морду.

Сыр давно уже съел Фингал и теперь облизывается.

– Хватит! – кричит им Ася. – Кому сказала!?

Она не стала бы останавливать, потому что Нюра и Мария-Антуанетта уважают друг друга. Но – при всем своем уважении – драться они как раз любят долго. Ася в школу из-за них опоздает!

Не слышат. Дерутся.

Пришлось схватить Нюру и засунуть в портфель. Вот уж Ася не думала ее в школу сегодня брать! Но придется. Мария-Антуанетта сразу же успокоилась. Села себе и вылизывается. А Нюра еще шебуршит в портфеле, тетрадки, небось, грызет.

Своя клетка у нее есть, конечно. Лариса иногда там сидит. Если сама захочет. Спит в клетке иногда, чаще-то – у Аси под одеялом. Сало у себя в клетке прячет, на черный день. Или колбасу. Но попробуй ее там запри! Сразу как скакнет! И изнутри на клетке повиснет. Лапами будет ее трясти, зубами стучать – клетка прямо подпрыгивает. Однажды упала с окна на Фингала, он чуть заикой не сделался. Еще бы! Ты спишь на своем законном месте, а тебе на загривок вдруг валится железная клетка с разъяренной Ларисой, которая сквозь решетку норовит тебе вцепиться зубами в бок.

Ничего не поделаешь!

«Воспитана в порочных условиях абсолютной свободы личности», как папа про Ларису говорит. Нет уж, спокойнее ее в школу взять. А Фингал зря запрыгал. Подумал, что Ася его тоже берет. Карликового пинчера еще можно бы иногда взять, но уж никак не восточно-европейскую овчарку.

Ася ловко толкнула Фингала и выскочила за дверь.

А Фингал изнутри завыл.

На улице возле телефона-автомата стоял Богданов и колотил новым портфелем по будке. Увидев Асю, стал еще сильней колотить.

Волосы у Богданова белые, лицо круглое, один глаз коричневый, а другой – синий. Из-за этого многим взрослым кажется, что лицо у Богданова хитрое, себе на уме, будто он нашкодил и сейчас соврет. Но Ася знает, что Богданов врать как раз совсем не умеет. Он, наоборот, честный простак, этот Богданов.

– Чего на будку накинулся? – сказала Ася.

Богданов сразу перестал колотить и пошел рядом.

Им только до угла вместе, а потом в разные стороны.

Вот в детском саду они были в одной группе и ходили всегда в паре. Однажды Ася разбила зеркало в спальне и заведующая на нее накричала. Она вообще была громкая, но невредная. А вечером, когда родители в раздевалке разбирали своих детей, к этой заведующей вдруг подошел Богданов в одном валенке. Вдруг тронул заведующую за рукав, показал на Асю и говорит: «Вы на эту девочку голос никогда не повышайте». -»Почему?» – громогласно удивилась заведующая. «Потому, что я ее люблю», – разъяснил серьезно Богданов.

«Мне весь свой педагогический опыт пришлось собрать, чтоб ему ответить», – рассказывала маме заведующая. Она собрала и ответила: «Если любишь человека, Богданов, надо помогать ему становиться лучше». А Богданов ей уже не успел ответить. Потому что в этот момент из-за самого дальнего шкафчика с трудом вылезла его очень красная мама со вторым богдановским валенком и набросилась на него: «Ты чего тут болтаешь, ирод?!» Она зовет своего Богданова «ирод».

Сама Ася этого не помнит. Богданов тоже, конечно, не помнит. Глупые тогда были! Богданов учится теперь в английской спецшколе, а Ася ходит в обычную, которая близко.

Мама тоже сначала хотела отдать Асю в ту школу. Собственно, Асю уже зачислили, хотя и другой микрорайон. Она прочитала по книжке что-то про осень и наизусть «Усатый-полосатый». До конца даже не дали дочитать. Потом нужно было определить, какой предмет – лишний, если есть такие предметы: молоток, стакан, гвозди и клещи. Вообще-то лишние, безусловно, клещи. Молотком, например, забиваешь гвозди, а из стакана прихлебываешь, чтоб веселее было. Или, наоборот, клещами гвозди выдираешь из стенки. Устал – попьешь из стакана. Тогда лишний – молоток. Но мама всю дорогу ей повторяла: «Только, пожалуйста, не мудри! Отвечай просто». Так что Ася ответила правильно: лишний – стакан. Потому что это скучнее, а самое скучное для взрослых как раз самое правильное.

И ее сразу приняли.

Если бы мама, уже уходя, не увидела в коридоре «Правила для первоклассников», Ася бы сейчас сидела с Богдановым на одной парте и ездила в школу две остановки на автобусе. А Нину Максимовну, свою учительницу, даже бы и не знала!

Но мама, к счастью, увидела.

Стала читать. Вдруг как засмеется. Громко! Другие родители, которые тихо сидели в коридоре, зашикали на нее. Возмутились, что кто-то может в такую минуту смеяться. Когда решается будущее их детей! Тут директор вышел из кабинета. Мама сразу к нему: «Вот написано, что на ребенке должны быть белые носки с голубой полоской. Это что, обязательно?» У директора даже брови наверх полезли. «Для нашей школы – обязательно», – говорит. «А если у него колготки?» – спрашивает мама. «Колготки нельзя», – говорит директор. «А почему?» – «Так в нашей школе принято», – терпеливо объясняет директор. И ждет, какую глупость мама у пего еще спросит. «А если носки, например, с красной полоской?» – спросила мама. «В другой школе – пожалуйста, – объяснил директор. – Но в нашей – белые носки с голубой полоской. Обязательно. Тут написано». Дальше хотел идти. Но мама его опять задержала. «А где можно документы забрать? – говорит. – Мы с дочерью передумали у вас учиться».

А Богданова-мама своего сына все равно в ту школу устроила. Она так папе и говорила: «Вы как хотите, а я своего сына туда все равно устрою и тогда буду за него спокойна». Так что теперь она за Богданова, наверно, спокойна…

У автобусной остановки скамейка стоит. Тут старик всегда сидит с палкой. Но сейчас его нет. Богданов на скамейку вскочил и по ней идет, портфелем волочит по спинке. Дошел до конца. Спрыгнул. Ася и ждать не стала, все равно это его остановка. А ей дальше идти.

Богданов тоже зачем-то идет.

– Ты куда? – удивилась Ася.

Богданов ничего не ответил. Сопит. И дальше за ней через дорогу идет. Вдруг говорит:

– Я больше туда не пойду…

Ася даже остановилась.

– Она сказала, я им марку порчу. Сказала, дощечку из-за меня им снимут…

– Какую дощечку? – Ася, правда, не поняла.

