Даниэла Стил
Дорога судьбы

Книга I
ИЕРЕМИЯ АРБАКЛ ТЕРСТОН

Глава 1

Солнце медленно опускалось за холмы, окаймлявшие сочную зелень долины Напа. Иеремия смотрел на яркие оранжевые полосы, постепенно переходившие в розовато-лиловую дымку, однако мысли его были за тысячу миль отсюда. Это был высокий мужчина с широкими плечами, прямой спиной, сильными руками и теплой улыбкой. К сорока трем годам в его волосах проступала обильная седина, но руки оставались такими же сильными, как много лет назад, в молодости, когда он сам добывал золото и приобрел свой первый прииск в долине Напа. Давненько это было... В восемьсот шестидесятом. Он сам застолбил участок и первым обнаружил здесь ртуть. Тогда ему только-только исполнилось семнадцать и он больше походил на мальчишку, однако уже несколько лет не помышлял ни о чем, кроме старательского труда, как и его отец.

Отец Иеремии перебрался сюда с востока в пятидесятом, и его надежды найти золото на Дальнем Западе оказались ненапрасными. Прожив здесь полгода и набив карманы, он вызвал к себе жену с сыном, и те отправились в путь. Однако до отца добрался один Иеремия. Мать умерла по дороге. Следующие десять лет отец и сын трудились рука об руку, добывая сначала золото, а потом, когда оно стало иссякать, – серебро. Как только Иеремии исполнилось девятнадцать, отец умер, оставив сыну такое состояние, о котором тот и не мечтал. Ричард Терстон передал наследнику все, что имел, и Иеремия неожиданно стал едва ли не самым богатым человеком в Калифорнии.

Однако это его не слишком изменило. Он продолжал трудиться на приисках вместе с рабочими, покупал копи, землю, строил, расширял владения, разрабатывал недра. Работавшие с ним люди утверждали, что Иеремия обладал неоценимым даром: любое дело, за которое он брался, приносило успех и росло как на дрожжах. Так случилось с рудниками, где стали добывать ртуть, когда запасы серебра в долине Напа подошли к концу. Он был скор на мудрые решения, и тугодумам оставалось лишь хлопать глазами, гадая, почему он поступил так, а не иначе. И край этот Иеремия любил больше всего на свете. Так и пропускал бы сквозь пальцы плодородный бурозем, так и сжимал бы его в ладони. Ему нравилось ощущать тепло и плотность этой земли, нравилось окидывать взглядом ее бескрайние просторы: холмы, деревья, уютную долину, расстилавшийся перед ним сочный зеленый ковер...

Он купил несколько виноградников и начал делать приятное легкое вино. Ему нравилось все, что давала эта земля: яблоки, грецкие орехи, виноград... руда... Эта долина значила для него больше, чем что-нибудь другое... или кто-нибудь другой. Из сорока трех лет жизни тридцать пять он провел здесь, глядя на все те же чуть скругленные холмы. Когда он умрет, пусть его похоронят здесь. Здесь его настоящая родина, единственное место на свете, где он мог бы жить. Куда бы ни забрасывала его судьба – а Иеремии Терстону пришлось поездить по свету, – ему хотелось жить только тут, в долине Напа, стоять и на закате любоваться своими холмами.

Горизонт понемногу затягивался пурпурно-серым бархатом, и душа Иеремии унеслась отсюда за тридевять земель. Вчера ему предложили выгодную сделку. Почти тысяча фляг ртути, и цена подходящая, но... было в этом что-то подозрительное... У него было какое-то странное предчувствие, но откуда оно взялось, Иеремия понять не мог.

Сделка выглядела безупречной, однако он все же обратился в свой банк с просьбой проверить финансовое положение предложившего ее бизнесмена. Ему не нравилось полученное письмо, не нравился его стиль. Оно беспокоило Иеремию. Слишком прямолинейным, нахрапистым и самонадеянным был его автор. Орвиль Бошан возглавлял солидную компанию, и было бы глупо требовать от него цветистых фраз, но... какое-то шестое чувство предостерегало Иеремию от этого человека.

– Иеремия!

Он улыбнулся при звуке знакомого голоса. Ханна... Она работала у него уже почти двадцать лет, муж ее умер от гриппа, незадолго до этого унесшего жизнь невесты Иеремии. Однажды Ханна пришла на прииск в траурном вдовьем платье, осуждающе посмотрела на него и ударила зонтиком по полу.

– У тебя не дом, а позорище, Иеремия Терстон!

Тогда он с удивлением взглянул на женщину, пытаясь сообразить, какого черта ей от него надо, и вдруг понял, что это тетка одного из его бывших рабочих и что пришла она к нему в поисках места. Еще в пятьдесят втором отец Иеремии построил маленький домик в дальнем конце своих владений. Сам Иеремия прожил в нем долгие годы и не переезжал оттуда даже после смерти отца, однако постепенно его владения все более расширялись, он приобретал в долине Напа новые земли, присоединяя их к оставленным отцом.

В двадцать пять лет Иеремия начал подумывать, что пора бы и жениться. Ему хотелось иметь детей, хотелось, чтобы кто-то ждал его по вечерам, хотелось поделиться с кем-нибудь своим богатством. Пока у него не было времени тратить деньги, и он бы с удовольствием побаловал какую-нибудь хорошенькую девушку с ласковыми глазами, нежными руками и милым лицом, чье тело согревало бы его по ночам. Именно с такой юной леди и познакомили его друзья. Спустя два месяца после их первой встречи Иеремия сделал девушке предложение и начал строить для нее роскошный дом. Он выбрал место в середине своих владений, откуда открывался вид на необозримые горизонты. Четыре огромных дерева образовали красивую естественную арку, которая должна была защищать дом от летней жары. В общем, это был настоящий дворец. По крайней мере так казалось местным жителям.

Новый дом был трехэтажным. На первом этаже находились две великолепные гостиные, столовая с обшитыми деревянными панелями стенами, большая удобная кухня с огромным очагом, в котором мог бы уместиться сам Иеремия. На втором этаже располагались небольшой кабинет, комнаты хозяина и солярий для его невесты, а на третьем – целых шесть спален. Дом был рассчитан с запасом. Иеремия не собирался перестраивать его после того, как у них появятся дети. Дженни осталась очень довольна. Ей понравились высокие окна с цветными стеклами и огромный рояль. На нем она собиралась играть по вечерам.

Однако судьба распорядилась иначе. Во время эпидемии гриппа, обрушившейся на долину в 1868 году, Дженни заболела и через три дня скончалась. Впервые счастье изменило Иеремии. Он оплакивал невесту, как мать оплакивает умершего ребенка. Ей едва исполнилось семнадцать, и она наверняка стала бы прекрасной супругой. Некоторое время он как неприкаянный бродил по огромному дому, пока наконец не закрыл его и не перебрался в свою старую лачугу. Но теперь она показалась Иеремии неудобной, и весной 1869 года он все-таки вернулся во дворец, в котором собирался жить вместе с Дженни... Дженни... Он не мог находиться в комнатах, предназначавшихся для нее, не мог вынести мыслей о том, какой была бы их совместная жизнь.

Сначала Иеремия регулярно навещал родителей Дженни, но старался не смотреть им в глаза, видя в них отражение собственной боли, и избегал жадных взглядов, которые бросала на него куда менее привлекательная старшая сестра Дженни. Вскоре он запер двери комнат, которыми не пользовался, и перестал подниматься на второй и третий этажи, привыкнув жить только на первом. Постепенно две комнаты, которые занимал Иеремия, стали выглядеть не лучше его старой лачуги. В одной из них он устроил спальню, абсолютно не заботясь о том, чтобы обставить другие помещения в доме. К громадному роялю никто не подходил с тех пор, как к его клавишам прикоснулась рука Дженни. Иногда Иеремия открывал дверь огромной кухни, чтобы поужинать там в компании друзей. Ему нравилось сидеть за одним столом с другими людьми, которым было по душе в его доме. Иеремия не был ни замкнутым, ни высокомерным. Он всегда помнил о том, откуда пришел, о нищем домике на востоке, пронизываемом зимними ветрами, о том, как они с матерью гадали, хватит ли им припасов, чтобы преодолеть Скалистые горы и наконец увидеть реки, земли и прииск, где Иеремии предстояло работать рядом с отцом. И если теперь он сделался обладателем огромного состояния, то это случилось только благодаря его неустанному труду и стараниям отца. Он ничего не забыл и никогда не забудет... Так же, как никогда не забудет Дженни... или своих друзей.

За эти годы у него ни разу не возникло желание жениться. Какими бы привлекательными ни выглядели другие девушки, ни одна из них не казалась Иеремии такой же доброй и такой же веселой, как Дженни. Он годами помнил ее смех и восхищенный вздох, когда они увидели, как быстро возводится новый дом. Иеремии хотелось поскорее закончить стройку и подарить ей дом на память об их любви, но после того, как Дженни умерла, Терстон абсолютно охладел к нему. Иеремия не обращал внимания на облупившуюся краску, на протекшие потолки в нежилых комнатах. Посуда, которой он пользовался, постепенно покрылась несмываемым слоем грязи. Ходили слухи, что гостиная, в которой он спал, выглядела как хлев. Так продолжалось до тех пор, пока в доме не появилась Ханна. С ее приходом здесь все изменилось и он стал выглядеть так, как подобает человеческому жилью.

– Взгляни на этот дом, парень! – таковы были первые слова Ханны, когда он привез ее сюда прямо с рудника, еще сам точно не зная, что с ней делать.

Но Ханне была позарез нужна работа. После смерти мужа ей нечего было делать, а Иеремии без нее не обойтись. По крайней мере так говорила сама Ханна.

– Ты что, свинья?

Он рассмеялся, увидев ее сердитое лицо. Двадцать лет ни одна женщина не разговаривала с ним таким тоном. Стоило дожить до двадцати шести лет, чтобы завести себе приемную мать... На следующий день она начала работать у него в доме. Вернувшись вечером, Иеремия нашел комнаты, где он жил, безупречно чистыми. Нигде не было ни пятнышка. Он чуть не вышел из себя и в стремлении придать комнате обжитой вид разбросал по комнате бумаги, стряхнул на ковер пепел от сигары и разбил бокал с вином. Утром, к немалому огорчению Ханны, все в доме выглядело по-старому.

– Мальчишка! Я прикую тебя к умывальнику, если ты не будешь вести себя как положено. И выброси наконец эту чертову сигару, ты засыпал пеплом всю анфиладу!

Ханна вырвала сигару у него изо рта и бросила ее в бокал с остатками вчерашнего вина, заставив Иеремию задохнуться от изумления. Впрочем, они с Ханной друг друга стоили. Она никогда не сидела без работы, едва успевая убирать за ним пепел и грязь и наводить порядок в доме. Впервые за много лет она почувствовала себя кому-то нужной и любимой, и к Рождеству они с Иеремией стали неразлучными друзьями. Она приходила к нему домой ежедневно, отказываясь взять хоть один выходной...

– Ты что, рехнулся? Знаешь, что будет, если я не появлюсь здесь пару дней? Нет, сэр, вам не выставить меня из этого дома не то что на целый день, а даже на час, понятно?

Ханна держала Иеремию в строгости, однако его всегда ждали горячий ужин и чистая постель, а в доме царил порядок. Ханна заботливо следила даже за теми комнатами, в которых он никогда не появлялся, а если Иеремия приглашал к себе дюжину людей с приисков, чтобы обсудить с ними очередной план расширения владений или просто выпить вина с собственных виноградников, Ханна никогда не жаловалась, как бы они ни напивались и ни буянили. Иногда Иеремия нещадно высмеивал ее слепую преданность, но все же она оставалась единственной женщиной в доме. У Ханны хватало ума не задавать лишних вопросов. Однако когда Иеремии исполнилось тридцать лет, она начала мучить его, уговаривая заняться поисками жены.

– Я уже слишком стар, Ханна. Все равно никто не умеет готовить лучше, чем ты.

В ответ она обычно коротко бросала свое неизменное «осел упрямый!». Ханна намекала, что Иеремии нужна жена, женщина, которую он будет любить и которая родит ему сыновей, но он больше не желал и думать об этом. Похоже, он боялся, что стоит ему полюбить кого-нибудь, и этот человек умрет, как умерла Дженни. Он не хотел забивать себе голову, не хотел строить никаких надежд. Боль от раны, нанесенной ему смертью Дженни, с годами утихла. Все было кончено, и его вполне устраивало теперешнее положение.

– А что будет, когда ты умрешь, Иеремия? – Старуха не отрываясь смотрела на него. – Что тогда? Кому ты все это оставишь?

– Тебе, Ханна, кому же еще? – поддразнивал ее Иеремия, и она укоризненно качала головой.

– Тебе нужна жена... и дети...

Однако он не соглашался. Ему хватало и того, что у него было. Он чувствовал себя полностью удовлетворенным. Терстон владел самыми крупными копями в штате, землей, которую он любил, виноградниками, доставлявшими ему удовольствие, у него была женщина, с которой он спал каждую субботу, и Ханна, содержащая в чистоте его дом. Ему нравились работавшие с ним люди, у него были друзья в Сан-Франциско, с которыми он время от времени встречался. Когда он чувствовал, что ему необходимо встряхнуться, то уезжал на Восток, а то и в Европу. Больше он абсолютно ни в чем не нуждался и тем более в жене.

Иеремию вполне устраивала Мэри-Эллен, с которой он встречался по крайней мере раз в неделю. Вспомнив о ней, Иеремия улыбнулся. Завтра он поедет к ней прямо с рудника... как всегда... Он уйдет из конторы в полдень, но сначала собственноручно запрет сейф, так как по субботам в конторе редко кто оставался. Он поедет верхом в Калистогу и войдет в крошечный домик. Когда-то он старался остаться незамеченным, но их связь давным-давно перестала быть тайной, а сама Мэри-Эллен не обращала внимания на то, что о ней говорят. Какое им дело до сплетен? Он давно сказал ей об этом, когда все немного запуталось, но не слишком... Он удобно устроится возле камина и будет любоваться ее медными волосами, или они усядутся на качели во дворе, поглядывая на скрывающий их от посторонних взглядов старый вяз, а потом он обнимет ее и...

– Иеремия! – В его мечты ворвался голос Ханны.

Солнце спряталось за холмом, и в воздухе почувствовалась прохлада.

– Проклятый мальчишка! Ты что, не слышишь, что я тебя зову?

Иеремия улыбнулся. Ханна обращалась с ним так, как будто ему было пять лет, а не сорок три.

– Прости... я кое о чем задумался... Кое о ком... – Иеремия поднял взгляд на мудрое лицо старой Ханны, и в его глазах загорелся огонек.

– Вся беда в том, что ты ни о чем не думаешь... не слушаешь... не хочешь слышать...

– Может, я оглох? Тебе это не приходило в голову? Ведь я почти старик.

– Может, и так.

Насмешливый огонек в глазах Иеремии погас, едва он увидел пламя, горевшее в зрачках Ханны. Он любил эту старуху, несмотря на ее далеко не ангельский характер. Она долгие годы задавала ему жару, и Иеремия терпел это. Сварливость придавала Ханне известное обаяние и добавляла соли в их добродушные перебранки. Однако сейчас ее лицо было серьезным. Ханна смотрела на него сверху вниз, стоя на высоком крыльце.

– На приисках Харта беда. Не слыхал?

Иеремия нахмурился. Между бровями залегла морщинка.

– Нет. Что случилось? Пожар?

Этого здесь боялись больше всего. Вырвавшемуся на свободу огню ничего не стоило охватить целый рудник и унести жизни многих людей. Иеремия боялся даже подумать о пожаре, но Ханна отрицательно покачала головой.

– Пока неизвестно. Похоже на грипп, хотя кто его знает. Распространяется, как лесной пожар. – Ей не хотелось говорить об этом Иеремии, не хотелось будить воспоминания о Дженни, какими бы далекими они ни казались.

Голос Ханны зазвучал тихо, когда она наконец продолжила:

– Сегодня у Джона Харта умерла жена... вместе с дочерью... Говорят, его сын тоже плох и может не дожить до утра...

На лице Иеремии появилось выражение боли. Отвернувшись, он закурил сигару и некоторое время молча вглядывался в вечернюю темноту, а потом опять посмотрел на Ханну.

– Рудник пришлось закрыть.

Рудники Харта по своим размерам уступали в долине только приискам самого Иеремии.

– Мне очень жаль его жену и дочку, – хрипло произнес Иеремия.

– На этой неделе у него умерло семеро. Говорят, еще тридцать очень плохи.

Это напоминало эпидемию, унесшую жизнь Дженни. Тогда тоже никто ничего не мог поделать. Совсем ничего. Когда Дженни умерла, Иеремия был рядом с ее отцом. Они молча сидели в гостиной, а душа девушки отлетела, и им оставалось только безнадежно смотреть друг на друга. Вспомнив об этом, Иеремия почувствовал, как на его сердце лег камень. Он не мог представить себе, какое горе должен пережить человек, теряющий ребенка.

Иеремия не был другом Джона Харта, но многое в нем его восхищало. Харт приложил немало усилий, чтобы довести до ума свой любимый рудник, а с таким конкурентом, как Терстон, сделать это было совсем не просто. Ему пришлось гораздо тяжелее, чем Иеремии, когда тот начинал свое дело. Прииск Харта был основан четыре года назад, когда хозяину едва стукнуло двадцать два. За это время он сам и его работники добились поистине невероятных успехов. Он не был добрячком, и Иеремия не раз слышал от тех, кто раньше работал у Харта, а потом перешел к Терстону, что Джон слишком вспыльчив, плохо ладит с рабочими, бывает груб и часто пускает в ход кулаки.

Однако у него было золотое сердце. Он славился своей честностью и порядочностью, вызывавшей у Иеремии восхищение. Ему пару раз довелось встречаться с Джоном, и Иеремия сразу обратил внимание на несколько ошибок, которые собирался сделать этот юноша, однако Харт не пожелал слушать советов. Он вообще не желал ничего ни от кого принимать. Джон хотел все сделать сам и со временем непременно сделал бы. Но сейчас Иеремия искренне переживал за него. Судьба обошлась с Джоном еще круче, чем когда-то поступила с ним самим. Иеремия посмотрел на Ханну, спрашивая взглядом, как ему теперь быть. Они с Джоном Хартом никогда не водили дружбы. Харт смотрел на Иеремию как на соперника, предпочитая держаться от него на расстоянии, и Иеремия относился к этому с уважением.