– Какую! – рассердился Богданов. – Что класс примерной учебы, вот какую!

Они посредине улицы стали, и машины их объезжают. Одна гудит. Шофер дверцу открыл, машет рукой и кричит. Но уже проехал. Теперь автобус гудит.

– А что же ты будешь делать?

– Ничего не буду! – рассердился Богданов.

– Пошли со мной, – вдруг решила Ася.

И они сразу перебежали через дорогу.

В сквере около школы малышни еще не было. Куда им! Еще сидят в своем детском саду, завтрак размазывают по тарелкам. Один Гоша катался с детской горки, черный терьер. По ступенькам влезет. Примерится. И на лапах съедет.

Гоша сластена. Ему дворничиха каждое утро сахар дает. А позавчера эта дворничиха заболела и вместо нее вышла другая. Она дорожки метет. Вдруг видит – на нее такое несется! Косматое! Черное! С пастью! Гоша просто не разобрался со спины, что это другая дворничиха. «Медведь!» – закричала новая дворничиха. И запрыгнула прямо в мусорный бак. Гоша оторопел, что она запрыгнула. Ему бы ни за что не запрыгнуть! Эту дворничиху потом еле-еле достали. Она там, в баке, застряла. Ася помогала ее доставать, чуть в школу не опоздала из-за этой дворничихи.

Ася тоже съехала с горки. Потом Богданов съехал, на новом портфеле. Потом Ася обхватила Гошу за мохнатую шею и они лежа съехали. А Богданов сзади цеплялся. Еще раз все вместе съехали, кучей малой.

– Эй! – кто-то кричит. Это Гошина хозяйка, она на скамейке книгу читает. – Звонок давно был!

Тут звонок слышно. Как же Ася не слышала?

Раздевалка была еще открыта. И дверь на лестницу тоже открыта. Но около двери стояла завуч. Она, конечно, стояла на двух ногах, но все равно почему-то была похожа на таксу из двадцать шестой квартиры. Ася даже хотела спросить Богданова – заметил он или нет. Но не успела.

– Вот еще голубчики! Какой класс?

Завучу, наверное, скучно тут было одной стоять, поэтому она так обрадовалась.

– Третий «А», – сказала Ася. Богданов пока не знает даже, что «А».

– Уже четверо опоздавших из третьего «А»! – еще больше обрадовалась завуч. – Что же вас задержало?

– Дела, – сказала Ася, хотя надо было молчать. Это папа всегда говорит, если опаздывает.

– Интересно – какие?

Тут уж Ася смолчала. А Богданов вообще только сопел.

– Важные, безусловно, – сама себе ответила завуч.

И пошла по коридору в свой кабинет. Когда она шла, то еще больше была похожа на таксу из двадцать шестой квартиры, хотя шла, конечно, на двух ногах. Асе с Богдановым тоже велела идти.

В кабинете завуч села за стол и сразу вдруг перестала быть похожа. Просто сидела теперь очень суровая завуч. Ася только сейчас испугалась, что они, кажется, по-настоящему опоздали и теперь неизвестно что будет.

– Придется вам выложить свои дневники, – сказала завуч.

Ася поскорее поставила портфель на стол и стала расстегивать…

– Ой! – вдруг вскрикнула завуч и подпрыгнула вверх, как новая дворничиха. И от стола отскочила.

Ася же забыла совсем!

А крыса Нюра уже сидит на столе. Она в этом кабинете еще не была. На задние лапки встала, и усы у ней дергаются, так много кругом чужого.

– Кто это? – закричала завуч, отпрыгивая дальше к окну.

– Это Лариса! – закричал Богданов.

– Это Нюра! – закричала Ася.

Они сразу вдвоем закричали. Завуч, конечно, не поняла. Ей уже некуда дальше отпрыгивать. Если только на подоконник…

– Так кто же это? – кричит. – Нюра или Лариса?

И сама не то плачет, не то смеется.

А Лариса бегает по столу, бумажки нюхает и трясет ушами. Не нравятся ей бумажки. Ей тут вообще не нравится, это видно.

– Вообще-то Лариса, а по паспорту Нюра, – объяснила Ася.

– Ах, у нее и паспорт? Откуда это чудовище?

– Мы ее по объявлению взяли, – объяснила Ася.

– Еще и по объявлению?!

Нет, завуч все-таки смеется. У нее уже слезы.

Папа прошлой зимой вдруг увидал объявление на заборе: «В связи с отъездом в длительную командировку отдается в интеллигентную семью белая крыса, получившая хорошее воспитание». Папа поскорей сорвал, чтобы его не опередили, и побежал домой. «У нас, – с порога кричит, – достаточно интеллигентная семья?» – «Да как тебе сказать, – сразу засомневалась мама. Вечно она сомневается! – Смотря для чего – достаточно?» – «Для крысы, получившей хорошее воспитание» – «Нет, воспитанием мы как раз не блещем, – сразу сказала мама. – А где она его получила? В Оксфорде?»– «Где – не написано, но адрес есть».

И они скорее, чтобы другие не опередили, поехали на такси.

Папа переживал, что черный костюм не надел. Как бы без черного костюма не произвести невыгодное впечатление! Но он зря беспокоился, потому что дверь открыл вообще мужчина в шлепках и цветастом переднике. Папа показал объявление: «Ваше?» – «Мое, – признал мужчина. – А вы претендент?» Тут мама вошла. И Ася. «Простите, что так запросто принимаю, – извинился мужчина. – Сборы, то-се». Но все-таки набросил пиджак поверх передника.

Все сразу сели на чемоданы, и папа стал объяснять, что за семья. Жена (мама то есть) закончила университет. Вот он, диплом. Даже с отличием. Папа, оказывается, диплом с собой захватил! А с мужем (это он про себя) немножко сложнее. Он в трех институтах учился и ни одного не закончил. Его, правда, не выгоняли. Он сам уходил. Папа по глупости уходил. И, во-вторых, он искал себя. «А нашел?» – вдруг заинтересовалась мама. Будто она не знает! Но папа все равно не сбился. Дочь (Ася то есть) тоже умеет читать и писать, вот ее табель за первое полугодие. Надо же, даже табель взял! Все документы в полном порядке, пусть крысин хозяин теперь решает.

«Наши тоже в порядке», – захохотал мужчина. И вынес Нюрин паспорт. Аккуратно так разлиновано, и печать сбоку. Фотографии не было, папа потом приклеил. «Только пусть она все равно будет Лариса», – попросила Ася, не в силах отойти от литературного прототипа. «Пускай – Лариса, – разрешил бывший хозяин. – Но всегда помни, что все-таки по паспорту она Нюра, а паспорт – это статус». Вот как он сказал!