– Не валяйте дурака, Терстон, я вам вовсе не друг и не собираюсь им становиться. Я чертовски хочу перещеголять вас, и я добьюсь этого в честной и открытой борьбе. Если мне это удастся, через годик-другой вам придется закрыть все ваши прииски, потому что я куплю всех и вся до самого Нью-Йорка.

Иеремия только улыбнулся, услышав эти дерзкие слова. На самом деле им обоим хватило бы места, но Джон Харт отказывался это понять. При встречах с Иеремией он держался вежливо, но не уступал ни дюйма. У него уже было два пожара и одно наводнение. Когда Иеремия попробовал предложить Джону продать ему рудник, тот обещал расквасить ему физиономию, если Иеремия не уберется с его земли, прежде чем Джон сосчитает до десяти. Однако то, что случилось сейчас, не имело к этому никакого отношения. Собравшись с мыслями, Иеремия направился к лошади. Ханна знала, что он поступит именно так. Таков был его характер. В его большом сердце хватит места для всех, даже для Джона Харта, каким бы вспыльчивым и злым на язык ни был этот мальчишка.

– Не жди меня к ужину.

Он мог не говорить этого. Ханна все равно никуда не уйдет, даже если ей придется провести здесь всю ночь.

– Иди домой и отдыхай.

– Черт побери, занимайся своим делом, Иеремия Терстон. – Вдруг Ханну осенило: – Подожди! Им сейчас не до того, чтобы думать о еде.

Бросившись на кухню, она завернула в салфетку жареного цыпленка и положила его вместе с фруктами и куском пирога в прихваченную с собой седельную сумку. Бегом вернувшись назад, Ханна протянула ее улыбающемуся Иеремии.

– Они точно помрут, если отведают твоей стряпни.

Ханна только усмехнулась:

– Смотри не забудь перекусить сам и не подходи ни к кому слишком близко. Не пей там ничего и не ешь из их посуды.

– Хорошо, мамочка! – С этими словами он развернул лошадь и рванулся в бархатно-черную ночь.

Галопом скача через холмы, он предавался своим невеселым думам.

Иеремии понадобилось всего двадцать минут, чтобы добраться до приисков Харта, и он с удивлением заметил, что они здорово разрослись за последнее время. Дела у Джона Харта шли неплохо, однако сейчас любой мог понять, что случилась какая-то беда. Поселок погрузился в зловещую тишину, между домами не видно было ни души, однако в окнах горел яркий свет, особенно в большом здании на вершине холма. В хозяйском доме, кажется, не осталось ни одной неосвещенной комнаты, у входа выстроилась длинная цепочка людей, пришедших выразить соболезнование Джону Харту.

Спешившись и привязав лошадь к дереву, стоявшему немного поодаль, Иеремия взял сумку, переданную ему Ханной, и пристроился к очереди. Его тут же узнали, и из конца в конец цепочки прокатилось:

– Терстон... Терстон...

Не успел Иеремия пожать руки знакомым, как на крыльце появился Джон Харт. Его лицо казалось изможденным, словно от тяжелой болезни. Из стоявшей позади толпы послышался сочувственный шепот. Джон посмотрел на собравшихся людей, узнавая каждого и отвечая кивком на исполненные соболезнования взгляды. Потом он заметил Иеремию и остановился, глядя, как тот приближается и протягивает ему ладонь. Взгляд Иеремии говорил о том, что он понимает, как страдает сейчас Харт. Остальные немного подались назад, оставив их наедине. Иеремия пожал Джону руку.

– Я сожалею о твоей жене, Джон... Я... Я тоже потерял любимого человека много лет назад... во время эпидемии в шестьдесят восьмом году.

Слова казались невнятными, но Джон Харт знал, что Иеремия все понимает. Он поднял полные слез глаза. Джон был высок, почти одного роста с Иеремией, с иссиня-черными гладкими волосами и темными, как ночь, глазами. Его большие ладони оказались на удивление мягкими. Джон и Иеремия, как ни странно, чем-то напоминали друг друга, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте.

– Спасибо, что приехали. – Голос Джона звучал глухо, в нем чувствовались опустошенность и тоска.

Увидев, что по щеке молодого человека скатились две слезы, Иеремия почувствовал, как в душе у него шевельнулась старая боль.

– Я могу чем-нибудь помочь? – Он вспомнил о взятой с собой еде. Может, кому-нибудь в доме она и пригодится.

Джон Харт заглянул в глаза Иеремии.

– Сегодня умерло семь человек... Матильда... Джейн... – Его голос дрогнул. – Барнаби... – Упомянув имя сына, Джон не смог договорить до конца.

Он снова посмотрел на Иеремию.

– Врач сказал, что ему не дожить до утра. У троих моих рабочих умерли жены... Пятеро детей... Не следовало вам приезжать сюда. – Джон вдруг понял, как рисковал Иеремия, и это его тронуло.

– Я уже пережил такое однажды и решил узнать, могу ли что-нибудь сделать для тебя. – Он заметил, что лицо собеседника казалось мертвенно-белым, но решил, что Джон побледнел от тоски, а не от ужасного гриппа. – Тебе сейчас не помешает выпить. – Иеремия достал из седельной сумки серебряную фляжку и протянул ее Джону.

Немного поколебавшись, тот взял ее и кивком указал на дверь.

– Не хотите зайти в дом?

Джон подумал, что Иеремия может испугаться, однако Терстон склонил голову в знак согласия:

– Конечно. Я привез тебе поесть. Если ты, конечно, в состоянии...

Джон удивленно посмотрел на Иеремию. Эти слова поразили его. Он ведь чуть не вышвырнул Иеремию вон во время их последней встречи... Тогда он ни за что на свете не желал принять помощь. Но теперь дело обстояло совсем по-другому. Эта беда была совсем иного рода, чем пожар или затопление рудника. Джон тяжело опустился на обитую бархатом кушетку, стоявшую в гостиной, и надолго припал губами к фляжке. Он не торопился вернуть ее, глядя на Иеремию невидящими глазами.

– Я не верю, что их больше нет... Вчера вечером... – Джон судорожно сглотнул, пытаясь сдержать слезы. – Вчера вечером... Джейн сама спустилась по лестнице и поцеловала меня перед сном, несмотря на жар... А сегодня утром Матильда сказала... Матильда сказала... – Из глаз у него полились слезы, он больше не мог их скрывать.

Иеремия обнял Джона за плечи и не отпускал, пока тот плакал. Ни он и никто другой ничем не могли помочь, кроме как оставаться с ним рядом. Наконец Джон посмотрел на Иеремию и увидел, что он тоже плакал.

– Как мне жить без них? Как?.. Мэтти... И моя малышка... А если Барнаби... Терстон, тогда я умру. Я не смогу жить без них.

Иеремия молился про себя, чтобы Джон не потерял сына, понимая, что это вполне может случиться. Стоя возле дома, он слышал, что мальчику очень плохо. По крайней мере так говорили окружавшие его люди.

– Ты еще молод, Джон, у тебя впереди целая жизнь. Сегодня говорить об этом кощунство, но ты снова женишься, и у тебя опять будут дети. Сейчас ты переживаешь самый страшный момент в жизни, но ты выдержишь... Ты должен это сделать... Так оно и будет.

Иеремия снова протянул Джону фляжку, и тот сделал еще один глоток, тяжело качая головой. По его щекам одна за другой стекали слезы.

Не прошло и часа, как в дверях появился врач. Джон подпрыгнул, словно в него ударила пуля.

– Барнаби?

– Он зовет вас.

Врач не отважился сказать большего, но, увидев вопрос в глазах Иеремии, только покачал головой. Джон бросился по лестнице. Сидя внизу, Иеремия услышал ужасный вопль, донесшийся из маленькой комнаты наверху. Он понял, что мальчик скончался. Наверное, сейчас Джон Харт стоит на коленях с ребенком на руках, оплакивая семью, которую потерял в считанные дни. Тяжело ступая, Иеремия медленно поднялся наверх и осторожно открыл дверь. Взяв мертвого мальчика из рук отца, Терстон положил его на кровать и закрыл ему глаза. Потом он вывел из комнаты Джона, с рыданиями повторявшего имя сына. Иеремия заставил Харта выпить и оставался с ним до утра, пока не приехал брат Джона с несколькими друзьями. Только тогда Иеремия незаметно удалился. Бедняга Джон... Когда Иеремия потерял Дженни, ему было столько же лет, сколько сейчас Харту. Терстон думал, как это может отразиться на молодом человеке. Насколько он знал Джона, тот должен был скоро оправиться.

Иеремия подъехал к дому, когда утреннее солнце поднялось высоко над горизонтом. Он спешился и бросил взгляд на любимые холмы, подумав о том, насколько жестокой бывает судьба, если она с такой легкостью распоряжается жизнью и смертью... Как быстро уходит от нас самое лучшее на свете...

Иеремия распахнул дверь дома, и ему показалось, что он слышит звонкий смех Дженни. Шагнув в кухню, он увидел Ханну, уснувшую прямо на стуле. Он молча прошел мимо нее в гостиную, куда никогда не заглядывал, и уселся рядом с роялем, купленным когда-то для девушки со смеющимися глазами и подпрыгивающими золотистыми локонами, для прекрасной девушки... Он попытался представить, какой бы могла быть их семейная жизнь, сколько бы детей у них родилось. Впервые за долгие годы он позволил себе подумать об этом. Вспоминая об умершей дочери и сыне Джона Харта, Иеремия от души понадеялся, что тот скоро женится снова. Сейчас Харт нуждался именно в этом – в новой жене, чтобы заполнить пустоту в сердце, и в новых детях, которые придут на смену умершим.

Однако сам Иеремия не стал этого делать. Прошедшие восемнадцать лет он прожил в одиночестве, и теперь было слишком поздно что-либо менять. Он сам этого не хотел. Но сейчас, глядя на пожелтевшие клавиши рояля, к которым так и не притронулась ничья рука, он подумал: не стоило ли ему самому поступить так, как, по его мнению, должен поступить Джон Харт? Следовало ли ему жениться на ком-нибудь, чтобы в этом пустом доме появилась целая дюжина детей? Однако он не встретил никого, к кому можно было бы привязаться всем сердцем, кого бы он мог полюбить и взять в жены. Нет, у него никогда не будет детей. Но стоило Иеремии мысленно произнести эти слова, как он почувствовал укол в сердце, словно его пронзило крошечное копье... Он бы радовался, если бы у него родился ребенок... Дочь... Или сын. Но тут он вспомнил детей Джона Харта, и у него сжалось сердце. Нет. Ему не вынести еще одной потери. Он расстался с Дженни. Этого достаточно. Ему больше не стоит испытывать судьбу... Зачем это нужно?

– Что случилось? – Иеремия вздрогнул, услышав голос Ханны.

Подняв глаза, он увидел, что она стоит в пустой комнате и смотрит, как он водит пальцами по клавишам рояля. Остановившись, Иеремия устало и подавленно посмотрел на Ханну. Он пережил одну из самых долгих и печальных ночей в своей жизни.

– Мальчик Харта умер. – Иеремия с трудом сдержал дрожь, вспомнив, как закрывал глаза ребенка и силой выводил Джона Харта из комнаты.

Покачав головой, Ханна заплакала. Иеремия подошел к ней, обнял за плечи, и они вместе вышли из комнаты. Он больше ничего не мог сказать ей.

– Иди домой и поспи немного.

Она всхлипнула, посмотрела на него, утирая стекавшие по щекам слезы.

– Тебе тоже нужно отдохнуть. – Однако Ханна слишком хорошо знала Иеремию. – Ты ляжешь спать?

– Мне нужно кое-что сделать на руднике.

– Сегодня суббота.

– Бумаги на моем столе об этом не знают. – Иеремия устало улыбнулся.

Сейчас он все равно не смог бы заснуть. Образы Барнаби Харта и его скорбящего отца стояли перед его мысленным взором.

– Я не задержусь там слишком долго.

Об этом Ханна тоже знала. По субботам Иеремия отправлялся в Калистогу, где его ждала Мэри-Эллен Браун.

Однако Ханна понимала, что сегодня у Иеремии не лежала к этому душа.

Терстон налил чашку кофе из кофейника, стоявшего на плите, и посмотрел на старую подругу. Прошедшая ночь заставила его задуматься.

– Я сказал, что ему нужно жениться и снова завести детей. Я был прав?

Ханна покачала головой:

– Ты сам должен был так поступить восемнадцать лет назад.

– Я только что думал об этом. – Иеремия посмотрел в окно, окинув взглядом холмы.

Он так и не разрешил Ханне повесить в доме ни одной занавески, потому что ему нравился вид долины. Кроме того, на несколько миль вокруг все равно не было ни души.

– Тебе еще не поздно это сделать. – Голос Ханны звучал по-старчески печально.

Она жалела Иеремию. Он был одинок, понимал он сам это или нет, и Ханна надеялась, что Джон Харт не изберет себе такое же будущее. Она считала это ошибкой. У Ханны никогда не было детей, однако это случилось по воле судьбы, а не по ее желанию.

– Ты еще молод и можешь жениться, Иеремия.

Терстон только рассмеялся в ответ:

– Нет, я-то как раз слишком стар, а потом... – Он нахмурился от нахлынувших мыслей, снова встретившись с Ханной взглядом; оба они сейчас думали об одном и том же. – Я никогда не мог представить себя мужем Мэри-Эллен, а кроме нее, у меня больше никого не было. Уже много лет.

Ханна знала, что Иеремия встречается только с Мэри-Эллен, но после того, что он пережил этой ночью, ему нужно было поговорить с ней, и она сама это понимала. Она была его другом.

– Почему тебе ни разу не захотелось жениться на ней?

Ханна всегда недоумевала по этому поводу, хотя, как ей казалось, она знала, в чем причина. И была не слишком далека от истины.

– Она не та женщина, которая мне нужна, Ханна. И я не имею в виду ничего плохого. Сначала она действительно не хотела выходить за меня замуж, хотя мне казалось, рано или поздно ей этого захочется. Она хотела быть свободной. – Иеремия улыбнулся. – Это очень независимое маленькое существо, которому всегда хотелось самой воспитывать своих детей. По-моему, она испугалась, что люди будут говорить, что она, дескать, вышла за меня замуж ради корысти или решила нажиться за мой счет. – Иеремия вздохнул. – Вместо этого ее стали называть шлюхой. Только она, кажется, не слишком переживала из-за таких вещей. Она всегда говорила, что считает себя порядочной женщиной и что у нее нет никого, кроме меня, так что ей наплевать на всякую болтовню. Однажды я сделал ей предложение. – Увидев ошеломленное лицо Ханны, Иеремия усмехнулся: – Она мне отказала. Это случилось как раз тогда, когда проклятые бабы в Калистоге стали говорить о ней бог знает что. Мне всегда казалось, что это дело рук ее матери. Ей хотелось, чтобы я взял Мэри в жены. Возможно, так оно и было бы, только Мэри-Эллен послала меня ко всем чертям. Она заявила, что не станет выходить замуж из-за каких-то старых вешалок. По-моему, она тогда еще любила своего пьяницу-мужа. Он ушел от нее два с лишним года назад, но Мэри продолжала надеяться, что он все-таки вернется. Я понял это из ее разговоров. – Иеремия снова улыбнулся. – Я рад, что он так и не вернулся. Мне было хорошо с ней.

А ей было хорошо с ним. Иеремия обставил дом Мэри и покупал вещи для ее детей, когда она соглашалась принимать подарки. Они провели вместе семь лет, а мужа Мэри уже два года как не было в живых. Они оба привыкли к установившимся между ними отношениям. Каждый субботний вечер Иеремия приезжал в Калистогу и оставался у нее на ночь. Детей на это время отправляли к матери Мэри. Теперь они уже не старались скрывать свою связь так, как делали это раньше. Им больше незачем было таиться: все в городе знали, что Мэри стала подругой Иеремии Терстона... Терстоновской потаскухой, как называли ее раньше. Однако теперь этого уже никто не осмеливался произносить. Иеремия лично разделался кое с кем, повторившим эти слова. Однако он сам понимал, что представляла собой Мэри-Эллен. Таких, как она, женщины всегда недолюбливают и ревнуют к ним мужчин. Рыжие волосы, длинные ноги и полные груди делали ее красоту вызывающей, сразу заставляли обращать на нее внимание. Мэри специально носила слишком короткие платья, чтобы какой-нибудь проезжающий мимо ковбой посмотрел на ее ноги, когда она, уступая ему дорогу, стояла на обочине с приподнятым выше лодыжек подолом. Именно так познакомился с ней сам Иеремия. Когда он освободил Мэри от остальной одежды, она оказалась еще прекраснее, чем он предполагал. Она так очаровала Иеремию, что через некоторое время он вернулся к ней снова. Вскоре Терстон убедился в ее редкостной доброте и порядочности, в том, как ей хотелось доставить ему удовольствие. Она беззаветно любила своих детей: казалось, она была готова сделать для них что угодно. Муж ушел от Мэри два года назад, и она теперь работала в гостинице на ближайшем курорте. Мэри одновременно была официанткой, танцовщицей и горничной. Она продолжала работать даже после того, как завязался их роман. Она без конца твердила, что ей от него ничего не нужно. Иеремия несколько раз пытался выбросить Мэри из головы, однако все равно тянулся к ее теплоте и нежности. Она заполняла пустоту в его сердце, и Терстона влекло к ней неистребимое желание быть кому-то в радость. Вначале он приезжал в Калистогу по нескольку раз в неделю, однако она не знала, куда деть детей, и к концу первого года знакомства они стали регулярно встречаться по субботам. Казалось невероятным, что с тех пор прошло уже семь лет. Особенно в те минуты, когда Иеремии случалось видеть ее детей. Самой Мэри-Эллен исполнилось тридцать два, но она оставалась по-прежнему красива. И все же Иеремия так и не мог представить ее в роли жены. Она казалась ему слишком умудренной опытом, слишком откровенной, слишком знакомой. Тем не менее ему нравились ее порядочность, откровенность и смелость. Она ни разу не пыталась идти на попятную из-за того, что люди могли сказать об их отношениях с Иеремией, хотя он понимал, что ей подчас бывало очень нелегко.

– Ты бы женился на ней сейчас?

Иеремия не стал уклоняться от ответа. Нет, даже теперь, спустя семь лет, он совершенно не представлял себя мужем Мэри-Эллен.

– Не знаю. – Вздохнув, он посмотрел на пожилую женщину. – Я, наверное, уже слишком стар, чтобы задумываться о таких вещах. Тебе так не кажется? – Вопрос был риторический, однако Ханна не задержалась с ответом:

– Нет, не кажется. По-моему, тебе как раз нужно это сделать, пока еще не поздно, Иеремия Терстон.

Впрочем, Ханна не считала, что его женой должна стать именно Мэри-Эллен, как бы она ей ни нравилась. Ханна знала ее всю жизнь, она видела ее насквозь, и иногда Мэри-Эллен казалась ей непроходимой дурой. Ханна первой назвала глупостью ее открытую связь с Иеремией. Однако Мэри просто невозможно было не любить из-за ее доброго сердца... Как бы там ни было, ей уже исполнилось тридцать два года, а Иеремии нужна молодая женщина, которая рожала бы ему детей. У Мэри-Эллен было целых трое своих, и она едва не умерла, рожая последнего. Только сумасшедшая на ее месте попробовала бы рожать еще раз, и она сама это понимала.

– Мне хочется увидеть малыша в этом доме прежде, чем я умру, Иеремия.

Иеремия печально улыбнулся, вспомнив о недавно умерших детях Харта.

– И мне тоже, Ханна. Только, по-моему, вряд ли кто-нибудь из нас этого дождется. – Раньше он никогда не говорил так ни Ханне, ни кому-либо еще.

– Не упрямься. У тебя было достаточно времени. Если бы ты поискал, ты бы уже давно нашел подходящую девушку.

Эти слова заставили Иеремию вспомнить о Дженни, и он покачал головой, как будто стараясь избавиться от мыслей о ней.

– Я слишком стар для девушек. Мне почти сорок четыре года.

– Ты говоришь так, как будто тебе все девяносто. – Ханна сердито фыркнула.

Улыбнувшись, Иеремия провел рукой по щетине на лице.

– Иногда мне кажется, что так оно и есть. Интересно, почему только Мэри-Эллен до сих пор не дала мне от ворот поворот?

– Ей надо было сделать так давным-давно, Иеремия. Но ты знаешь, что я думаю на этот счет. – Он действительно знал это, но Ханна никогда не боялась высказывать свое мнение. – Вы оба сделали глупость и теперь расплачиваетесь за нее сполна.

Раньше она так не высказывалась, и Иеремия бросил на нее удивленный взгляд:

– Оба?

– Ее чуть было не выгнали из города ко всем чертям, а ты так и не нашел жену, которая бы нарожала тебе детей. Теперь можешь жениться на ней, если тебе так хочется, Иеремия.

Он нежно посмотрел на Ханну:

– Я передам ей твои слова.

Хмыкнув, Ханна взяла шаль со спинки стула. Иеремия исподволь наблюдал за ней. Он хотел побриться и вымыться, прежде чем ехать на рудник, и ему позарез нужно было выпить еще одну чашку крепкого черного кофе. Он провел с Джоном Хартом долгую бессонную ночь, пока к тому не приехали родственники.

– Кстати, Джон поблагодарил тебя за еду, Ханна. Утром я заставил его поесть.

– Он хоть немного поспал?

Иеремия отрицательно покачал головой. Разве он мог?

– И ты, наверное, тоже.

– Ничего. Я отосплюсь вечером.

Стоя на пороге, Ханна ехидно усмехнулась:

– Тогда Мэри-Эллен не позавидуешь, правда?

Иеремия рассмеялся, и Ханна вышла, закрыв за собой дверь.

Глава 2

В субботу на рудниках воцарилось мрачное молчание, которое его даже порадовало. Все было безмолвно: не раздавалось ни голосов, ни душераздирающих воплей, ни гула печей. Лишь два охранника пили кофе, коротая мартовское утро, когда Иеремия спешился, привязал Большого Джо к его обычному месту и прошел в контору. Ему предстояло просмотреть накопившиеся бумаги, контракты на добываемую ртуть и планы четырех новых хижин для его рабочих. Рудники Терстона давно превратились в небольшой поселок, в котором стояло семь больших общежитий, окруженных хижинами для рабочих, приехавших с семьями. Жизнь у них была тяжелая, и Иеремия с сочувствием относился к их желанию жить вместе с женами и детьми. Он давно принял это решение, и люди были благодарны ему. Сейчас он сидел, знакомясь с планами новых жилищ и думая о том, как бы сделать их еще более удобными. Поселок рос не по дням, а по часам, как и продукция рудников. Иеремию обрадовали лежавшие перед ним контракты, особенно один – с неким Орвилем Бошаном из Атланты – на поставку девятисот фляг ртути общей стоимостью около пятидесяти тысяч долларов. Бошан, в свою очередь, собирался снабжать ею весь Юг. Просмотрев контракт, Иеремия пришел к выводу, что имеет дело с умным бизнесменом. Тот представлял группу из семи человек и был уполномочен ими для переговоров. Дело было настолько важным, что Иеремия решил на следующей же неделе съездить в Атланту, встретиться с членами этого консорциума и заключить с ними договор. В полдень Иеремия посмотрел на карманные часы, поднялся из-за стола и потянулся. Он мог бы еще поработать, однако после бессонной ночи чувствовал себя утомленным. Внезапно ему захотелось увидеть Мэри-Эллен, ощутить тепло ее тела и обрести спокойствие. Он снова и снова вспоминал о Джоне Харте и о его погибшей семье. Нестерпимая тяжесть лежала у него на сердце, и чем дольше тянулись утренние часы, тем чаще он думал о Мэри-Эллен. Сразу после полудня Иеремия вышел из конторы и направился к тому месту, где оставил Большого Джо.

– Здравствуйте, мистер Терстон. – Один из охранников приветствовал его взмахом руки.

Вдалеке, на склоне холма, Иеремия увидел нескольких ребятишек, игравших позади домов для семейных шахтеров. Глядя на них, он вновь вспомнил об эпидемии гриппа на приисках Харта, мысленно моля Бога, чтобы она пощадила его людей.

– Здравствуйте, Том.

На трех рудниках Терстона работало теперь почти пятьсот человек, но он до сих пор знал многих по именам. Большую часть времени Иеремия проводил на первом руднике – руднике Терстона, стараясь регулярно посещать остальные, где распоряжались хорошо знающие дело управляющие. При малейшей неприятности Иеремия спешил туда сам, зачастую оставаясь там на несколько дней. Каждую зиму на каком-нибудь из приисков случалась авария.

– Похоже, весна пришла!

– Точно. – Иеремия улыбнулся.

Дожди шли два месяца подряд, и вода стала настоящим бедствием. На одном руднике погибло девять шахтеров, на другом – семь и еще трое – здесь. Зима выдалась суровой, но теперь от нее не осталось и следа. Солнце светило вовсю и припекало спину Иеремии, скакавшего на старом Джо по дороге Сильверадо, ведущей в Калистогу. Иеремия погонял коня, и тот стрелой пролетел последние пять миль, так что борода и волосы всадника растрепались от встречного ветра. Мысли Иеремии были заняты Мэри-Эллен.

На главной улице Калистоги ему попалось несколько женщин, прогуливавшихся под кружевными зонтиками, спасавшими их от солнечных лучей. Те, кто приехал из Сан-Франциско на воды, обращали на себя внимание туалетами, резко отличавшимися от скромных нарядов местных жительниц. Их турнюры казались более приподнятыми, перья на шляпах более густыми, а шелк платьев слишком ярким для сонной маленькой Калистоги. Иеремию так и тянуло улыбнуться женщинам, а они тоже с интересом осматривали проезжавшего мимо темноволосого всадника на белом жеребце.

Иногда, находясь в игривом настроении, Иеремия приподнимал шляпу и галантно кланялся с высоты седла. При этом в глазах его зажигался озорной огонек. Сегодня ему встретилась красивая женщина, выделявшаяся среди подруг: рыжеволосая, в зеленом шелковом платье, цвет которого напоминал листву росших на холмах деревьев. Однако ее волосы лишь напомнили Иеремии, зачем он приехал в Калистогу. Пришпорив коня, он вскоре оказался рядом с маленьким аккуратным домиком Мэри-Эллен, стоявшим на Третьей улице в наименее фешенебельном районе города.

Здесь сильнее ощущался запах серы из источников, однако и Мэри, и Иеремия давно привыкли к нему. Сейчас, привязав Большого Джо и быстро поднимаясь по ступенькам заднего крыльца, он думал не о курорте, не о сернистых источниках и даже не о собственных рудниках. Иеремия знал, что его ждут, поэтому сразу распахнул дверь. Сердце у него отчаянно билось. Как бы он ни относился к этой женщине, он твердо знал только одно: она до сих пор обладала магической властью над ним, такой же, как в день их первой встречи. У Иеремии захватило дух, он почувствовал прилив такой страсти, какой не испытывал ни к одной из немногих женщин, которые были у него до и после встречи с Мэри-Эллен. Впрочем, вдали от нее он легко мог обходиться без ее общества. Именно по этой причине он никогда не пытался изменить сложившегося положения вещей. Но, оказавшись с ней рядом, ощущая ее присутствие в соседней комнате, он забывал обо всем, кроме желания обладать ею.

– Мэри-Эллен? – Иеремия распахнул дверь в маленькую гостиную, где она иногда ждала его днем по субботам.

Утром она, наверное, отвела детей к матери, а потом вернулась, чтобы принять ванну, завить волосы и принарядиться для Иеремии. Их встречи всегда чем-то напоминали медовый месяц, поскольку они виделись друг с другом только раз в неделю или реже, если на приисках что-то случалось и Иеремии приходилось уезжать. Мэри-Эллен ненавидела эти разлуки. Каждый вечер, каждое утро, каждый день она ждала, когда наступит уик-энд, чтобы провести его вместе с ним. Странно, но с годами она стала все больше зависеть от Иеремии. Однако Мэри-Эллен не сомневалась в том, что он этого не замечает. Он уделял слишком много внимания физической стороне их отношений, чтобы обратить внимание на то, что ее стремление к независимости с каждым разом слабеет. Иеремия любил приезжать к ней в Калистогу. Он чувствовал себя уютно в этом небогатом маленьком домике и никогда не приглашал ее к себе в Сент-Элену. Мэри-Эллен только однажды довелось увидеть дом Иеремии.

– Он точно не женат? – интересовалась на первых порах ее мать, однако все кругом знали, что у Иеремии Терстона никогда не было жены. – И наверное, так и не будет, – ворчала мать спустя несколько лет.

Теперь эти разговоры прекратились. Что еще она могла сказать после субботних встреч в течение семи лет? Она просто молча забирала детей. Ее старшей внучке исполнилось четырнадцать лет. Сама Мэри-Эллен была ненамного старше, когда вышла замуж. Мальчику было двенадцать, а младшей дочери – девять. Но они знали достаточно много, чтобы не говорить об этом бабушке.

– Мэри-Эллен... – снова позвал Иеремия.

Обычно она ждала его внизу.

Иеремия стал медленно подниматься на второй этаж, где находились три маленькие спальни. В одной спала сама Мэри-Эллен, в другой – дочери, а в третьей – сын. Однако, вместе взятые, они оказались бы меньше любой комнаты в доме Иеремии. Но Терстон давно перестал переживать из-за этого. Мэри-Эллен гордилась тем, что у нее есть собственный дом, и он ее вполне устраивал. Он нравился ей. Наверное, дом Иеремии, если бы ей довелось там жить, понравился бы ей куда меньше. Дом Мэри-Эллен выглядел более уютным. Или Иеремии это только казалось? А его нежилая громадина пустовала с тех пор, как ее построили. Иеремия занимал в ней лишь несколько комнат. Ему хотелось, чтобы в доме жили дети, чтобы они смеялись и шумели, а вместо этого вот уже почти двадцать лет там царила тишина. Не то что в этом доме, хранившем следы заботливого ухода, обветшания, детских пальцев, чертивших на стенах узоры, которые так давно стали неотъемлемой принадлежностью некогда розовых обоев, что их попросту перестали замечать.

Тяжело ступая, Иеремия поднялся по лестнице. Ему показалось, что из спальни Мэри-Эллен доносится запах роз. Издалека послышался знакомый голос, как будто Мэри-Эллен что-то мурлыкала себе под нос. Она здесь. На какое-то безумное мгновение ему почудилось, что впервые за семь лет он не застанет ее дома, но она была здесь. Какое счастье... Иеремия тихо постучался, ощутив себя нерешительным юнцом. Она умела сделать его таким. Когда он приходил к ней домой, у него всегда захватывало дух.

– Мэри-Эллен... – На этот раз голос его звучал нежно, тихо и ласково.

– Входи... Я в... – Она хотела сказать «в спальне», но этого ей не понадобилось, потому что Иеремия уже вошел.

Его широкоплечая фигура заполнила всю комнату. Мэри-Эллен почудилось, что у нее в жилах остановилась кровь. Она смотрела на него не отрываясь, кожа ее казалась такой же кремово-белой, как лепестки роз, стоявших рядом с кроватью, а волосы светились медью под лучами падающего в окно солнечного света. Она пыталась надеть отделанное кружевами платье поверх кружевного корсета, стянутого розовыми лентами, концы которых перехватывали панталоны у колен. Взгляд Иеремии заставил Мэри-Эллен покраснеть и отвернуться, как молоденькую девушку. Она изо всех сил пыталась справиться с непокорным платьем. Обычно Мэри встречала его одетой, но сегодня задержалась, срезая розы для спальни.

– Я сейчас... Я только... Ради Бога... Я не могу! – Сама невинность сражалась с непокорными кружевами.

Иеремия подошел, собираясь помочь ей, но, вместо того чтобы одернуть платье, неожиданно для самого себя медленно потянул вверх, стаскивая его через рыжую голову Мэри-Эллен. Бросив платье на кровать, Иеремия прижался губами ко рту медноволосой красавицы и притянул ее к себе. Хоть он и бывал здесь каждую неделю, но всякий раз удивлялся тому, как изголодался по ней, по ее атласному телу, по душистым волосам, пахнущим розой. Этот аромат был частью Мэри-Эллен, умевшей заставить Иеремию забыть о том, что у нее есть и другая жизнь. Лежа в его объятиях, она не вспоминала ни о детях, ни о работе, ни о борьбе за существование. Так продолжалось из недели в неделю, из года в год. Она смотрела в глаза любимого человека, который никогда не понимал, сколь велика ее любовь. Но она знала Иеремию, как свои пять пальцев. Он любил свое одиночество, свою свободу, свои виноградники и прииски. И не смог бы изо дня в день жить с женщиной и тремя чужими детьми. Для этого он был слишком занят, слишком погружен в дела собственной империи, которую построил и продолжал строить. Она уважала его за это, любила и не требовала того, чего ей не хотели дать. Она брала только то, что ей давали: одну ночь в неделю. Отказ разделить быт не давал охладеть взаимной страсти. Иногда Мэри-Эллен приходило в голову, что их отношения могли бы стать другими, если бы она родила Иеремии ребенка, однако думать об этом было поздно. Врач предупредил ее об опасности, а сам Иеремия, похоже, не хотел детей. По крайней мере он ни разу не заговаривал об этом, хотя не обижал ее дочерей и сына, когда видел их. Но, приходя сюда, он думал вовсе не о детях. Все его мысли и чувства занимало то, что находилось сейчас перед его глазами: нежная, как тонкий пергамент, пахнущая розой кожа и зеленые изумруды очей, блеск которых отражался в его собственных глазах. Иеремия осторожно опустил Мэри-Эллен на постель и принялся развязывать розовый корсет, который удивительно быстро поддался его опытным пальцам. С длинных красивых ног соскользнули панталоны, и вскоре Мэри-Эллен лежала перед ним, сияя наготой. Вот зачем он приезжал сюда каждый раз... Чтобы пожирать ее глазами, языком и руками до тех пор, пока она не окажется под ним, задыхающаяся от неистового желания принадлежать ему. Давно Иеремии не хотелось обладать ею так, как сегодня. Казалось, он не мог насытиться пьянящим ароматом ее волос, ее плоти и духов. Иеремии хотелось отогнать воспоминания о давно умершей невесте и о печальной ночи, которую он провел с Джоном Хартом. И Мэри-Эллен должна была помочь ему в этом. Она почувствовала, что у Иеремии выдалась нелегкая неделя, хотя и не знала, что именно случилось, и постаралась отдать ему как можно больше, чтобы заполнить возникшую пустоту. Она была не мастерица выражать чувства словами, но понимала его инстинктивно, по наитию. Сонная, умиротворенная Мэри-Эллен лежала в объятиях Иеремии и легонько касалась его бороды.

– Тебе хорошо, Иеремия?

Терстон улыбнулся, в который раз убедившись в том, насколько она его знала.

– Да... Спасибо тебе... Ты такая милая, Мэри-Эллен...

Она обрадовалась. Казалось, Иеремия оценил ее старания.

– У тебя что-то случилось?

Иеремия долго колебался. То, что довелось ему испытать прошлой ночью, странным образом переплеталось с его давними чувствами к Дженни. Почему он вспомнил об этом? Ведь прошло восемнадцать лет...

– Тяжелая ночь. Я был у Джона Харта...

Удивленная Мэри-Эллен приподнялась, опершись на локоть.

– Я не знала, что вы разговариваете...

– Вчера вечером я был там. У него умерли жена и дочь... – Иеремия осекся и закрыл глаза, вспомнив лицо мертвого Барнаби. – Его сын скончался уже при мне. – По его щеке покатилась слеза.

Мэри-Эллен осторожно утерла ее и обняла Иеремию. Высокий, сильный, мужественный, а такой мягкий и добрый... Она еще больше любила его за эту слезу, не оставшуюся одинокой.

– Он был совсем маленький... – Оплакивая мальчика, которому закрыл глаза прошлой ночью, он прижал к себе Мэри-Эллен, стыдясь чувств, которые не смог сдержать.

Этот поток хлынул из глубины его души.

– Бедняга, потерял всех троих разом...

Чуть успокоившись, Иеремия сел на постели и посмотрел на Мэри-Эллен.

– Ты хорошо сделал, что поехал к нему, Иеремия. Никто бы не поступил так на твоем месте.

– Я знал, каково ему.