И с тех пор, называя Нюру «Ларисой», «Ларочкой» или даже «Ларкой», Ася никогда не могла забыть, что по паспорту она – Нюра.

– Убери свое чудовище с моего стола, – попросила завуч.

Она уже осмелела, но подойти боится. Так у окна и стоит. А голос опять строгий.

– Ты в школу шла или в зоопарк?

Кстати, такса из двадцать шестой квартиры тоже никак не может привыкнуть к Ларисе…

– Как, интересно, твоя фамилия?

– Богданов, – быстро сказал Богданов, хоть не его спросили.

Это он ее защищает, поняла Ася. И вдруг представила. Вот Богданов подходит к завучу, трогает ее за рукав: «На эту девочку вы никогда голос не повышайте!» Интересно, что завуч тогда ответит, собрав весь свой педагогический опыт?

– Жукова, – сказала Ася.

Завуч почему-то вздохнула:

– Придется, Богданов-Жукова, вызвать ваших родителей…

Будто она как раз не хочет, но почему-то придется.

Но тут в кабинет вдруг вошла Нина Максимовна, Асина учительница, и все вокруг озарилось. Это Ася где-то читала: «Она вошла, и все вокруг озарилось». Но это была правда.

– Вот, полюбуйтесь, Нина Максимовна, на своих учеников, – противным голосом сказала завуч. – Мало того, что опаздывают. Еще и всякую гадость за собой тащат.

Лариса на столе фыркнула.

– Ты принесла Ларису? – всплеснула руками Нина Максимовна. – Умница! А я хотела тебя за ней посылать.

– Так это вы велели принести? – удивилась завуч.

Нина Максимовна отдышалась, наверное быстро сбежала по лестнице. Она была полновата, но все равно прекрасна, как ночная фиалка. Это Ася где-то читала:

«Она была прекрасна, как ночная фиалка». Так что мама зря говорила папе: «По-моему, у нашей дочери исключительно собачьи ассоциации». Ассоциации у Аси как раз бывали всякие. Но какие родители знают своего ребенка?!

– Зачем? – удивилась завуч.

– Мы, Тамара Петровна, решили с детьми организовать «Уголок живой природы», – объяснила Нина Максимовна, отдышавшись.

Вот как они, оказывается, решили. А Ася не знала! Завуч даже растерялась, что они так решили. Хотела что-то еще сказать. Но Нина Максимовна уже повернулась к Богданову:

– А ты, мальчик, из какого класса?

– Разве это не ваш?

– Он в нашем классе хочет учиться, – сказала Ася.

– Подожди, Ася, – остановила Нина Максимовна. – Он сам скажет.

Богданов переступил с ноги на ногу. Вдруг говорит:

– Я с ней вот буду учиться…

И на Асю кивнул.

– А сейчас ты где учишься?

– В двести первой школе…

– Это прекрасная школа. Она английская, – объяснила завуч, будто кто-то не знает. – Вот там и учись. А как ты, кстати, вообще учишься?

– Плохо, – сказал Богданов.

– Вот что, мальчик, – строго сказала завуч. – Ты сейчас оденешься, я сама тебе раздевалку открою, оденешься и пойдешь в свою школу на занятия. Ты меня понял?

– Он туда все равно не пойдет, – объяснила Ася. – Он им марку портит.

– Подожди, Ася, – остановила Нина Максимовна. – Значит, учишься ты неважно, да?

– Плохо, – упрямо сказал Богданов.

– Ну, какое это имеет значение, Нина Максимовна? О чем тут разговаривать? Вас ученики ждут. Сорок три человека сидят и ждут.

– Сорок два, – сказала Нина Максимовна. – Алик Чернышев переехал, они квартиру наконец получили.

– Пусть сорок два. Не вижу принципиальной разницы. Не будем же мы с вами всех с улицы подбирать, на это все равно нас не хватит.

– Но если человек к нам пришел?…

– Да он просто так пришел! За компанию! Прогуляться!…

Вдруг разговорились, будто Аси с Богдановым тут и нет. Даже про Ларису забыли. Ася ее давно уже потихоньку сгребла со стола и посадила в карман.

– А вы почему еще здесь? – вдруг вспомнила завуч. – Вам здесь совершенно нечего делать, когда взрослые между собой разговаривают.

Будто они сами в этот кабинет напросились.

И Нина Максимовна тоже сказала:

– Верно. Бегите в класс. Я сейчас приду.

Но она еще не скоро пришла…

## Сено для Дездемоны

В кухне сидела тетя Неля Чукреева в новой шляпе и говорила по телефону. Если у нее что-то новое, тетя Неля никогда не снимет, так и будет в своей шляпе сидеть. Потом еще спросит: «Анастасия, ты заметила, какая на мне роскошная вещь?» Мама все равно не заметит, тетя Неля ее даже не спрашивает. А папа сам всегда говорит: «Ого! Наша Нелли снова прибарахлилась!»

Но сейчас тетя Неля даже на свою шляпу не обращала внимания. Она набирала номер, делала большие глаза и кричала в трубку:

– Папа? Папочка, это я. Сеня не приходил? Нет? Да, опять. Нет, у дяди Олега нет, я звонила. Откуда я знаю? Нет, Зинуля еще на даче. Да не был он у нее на даче, как он туда поедет?!

– Не ори, – лениво сказала мама. Она тут же сидела за столом и чертила карандашом по клеенке, за что Асю всегда, например, ругает. Опять небось рисовала рожи. Все рожи у мамы на одно лицо: курносый нос в профиль, губы толстые, чубчик и огромный глаз.

«Ты бы хоть поэстетичнее чего-нибудь изобразила», – посоветовал как-то папа. «А это мой идеал красоты», – строптиво сказала мама. Полюбовалась на свой идеал и сама засмеялась. «Ничего идеал! – оценил тогда папа – На улице такой встретишь, сразу снимай часы и кольцо». – «Я уж найду что делать, если встречу», – пообещала мама. Но идеала своего все равно не изменила.

– Я не ору, я волнуюсь, – объяснила тетя Неля и опять закричала в трубку: – Нет, это я не тебе. К Ткаченко он не поедет. Там кот белый. Ну и что? Я не говорю – злой, я говорю – белый. Сеня его не выносит. Ничего я ему не сделала! Себе ванну напустила, а он вообразил, что ему. Скажешь тоже – ударила! Куда он денется? Ясное дело, сразу же позвоню…

Тетя Неля положила трубку, сняла новую шляпу и кинула на диван, вот до чего разволновалась.

– Ну, дрянь какая! – сказала с чувством.