Она слышала о Дженни от Ханны, знавшей Мэри-Эллен с детства и часто встречавшейся с ней на рынке в Калистоге. Однако сам Иеремия никогда не говорил о своей умершей невесте.

– Со мной однажды тоже случилось нечто подобное.

– Я знаю. – Ее голос был нежным, как лепестки роз, лежавшие возле кровати.

– Я догадывался. – Иеремия улыбнулся и вытер слезы. – Прости меня...

Он вдруг застеснялся, но ему полегчало. Ах, Мэри-Эллен, добрая душа...

– Бедный парень, ему придется нелегко.

– Он выдержит.

Кивнув, Иеремия посмотрел на Мэри-Эллен.

– Ты знаешь его?

Она покачала головой:

– Я встречала его в городе, но мы никогда не разговаривали. Говорят, он упрям как мул, и даже еще упрямее. Такие люди обычно не сдаются, что бы с ними ни случилось.

– Я так не думаю. По-моему, он просто очень молод, очень силен и если чего-то хочет, то хочет по-настоящему. – Иеремия улыбнулся. – Я бы не стал с ним работать, но восхищаюсь тем чего он добился.

Мэри-Эллен пожала плечами. Она не слишком интересовалась Джоном Хартом. Иеремия Терстон интересовал ее гораздо больше.

– А я восхищаюсь тобой. – Она улыбнулась и придвинулась к нему поближе.

– Не знаю за что. Я и есть тот самый старый мул, о котором ты только что говорила.

– Но ты мой мул, и я люблю тебя.

Ей нравилось говорить так. Эти слова заставляли Мэри-Эллен поверить в себя. Пусть и Иеремия послушает...

Мэри-Эллен понимала, что он никогда не принадлежал ей, однако раз в неделю она могла позволить себе помечтать, и это приносило ей удовлетворение. Выбирать не приходилось. Однажды Иеремия сделал ей предложение, но тогда она не захотела выходить замуж, а теперь было слишком поздно. Ему было достаточно встречаться с ней раз в неделю. Сейчас, когда Джейк умер, Мэри-Эллен с радостью вышла бы за Иеремию, однако она понимала, что повторного предложения не будет. Иеремия больше не хотел этого, и она давно распрощалась с надеждой. Она сделала глупость, не решившись сразу. Но тогда оставалась надежда, что вернется Джейк... этот вечно пьяный сукин сын...

– О чем ты сейчас думала? – Иеремия внимательно посмотрел ей в лицо. – Похоже, ты сердишься.

Мэри-Эллен засмеялась, удивившись его проницательности. Впрочем, он всегда был чуток.

– Ничего особенного.

– Ты сердишься на меня?

Она быстро покачала головой и нежно улыбнулась. Иеремия редко давал ей повод к обидам. С Джейком все обстояло иначе, боже, что за ублюдок! Пятнадцать лет жизни коту под хвост... Пять из них она ждала его возвращения, а Джейк тем временем завел себе другую женщину в Огайо. Об этом Мэри-Эллен узнала уже после его смерти, когда к ней заявилась эта девчонка. Она, оказывается, даже успела прижить от Джейка двух сыновей. Мэри-Эллен почувствовала себя дурой. Она долго сторонилась Иеремии, надеясь, что муж все-таки вернется... Муж... Смех да и только...

– Я никогда не сержусь на тебя, дурачок. Ты не даешь мне повода.

Она говорила правду. Иеремия – прекрасный человек, он так добр к ней. Даже слишком. Он был щедр, вежлив, внимателен, но всегда держал ее на расстоянии, не оставляя надежд на будущее. Сегодня суббота, суббота через неделю – и так было целых семь лет. Нет, Мэри-Эллен не сердилась, только время от времени грустила и ждала, ждала, ждала...

– Мне скоро придется уехать. – Иеремия всегда предупреждал ее заранее, это было его правило. Внимательный, порядочный, заботливый.

– Куда на этот раз?

– На Юг. В Атланту.

Иеремия часто бывал в Нью-Йорке, год назад ездил в Чарлстон, в штат Южная Каролина. Однако он никогда не брал ее с собой. Бизнес есть бизнес, а тут дело другое...

– Надолго не задержусь. Туда и обратно, да еще несколько дней на переговоры. Самое большее – две недели. – Иеремия ткнулся носом в шею Мэри-Эллен и поцеловал ее. – Будешь скучать по мне?

– А ты как думаешь? – От желания голос ее стал глуховатым, и они снова скользнули в постель.

– Думаю, я сошел с ума, решив куда-то ехать, вот что я думаю...

И Иеремия подтвердил свои слова делом. Он заключил Мэри-Эллен в объятия, заставив ее трепетать и громко кричать от наслаждения. Они всполошили бы всех соседей, не догадайся Иеремия заранее закрыть окна. Он хорошо знал эту женщину. Субботние ночи были в радость не только ему.

На следующее утро Иеремия чувствовал себя другим человеком, наблюдая за Мэри-Эллен, которая варила сосиски и яйца, жарила большой бифштекс и кукурузные лепешки на старой кухонной плите. Прошлой зимой он предлагал купить ей новую плиту, но она отказалась, заявив, что ни в чем не нуждается. Жадность не была ей свойственна, к вящей досаде матери, часто напоминавшей дочери, что Иеремия один из самых богатых людей в штате и что она самая большая дура, которая когда-либо жила на свете. Однако Мэри-Эллен не обращала на ее слова никакого внимания. Она получила все, что хотела... Почти все... По крайней мере раз в неделю. И это устраивало ее больше, чем семейная жизнь с каким-нибудь замухрышкой. Она ни на что не жаловалась и могла делать все, что хотела. Иеремия никогда не интересовался, чем она занимается в другие дни недели. У нее уже много лет не было других мужчин, но лишь потому, что она сама этого не желала. Если бы ей встретился человек с серьезными намерениями, она бы могла уйти к нему. Иеремия вел себя очень деликатно и ничего не требовал от нее.

– Когда ты едешь? – Она ела лепешку и смотрела ему в лицо.

Чудесные голубые глаза Иеремии всегда заставляли ее таять.

– Через несколько дней. – Иеремия улыбнулся, ощущая новый прилив сил.

Он хорошо выспался после того, как несколько часов занимался любовью.

– Я сообщу сразу, как только вернусь.

– Если не встретишь в Атланте девушку своей мечты.

– С чего бы это? – рассмеялся Иеремия, поднося к губам чашку с кофе. – Как ты можешь говорить такое после нашей ночи?

Мэри-Эллен довольно улыбнулась:

– Откуда нам знать, когда это случится?

– Не болтай чепухи. – Иеремия наклонился и поцеловал ее в кончик носа.

Когда она подалась ему навстречу, Терстон увидел соблазнительную ложбинку. Мэри-Эллен надела розовый атласный халат, который Иеремия привез из своей последней поездки в Европу. Тогда ему удалось побывать во Франции, славящейся виноградниками. Рука Иеремии скользнула в вырез халата, и он ощутил ладонью тепло ее груди. По телу Иеремии пробежала невольная дрожь. Отставив чашку в сторону, он обошел стол.

– Что ты сказала, Мэри-Эллен? – хрипло прошептал Терстон, взял ее на руки и стал подниматься по лестнице со своей драгоценной ношей.

– Я сказала... Не уезжай...

Поцелуй заставил ее замолчать. Иеремия опустил Мэри-Эллен на кровать, без усилий снял халат, обнажив плоть, столь нежную, что трудно было понять, где кончалась атласная ткань и начиналась гладкая шелковистая кожа. Иеремия прижался к Мэри всем телом и вновь овладел ею. Они еще раз испытали наслаждение, воспоминание о котором согревало душу Иеремии, когда он вечером отправился домой, усталый, счастливый и сытый. Мэри-Эллен Браун сослужила ему хорошую службу, и он уже не вспоминал о тоске предыдущей ночи, когда ставил коня в стойло Сент-Элены. Раздевшись, Иеремия все еще ощущал аромат розового масла, пропитавший его тело. Он улыбнулся и отправился спать, думая о Мэри-Эллен.

Глава 3

– Смотри веди себя хорошо. – Ханна строго посмотрела на него, погрозив пальцем, словно мальчишке.

Иеремия рассмеялся:

– Ты говоришь прямо как Мэри-Эллен.

– Потому что мы обе знаем тебя как облупленного.

– Ладно, я постараюсь! – Он шутя ущипнул Ханну за щеку.

Иеремия выглядел усталым. Неделя выдалась нелегкая и Ханна знала об этом. Он присутствовал на похоронах жены Джона Харта и его двоих детей. На шахтах Терстона несколько человек тоже заболели гриппом, но, к счастью, ни один из них не умер. Иеремия требовал, чтобы люди обращались к врачу при первых признаках недомогания. Он предпочел бы отложить поездку на Юг, однако у него не оставалось выхода. Орвиль Бошан настаивал на его приезде. В ответ на телеграмму Иеремии он сообщил, что Терстону нужно заключить эту сделку лично. Иеремия чуть было не послал его ко всем чертям, ему захотелось передать предложение Бошана Джону Харту, но тот сейчас не мог слышать о делах, тем более о поездке на Юг, поэтому Иеремия решил взять все в свои руки и отправиться в Атланту. И все же этот бизнесмен из Джорджии по-прежнему вызывал у Иеремии какое-то непонятное чувство, несмотря на выгодные условия сделки.

Иеремия наклонился, поцеловал Ханну в макушку и вышел, окинув взглядом уютную кухню. В одной руке он держал кожаный саквояж, а в другой – потертый портфель. Крепко зажав в зубах нещадно дымящую сигару, он посматривал по сторонам. Большая черная шляпа, низко надвинутая на глаза, придавала ему зловещий вид. Иеремия быстрыми шагами подошел к ожидавшей его коляске, забросил в нее вещи и вскочил на козлы. Усевшись рядом с мальчиком, правившим лошадью, Терстон отобрал у него вожжи.

– Доброе утро, сэр.

– Здравствуй, сынок. – Иеремия выпустил огромный клуб дыма и подстегнул лошадей, тут же побежавших мерной красивой рысью.

Сидя на козлах, Терстон молча обдумывал сделку, которую предстояло заключить в Атланте. А мальчик тем временем с безмолвным восхищением разглядывал хозяина: его прищуренные глаза с глубокими складками вокруг, лоб, изборожденный морщинами от размышлений, элегантную шляпу, широкие плечи, большие руки и подчеркнуто аккуратную одежду. Мальчику казалось, что Иеремия чересчур чистенький, однако он знал, что Терстон начинал простым рудокопом. Он с трудом представлял, как такой мощный, огромный человек протискивался в узкие штреки. Он казался мальчишке настоящим гигантом.

Они успели проехать полдороги до Напы, когда Иеремия обернулся и с улыбкой спросил:

– Сколько тебе лет, сынок?

– Четырнадцать... – Мальчику нравилось просто сидеть рядом с Терстоном.

Он с наслаждением вдыхал терпкий дым сигары, запах которой, как ему казалось, подчеркивал мужественность человека.

– Будет в мае.

– Не трудно тебе работать на приисках?

– Трудно, сэр. – Голос мальчика слегка дрожал.

Впрочем, Иеремию не слишком интересовала жизнь этого паренька. Просто он вспомнил самого себя в четырнадцатилетнем возрасте.

– В твои годы я тоже работал на руднике. Это нелегкий труд для мальчишки... Да для кого угодно. Тебе нравится твоя работа?

Мальчик долго молчал, а потом вдруг решил ответить честно. Он доверял этому сильному и доброму человеку с сигарой.

– Нет, сэр, не нравится. Она слишком грязная. Я хочу заняться чем-нибудь другим, когда вырасту.

– Чем, например? – Иеремия с любопытством посмотрел на мальчишку.

Ему понравилась его откровенность.

– Чем-нибудь почище. Может, буду работать в банке. Отец говорит, что это занятие для слабаков, но мне оно, наверное, подойдет. Я люблю арифметику и считаю в уме быстрее, чем другие на бумаге.

– Правда? – Иеремия старался сохранять серьезное выражение лица, но в глазах таилась смешинка.

Целеустремленность мальчишки внезапно тронула его.

– А ты не смог бы помогать мне по субботам?

– Помогать вам? – Мальчик не верил своим ушам. – Да, конечно, сэр!

– В субботу я работаю до обеда, потому что в конторе тихо и мне никто не мешает. Когда я вернусь, приходи ко мне в первую же субботу утром. Ты будешь помогать разбираться с бухгалтерией. Я считаю медленнее тебя. – Иеремия засмеялся.

Черные глаза мальчишки расширились, став огромными.

– Что ты на это скажешь?

– Отлично!.. Здорово!.. – Мальчик затрясся от радости, однако тут же взял себя в руки, вспомнив, что мужчине не положено проявлять свои чувства.

Это показалось Иеремии занятным. Мальчишка ему понравился. Он вообще любил детей, и они любили его. Погоняя лошадей, он невольно вспомнил о детях Мэри-Эллен. Они казались ему очень милыми и неплохо воспитанными. Иеремия понимал, что на плечах Мэри-Эллен лежит немало забот, но она никогда не позволяла помогать ей. Честно говоря, он ничего не сделал для ее детей. Иеремия встречался с ними только иногда, на каком-нибудь пикнике в воскресенье. Его не было рядом с Мэри-Эллен, когда той приходилось ухаживать за больными детьми или когда она давала им шлепки за шалости в школе. Он видел их только по воскресеньям, и то не слишком часто. Иеремия старался понять, не допустил ли он ошибку, однако сама Мэри-Эллен, похоже, не ждала от него никакой помощи. Она не требовала больше того, что получала: два дня в маленьком домике в Калистоге. Слияние тел и ни с чем не сравнимое наслаждение... Иеремия вдруг спохватился и тревожно посмотрел на мальчика, словно тот мог прочитать его мысли.

– Сынок, тебе нравятся девочки?

Он не помнил, как звали мальчика, но не хотел спрашивать его об этом. Достаточно и того, что он хорошо знал отца ребенка, одного из самых надежных рабочих на его рудниках. Кажется, у него было еще девятеро, большей частью девочки. Этот паренек работал на прииске вместе с тремя старшими братьями.

Прежде чем ответить на вопрос, мальчишка пожал плечами:

– Они слишком глупые. У меня семь сестер, и почти все они круглые дуры.

Этот ответ заставил Иеремию рассмеяться.

– Не все женщины глупы. Поверь, малыш, таких гораздо меньше, чем нам кажется. Гораздо меньше!

Продолжая хохотать, он затянулся сигарой. Ни Ханну, ни Мэри-Эллен, ни большинство других женщин, которых он знал, никак нельзя было назвать глупыми. Наоборот, все они были настолько хитры, что умели скрывать свой ум от окружающих. Иеремии нравилась эта черта женского характера – притворная беззащитность и простота, под которыми скрывался острый как бритва ум. Эта игра развлекала его. И тут Иеремия внезапно понял, почему он не захотел жениться на Мэри-Эллен. Она не играла. Она была прямой, откровенной, любящей и чертовски сексуальной, но в ней не было тайны. Он всегда точно знал, чего хочет от этой красавицы, а остальное его не волновало... Ему не приходилось ломать голову над ее загадками, открывать для себя что-то новое, под кружевами ее нарядов не скрывалось никаких маленьких тайн, которые так привлекали Иеремию. В последние годы ему стали все больше нравиться сложности, и однажды он подумал, не признак ли это подкрадывающейся старости. Мысль показалась Иеремии забавной. Он посмотрел на мальчика с многозначительной улыбкой.

– На свете нет ничего лучше красивой женщины, парень. – Он опять засмеялся. – Разве что цветущий луг на склоне холма. – Иеремия бросил взгляд на один из таких холмов неподалеку от дороги, и у него защемило сердце.

Очень не хотелось уезжать отсюда. Ему будет не хватать этих мест, он будет тосковать, пока не вернется обратно.

– Ты любишь эту землю, сынок?

Похоже, вопрос не произвел на мальчика должного впечатления. Он не понял, что имел в виду Иеремия, и решил на всякий случай промолчать. Он и так вел себя сегодня слишком дерзко и теперь боялся, как бы мистер Терстон не передумал насчет помощи по субботам.

– Да.

Но по его ничего не выражающему тону Иеремия догадался, что мальчик не понял, о чем идет речь. Земля... почва... Иеремия до сих пор помнил, как в детстве его охватывала дрожь, когда он зачерпывал горсть чернозема и сжимал ее в кулаке.

«Это твое, сынок... Все твое... Так что всегда относись к этому бережно...»

В ушах Иеремии звучал голос отца. Он начинал с малого. Став продолжателем его дела, Иеремия расширял и улучшал то, что досталось в наследство, пока не сделался владельцем обширных земель в любимой долине. С этим чувством нужно родиться, его нельзя приобрести. Иеремию удивляло, почему то, что он сам давно знал, оставалось неизвестным большинству людей. Они никогда не понимали его страсти к «куче грязи», как однажды выразился кто-то из них. Им никогда этого не понять. Так же, как и сидящему рядом мальчишке. Однако Иеремия не огорчался. Когда-нибудь мальчик получит место в банке и будет до конца дней с удовольствием возиться с бумагами и цифрами. В этом нет ничего странного. Но если бы Иеремия мог жить так, как ему хотелось, он бы до самой смерти копался в земле, бродил по виноградникам и работал на собственных рудниках, возвращаясь по вечерам домой смертельно усталым, но безмерно довольным. Коммерческая сторона дела интересовала его куда меньше, чем красота природы и физический труд.

К полудню они наконец добрались до Напы, оставив позади сначала пригородные фермы, а потом уютные особняки на улицах Пайн и Кумбс с аккуратными газонами и тщательно подстриженными деревьями, мало чем отличавшиеся от дома Иеремии в Сент-Элене. Разница заключалась только в том, что в нежилом и запущенном доме Терстона обитал холостяк, и это сразу чувствовалось, несмотря на все старания Ханны. Тут Иеремия проводил время, ночевал, однако земли и рудники значили для него гораздо больше. Да, это бросалось в глаза. Рука Ханны чувствовалась только на уютной кухне и в огороде, в то время как здесь, в домах Напы, распоряжались хлопотливые хозяйки, заботившиеся о том, чтобы кружевные занавески на окнах всегда оставались чистыми, чтобы в саду благоухали цветы и чтобы в доме звенели детские голоса. Особняки выглядели красиво, и Иеремия всегда с удовольствием разглядывал их, проезжая мимо. Он знал многих из живущих в них людей, а они знали его, однако в отличие от обитателей Напы Терстон чувствовал себя скорее сельским жителем, чем городским, которого дела интересуют гораздо больше светских раутов.

Прежде чем сесть на пароход, Иеремия заехал в банк на Первой улице, чтобы снять со счета деньги, необходимые для поездки в Атланту. Мальчик ждал его у входа, сидя в коляске. Через несколько минут Иеремия вышел с довольным выражением на лице и посмотрел на карманные часы. До отправления парохода на Сан-Франциско оставалось мало времени, и мальчик вовсю нахлестывал лошадей, стараясь угодить хозяину, который просматривал на ходу какие-то бумаги. Они подъехали к причалу как раз вовремя. Иеремия спрыгнул и взял у мальчика вещи, улыбнувшись на прощание.

– Я буду ждать тебя в первую субботу после того, как вернусь. Приходи в контору в девять утра. – И тут он наконец вспомнил, что мальчишку зовут Дэнни. – До свидания, Дэнни. Смотри будь осторожен, пока я не приеду. – Иеремия невольно вспомнил о Барнаби Харте, умершем от гриппа, и почувствовал, как к горлу подкатил комок.

А мальчик тем временем с радостной улыбкой смотрел, как Терстон поднялся на палубу парохода, уходящего в Сан-Франциско. Иеремия прошел в отдельную каюту, которую всегда бронировал для поездок, и, устроившись за столиком, достал из портфеля стопку бумаг. Пять часов пути до Сан-Франциско Иеремия собирался как следует поработать. «Зинфандел» был очень красив, и Дэнни, не отрываясь, смотрел на мелькающие плицы отходившего от причала парохода.

В обед Иеремия вышел из каюты и в одиночестве расположился за столом. С противоположной стороны зала на него несколько раз посмотрела женщина, путешествовавшая вместе с нянькой и четырьмя детьми. Однако он, похоже, совсем не обращал на нее внимания. Прежде чем выйти из столовой, матрона наградила его презрительным и высокомерным взглядом, недоумевая, почему этот статный великан остался к ней совершенно равнодушным. Вскоре Иеремия поднялся на палубу и закурил сигару, глядя на городские огни. Пароход приближался к порту Сан-Франциско. Сегодня Терстон вспоминал Мэри-Эллен чаще, чем обычно. Этим вечером Иеремия чувствовал себя непривычно одиноко. Когда «Зинфандел» пришвартовался, Терстон нанял экипаж, чтобы ехать в гостиницу «Палас», где всегда останавливался в одном и том же номере. Иногда он посещал пользующийся дурной славой дом, в котором ему понравилась одна из женщин. Однако сегодня Иеремия не испытывал такого желания. Вместо этого он остался у себя в номере, глядя из окна на город и размышляя о прожитых годах. Меланхолия овладела им еще в ту ночь, когда ему пришлось остаться с Джоном Хартом, и он никак не мог избавиться от нее даже сейчас, вдали от Напы с ее красотами и печалями.

Гостиницу построили одиннадцать лет назад, и ее постояльцы могли рассчитывать на все мыслимые и немыслимые удобства. Наконец, не в силах заснуть, Иеремия решил прогуляться по вестибюлю. Там было множество богато одетых людей, на женщинах сверкали драгоценности... Постояльцы возвращались со званых обедов, из театров и с вечерних приемов. Атмосфера внизу казалась почти праздничной, и Иеремия вышел из гостиницы, чтобы немного пройтись по Маркет-стрит, а потом вновь вернуться в отель. На завтра он назначил несколько деловых встреч, а вечером ему предстояло сесть на поезд. Иеремия не испытывал никакой радости от мысли о том, что ему придется провести несколько дней в тесном вагоне. Поезда всегда действовали на него угнетающе. Прежде чем заснуть, он сладострастно улыбнулся. Почему ему ни разу не приходило в голову взять с собой Мэри-Эллен? Однако сама мысль об этом показалась ему нелепой... Мэри-Эллен не имела никакого отношения к этой части его бытия... Впрочем, как и любая другая женщина... Бизнес – его личное дело, которое никого не касается. Как и частная жизнь... Что, разве не так? Иеремия заснул, так и не сумев ответить на этот вопрос, а утром уже не вспоминал о нем, ощущая только какую-то непонятную тоску. Иеремия вызвал коридорного и заказал завтрак. Через полчаса завтрак доставили в номер на большом серебряном подносе, а заодно принесли отданный в глажку сюртук и безупречно начищенные туфли. Да, без сомнения, «Палас» действительно был лучшим отелем в стране. Иеремия знал, что в Атланте не увидит ничего подобного, однако это его не слишком заботило. Сейчас он со страхом думал о шестидневном путешествии в Джорджию по железной дороге.

Поскольку в поезде не было отдельных купе, Иеремия забронировал сразу целый вагон с небольшим буфетом в углу, столом, за которым он мог работать в пути, и откидной кроватью. В поезде он всегда чувствовал себя, словно зверь в клетке. Единственное преимущество заключалось в том, что в дороге будут все условия для работы, потому что его никто не станет беспокоить в течение целых шести дней. Шутка ли – пересечь почти всю страну...

На следующий день, уже основательно измотанный дорогой, он вышел на станции Элко в штате Невада и направился в ресторан, чтобы проглотить несъедобный ленч, состоявший исключительно из жареной снеди. Здесь ему на глаза попалась поразительно привлекательная женщина. Миниатюрная и изящная, с такими же иссиня-черными волосами, как и у него, она выглядела лет на тридцать пять. У нее были глаза неправдоподобно фиалкового цвета и молочно-белая кожа. Иеремия обратил внимание на ее великолепное бархатное платье, которое могли сшить только в Париже. Он не отрываясь смотрел на незнакомку во время ленча и не мог удержаться, чтобы не завести разговор, когда они вместе второпях выходили из ресторана, боясь опоздать на поезд. Иеремия распахнул дверь, пропуская женщину вперед, а она улыбнулась и вдруг густо покраснела. Это показалось Терстону очаровательным.

– Утомительное путешествие, правда? – заметил он, когда они поспешили к составу.

– Просто ужасное, – засмеялась женщина.

По ее выговору Иеремия понял, что перед ним англичанка. На левой руке у нее блестело кольцо с большим сапфиром изящной огранки, однако обручального кольца Терстон не заметил. Это показалось Иеремии настолько интригующим, что во второй половине дня он прошел весь поезд из конца в конец, пока не увидел ее в пульмановском вагоне сидящей за чашкой чая с книгой в руках. Она с удивлением подняла на него глаза, и Иеремия улыбнулся ей. Вдруг его обуяла застенчивость. Что ей сказать? С первой минуты он принялся думать о ней и не мог избавиться от этих мыслей, что случалось с ним крайне редко. В ее облике было что-то притягательное и волнующее. Оказавшись рядом, Иеремия ощутил это с необыкновенной силой. Неожиданно женщина кивком указала ему на свободное сиденье рядом.

– Может, присядете?

– А вы не передумаете?

– Ни в коем случае.

Иеремия уселся напротив, и они представились друг другу. Женщину звали Амелия Гудхарт. Иеремия скоро узнал, что она овдовела более пяти лет назад, а сейчас ехала на Юг навестить дочь и взглянуть на недавно родившегося второго внука. Ее первый внук появился на свет в Сан-Франциско тоже всего несколько недель назад. Сама Амелия Гудхарт жила в Нью-Йорке.

– Вас разбросало по всей стране, – улыбнулся Иеремия, любуясь ее усмешкой и необыкновенными глазами.

– Боюсь, даже слишком. Две мои старшие дочери вышли замуж в прошлом году, а остальные трое детей пока живут со мной.

Ей было сорок лет, но Иеремия редко встречал таких красивых женщин. Он не сводил с нее глаз, а поезд все мчался и мчался вперед. Ближе к обеду он наконец собрался с силами, чтобы уйти, и неожиданно предложил Амелии пообедать вместе. Поезд остановился на очередной станции. Они вышли из вагона, держась за руки. Иеремия вдруг почувствовал, как у него в душе что-то дрогнуло от ее близости. Рядом шла именно та женщина, которую хотелось защищать, охранять от всех бед и в то же время гордиться ею: «Смотрите, она моя!» Нельзя было представить ее одинокой хотя бы на час. Она была весела, добра и обладала острым умом. Во время разговора с ней Иеремия чувствовал себя школьником, готовым пасть у ее ног. Он тут же увлекся ею и после обеда пригласил к себе в вагон на чашку чая. Амелия с теплотой и нежностью рассказывала о покойном муже. Она призналась Иеремии, что целиком и полностью зависела от своего супруга, а теперь наконец впервые попробовала отправиться в поездку одна, чтобы навестить двух старших дочерей. Иеремия и так понял, что это было ее первое самостоятельное путешествие. Его только удивляло, почему она не пыталась сделать это раньше. Маленькие неудобства в пути, похоже, нисколько ее не беспокоили. Она казалась образцом совершенства. Глядя на Амелию, Иеремия все больше убеждался, что никогда не встречал женщины прекраснее.

Впервые за много лет нашелся человек, сумевший заставить его забыть о Мэри-Эллен Браун. Какими они были разными! Одна – простая, преданная, закаленная жизнью и сильная, а другая – более утонченная, элегантная и воспитанная, но тем не менее, возможно, в чем-то более сильная, чем Мэри-Эллен. Иеремию неодолимо влекло к обеим, но сейчас он сосредоточился на Амелии. В разговоре она заметила, что взяла с собой в дорогу только служанку. Ее старшая кузина, собиравшаяся сопровождать ее в пути, заболела перед самым отъездом, и Амелия решила ехать одна. Ей хотелось повидаться с дочерьми.

– Честно говоря, мне вообще незачем было брать с собой еще одну женщину. Сестра Маргарет вряд ли сумела бы обо мне позаботиться.

Эта мысль развеселила Амелию, и Иеремия улыбнулся в ответ. Во взгляде ее фиалковых глаз читалась ранимость, и Терстону вдруг нестерпимо захотелось обнять ее, но он не осмелился. Они говорили о Европе, о Напе, о его винах и детских годах, о ее детях и о его работе. Иеремия с удовольствием просидел бы до утра, разговаривая с ней, однако после полуночи он заметил, что Амелии с трудом удается сдерживать зевоту. Они провели вместе почти восемь часов, но ему все равно не хотелось расставаться.

– С вами точно ничего не случилось? – В его голосе слышалась тревога.

– Думаю, что нет, – улыбнулась Амелия, а потом добавила с теплой улыбкой: – Я чудесно провела время. Большое спасибо.

Амелия подала на прощание руку, и Иеремия внезапно вновь ощутил запах ее духов. Этот аромат стоял теперь в его вагоне, и Иеремия вновь почувствовал его, когда вернулся. Он показался Терстону экзотическим, острым, создававшим ощущение свежести и в то же время безумно чувственным. Этот запах настолько сочетался с ее внешностью, что Терстон, томившийся от одиночества в своем вагоне, не мог отделаться от мысли, что она никуда не уходила. И ему очень хотелось, чтобы это действительно произошло и продолжалось всю бесконечную дорогу.

Казалось, ночи не будет конца. Иеремия с нетерпением ждал, когда же наступит утро, неотступно думая о прекрасной женщине, что едет в одном с ним поезде. Он уже давно не испытывал ни к кому такой тяги, поэтому торопливо вышел на первой же остановке в надежде увидеть ее, прогуливающуюся по перрону на свежем утреннем воздухе. Однако ему встретились только несколько служанок с собачками и пара одиноких мужчин, решивших немного размять ноги. Амелии нигде не было. Иеремия вернулся к себе в вагон, расстроенный, словно ребенок. Наконец днем, решив снова пройти через весь состав, он опять увидел ее с книгой на коленях и чашкой чая в руках.

– Вот вы где! – воскликнул Иеремия так, будто нашел пропавшего малыша, и Амелия широко улыбнулась в ответ:

– Разве я потерялась?

Он с любовью ловил взгляд женщины, смотря на нее сверху вниз.

– Это я вас потерял и ищу с самого утра.

– Я никуда не уходила.

Иеремии не терпелось остаться с Амелией наедине, и он поспешил пригласить ее в свой вагон. Женщина без колебаний согласилась и отправилась вместе с ним. Иеремия невольно подумал, ставит ли он ее в неловкое положение. Его редко беспокоили такие вещи, но причинять Амелии неприятности было ни к чему.

– Не говорите глупостей, Иеремия. Я ведь не девочка.

Амелия рассеяла его тревогу одним взмахом изящной руки, и Терстон заметил, что сегодня она надела кольцо с великолепным «изумрудом». Он удивился, как Амелия не боялась носить украшения в поезде, но сама она, казалось, не проявляла ни малейшего беспокойства на этот счет. Ее сейчас занимали куда более приятные мысли, чем россказни о ворах, охотящихся за драгоценностями, или страхи, обычно свойственные другим женщинам. К концу второго дня их совместной поездки Иеремия не скрывал своего восхищения. Он жалел, что не встретил Амелию несколько лет назад, и сказал ей об этом. Она была тронута и ласково посмотрела ему в лицо.

– Как это мило...

– Я обдумал каждое слово. Я еще не встречал никого, похожего на вас... Такого живого, как вы, Амелия. – Иеремия нежно заглянул ей в глаза. – Ваш муж был счастливчиком.

– Это я была счастливицей. – Ее голос был ласковым, как летний ветерок, и Иеремия протянул ей руку.

Они молча сидели рядом, не обращая внимания на сменявшиеся за окном пейзажи и глядя в глаза друг другу. Окружающий мир просто перестал существовать.

– Вам никогда не хотелось снова выйти замуж?

Амелия покачала головой и слегка улыбнулась:

– Честно говоря, нет. Я живу сама по себе. У меня есть дети, которые приносят радость, не позволяют сидеть без дела и наполняют мое существование смыслом... Дом... Друзья...

– Но этого мало.

Они вновь обменялись улыбками, и Иеремия осторожно дотронулся до ее руки. У Амелии были поразительно красивые кисти. Неудивительно, что муж дарил ей такие великолепные кольца. Они необыкновенно шли ей, так же как и дорогие наряды. Глядя на нее, Иеремия внезапно задумался над тем, что было бы, если бы он женился на ней. Впрочем, что делать Амелии в Напе? Целый день ждать его возвращения с рудников?

– О чем вы только что думали? – Амелию заворожил его необыкновенно глубокий и грустный взгляд.

– О Напе... О моих приисках... Попробовал представить вас там.

Казалось, его слова ошеломили Амелию, но вскоре она пришла в себя и улыбнулась:

– Наверное, там интересно. Совсем не такая жизнь, как в Нью-Йорке. – Она не могла представить себе ничего подобного. – Там где вы живете, есть индейцы?

Иеремия рассмеялся:

– Немного есть. Но они давно стали мирными и не слишком отличаются от всех остальных.

– Они не кричат и не бросают томагавки?

На лице Амелии появилось выражение разочарования. Иеремия покачал головой и вновь рассмеялся:

– Боюсь, что нет...

– Ах, какая досада!

– Мы найдем другие развлечения.

– Какие?

Иеремии тут же вспомнились субботние ночи в Калистоге но он заставил себя думать о других вещах.

– От нас до Сан-Франциско всего семь-восемь часов.

– И вы часто там бываете?

Иеремия покачал головой:

– Честно говоря, нет. Я встаю в пять утра, завтракаю в шесть потом уезжаю на прииски и возвращаюсь, когда садится солнце А иногда и гораздо позже. По субботам я тоже работаю, – Иеремия сделал короткую паузу, – а по воскресеньям стучу ногами от нетерпения, дожидаясь момента, когда опять смогу вернуться на рудник.

– По-моему, вам там очень одиноко, Иеремия. – Теперь загрустила Амелия, и это тронуло его сердце.

С какой стати ей было переживать из-за того, что он трудится до седьмого пота и страдает от одиночества?

– Почему вы так и не женились? -Казалось, она искренне огорчена.

– Наверное, потому, что я слишком занят. Я чуть не женился, но это было почти двадцать лет назад. – Он улыбнулся стараясь выглядеть беззаботным. – Видно, так на роду было написано.

– Ерунда! Никто не должен стареть в одиночестве. – Но именно это она и делала, иначе давно бы снова вышла замуж.

– Ну, если уж мы заговорили об этом... Неужели люди женятся, только чтобы не остаться одинокими под старость?

– Конечно, нет. Близость. Дружба. Любовь... Чтобы было с кем посмеяться, поговорить, разделить боль и горести, чтобы было кого баловать и любить, к концу дня спешить домой и с кем выбежать из дома, радуясь первому снегу... – Сказав так, Амелия вспомнила взгляд дочери, беззаветно любящей мужа и новорожденного сына, и снова подняла глаза на Иеремию. – По-моему, вы вряд ли до конца понимаете, о чем я сейчас говорю, но вы упустили очень многое. Дети стали для меня величайшей радостью в жизни, и вам еще не поздно сделать то же. Иеремия, не будьте глупцом. На свете найдется тысяча женщин, готовых связать с вами судьбу. Выберите себе одну, женитесь на ней, и пусть у вас родится целая куча детей, пока не поздно. Не обездоливайте себя...

Иеремия удивился горячности тона Амелии, и ее слова запали ему в душу.

– Вы заставили меня всерьез задуматься о своей прежней жизни. – Улыбнувшись, Иеремия сел напротив Амелии на обитую темно-зеленым бархатом скамью. – Может быть, вам удастся спасти меня от самого себя, выйдя за меня замуж на ближайшей станции? Как вы думаете, что бы сказали об этом ваши дети?

Амелия рассмеялась, но ее взгляд по-прежнему оставался добрым. Наконец она ответила:

– Они бы подумали, что я не в себе, и были бы совершенно правы.

– В самом деле? – Иеремия не отрываясь смотрел ей в глаза.

– В самом деле.

– Неужели это действительно похоже на безумие?.. Если мы с вами...

Амелия почувствовала странный холодок, пробежавший по спине. Взгляд спутника был вполне серьезным. Это не было игрой. Случайное знакомство... Да, ее тянет к Иеремии, но она способна управлять своими поступками. У нее своя жизнь, дом в Нью-Йорке, трое детей на руках, две взрослые дочери и два зятя. Со всем этим приходилось считаться.