В шляпу сразу залезла Мария-Антуанетта и стала в ней устраиваться. Ужасно любит новые вещи! Фингал понюхал и отошел. Он новых вещей не любит. Фингал любит только детскую клизму, желтую, как спелая груша. Ее удобно бросать и выгребать потом лапами из-под батареи. Когда Фингал жамкает свою клизму, она чавкает, ворчит и фуфыркает. Мария-Антуанетта тогда бросает все свои дела и глядит на Фингала, не мигая, как в телевизор.

– Ну, дрянь! – не может успокоиться тетя Неля.

Тут и спрашивать нечего. И так ясно. Опять у Чукреевых сбежал из дома Сенатор, которого они зовут Сеня. Это их пес. Он вообще-то метис, но кто-то у него в роду был эрдель. Сенатор похож на эрделя. Шерсть коричневая, жестко-курчавая и пружинит, если погладишь. Но Сенатор не любит, когда его гладят. «В этом есть элемент снисходительности», – так объясняет папа. А у Сенатора исключительно развито чувство собственного достоинства. Если он у тебя из рук берет бутерброд с ветчиной, ты должен быть ему благодарен. Не из каждых рук он еще возьмет!

– Ударила! – все никак не успокоится тетя Неля. – Его ударишь, как же. Сроду пальцем никто не тронул. Ему уж слова нельзя сказать. По-французски, что ли, с ним изъясняться?!

– Французского ты все равно не знаешь, – утешила мама.

– Не знаю, – легко согласилась тетя Неля.

– Я тоже не знаю, – вздохнула мама.

– Значит, другое что-нибудь знаешь, – легко отмахнулась тетя Неля.

У нее легкий характер, мама считает. Тетя Неля как-то умеет сама с собой примириться и при этом оставаться сама собой. Ну, не знает она французского – ну и что? Английский она тоже давно забыла, который они с мамой в университете сдавали. А что из этого?

А мама, когда впервые за границу попала по туристской путевке, она вообще онемела. Вообще рот там не могла открыть. Во все только пальцем тыкала, как слабоумная. В дворцы, в бульон, в картины великих мастеров. А между прочим, если бы тетя Неля туда попала, в Англию, например, она бы сразу заговорила, и англичане бы ее сразу поняли – мама просто уверена. Потому что в тете Неле есть заразительная легкость.

Мама уже прилетела обратно: едет в автобусе из аэропорта. Кругом все давным-давно по-русски болтают, а она все молчит, как слабоумная. Ей кажется, что никто уже больше ее никогда не поймет, если она и заговорит. Хорошо, контролер подвернулся: «Ваш билет?» Мама молча по карманам зашарила. Только глаза таращит. Тут до нее дошло – она ж поняла, что этот чудесный контролер ей сказал! «Вот билет! – закричала. – Вот!» И никак потом не могла остановиться: «Спасибо! Нет, вы меня нисколечко не толкнули! Проходите, пожалуйста!» Как угодно была готова, чтобы ее толкали, – только чтобы на русском языке.

Мама без русского языка жизни себе не представляет. Но если бы она еще какой-нибудь язык знала, она бы еще больше не представляла, а жизнь ее была бы богаче…

Но тете Неле совершенно сейчас не до этого.

– Нет, на что он обиделся?! – все повторяет. – Вы меня просто из интереса спросите, что я такого ему сказала?!

– Ну, сообщи нам, – улыбается мама. – Облегчи душу.

– Вот именно, – обрадовалась тетя Неля. – А то зачем бы я через весь город сюда тащилась?

Тетя Неля всегда ездит к маме облегчить душу. Долго вдвоем на кухне сидят и никого больше не пускают.

Папа потом удивляется: «И не надоело тебе?» А мама отвечает: «Мне никогда не надоест, потому что Нелька – человек верный». – «Больно уж говорлива», – осторожно замечает папа. Но мама сердится: «Это, как известно, не самый большой у людей недостаток».

Никак не дает тетю Нелю в обиду, даже папе.

Они с мамой вместе в университете учились. Но тетя Неля тогда пела в хоре, а мама моталась по экспедициям, им и поговорить было некогда. Они тогда не очень дружили, только здоровались. Потом мама на Север уехала. А тетя Неля осталась в Ленинграде, чтобы петь в своем хоре. Голос у нее уже позже пропал, когда у тети Нели родилась Даша. И тут мама вернулась с Севера. Она совсем другая вернулась. Ей вдруг показалось, что она видала такое, чего другие никто не видят. И надо срочно об этом написать.

Как там, на Севере, где она была, прекрасно! Какие люди и какой этот Север! Посреди лета снег летит прямо на цветущие маки, а они только встряхиваются и опять цветут. Дикая нерпа танцует в морской воде рядом с лодкой, и можно близко ей заглянуть в глаза, где только чистота и наивность. Вольные олени бегут через тундру, и рога над ними взблескивают, как дворцовые вешалки. Или, наоборот, мороз – плюнешь и слюна на лету замерзает. А люди все равно живут, строят дома, ловят рыбу, учатся заочно, дарят друг другу подарки, летят на вертолете к больному, смеются, даже заводят себе грудных детей, и эти дети тоже смеются в своих колясках на таком морозе…

Мама села и написала повесть. Послала повесть в журнал. Потом – в другой журнал. И еще в третий. И из всех журналов маме ответили. Ей ответили, что надо не так писать. Совсем не так! А надо писать, как Тургенев. Или надо, например, как Лев Толстой. Или как Антон Павлович Чехов. Если мама напишет, как Шолохов, они с удовольствием напечатают. А пока пусть мама читает классиков и займется каким-нибудь делом. Не знали, конечно, что никаким другим делом мама заниматься не может, потому что она увидела что-то такое, чего другие не видят, и ей нужно теперь об этом написать.

Мама еще одну повесть написала.

Потом еще одну.

Но ей хотелось, чтобы их обязательно напечатали.

Она даже пала духом, сама папе рассказывала. Папа сперва не верил. Потом говорит: «Это потому, что нас с Аськой не было рядом». А мама с папой, между прочим, тогда еще даже не познакомились. Ну, неважно. Мама все равно согласилась: «Вот именно поэтому».

Одна тетя Неля тогда в маму верила, говорила: «Пиши, Танька, – и все!» Этого мама забыть не может…

– Так что же ты сказала своему Сенатору?

– Глаза бы мои на тебя не глядели, – объявила тетя Неля.

– И все? – засмеялась мама.

– Ему, как видишь, хватило, – гордо объявила тетя Неля,

Хоть Чукреевы своего Сеню проклинают, когда приходится за ним по всему городу рыскать, но все же они гордятся благородной его обидчивостью. Таким редким достоинством! Даже гордыней. Фингалу скажи, например, он и ухом не поведет.

– Это уж, извини, какая-то блажь, – осудила мама.

– Капризы… – поддержала Ася.