– Иеремия, не шутите, пожалуйста, такими вещами. – Ее голос был мягким, как шелк, и нежным, как прикосновение губ к щеке ребенка. – Вы мне очень нравитесь. Я хочу, чтобы мы остались друзьями даже тогда, когда сойдем с поезда.

– Я тоже. Выходите за меня замуж.

Он ни разу в жизни не говорил ничего глупее. Но то, что он собирался сделать, было бы во сто крат глупее. Впрочем, Иеремия и сам это понимал.

– Я не могу. – Амелия вдруг побледнела, потом вспыхнула и побледнела снова.

– Почему? – Иеремия говорил серьезно, и это все испортило.

Амелия боялась смотреть ему в глаза.

– Ради Бога, я воспитываю троих детей. – Отговорка была слабая, но Амелия не могла придумать ничего другого.

– Ну и что? Мы возьмем их в Сент-Элену. Там тоже воспитывают детей. Это вполне приличное место, несмотря на индейцев. – Иеремия улыбнулся. – Мы построим им школу.

– Иеремия! Прекратите! – Амелия вскочила с места. – Прекратите, это безумие! Вы мне нравитесь, вы самый необычный, самый интересный и привлекательный мужчина, которого я когда-либо встречала. Но мы едва знакомы. Вы совсем не знаете меня, а я вас. А вдруг я пьяница или полусумасшедшая? Вдруг я убила собственного мужа?

В глазах Амелии появилась слабая улыбка, и Иеремия протянул ей руку. Амелия тут же поднесла ее к губам и поцеловала.

– Милый, будьте добры, не дразните меня. Иеремия, следующей весной мне исполнится сорок один год. Я слишком стара для таких игр. Я вышла замуж в семнадцать лет, и мы счастливо прожили вместе целых восемнадцать. Но я уже не девочка, и у меня больше не будет детей... Я уже бабушка... Я давно вышла из того возраста, чтобы очертя голову бежать с вами в Калифорнию. Я бы с удовольствием так поступила, это было бы ужасно смешно, но только здесь и только сейчас... Через несколько дней вы приедете в Атланту, а я – в Саванну, посмотреть на второго внука. Мы должны держать себя в руках, чтобы никому из нас потом не было плохо, и я совсем не хочу, чтобы было плохо вам. Знаете, чего я вам желаю? Прекрасную девушку в жены, дюжину детей и любви – такой же, какая двадцать лет была у меня. Я испытала ее, а вы – нет, и я надеюсь, что скоро вы ее найдете. – Глаза Амелии наполнились слезами, и она отвернулась.

Иеремия шагнул к ней, не говоря ни слова, заключил Амелию в объятия, крепко прижал к себе и нашел ее губы. Она и не пыталась сопротивляться. Амелия ответила ему со всей долго сдерживаемой страстью. Наконец они оба опустились на скамью, едва дыша.

– Вы сумасшедший, Иеремия. – Похоже, она ничего не имела против, и Терстон только улыбнулся в ответ.

– Нет. Что угодно, но только не это. – Иеремия снова пристально посмотрел Амелии в глаза. – Вы самая поразительная женщина, которую я когда-либо встречал. Надеюсь, вы это знаете. Это не слепое увлечение, не каприз. За сорок три года я делал предложение только двум женщинам. И я бы женился на вас на ближайшей станции, если бы вы согласились. Знаете что? Мы бы счастливо прожили остаток жизни. Я в этом уверен так же, как в том, что сижу здесь.

«Самое смешное, что он абсолютно прав», – подумала Амелия, а вслух произнесла:

– Может, да, а может, и нет. Но я думаю, лучше не искушать судьбу.

– Почему?

– Наверное, я не такая смелая, как вы. Я бы предпочла остаться друзьями.

Однако после того как Амелия только что пылко поцеловала его, Иеремия сомневался в искренности ее слов. Стараясь ослабить вновь возникшую напряженность, он поднялся и направился к отделанному орехом буфету, чтобы достать оттуда бутылку лучшего вина со своих виноградников.

– Хотите выпить? Я захватил с собой немного собственного вина.

– С удовольствием, Иеремия.

Терстон откупорил бутылку и наполнил два бокала великолепным выдержанным красным вином. Он вдохнул в себя аромат и с довольным видом протянул бокал спутнице.

– Здесь никто не увидит, что вы выпиваете.

Амелия и не стала бы пить в другом месте, но внезапно почувствовала жажду. Сделав первый глоток, она несказанно удивилась. Вино было прекрасное. Ему опять удалось произвести на нее впечатление. Поставив бокал на стол, Амелия грустно посмотрела на Иеремию:

– Я жалею о том, что вы мне так понравились.

– А я о том, что не понравился вам еще больше.

Они оба рассмеялись, а на следующей станции сошли с поезда вдвоем, чтобы успеть пообедать до его отправления. Здесь они купили огромную корзину фруктов. У Иеремии со вчерашнего дня осталось немного сыра, и они ели фрукты и сыр, запивая это вином. Пир затянулся до поздней ночи. Они говорили о многом и, постепенно пьянея, от души смеялись. Каждый из них догадывался, что приобрел закадычного друга. Иеремия до сих пор не встречал женщины мудрее Амелии, и все последующие дни наслаждался каждым ее словом. Впрочем, это не помешало им прикончить запасы вина. Они вместе ели, играли в карты, смеялись, шутили, делились тайнами, в которых раньше не осмеливались признаться, и, когда наконец добрались до Атланты, Иеремия убедился, что его чувство к Амелии не назовешь ни увлечением, ни флиртом. Он был от нее без ума, влюбился по уши и в то же время сознавал, что Амелия ни за что не согласится выйти за него замуж, и даже догадывался почему. В глубине души она все еще любила мужа. Скорее всего это чувство никогда не оставит ее. Она твердила, что Иеремии нужна молодая жена и собственные дети. Он рассказал Амелии о Джоне Харте и его умерших детях и признался, что боится риска.

– Я не выдержу смерти собственного ребенка, Амелия, я уже потерял любимую женщину, и с меня достаточно... – Он сказал это поздно ночью, когда они наполовину опустошили вторую бутылку вина.

Амелия покачала головой:

– Нельзя жить в постоянном страхе. Вы должны рискнуть. Сами знаете...

– Не старайтесь казаться бессердечной... – Перед мысленным взором Иеремии вновь возникло лицо Барнаби Харта, и он закрыл глаза. – Я бы не смог вынести такое.

Амелия сжала его руку:

– Вы должны. Не упускайте свой шанс. У вас впереди целая жизнь... Сделайте это. Черт побери, не позволяйте ей пройти впустую! Я бы не позволила вам этого. Найдите хорошую девушку, ищите ее упорно, если это понадобится, но возьмите от жизни то, что хотите... что вам нужно... чего вы достойны.

– О чем вы? – Едва ли Иеремия знал, что именно ему нужно.

– О девушке с изюминкой... страстью... любовью в крови... настолько живой, что вам придется ее связать, чтобы удержать рядом.

Иеремия засмеялся:

– Портрет похож на вас. Может, мне следует поступить так с вами?

– Лучше не надо, Иеремия Терстон. Но теперь вы знаете, что я имею в виду: маленькую шаровую молнию, которая вас согреет, сделает счастливым и веселым.

– Хорошенького счастья вы мне желаете! – Однако про себя Иеремия отметил, что эта мысль ему по душе. – И где же отыскать такую девушку?

– Там, где она есть. Как бы ни было трудно, нужно искать. А может быть, она сама свалится вам в объятия.

– Ничего подобного мне пока не попадалось. По крайней мере до того, как я сел в этот поезд. – Он многозначительно посмотрел ей в глаза, и Амелия рассмеялась.

По сути дела, она чуть не позволила себе по уши влюбиться. Не следовало этого делать. У нее было слишком много забот, да и Иеремия заслуживал гораздо большего.

– Не забывайте моих слов! – сказала она на прощание.

Поезд подходил к Атланте, и Иеремия давно собрал вещи. Они стояли в вагоне Терстона, который он приказал выделить Амелии и ее служанке. До Саванны оставалось еще несколько часов пути, но Амелия больше не думала о Саванне. Она думала о нем, а он о ней.

– Черт побери, почему вы не захотели стать моей женой? – Иеремия смотрел на попутчицу взглядом, полным нежности, тоски и страсти. – Это же глупо!

– Я знаю. – В глазах Амелии блеснули слезы. – Мне хочется, чтобы вы нашли себе кого-нибудь получше.

– Никого лучше вас нет на свете...

Амелия покачала головой и улыбнулась, хотя по ее щекам катились слезы:

– Я люблю вас, милый друг.

Они крепко обняли друг друга и не размыкали объятий, пока поезд не остановился. Иеремия отстранился, чтобы снова полюбоваться ею.

– Я тоже люблю вас. Берегите себя, милая. Скоро увидимся в Нью-Йорке!

Амелия кивнула и помахала вслед, глядя, как Иеремия выходит на перрон. Он махал ей, пока поезд не тронулся, и удивлялся судьбе, которая свела их, а потом разлучила. До сих пор он не встречал никого, похожего на нее, и, наверное, больше никогда не встретит... Хуже всего было то, что он тут же женился бы на Амелии, стоило ей только захотеть. Это было страшно. Он влюбился в Амелию за несколько дней, часов... за несколько мгновений, а с Мэри-Эллен Браун вполне хватало встреч по субботам. Бедному Терстону было над чем поломать голову, пока он ехал в гостиницу.

Глава 4

Отель «Кимболл-хаус», одно из самых высоких зданий в Атланте, поражал своей элегантностью. К экипажу Иеремии бросились сразу несколько человек, чтобы помочь ему выйти и проводить в вестибюль. Перед его взором предстало целое сонмище слуг, сновавших во всех направлениях. Внутреннее убранство больше походило на танцевальный зал, чем на гостиничный холл. Величественный сан-францисский «Палас» не шел ни в какое сравнение с этой роскошью, хотя Иеремия предпочел бы увидеть привычную обстановку «Паласа». Эта гостиница была ему по вкусу. Вещи Иеремии отнесли в «люкс», он огляделся по сторонам и заказал бокал прохладительного напитка. Вдруг раздался стук в дверь, и на пороге появился лакей мистера Бошана – высокий негр, одетый в ливрею. Он вынул конверт из роскошной кремовой бумаги, запечатанный огромной золотой печатью. Убедившись, что перед ним действительно Иеремия Терстон, лакей протянул сильную черную руку и вручил ему конверт.

– От мистера Бошана.

– Спасибо.

Иеремия выхватил из конверта карточку и прочитал, что его приглашают на обед, который состоится сегодня в восемь часов вечера.

«Как у французов», – подумал он, еще раз поблагодарив лакея и попросив его передать хозяевам, что он обязательно придет.

Степенно кивнув, негр в богатой ливрее удалился. Иеремия стал прохаживаться по комнате, вспоминая о прошедшей ночи. Шикарное убранство комнаты, украшавшие ее изысканные ткани и антикварные французские безделушки казались ему пустыми и ненужными. В дверь вновь деликатно постучали, и в номер вошла чернокожая служанка с серебряным подносом, на котором стояли высокий бокал с мятным шербетом и тарелка со свежим, ароматным печеньем. В былые времена после долгого путешествия по железной дороге Иеремия с удовольствием выпил бы чего-нибудь покрепче, но сейчас все его мысли были заняты Амелией. Через несколько часов она приедет в Саванну и встретится с дочерью, но Иеремия дорого бы дал, чтобы еще раз обнять ее. Это желание не давало ему покоя, и Терстон, сделав большой глоток из бокала, вышел на террасу, чтобы полюбоваться панорамой процветающего города, который сильно разросся за двадцать лет, прошедших после окончания войны. И все же это не шло ни в какое сравнение с довоенной жизнью.

Иеремия знал, что южане до сих пор сопротивляются попыткам втянуть их в союз американских штатов. Им нравились старые традиции, и они по-прежнему горько сожалели о поражении. Иеремия попытался представить себе, как могут выглядеть этот Бошан и его друзья. Терстон знал, что они владеют немалыми деньгами, однако подозревал, что Бошан – классический нувориш, тщеславный и болезненно самолюбивый. На мысль об этом наводили расшитая золотом ливрея посыльного и громадная золотая печать на конверте с приглашением.

Перед тем как отправиться на обед, Иеремия принял ванну и попробовал немного вздремнуть. Лежа на огромной кровати со стеганым покрывалом, он думал только о хрупкой женщине с черными как вороново крыло волосами и огромными темными глазами, напоминавшими бусы из черного янтаря, которые были на ней в день их знакомства. Почему он помнил каждую мелочь ее наряда? Такого с ним еще не случалось. Но она была так элегантна, так прекрасна и чувственна, что Иеремия разрывался от безнадежного желания оказаться рядом. Терстон попытался залить подступивший к горлу комок глотком мятного шербета, однако ничто не могло заставить его выбросить из головы мысли об Амелии. Как он в таком состоянии будет работать? Но сегодняшний обед – всего лишь знак внимания. Он знал, что до завтра ему не придется обсуждать сделку. Южане слишком воспитанны и не станут смешивать приятное с полезным. На этот обед в доме Бошана его пригласили не только для развлечения, но и чтобы продемонстрировать дикарю с Запада, что такое южное гостеприимство. Надев сюртук и посмотревшись в зеркало, Иеремия улыбнулся. Белый костюм слишком контрастировал с его смуглой кожей и темными волосами почти такого же цвета, как и у Амелии... Амелия... Амелия... Амелия... Он желал бы никогда не сходить с этого поезда... Иеремия спустился в вестибюль и направился к экипажу, который прислал за ним Орвиль Бошан.

Увидев Терстона, лакей спрыгнул на землю, распахнул перед ним дверцу и тут же вновь вскочил на козлы, усевшись рядом с кучером. Из гостиницы выходили элегантные дамы в сверкающих вечерних туалетах в сопровождении хорошо одетых мужчин, направляющиеся на званые обеды, концерты или еще куда-нибудь, где собиралось по вечерам высшее общество Атланты.

Коляска покатилась по широкой и великолепной Пичтри-стрит к дому Бошана, стоявшему на противоположном, фешенебельном конце улицы.

Дом казался сравнительно новым, его явно выстроили после войны. Не отличаясь чрезмерной экстравагантностью, он был довольно красив, и Иеремия внезапно пожалел, что на этом вечере с ним не будет Амелии. Потом они могли бы вместе вернуться в гостиницу, долго обсуждать костюмы и недостатки гостей и вдоволь посмеяться, пробуя вина, которые он захватил с собой из Напы. По-прежнему думая об Амелии, Терстон протянул руку Элизабет Бошан – супруге Орвиля Бошана, когда-то красивой, но с годами поблекшей женщине. Ее светлые волосы выцвели, бледная кожа напоминала матовое стекло, а в глазах блестели тоскливые слезы. Элизабет Бошан казалась крайне хрупкой. Складывалось впечатление, что она может не дожить до конца недели, но даже это ей безразлично. Ее тихий голос звучал жалобно и печально. Она то и дело вспоминала, как хорошо ей жилось до войны на плантации у «папочки». Похоже, Орвиль пропускал мимо ушей все ее слова и лишь время от времени сердито бросал:

– Хватит, Лизабет, гостям неинтересно слушать, как жили на плантации у твоего отца. Все давно кончено.

Слова мужа действовали на нее как удары хлыста. Она умолкала и погружалась в воспоминания. Сам Орвиль принадлежал к совершенно другому типу людей – отнюдь не столь аристократическому, как его жена. Он не отличался утонченностью, глаза его были прищурены, как будто он постоянно думал о чем-то, всем своим видом давая понять, что для него нет ничего важнее бизнеса. Волосы Орвиля были почти такими же темными, как и у Иеремии, но лицо казалось намного смуглее. Он объяснил это тем, что его дедушка и бабушка приехали с юга Франции и, прежде чем перебраться в Джорджию, жили в Новом Орлеане. Он отнюдь не скрывал, что тридцать лет назад ни у них, ни у его отца не было гроша за душой. Орвилю суждено было оказаться первым в семье, кому улыбнулось счастье. Он разбогател во время войны и после нее, когда на Юге стала развиваться промышленность. Он создал небольшую империю, которая, по его словам, еще не так велика, как ему хотелось бы, но в один прекрасный день это непременно случится. Он очень рассчитывает на помощь сына Хьюберта (или по-французски Юбера), названного в честь деда Орвиля.

Однако Хьюберту, как успел заметить Иеремия, было далеко до отца. Его хнычущие интонации напоминали материнские. Похоже, он был расположен тратить отцовские деньги, а не наживать собственные. Он рассказывал о скаковых лошадях, которых приобрел в Кентукки, и о лучшем публичном доме в Новом Орлеане. В общем, вечер показался Иеремии довольно скучным. На обеде присутствовали еще двое членов консорциума, с которыми ему предстояло иметь дело, – два скромных чопорных пожилых человека с невзрачными женами, которые вполголоса разговаривали между собой почти весь вечер. Иеремия обратил внимание на то, что эти женщины очень редко обращались к Элизабет Бошан, а она, похоже, не замечала их вообще. Не составляло труда понять, что она считала их неровней себе, получившей аристократическое воспитание на отцовской плантации.

Во время обеда Иеремия заметил, с каким жадным любопытством в семье Бошанов относятся к чужому богатству, его величине и происхождению. Во время войны Элизабет лишилась всего состояния. Когда уничтожили плантацию, отец застрелился, а мать вскоре умерла от горя. Иеремия почему-то решил, что она тосковала по потерянному богатству куда больше, чем по мужу.

У Бошанов была и дочь, которую Орвиль называл «настоящей жемчужиной», однако после всего увиденного Иеремия искренне сомневался в его правоте. В этот вечер она веселилась на каком-то балу, где «все парни Атланты наверняка ходят за ней косяком», как выразился довольный папаша, прежде чем добавить:

– Еще бы... Платье, которое она сегодня надела, обошлось мне в целое состояние.