Мама быстро взглянула на нее. И Ася поняла, что насчет блажи мама тоже сказала из зависти. Сразу не так обидно! Но тетя Неля ничего не заметила.

– Вы представить себе не можете, насколько он эмоционален, – гордится дальше. – Мы между собой теперь шепотом только ругаемся. Честное слово! Чуть голос повысишь, Сенька отказывается от еды. На табуретку в кухне залезет, отвернется, как идол, и в окно смотрит. Всю ночь может так сидеть!

– А вы бы занавеску задернули, – из зависти посоветовала Ася.

– А он носом отодвинет, – гордо вздохнула тетя Неля. – Такое отличное настроение вчера было! Новую шляпу купила. Отоспалась. В ванне, думаю, полежу спокойно. Полежала, как же. Только воды напустила, а Сенька прямо в ванну со своей мордой. И спокойно же ему так сказала: «Глаза бы мои, – говорю, – на тебя не глядели». Ну, моргнул и вышел. Я ничего и не подумала. Вдруг входная дверь вроде хлопнула. «Даша?» – кричу. Молчит. Выскочила из ванной. Туда-сюда, никого. Тут уж сообразила. В халате прямо на улицу, волосы мокрые, бегаю вокруг дома. А соседка из крайнего подъезда говорит – видела вашего Сенатора, как же, только что у метро мол столкнулись…

– В метро, значит, поехал, – хмыкнула мама. Это она тоже нарочно сказала, из зависти. Всем известно, что собак в метро не пускают. Даже с людьми.

– Там рядом автобусная остановка, – объяснила тетя Неля серьезно. – Может, к моему двоюродному брату подался? Мы недавно были, и Сеньке вроде понравилось…

– А откуда он знает, на каком автобусе ехать? – спросила Ася. Она уже заразилась тети Нелиной гордостью, ну и что же – что не Фингал, все равно. – Он номера понимает?

– Черт его знает, Анастасия. Может, и понимает, не удивлюсь.

– Вы его учили?

– Никто его не учил…

– Самородок, – вставила мама.

– Не веришь, да? – засмеялась тетя Неля. – Я бы тоже не верила, если б не свой.

– Почему же? – мама вздохнула. – Я во все иррациональное как раз верю. Вот папа у нас не верит, ему надо, чтоб можно пощупать и разложить.

– Сеня твоего Юрия уважает, – сообщила тетя Неля.

– Это лестно, – улыбнулась мама. – Я ему обязательно передам.

– А что такое «иррациональное»? – спросила Ася, чтоб не забыть.

– Тайна, не поддающаяся разумению, абракадабра, ерунда, чепуха, реникса, – небрежно пояснила мама. – А иногда – как раз главное, пыльца на крыльях бабочки.

– Ну, напустила туману, – сказала тетя Неля.

– Без туману нет обману, – усмехнулась мама.

– А что такое «реникса»? – спросила Ася.

– Не знаешь? – мама удивилась. – Чехова читать надо. Кстати, как Даша?

– Ой, забыла совсем, – всполошилась тетя Неля. – Я новое привезла. Погляди, там немного. Поглядишь?

– А как же?!

Забрала у тети Нели тетрадь и уже читает. Там читать-то нечего – один листик исписан, Ася через мамино плечо видела. А она все читает…

Значит, Дашка опять написала!

Раньше Ася ее любила. Дружила с этой Дашей, хоть Дашка почти на два года старше, сейчас уже в пятом классе. Опекала ее на даче. Даша дачу не любит. Она бы лучше всегда жила в городе, сама говорила. Ходила бы в парк, сидела бы там на лавочке. Сквозь деревья видно, как рядом по улице бежит, раскачиваясь, трамвай и красиво дребезжит на бегу. По аллеям тихо прогуливаются старушки, и листья шелестят под легкими их шагами. Толстые голуби отряхиваются в теплой пыли. А солнце такое же, как в деревне! Даже ярче. Зато можно в любое время уйти домой, влезть на диван с ногами и сидеть сколько влезет. Вот что Дашке нравится!

Но тетя Неля обязательно свою Дашу вывозит на дачу. А там Дашка всего боится – гусей, коров, лягушек, громких мальчишек, черной темноты без фонарей. Исключительно боязливая! Ну, корова, положим, на всю деревню была одна и сама всех боялась. К ней дачники со всех сторон несутся с бидонами! Ее хозяйка кричит: «Вы мне запугали корову! У ней молоко пропадет!» А гусей было много. Один даже дрался с Марией-Антуанеттой, такой отчаянный. Этот гусак от своей отчаянности всегда ходил по самой грязи и лапами шлепал, будто галошами. Через заборы заглядывал, с кем бы еще подраться. Шипел! Но почему-то он страшно полюбил морскую свинью Дездемону и подолгу стоял, молча вытягивая шею, если Дези гуляла в траве. Ася его не боялась, она была с Дездемоной.

И вдруг Дашка написала рассказ про этого гусака. Как она его боится. Никогда не писала и вдруг – пожалуйста! Потом еще один написала. Как она не умеет искать в лесу грибы. Нашла чем хвалиться!

Ася не читала, чего она там пишет. На даче вообще читать некогда. Но тетя Неля сразу всем доложила, что ее Даша стала писать. Будто она до этого неграмотная была! Тетя Неля пристала к маме: «Посмотри, Тань! По-моему, тут что-то есть». Мама сперва не хотела. Что ей, делать нечего? Только вундеркиндов еще не хватает! Она тете Неле прямо сказала: «Не терпится стать матерью вундеркинда? Выкинь из головы». Но тетя Неля не выкинула, так и ходила за мамой следом. Маме пришлось в конце концов согласиться.

Вечером, поздно, села читать…

Вдруг как захохочет! Папа подскочил: «Ты чего?» Мама все хохочет. Ну и глупость Дашка, наверное, написала! Вдруг мама говорит: «Здорово!» – «Да ну?» – удивился папа. Тоже стал читать. Маму иной раз пустяком можно рассмешить. Или, например, растрогать. А папу ерундой не растрогаешь, у него нервы крепкие. Вдруг тоже смеется. «Недурно», – говорит. Мама все удивляется: «Как ловко она схватила!» Что там Дашка могла схватить? Всего боится. «А язык? – никак не успокоится мама. Впечатлительная какая! – Ты обратил внимание? Прямо Марина Цветаева – да и только!»

Ася отвернулась к стене.

Все равно слышно. Какая еще Марина, когда она Дашка? Папа, правда, не соглашается. Но мама от языка в восторге. Сил нет уже это слушать! «Я пить хочу…» – сказала Ася из-под одеяла. Мама даже не обернулась: «Сама возьми, если хочешь. Видишь, мы заняты». Чем, интересно, заняты? Сидят за столом и смеются. Ася даже на крайнюю меру пошла. «У меня голова болит», – даже на эту меру. Сейчас мама вскочит, начнет совать градусник, щупать лоб. Ладно, и градусник можно потерпеть. А мама не шевельнулась. «На солнце перегрелась, наверное, – невнимательно так. – Спи». Даже не подошла.