Иеремия только улыбнулся в ответ. Ему порядком надоело чрезмерное увлечение деньгами в этой семье, и он тоскливо думал о том, с каким удовольствием отправился бы в Саванну вместе с Амелией, взглянул на ее внука и познакомился с дочерью. Конечно, в их семье царит совершенно иная, более возвышенная атмосфера. Тут Иеремия мысленно расхохотался. Его влекла вовсе не атмосфера в той семье, а возможность оказаться рядом с Амелией, с наслаждением вдыхать чувственный запах ее духов, целовать ее губы и долгими часами глядеть ей в глаза. От этих мыслей на лице Иеремии появилась легкая улыбка, которую Элизабет Бошан приняла на свой счет и нежно провела ладонью по его руке. Затем она поднялась и проводила дам в соседнюю комнату. Мужчины тут же задымили сигарами и принялись за бренди. Только сейчас зашел разговор о сделке, ради которой Терстон приехал в Атланту, и он впервые за весь утомительный вечер испытал чувство, близкое к облегчению.

Настоящее облегчение он почувствовал вскоре после одиннадцати часов, когда гости начали понемногу расходиться. Иеремия решил незамедлительно последовать за ними, сославшись на то, что устал после долгого путешествия и ему необходимо скорее вернуться в гостиницу, чтобы отдохнуть перед переговорами, назначенными на завтрашнее утро. Иеремию отвезли в отель в коляске Бошана, и спустя полчаса он вновь стоял на террасе, любуясь видом города. Глядя на ночную Атланту, он вспомнил чудесные часы, проведенные с Амелией. О Бошанах Иеремия тут же забыл. Сейчас он мог думать только о ней.

– Спокойной ночи, любимая, – прошептал он, возвращаясь в номер и вновь вспоминая ее слова... «Женитесь, Иеремия... Рожайте детей»...

Не нужны ему никакие дети! Ему нужна только Амелия.

«Я люблю вас», – сказала она ему... Я люблю вас... Чудесные слова, произнесенные чудесной женщиной... Когда Иеремия засыпал, он чувствовал себя безнадежно одиноким. Душа Терстона разрывалась от воспоминаний.

Глава 5

Переговоры Иеремии с консорциумом, возглавляемым Орвилем Бошаном, оказались на редкость успешными, и спустя неделю после приезда в Атланту ему удалось заключить с ними сделку, согласно которой члены консорциума получали девятьсот фляг ртути, необходимой для изготовления патронов, легкого стрелкового оружия, а также для горнодобывающей промышленности Юга. В результате Иеремия заработал более пятидесяти тысяч долларов. Условия договора казались ему весьма выгодными. Так же, как и Орвилю Бошану, получавшему сверх того немалые комиссионные. Он тут же заключил несколько субподрядов на перепродажу причитавшейся ему доли ртути. В отличие от остальных Бошан покупал ртуть не для собственных предприятий. Он был скорее посредником, маклером, его интересовали высокие прибыли и быстрый оборот. Подписав договор, Бошан протянул Иеремии руку.

– Я думаю, это событие следует сегодня же отметить, мой друг.

После начала переговоров их отношения носили чисто деловой характер. Иеремия каждый вечер ужинал в отеле, а Бошаны больше не приглашали его к себе. Теперь же у них появился повод для праздника. Семеро южан с женами и Иеремия получили приглашение на обед.

– Лизабет невероятно обрадуется, – просияв, добавил Бошан.

Однако Иеремия сомневался, что она придет в восторг. Обед на пятнадцать персон... Впрочем, это дело Орвиля. Терстон устал за эту долгую неделю и с нетерпением ждал возвращения домой. Однако подходящий поезд уходил только через три дня, предстояло без дела болтался в Атланте весь уик-энд, и это его совсем не радовало. Иеремия хотел попасть домой как можно раньше.

Пару раз ему в голову приходила мысль съездить на денек-другой в Саванну. Однако Иеремия не хотел смущать Амелию. Она гостила у дочери и едва ли сумела бы объяснить внезапное появление незнакомого мужчины, поэтому он был вынужден бить баклуши в Атланте и надеялся лишь на то, что в эти дни ему не придется часто видеться с Орвилем Бошаном. Прошедшая неделя оказалась на редкость тяжелой, несмотря на выгодную сделку.

Коляску вновь подали ровно в восемь вечера. На этот раз Иеремию попросили одеться для торжественного приема. Похоже, Бошан затеял что-то особенное. Сам Иеремия не мог не признать, что сегодня в их доме было очень мило. В шандалах и бра горели сотни свечей, повсюду стояли огромные букеты. Орхидеи, азалии, жасмин и множество других незнакомых Иеремии цветов наполняли воздух тяжелым ароматом. Прибывали все новые гости, одетые в шелка и украшенные множеством сияющих драгоценностей.

– Вы сегодня чудесно выглядите, миссис Бошан. – Иеремия тут же понял, что напрасно произнес эти слова.

Элизабет Бошан вовсе не стремилась «чудесно выглядеть». Похоже, она наслаждалась своим слабым здоровьем и бледностью.

– Благодарю вас, мистер Терстон, – ответила она, растягивая слова и переводя взгляд на новых гостей.

Иеремия отошел в сторону и заговорил с одним из членов консорциума. Через несколько минут к ним присоединился Хьюберт. Ему не терпелось рассказать о лошади, которую он собирался посмотреть в Теннесси. Иеремия бесцельно слонялся среди гостей, заговаривал с мужчинами, знакомился с их женами, пока наконец его не представили очаровательной молоденькой блондинке, которую подозвал Хьюберт. Девушка была более живой, здоровой и красивой копией его матери. Похоже, Орвиль находил ее очень привлекательной и не терял времени даром, пока все готовились пройти в столовую. Только сейчас заметив, что среди гостей кого-то не хватает, Бошан спросил у жены:

– Где Камилла?

Элизабет казалась слегка встревоженной, и Хьюберт засмеялся, прежде чем ответить отцу:

– Наверное, спряталась с каким-нибудь поклонником!

Его смех и реплика совсем не походили на проявление братских чувств, и мать тут же прикрикнула на него:

– Хьюберт! – Миссис Бошан обернулась к мужу: – Когда мы спускались, она еще одевалась.

Орвиль нахмурился и начал что-то тихо говорить жене. Реплика Хьюберта явно пришлась ему не по вкусу. Он берег Камиллу как зеницу ока, и это не было тайной для тех, кто его знал.

– Скажи ей, Лизабет, что пора идти обедать.

– Я не уверена, что она готова... – Элизабет не хотелось осложнять отношения с дочерью и приказывать ей, даже если приказы исходили не от нее.

Камилла всегда вела себя как хотела. Видимо, сегодняшний вечер исключения не составлял.

– Просто передай, что мы ее ждем.

Кажется, гости не возражали против еще одного бокала мятного шербета, и Элизабет Бошан поднялась наверх. Вскоре она возвратилась и с облегчением что-то шепнула на ухо мужу. Орвиль удовлетворенно кивнул. Иеремия почти не обратил на это внимания, продолжая прогуливаться среди гостей и прислушиваясь к обрывкам разговоров. Наконец он через стеклянную дверь прошел в сад, постоял там некоторое время, дыша ароматным весенним воздухом, а потом вернулся в комнату.

Иеремия переступил порог и замер, пораженный тем, что открылось его глазам: он увидел миниатюрную юную женщину с черными как смоль волосами и белой кожей, делавшей ее похожей на снежную королеву. Глаза девушки казались ярче весеннего неба. На ней было платье из бледно-голубой тафты, а шею украшала нить голубых топазов, подчеркивавших цвет ее сияющих глаз. Иеремия еще никогда не встречал более ослепительного создания. Самое удивительное заключалось в том, что девушке достались лучшие черты обоих родителей: темные волосы отца, молочно-белая кожа и голубые глаза матери. Невероятно, как эти заурядные люди могли произвести на свет маленькую богиню, парящее видение, передвигающееся легкой, танцующей походкой, награждающее присутствующих поцелуями, лукавыми взглядами и звонким смехом.

Глядя на нее, Иеремия вдруг почувствовал, что у него учащенно забилось сердце. При виде ее захватывало дух. Иеремию внезапно осенило, что она немного напоминает Амелию... Такие же темные волосы, молочная кожа... Должно быть, именно такой была юная Амелия. Однако сейчас он не отрываясь смотрел на Камиллу, бесенком скачущую среди гостей, подшучивающую, флиртующую с мужчинами, поддразнивающую женщин. Наконец она подошла к Орвилю, с обожанием глядя на отца, позволила взять себя под руку.

– Ты все та же несносная девчонка.

Замечание одной из женщин показалось Иеремии слегка ядовитым, однако сделавшая его дама, по всей видимости, была права. Не составляло труда заметить, как нервничает из-за Камиллы мать и с какой ненавистью смотрит на сестру родной брат. Это показалось Иеремии странным. Наблюдая за девушкой, он легко догадался, что она играет в эти игры с тех пор, как научилась ходить, и что отец не чает в дочери души.

– Мистер Терстон... – Орвиль Бошан произнес его имя так, словно собирался вручать награду. – Разрешите представить вам мою дочь, мистер Терстон. – Он сиял. – Камилла, это мистер Терстон из Калифорнии.

– Как поживаете, мисс Бошан? – Иеремия галантно поднес руку девушки к губам, заметив искорки, мелькнувшие в ее глазах.

Эта озорница была исполнена очарования, делавшего ее похожей на проказливого эльфа или на капризную сказочную принцессу. Иеремия никогда не встречал более прелестного создания. Попытавшись определить ее возраст, он понял: не старше семнадцати. Действительно, Камилле исполнилось семнадцать в декабре прошлого года, и с тех пор ее жизнь превратилась в нескончаемую череду вечеров и балов. Ее гувернантке отказали после Нового года, чему девушка несказанно обрадовалась.

– Здравствуйте, мистер Терстон! – Камилла сделала изящный реверанс, позволив Иеремии взглянуть на тугие девичьи груди.

Она полностью отдавала себе отчет в том, что делает. Камилла имела обыкновение обдумывать заранее все свои поступки. Как всякая умная девушка, она прекрасно понимала, какое впечатление производит на окружающих.

Сразу после появления Камиллы доложили, что обед подан, и Иеремия проследовал в столовую под руку с Элизабет Бошан, чувствуя, что мир рухнул в пропасть. Вскоре он с восхищением осознал, что сидит между Камиллой и какой-то дамой, увлеченно беседующей с соседом справа. Волей-неволей Иеремии пришлось разговаривать только с Камиллой Бошан. Девушка оказалась большой шутницей и, как Терстон заподозрил с первого взгляда, порядочной кокеткой. Однако он с немалым удивлением открыл в ней еще одно качество: Камилла обладала на редкость трезвым взглядом на практические вопросы и превосходно разбиралась в бизнесе. Она задала ему несколько толковых вопросов о только что заключенном договоре, и Терстон поразился, как много ей известно о делах отца. Видно, Орвиль ничего от нее не скрывает. Будь у Иеремии дочь, он не стал бы беседовать с ней о таких вещах.

– Это он научил вас? – Иеремия был ошеломлен.

По его представлениям, отцу следовало объяснять подобные вещи Хьюберту, хотя тот и не горел такой страстью к знаниям, как сестра.

– Кое-чему да, – Камилле польстило, что ее обширные познания не остались незамеченными, – а кое-что я услышала сама. – Девушка изобразила невинную улыбку, чем немало позабавила Иеремию.

– Вы не только прислушивались к разговорам, юная леди, но и во всем разобрались и пришли к нескольким весьма интересным выводам.

Некоторые ее высказывания действительно показались Терстону разумными, хотя он и не привык разговаривать о делах с женщинами, тем более с такими молоденькими, как Камилла. Большинство девушек хихикнули бы и сделали большие глаза, вздумай Иеремия обсуждать с ними десятую часть того, о чем только что беседовал с ней.

– Мне нравится, когда мужчины разговаривают о работе, – деловито заявила она, словно призналась в том, что любит на завтрак горячий шоколад.

– Почему? – Иеремии захотелось это узнать. – Почти все женщины находят это очень скучным.

– А я нет. Мне это нравится, – повторила Камилла, глядя ему в глаза. – Меня интересует, как мужчины делают деньги.

Этот ответ настолько потряс Иеремию, что на какое-то время он лишился дара речи.

– Зачем вам это, Камилла?

Что крылось за этими светло-голубыми глазами и чудесными черными локонами? Странные мысли для семнадцатилетней девушки. Камилла отличалась поразительной резкостью суждений, заметно оживлявшей беседу. Девушка держалась без тени притворства, не кокетничала и ничего не скрывала. Она говорила то, что думала, не боясь шокировать собеседника.

– Я считаю деньги очень важной вещью, мистер Терстон, – чарующе медленно заявила Камилла. – Те, у кого они есть, тоже важные люди. А когда эти люди лишаются своих денег, то перестают быть важными.

– Не всегда это так.

– Нет, всегда. – Ее приговор был жесток. – Возьмите отца моей матери. Он потерял деньги и плантацию, он стал никем. Поняв это, он застрелился, мистер Терстон. А теперь посмотрите на моего папу. Он заработал деньги и стал важным человеком, а если бы у него их было больше, он стал бы еще важнее. – Тут эна опять заглянула Иеремии в глаза. – Вы очень важный человек. Так говорит папа. И у вас, наверное, ужасно много денег. – Камилла произнесла эти слова так, словно дом Терстона был заставлен бочками с деньгами от подвала до крыши.

Представив это, Иеремия смущенно засмеялся:

– У меня гораздо больше земли, чем денег.

– Это одно и то же. У одних это земля, у других – скот... Всюду по-разному, но смысл один.

Терстон знал, о чем она говорила. Правда, слова – не дела, нo вдруг это не просто слова? Было бы страшновато, если бы она воплотила свои теории в жизнь. Как ей удалось столько узнать о делах, деньгах и власти?

– По-моему, сейчас вы говорите о силе. Той силе, которую приобретают люди, когда им сопутствует успех или когда их уважают. – Такое утверждение показалось ему вполне доступным для человека в возрасте семнадцати лет, особенно для девушки.

Камилла ненадолго задумалась, а затем кивнула:

– Наверное, вы правы, я имела в виду именно это. Мне нравится сила, нравятся сильные люди, нравится то, что они делают, как ведут себя и как думают. – Бросив взгляд на мать, Камилла вновь обернулась к Иеремии. – Ненавижу слабых людей. Наверное, мой дед был слабым, если решил застрелиться.

– Тогда на Юге царили ужасные времена, Камилла. – Иеремия говорил тихо, чтобы их слова не услышала хозяйка дома. – Для большинства людей все страшно изменилось, и многие не сумели пережить этого.

– А папа сумел. – Камилла гордо смотрела на собеседника. – Именно тогда он нажил все свои деньги. – Большинство людей не рискнуло бы даже подумать об этом, не то что хвастаться.

Однако Камилла вскоре оставила запретную тему устремив на Иеремию глаза цвета летнего неба, она попросила с улыбкой, способной растопить ледяное сердце:

– Расскажите мне о Калифорнии.

Улыбнувшись столь неожиданной перемене, Терстон заговорил о долине Напа. Некоторое время Камилла вежливо слушала, а потом заскучала. Эта девушка не была предназначена для сельской жизни. Рассказы о Сан-Франциско понравились ей куда больше. Потом она описала Иеремии свою недавнюю поездку в Нью-Йорк, показавшийся ей очаровательным, и поведала, что отец обещал свозить ее в Европу, если к восемнадцати годам она не выйдет замуж. У Орвиля до сих пор оставались дальние родственники во Франции, и Камилле очень хотелось побывать в Париже. Она трещала без умолку, словно маленькая девочка, но вскоре Иеремия поймал себя на том, что не столько слушает девушку, сколько любуется ее нежной красотой. В его ушах звучали слова, сказанные Амелией в поездке: «Найдите девушку... женитесь... родите детей...»

Да, такая девушка могла вскружить голову любому пожилому мужчине и превратить его в тряпку. Однако Иеремия приехал в Атланту по делам, а не за невестой. Он собирался вернуться в долину Напа, где его ждали привычная размеренная жизнь, пятьсот рабочих, занятых на трех его рудниках, экономка, дом, Мэри-Эллен. И тут перед ним, словно видение, возникла Камилла, снующая между ними. Иеремия заставил себя отогнать эту мысль и гигантским усилием воли вернуться в столовую.

Они проболтали весь обед, а когда из большой гостиной послышались звуки музыки, исполняемой небольшим оркестром, Иеремия учтиво пригласил на танец Элизабет Бошан, но та заявила, что никогда не танцевала, и предложила Терстону пригласить ее дочь. Во время их разговора Камилла стояла поблизости, и Иеремии ничего не оставалось, как предложить ей руку, хотя он и чувствовал себя слегка неловко, танцуя с молоденькой девушкой. Положение было дурацкое, но смущенный и обрадованный Терстон понял, что у него захватывает дух – так он был увлечен ею. Иеремии приходилось бороться с ее очарованием, пока они кружились вдвоем. Он не отрываясь смотрел в ее бледно-сапфировые глаза.

– Вижу, вам нравится танцевать не меньше, чем слушать лекции о бизнесе...

– О да! – Камилла улыбнулась.

Ах эта южная красавица с огромными голубыми глазами!

– Я люблю танцы. – Ответ прозвучал так, словно она всю жизнь только и думала о танцах.

Иеремия едва не расхохотался в голос и не назвал ее маленькой шалуньей, кем она, судя по всему, и была.

– Вы прекрасный танцор, мистер Терстон.

Это искусство пришло к Иеремии само собой. Он всегда любил танцевать, но похвала девушки была ему приятна, поскольку прозвучала неожиданно. Он давно не чувствовал себя таким счастливым. Что случилось? Иеремия боялся признаться самому себе том, как его влечет к ней.

– Благодарю вас, мисс Бошан.

Увидев лукавые искорки в его глазах, Камилла тоже засмеялась, умудряясь быть и чувственной, и проказливой одновременно. Иеремии вновь пришлось бороться со своими инстинктами. Внезапно все остальное позабылось: Амелия, Мэри-Эллен... Сейчас он мог думать только об ослепительном создании, которое держал в объятиях. Когда танец кончился, он почти обрадовался. Лишь после прощального вальса Иеремия заметил, как мерцали свечи, ощутил головокружительный запах цветов, а потом вновь посмотрел в искрящиеся глаза Камиллы.