Ася крепко глаза закрыла. Режет что-то в глазах! Тронула пальцем – мокро. Так жалко под одеялом себя, так одиноко, черно. «Талантливая какая девчонка», – все никак не угомонится мама…

Час, наверное, про свою Дашеньку говорили. Ася, правда, уже начала засыпать. Тут мама подходит наконец. Наклонилась, глаза блестят: «Спишь, Чингисхан?» Ася и не думала отвечать. «Можете вообще забрать себе свою талантливую Дашу! – вдруг сказала Ася дрожащим шепотом. – А меня отдать!» – «Как это – отдать? – удивилась мама. – Куда?» – «Куда-нибудь!» – «Ой, Аська, – засмеялась мама, – ты ревнуешь, да?» – «Ничего не ревную», – сказала Ася. И вдруг сразу заснула.

Но с тех пор Даша взяла такую моду. Сходит, например, в театр. И про это напишет. Или поссорится со своей подругой. Сразу напишет, как она ссорилась. А тетя Неля маме несет читать. Иногда мама говорит: «Ну, это упражнение в пределах возрастной группы». А иногда: «Занятно. Хоть бери и печатай». -»Правда?» – расцветает тетя Неля. Но мама ее останавливает: «Еще чего выдумала? Даже не думай». -»А может, это бы укрепило ее веру в себя?» – сомневается тетя Неля. Мама сердится: «Хочешь жизнь девчонке испортить? Ее веру никто еще не подтачивал. Нечего укреплять. Пускай человек работает».

Ишь, Дашка уже работает! «А может, надо как-то помочь?» – пристает тетя Неля. «Тут никто не поможет. Само пройдет». -»Или не пройдет», – говорит тетя Неля. «Или не пройдет, – мама кивает. – Но для своей дочери я бы этого не хотела». Может не беспокоиться, Ася сама не хочет. «Почему?» – таращит глаза тетя Неля. «Литература но своей беспощадности – чисто мужское дело», – объясняет мама. Но тете Неле разве втолкуешь! «Ты же занимаешься», – опять пристает. «Занимаюсь, – вздыхает мама. – Но лучше бы я водила трамвай. Наверняка была бы счастливей…» Тетя Неля смеется так, что щеки дрожат, и Мария-Антуанетта глядит на нее не мигая, как в телевизор. «Не понимаешь ты, Танька, своего счастья!» – «Где уж мне», – соглашается мама. И опять читает, что Дашка выдумала…

Вот, значит, она опять написала.

– Анастасия, – говорит тетя Неля медовым голосом, – ты свободна в воскресенье? Тебя Дарья в цирк приглашает.

– Я не пойду, – отвечает Ася.

– Почему? – изумляется тетя Неля, голос так и растекается медом. – Там новая программа.

– Я не люблю цирк, – говорит Ася.

– Да что ты? Как можно не любить цирк?

– Так, – говорит Ася.

Мама уже перестала читать и на Асю смотрит.

– Таня, уговори ее, – просит тетя Неля. – Билеты с огромным трудом достали. Я в лепешку расшиблась!

– Не буду и уговаривать, – усмехнулась мама. – Она не пойдет.

– Почему? – удивляется тетя Неля.

– Значит, есть причина, – говорит мама. – Фингал, кстати, гулял?

Понятно. Хочет их выпроводить с Фингалом, чтобы об своей талантливой Даше поговорить без помех.

– Он уже нагулялся…

Мама нахмурилась. Что-то хотела сказать, но все-таки промолчала. Пока! Когда тетя Неля уйдет, будет опять с Асей серьезно разговаривать. Что надо быть доброй. Что надо уметь держать себя в руках.

Будто Ася не держит!

– Ну, с Лариской пройдись, а, Чингисхан?!

Обычно Асю просить не надо, чтоб она шла на улицу. Наоборот, оттуда надо затаскивать. Но не сейчас.

– Я с ней уже в булочную ходила. Очередь так орала, нас с ней чуть в милицию не забрали…

– А ты не ходи с крысой в булочную, – назидательно сказала мама. – Я тебе, по-моему, уже сто раз объясняла, там хлеб.

– Она чистая, – упрямо сказала Ася.

– Разве в этом дело? – мама уже рассердилась. Ну и пусть! – Вот что, дружочек! Забирай тогда Дездемону и выметывайся. Ей нужно сено на зиму заготовить, пока тепло.

Вот это придумала – сено для Дездемоны! Ася невольно улыбнулась. Но все-таки сказала:

– Будет она его есть!

– Заставим, – засмеялась мама.

Но все равно Ася долго еще возилась. Искала пальто. Никак не могла поймать Дездемону в клетке. А сама ей щекотала пузо, и Дездемона визжала, как резаная. Потом еще Ася искала варежки, которые никогда не носит. И еще зашла напоследок в кухню и будто только сейчас увидела:

– Ой, тетя Неля, Туська в вашей шляпе спит!

Тетя Неля взвизгнула не хуже Дездемоны и бросилась изгонять Марию-Антуанетту из своей шляпы. А это не так просто сделать. Ася уже была на лестнице, но все еще слышно, как она изгоняет.

Во дворе у подъезда стоял Богданов и делал вид, что он стоит просто так. Колотил палкой по водосточной трубе. Труба старая, звука почти что не было – как по шубе колотишь. Но малолетние близнецы из первой квартиры, Коля и Оля, все равно смотрели на Богданова с восхищением. Пальцы у них навечно вставлены были в рот, у Коли с одной стороны, у Оли – с другой. Впрочем, различать их никто не умел, тем более – на них были сейчас одинаковые коричневые шаровары. Один Богданов их различал. К Богданову даже их бабушка иногда обращалась, чтобы он различил ее внуков…

Ася пустила Дездемону в траву. Близнецы сразу стали ее пасти, толкаясь и приседая вокруг Дездемоны на корточки.

– Ты чего у нашего подъезда торчишь? – спросила Ася Богданова. – Двора мало?

Другой бы человек огрызнулся, когда его так спросили. Главное – ни за что. Но не Богданов.

– А где мне стоять? – удивился он. – Я же тебя жду.

– А если бы я не вышла? – поинтересовалась Ася.

– Тогда бы домой вернулся, – объяснил Богданов.

Хорошо все-таки, когда тебя ждет во дворе верный человек – необидчивый, белобрысый, крепкий, немножко без чувства юмора, немножко разноглазый, с крепкой палкой в руке, которая больше и не нужна, она ж не для драки. Ася что-то такое почувствовала внутри – хорошее, вдруг. Но, конечно, не поняла, что это от Богданова. Это позже понимаешь.

Она просто пошла через двор, не оглядываясь. А он пошел за ней. Потом она обернулась и спросила:

– Что такое «реникса»?

Богданов тоже не знал.

– Эх ты! Чехова читать надо, – небрежно сказала Ася.

Богданов засопел сзади. Он вообще ничего не читал и терпеть не мог таких разговоров. Но на Асю он все равно не обиделся.

Неожиданно вышло солнце. Узкий городской двор вдруг засиял пронзительным осенним светом. Зашевелились деревья. Желтая трава заблестела. Серая глухая стена, без единого окошка, вдруг сделалась голубой и будто возносилась куда-то. Воробьи взлетели, как искры. И скрылись за искрящейся крышей. Арка, где был выход на улицу, вдруг стала таинственно-черной, и в бархатной ее глубине явственно проступила тайна. Туда, к этой тайне, по светлому асфальту бежал сейчас большой черный кот, занося вбок упругий, как руль, хвост.

Так вдруг красиво!

Ася что-то такое почувствовала. Даже приостановилась. Но, конечно, она не знала, что теперь этот двор, вдруг пронзенный мгновенным светом, останется в ней на всю жизнь. И эта замшевость арки. И лиловая чернота астры на маленькой клумбе. И кот на белом, словно морской песок, асфальте. И певучий голос где-то далеко позади: «Коля! Оля!» И сопенье Богданова за спиной. И что потом она будет все это помнить как счастье.

Это ведь только потом понимаешь.

А сейчас это знала за Асю мама, которая стояла на третьем этаже у окна, смотрела напряженно-прищуренными глазами, может – во двор, может – куда-то дальше, и улыбалась каким-то своим мыслям.

## Снимок для афиши

Ася выскочила из школы и сразу увидела папу. Он стоял, как всегда, под старой липой, где было их место. Эта липа очень могучая, под ней даже в дождь сухо, поэтому ее и выбрали. И еще потому, что у этой липы есть дупло. Его папа как-то случайно обнаружил, когда Асю задержали после уроков, а он все равно ждал. Теперь папа иногда кладет записку в дупло. Просто так. Например: «Я по тебе соскучился!» Или: «Ты забыла ключ в дверях, но я нашел!» Или: «Фингал опять сделал лужу в коридоре!» Ну, это раньше. Иной раз Ася находит записку: «После уроков едем снимать!» Это самая приятная записка.

Как раз сегодня Ася выбегала к липе на большой переменке и вынула такую записку.

Папа уже с фотосумкой через плечо. Он зовет свою сумку «кофр». Мама считает, что это какое-то кошачье слово, но она не знает, что оно означает. Поэтому боится употреблять. Может, что-нибудь неприличное? Она даже пыталась научить Марию-Антуанетту произносить «ко!фр!».

Но хитрая Туська только щурилась, терлась маме об ноги и пела отвратительно звонким голосом, который у нее выражает самую крайнюю нежность. Это она была счастлива, что мама с ней занимается.

– Прямо сейчас поедем? – спросила Ася.

– Прямо. Не будем маме мешать. Пускай работает…

– Ну, получается у нее? – буднично справилась Ася.

Между собой они с папой говорят прямо и просто. Обо всем. В конце концов, мамина работа их с Асей слишком близко касается, чтобы об этом умалчивать, так папа считает.

– Да как тебе сказать, – папа слегка замялся. – Не очень, по-моему. Но она старается.

– Ну, пусть старается, – сказала Ася. – А портфель куда?

– Гм, – папа тоже задумался. – А портфель мы вон Вадима попросим временно взять к себе домой. Если ему нетрудно.

Богданов, который стоял, оказывается, не далеко и не близко, а как раз там, где все слышно и никому не мешаешь, переступил с ноги на ногу, нахмурился и сказал:

– Чего мне трудно? Я два портфеля донесу.

– Спасибо, – обрадовался папа.

Богданов взял у Аси портфель, свой – молодецки перекинул через плечо, засвистел, как добрый молодец из былины, которую сегодня читала на уроке Нина Максимовна, и пошел, загребая ногами листья на тротуаре. Спина у него сутулилась, как всегда бывает, если тебе пристально смотрят в спину.

Папа как раз смотрел.

– Одинокий какой-то человек… – задумчиво сказал папа.

Ася тоже посмотрела. Ничего не увидала особенного. Богданов шел медленными шагами, листья под ним шуршали, и он свистел. Вот свернул в сквер, и его не стало видно.

– Он сегодня Калюжного из третьего «Б» поборол, а Калюжный у них самый сильный в классе.

– Одиночество от физической силы не зависит…

Когда-то папа занимался борьбой, занимал призовые места, ему даже букеты дарили и писали письма поклонницы его таланта. Но он был тогда абсолютно одинок, сам маме рассказывал. А теперь у папы язва, но зато у него есть Ася и мама, так что от физической силы это не зависит, конечно.

– Надо бы его с собой тоже взять, – задумчиво сказал папа. – И вдвоем вроде хочется побыть, так?

Ася кивнула и ухватилась сбоку за кофр. Но, даже хватаясь, она все равно помнила, что это кошачье слово, неизвестно – что значит и раскрыть истинный его смысл могла бы только Мария-Антуанетта, которая не хочет из вредности.

– Ладно, – решил папа. – В следующий раз обязательно возьмем.

И они сразу пошли на автобус.

– А кого будем снимать? – деловито спросила Ася.

Она тоже в этом участвует – держит папе свет, поэтому может говорить вполне равноправно.

– Попугая, – сказал папа.

Если бы это была рядовая съемка, он бы Асю не стал утруждать. Но тут как раз интересная работа. К ним в театр поступил новый артист, и у этого артиста есть попугай. Артист с ним готовит концертный номер. Им нужна афиша. Чтобы эту афишу повесили на забор и всем издалека было видно: вот – артист, а вот – его попугай. Чтобы зрители сразу валом повалили на этот концерт!

Ася с папой должны сделать снимок для афиши.

– А он говорящий? – спросила Ася.

– Нет, по-моему, – засомневался папа. – Он у нас сейчас занят в одном спектакле. Просто сидит в клетке. Нет, неговорящий, не буду тебя обнадеживать. Но очень яркий.

– А как его зовут?

– Там познакомишься, – улыбнулся папа. – Я, честно, забыл.

Ася бы никогда не забыла. Как это можно – имя забыть, тут весь папа. Ему важен предмет сам по себе, какой он есть. А мама всегда говорит: «Первый творческий акт – дать предмету имя». Если бы Асю она, например, называла просто «девочка»? Разве Асе было бы приятно? Хотя по существу – верно. Но скучно, как вареные бобы. У Аси была в детсаду знакомая Катя. Она всех своих кукол одинаково называла: «Лена». И розовый пупс – Лена, и с закрывающимися глазами – Лена, и клоун – все равно Лена. А если у нее был медведь, то Катя его звала «Миша», если заяц – то «Зая». Скучно, как вареные бобы! Ася недавно встретила эту Катю на улице. Она шла со своей кошкой. Ася спросила, как она свою кошку зовет, и Катя сразу сказала: «Киса. Как ее еще звать?»

Когда у Марии-Антуанетты прошлой осенью родились вдруг котята, их первым делом нарекли. Их так нарекли: Пифагор, Пафнутий, Фемистоклюс и Кристофер-Робин. В эти имена каждый в доме привнес свое, как мама друзьям объясняла. Ася, например, привнесла Кристофера-Робина. Он был Асин любимчик, самый маленький и самый шустрый.

Когда их называли, то надеялись, что они коты. А они все четверо оказались кошки. Это на их судьбах не отразилось, папа считает. Их все равно расхватали! Обижались, если кому не досталось. Даром, между прочим, нельзя отдавать, старая примета. Будущий хозяин платил пятачок, чтоб котенку было счастье на новом месте. Но имена, к сожалению, поменялись. Пафнутия на новом месте назвали, например, Чика. Хоть это имя скорее птичье, такое – на тонких ножках, скок-скок. А Пафнутий как раз мордун, у него самые толстые были щеки.

Зато Кристофер-Робин все равно так и остался Кристей…

– Как же ты имя забыл, – укорила Ася.

– Дырявая голова, – огорчился папа. – Хоть артиста помню, скажи спасибо.

– А артиста как?

– Алексей Николаевич Стурис, – сказал без запинки папа. – Можно «Леша», он еще молодой, но тебе, пожалуй, все-таки неловко.

– Я и не собираюсь его Лешей звать, – обиделась Ася.

– Ему бы как раз понравилось, – засмеялся папа. – В театре не любят по отчеству.

– Почему? – удивилась Ася.

Мама, например, запрещает всех подряд именовать «дядя-тетя». Так можно звать только очень близких людей. Немногих. Еще когда Ася была совсем маленькой, мама искренне изумлялась: «Разве ты всехняя племянница?» У взрослого человека всегда есть отчество, которое взрослому человеку лишний раз приятно услышать, потому что это имя его отца, а твоя элементарная вежливость – это отчество сразу запомнить. Что еще за младенческое сюсюканье – «дядя-тетя»!

– Чтоб была иллюзия вечной молодости, – непонятно объяснил папа. – Искусство, дружище, любит молодых, дерзких, вихрастых. А сытых оно отбрасывает со своего пути.

Будто с отчеством нельзя быть голодным!

– Вот, кажется, этот дом, – вдруг сказал папа.

Уже пришли. Ася и не заметила.

Артист Алексей Николаевич Стурис открыл дверь, шумно обрадовался папе, потом разглядел за ним Асю и как-то смутился:

– Ааа, вы с ребенком…

– Знакомьтесь, это мой ассистент, – сразу сказал папа.

Артист Стурис как-то смущенно пожал Асе руку и представился:

– Очень рад. Леша.

– Вот видишь! Я же тебе говорил, – засмеялся папа.

Ася поняла, а артист Стурис ничего не понял. Он снимал с Аси пальто и как-то все оглядывался на дверь в комнату. Но дверь была закрыта.

– Кто-нибудь спит? – испугался папа.

– Нет, нет, я один, – быстро сказал артист Стурис.

Лицо у него было подвижное, быстрое, кожа гладкая, как на фикусе, даже хотелось потрогать – такая гладкая. А улыбка какая-то виноватая. Он был щуплый, узкий. Никаких морщин на артисте Стурисе еще не было. В своем ТЮЗе, откуда он только что перешел во взрослый театр, он играл мальчишек младшего школьного возраста. Но Асе Стурис не показался, конечно, мальчишкой или там сильно юным. Вовсе даже нет! Все-таки артисту Стурису было уже почти двадцать шесть лет, а это возраст, между нами, почтенный.

– А где же птичка? – сказал папа, он, наверное, почувствовал Асино нетерпение. – Надеюсь, она здорова?

– О, вполне, – как-то смущенно улыбнулся артист Стурис.

Наконец распахнул дверь и пригласил их входить.

Ася только еще шагнула…

Не успела еще ничего увидеть…

Как вдруг ей навстречу раздался резкий, картавый и отчетливый голос:

– Дура в ботах пришла!

Артист Стурис ойкнул, забежал вперед, загородил от Аси кого-то и стал его уговаривать виноватой скороговоркой:

– Ну, зачем же так, Гарик? Разве так встречают гостей? Во-первых, она ни в каких не в ботах! Будь умницей!

– Иди к черту, Стурис! – сказал тот же голос картаво и резко.

– А мы-то боялись, что он неговорящий, – засмеялся папа.

– Нет, он кое-что у нас говорит…

Тут только Ася поняла, что это говорит попугай. Но артист Стурис все еще суетился и загораживал его от Аси спиной.

– И кажется, довольно осмысленно, – хмыкнул папа.

– Иногда чрезмерно осмысленно. Иногда чрезмерно, да, Гарик?

Артист Стурис, наконец, отодвинулся.

И тут Ася увидела попугая Гарика. Это был заморский красавец! Из сказки. Из буйных тропических снов. Пышный. Гордый. Синий, зеленый, красный. Он восседал на спинке высокого кресла – царственно, как на троне. И взгляд у него был царский, стальной, а когти, наоборот, черные, так и вцепились в спинку.

– Какой!!! – восхищенно ахнула Ася.

Гарик повернул голову и царственно почесал у себя под мышкой.

А папа уже осматривался в квартире, как ему тут снимать. Какой тут естественный свет и где, например, розетки, чтобы подключать свои лампы? На новом месте надо сперва обжиться. Чтобы зря пленку не переводить! И попугай тоже должен к новым лицам привыкнуть, все же это зверь. Зверям и детям всегда требуется время, иначе их не снимешь.

А артист Стурис ходил за папой следом и как-то смущенно все говорил, что можно, пожалуй, уже снимать, ведь его попугай вообще привык к посторонним, он все же занят в спектакле и видит полный зал зрителей, так что совсем не обязательно папе из-за него терять столько времени. Тем более – раз он приехал с дочерью.

– Дочь теперь отсюда не вытащить, – засмеялся папа. – Вам куда-то нужно идти, Алексей Николаевич? Так прямо и скажите.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Notes