Она выглядела нежной, словно прекрасный южный цветок из огромного букета, украшавшего комнату. Иеремии хотелось сказать Камилле, как она хороша, но он не осмелился: ей было только семнадцать лет, и она годилась ему в дочери. Почти с благоговейным страхом он подвел Камиллу к матери и пожелал обеим спокойной ночи. Иеремия еще на мгновение задержал руку девушки. Она не отрываясь смотрела ему в глаза и вдруг нежно произнесла слова, всколыхнувшие душу и в то же время пробудившие в нем самые примитивные инстинкты:

– Я увижу вас до отъезда?

В ее голосе послышалась жалобная нотка, и Терстон улыбнулся. Вот и все, что останется в памяти от этой поездки: с ним пококетничала молоденькая девушка, и он оказался в плену ее чар.

Если это действительно так, выругал себя Иеремия, настало время возвращаться в Калифорнию.

– Честно говоря, не знаю, через несколько дней я уезжаю из Атланты.

– А что вы делаете до отъезда? – спросила она. – Папа сказал, что с делами покончено.

– Да. Но ближайший поезд на Сан-Франциско уходит только в понедельник.

– Ох! – Камилла радостно захлопала в ладоши и широко улыбнулась. – Тогда у вас еще будет время позабавиться.

Он громко рассмеялся и позволил себе поцеловать ее в щеку.

– Спокойной ночи, малышка. Я слишком стар для забав. – Тем более для забав с ней...

Не добавив ни слова, Иеремия пожал руку хозяину и направился к ожидавшей его коляске. По дороге в гостиницу он вспомнил о событиях этого вечера и обманщице Камилле. Эта возмутительная девчонка с огромными голубыми глазами и острым умом могла добиться всего, что хотела, и, несомненно, так и делала. Легко понять, за что ее обожал отец, но с такой, как она, хлебнешь горя. Размышляя о ней, Иеремия испытывал странную боль, похожую на угрызения совести. При одном воспоминании о том, как они вальсировали, держа друг друга в объятиях, начинала кружиться голова. Было безнравственно с вожделением думать о такой молоденькой девушке, он пытался перестать думать о ней, заставлял себя вспомнить Амелию, а потом Мэри-Эллен, но ничто не могло вытравить из его мозга образ Камиллы. В конце концов Иеремия откинулся на сиденье и с трудом перевел дух. Будь Камилла рядом, он бы не раздумывал, ребенок перед ним или нет, а с жадностью прижал бы ее к себе. В ней было нечто столь экзотическое, столь притягательное, столь чувственное, что он готов был сойти с ума... Какая-то непонятная причина заставляла Иеремию испытывать тайный страх. Внезапно ему захотелось поскорее покинуть Атланту и вернуться в Калифорнию, потому что стоит остаться, и... Невозможно представить себе, что произойдет...

Глава 6

Следующее утро выдалось теплым и солнечным, в воздухе пахло весной. Иеремия не торопясь поднялся с постели, надел халат и вышел на террасу. Он думал заняться бумагами, с вечера сложив их стопкой на письменном столе, однако мысли его снова и снова возвращались к очаровательной девушке, с которой ему довелось познакомиться вчера, и он злился на себя. Больше всего его раздражала необходимость провести в Атланте еще два с половиной дня, прежде чем сесть в поезд и отправиться в Калифорнию.

Он нажал кнопку звонка и вызвал коридорного, чтобы заказать завтрак. Через полчаса в номер принесли поднос с сосисками, яйцами, бисквитами, медом, апельсиновым соком, кофе и корзинку свежих фруктов. Однако Иеремия едва взглянул на это изобилие. Есть не хотелось. Его охватило неодолимое желание опять увидеть Камиллу, но он ударил кулаком по столу в тот момент, когда раздался повторный стук в дверь. Он открыл и с удивлением увидел лакея Бошана.

– Да? – Иеремия с недоумением смотрел на лакея, чувствуя себя неловко, хотя тот мог и не услышать удара по столу.

– Вам записка. – Любезно улыбаясь, негр протянул конверт красиво написанным адресом.

Вздрогнув и на мгновение замешкавшись, Иеремия взял письмо. Лакей ждал ответа. Очевидно, так ему было приказано.

«Сегодня прекрасный день для прогулки в парке, – вывела полудетская рука. – Не согласитесь ли вы присоединиться к нам во второй половине дня? После ленча мы всей семьей собираемся в парк. Вы будете в полной безопасности, – поддразнивала она, – и, может быть, захотите остаться на обед».

Да, вчера он был прав: эта девица – изрядная нахалка... Терстон не знал, как быть. Мысль о Камилле мучила его, однако он сомневался, что Орвиль Бошан обрадуется, увидев своего делового партнера прогуливающимся в парке с его семнадцатилетней дочерью. Кроме того, если он вновь останется на обед, они вполне могут посчитать это за нескромность. Но ему хотелось видеть Камиллу. Душа разрывалась. Перечитав записку, он бросил ее на стол и схватил перо и бумагу. Терстон не представлял себе, как разговаривать с Камиллой. Он не привык ухаживать за детьми, хотя в Камилле Бошан не было ничего детского. Что ни говори, она была молодой, прекрасной и очень соблазнительной женщиной.

«Дорогая мисс Бошан, если ваша мама не возражает, – писал Иеремия, – я буду счастлив разделить ленч и прогулку в парке с вашей семьей и друзьями. – Ему не хотелось, чтобы его заподозрили в желании устроить тайное свидание с глазу на глаз. – При этом остаюсь вашим покорной слугой. Иеремия Терстон».

Камилла не имела понятия, насколько правдивы его слова. Впрочем, он и сам убедился в собственной искренности лишь тогда, когда почувствовал, что сердце готово вырваться из груди. Камилла надела простое белое кружевное платье. Ее блестящие черные локоны, перевязанные лишь лентой из светло-голубого атласа, рассыпались по спине. Во время прогулки по парку незадолго до ленча Камилла еще больше напоминала чудесного ребенка и в то же время ослепительно красивую молодую женщину.

– Я так рада, что вы решили прийти, мистер Терстон. Должно быть, вам ужасно скучно в гостинице.

– Вы угадали. – Иеремия тщательно подбирал слова.

Рядом с Камиллой от его досады не осталось и следа. Но зато он неожиданно ощутил исходящую от нее неуловимую опасность. Даже сама тяга к ней была опасна. Впервые в жизни он почувствовал, что способен дать себе волю и совершить что-нибудь безумное. Ему хотелось схватить ее, заключить в объятия, швырнув наземь ее зонтик и запустить пальцы в ее волосы. Иеремия отвернулся, пытаясь собраться с мыслями и разрушить чары. Неужели он, сумевший устоять перед Амелией, не сможет взять себя в руки и поддастся этой девчонке?

– Вам плохо? – Заметив на его лице выражение боли, она забеспокоилась и дотронулась маленькой рукой до предплечья Иеремии. – У нас на Юге бывает ужасно жарко. Вы, наверное, просто не привыкли... – Сказав это, она замолчала.

Иеремия обернулся и заглянул ей в лицо. Как она невинна! Желание доводило его до обморока. Он был потрясен силой собственного чувства. Ведь перед ним почти ребенок... Но сколько бы Иеремия ни твердил это, ничто не помогало. Камилла была женщиной, а не ребенком. Даже Орвиль Бошан понимал это...

– Ничуть. Со мной все в порядке. У вас такой прекрасный сад. – Иеремия окинул взглядом клумбы с цветами, стараясь не смотреть на Камиллу, и внезапно громко рассмеялся.

В его возрасте пылкое увлечение просто абсурдно, какой бы очаровательной ни была девушка. Иеремия посмотрел на Камиллу и решился приоткрыть ей свои чувства. – Знаете, мисс Бошан, вы совершенно вскружили мне голову. – Похоже, искренность сделала свое дело.

Собственные чувства уже не казались Иеремии постыдными. Наоборот, в них была своя прелесть.

Услышав столь откровенное признание, девушка довольно рассмеялась:

– Правда? Но вы ведь такой взрослый... – Ее слова пришлись очень кстати, и они оба расхохотались.

Иеремия взял ее под руку, и они направились к дому, где их ждал ленч. За столом они болтали о погоде и вечеринках, на которых недавно побывала Камилла. Девушка заявила, что все молодые люди Атланты кажутся ей ужасно глупыми.

– Они... – Камилла нахмурилась, подняв взгляд на Иеремию и подыскивая нужные слова. – Они... не такие важные, как вы и папа.

Терстона еще раз удивило, сколь притягательными казались ей власть и сила.

– Однажды они станут гораздо важнее нас.

– Да, – кивнула она, признавая его правоту, – но сейчас они меня ужасно раздражают.

– А вы, оказывается, злюка, милая мисс Бошан!

Как ни странно, она его очень развлекала. Какой бы несносной и избалованной ни казалась ему Камилла, он находил ее восхитительной и забавной.

– Добряки меня тоже раздражают. – Девушка подмигнула Терстону, и тот зычно расхохотался. – Мама у меня всегда такая добрая... – Тут она закатила глаза, а потом хихикнула, и Иеремия погрозил ей пальцем.

– Как вам не стыдно! Доброта – лучшее украшение женщины!

– Тогда я не уверена, что хочу стать взрослой, мистер Терстон.

– Какой ужас! – Иеремия уже много лет не веселился так, как сейчас, сидя за накрытым для ленча столом.

Орвиль Бошан явно обрадовался тому, что Терстон заинтересовался его дочерью. Он, кажется, не слишком удивился, увидев Иеремию у себя в гостях, и Камилла поспешила объяснить, что это она пригласила мистера Терстона на ленч и прогулку в парке. Все поступки девушки, похоже, встречали полное одобрение отца. Нервничала одна лишь ее мать, охваченная смертельным страхом перед будущим. Терстону еще ни разу не встречалась столь неприятная женщина, абсолютно непохожая на собственную счастливую и веселую дочь.

– Моя дочь хорошо ведет себя, мистер Терстон? – поинтересовался Бошан, сидевший на противоположном конце стола.

– Можете не сомневаться, мистер Бошан. Я просто очарован.

Камилла, судя по блеску в глазах, появлявшемуся, стоило ей посмотреть в сторону Иеремии, испытывала к соседу тоже самое чувство. Однако все оставшееся время до конца ленча она держалась с подобающей девушке скромностью, заставив Иеремию ощутить неловкость лишь тогда, когда все вышли на прогулку в парк.

– Вы считаете меня недостаточно взрослой, чтобы воспринимать меня всерьез, правда? – Склонив голову набок, Камилла посмотрела ему в глаза.

Они продолжали идти по дорожке, и он сделал вид, будто не обратил на это внимания.

– Что вы имеете в виду, Камилла?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– Я отношусь к вам вполне серьезно. Вы умная девушка.

– Но вы считаете меня ребенком. – Камилла казалась раздосадованной.

– Вы очаровательный ребенок, Камилла. – Иеремия тепло улыбнулся, однако это тепло не шло ни в какое сравнение с огнем, пылавшим в ее глазах.

Камилла смотрела на него почти со злобой.

– Я уже не ребенок. Мне семнадцать лет, – проговорила она так, будто ей перевалило за девяносто, однако Иеремия не стал смеяться.

– Мне сорок три года. По возрасту я гожусь вам в отцы, Камилла. В том, что вас считают ребенком, нет ничего плохого! Вы не успеете оглянуться, как повзрослеете, и тогда вам захочется, чтобы вас опять считали молоденькой.

– Но я все равно не ребенок, а вы не мой отец.

– Желал бы я им быть... – нарочито спокойно сказал Иеремия, но глаза Камиллы по-прежнему метали искры.

– Ничего вы не желаете. Это неправда. Я видела, как вы смотрели на меня, когда мы танцевали вчера вечером. Но сегодня вы без конца напоминаете самому себе, что я дочь Орвиля Бошана и всего лишь маленькая девочка. Но я не ребенок. Во мне гораздо больше женского, чем вам кажется.

С этими словами Камилла прижалась к Иеремии всем телом и поцеловала его в губы. Терстон до того растерялся, что сделал шаг назад, но почувствовал, что может двигаться лишь в одну сторону – ей навстречу. Он позволил желанию одержать верх над разумом и привлек девушку к себе, целуя ее со всей страстью, на какую был способен. А когда их губы наконец разъединились, Иеремия с ужасом осознал, что он наделал. Терстон даже не вспомнил, что именно она поцеловала его первой.

– Камилла... Мисс Бошан... Я должен извиниться...

– Не говорите глупостей... Это я вас поцеловала... – Казалось, она ничуть не утратила хладнокровия, и, когда из-за поворота тропинки показались остальные, она как ни в чем не бывало протянула Иеремии руку. – Пойдемте дальше, пока никто ничего не заметил...

Ошарашенный Терстон позволил взять себя под руку, но спустя мгновение рассмеялся. Такого с ним еще не случалось. Он впервые в жизни встретился со столь нахальной девицей.

– Как вы осмелились?

– Вы шокированы? – Камилла была ничуть не обеспокоена.

Этот поступок явно доставил ей удовольствие. Иеремии хотелось остановить ее и хорошенько потрясти, пока она не закричит, потом прижать к себе... Он заставил себя прислушаться к тому, что говорит девушка.

– Знаете, я еще ни разу этого не делала.

– Что ж, надеюсь, что так. Иначе о вас наговорили бы такого... – Иеремия смеялся.

Подумать только, его поцеловала семнадцатилетняя девчонка... Больше того, он сам поцеловал ее в ответ... Это напоминало сон, и Камилла смотрела на него с любопытством.

– Вы расскажете?

– Вы представляете себе, Камилла, что начнется, если я открою рот? Вас прикуют цепью к кровати на неделю... или на год... А меня ваш отец вымажет смолой и изваляет в перьях, чтобы с позором изгнать из города.

Девушка от души рассмеялась. Такая перспектива ей явно нравилась.

– Я очень рад, что вас это вполне устраивает, однако сам я привык уезжать немного по-другому.

– Тогда не уезжайте... – Она смотрела на него с мольбой.

– Боюсь, придется. У меня дела в Калифорнии.

Камилла не возражала, но глаза ее стали печальными.

– Мне не хочется, чтобы вы уезжали. Здесь нет никого похожего на вас.

– Уверен, что есть. Вы окружены красивыми молодыми людьми, сгорающими от желания посмотреть на вас.

– Я уже говорила, они все глупые и скучные... – капризно сказала Камилла и вновь посмотрела на Иеремию. – Знаете, я еще не встречала такого мужчину, как вы.

– Мне очень приятно это слышать, Камилла. – Он мог бы сказать то же самое, но ему не хотелось давать ей повод вообразить бог знает что. – Надеюсь, мы еще встретимся когда-нибудь.

– Вы говорите так только из вежливости. – Иеремии показалось, что она готова заплакать.

Они опять остановились, и Камилла вновь посмотрела ему в глаза.

– Я все здесь ненавижу.

– Вам не нравится Атланта? – Иеремия был поражен. – Почему?

Камилла окинула взглядом деревья. Она отлично знала почему и понимала, что ее жизнь совсем не похожа на юные годы ее матери. Конечно, она часто слышала это.

– Все было бы не так, живи мы в Чарлстоне или в Саванне, но... Атланта – совсем другое дело. Здесь все слишком новое и уродливое. Люди тут не такие благородные, как в других местах на Юге. Впрочем, когда мы туда ездим, к нам тоже относятся не слишком любезно. Они похожи на мою мать... Она знает, в чем разница, и без конца твердит нам об этом. Мать решила, что папа ей не пара, меня она считает похожей на него, – она сделала гримасу, – а Хьюберт хуже всех.

Иеремия рассмеялся.

– Я не могу здесь жить. Здесь все думают так же. Они неплохо относятся к маме... но шушукаются насчет папы и насчет меня с Хьюбертом... На Севере это не принято. Я устала от такой жизни. Сколько бы денег ни имели твои родители, здесь все равно говорят только о том, кем был твой дедушка и откуда взялись эти деньги... Возьмите маму, у нее нет ни гроша за душой, однако ее по-прежнему все уважают, а нас нет... Вам не доводилось слышать такое? – Она смотрела Иеремии в лицо.

Терстон прекрасно понимал, что она имеет в виду, но этот вопрос казался ему слишком сложным для обсуждения. Его поразило простодушие Камиллы, рискнувшей затронуть эту тему. Нет, она потрясающая девушка. Для нее нет никаких запретов.

– Через несколько лет, Камилла, на это перестанут обращать внимание. Терпимость приходит со временем, и возможно... – Иеремия неожиданно осекся. – Ваш отец нажил состояние совсем недавно. Однако со временем об этом забудут. Когда ваши дети подрастут, они будут помнить только то, кем был ваш дедушка и как хорошо вы одевались последние двадцать лет.

Однако ни он сам, ни Камилла не слишком в это верили. У Юга свои законы.

– Мне все равно. Рано или поздно я уеду отсюда куда-нибудь на Север.

– Разница невелика. И в Чикаго, и в Нью-Йорке полно снобов. Они есть даже в Сан-Франциско, хотя их там немного. Наверное, потому, что город молодой.

– На Юге хуже всего. Я это знаю. – Девушке нельзя было отказать в правоте.

Иеремия заглянул ей в лицо, и их взгляды опять встретились.

– Я бы хотела жить с вами в Калифорнии.

Шокированный Терстон вдруг подумал: что он будет делать, если Камилла опять поцелует его? От этой мысли пересохло во рту...

– Камилла, ведите себя прилично! – Иеремия впервые напустил на себя суровость, но ей понравилось и это.

– Почему вы до сих пор не женаты? У вас есть женщина в Калифорнии?

Дело принимало скверный оборот. Эту девушку остановить невозможно.

– Что вы имеете в виду? – с досадой спросил он и отвернулся.

– Я имею в виду любовницу. У папы есть женщина в Новом Орлеане. Все это знают. А у вас?

Задохнувшись от изумления, Иеремия посмотрел девушке рямо в глаза.

– Камилла, говорить об этом неприлично...

– Но это правда. Мать тоже знает. – И тут же без передышки. – Так есть у вас любовница?

– Нет. – Он выбросил из головы Мэри-Эллен.

Во-первых, она ему не любовница, а во-вторых, этой девочке абсолютно незачем об этом знать. Как и обо всем остальном. Она и так слишком много себе позволяет.

– Что вы понимаете в таких вещах? Для семнадцатилетней девушки Камилла знала слишком много, и это смущало Иеремию. Однако она так нежно взяла его под руку, что сердце Иеремии смягчилось.

– Вы просто шалунья, лисичка такая! Будь вы моей дочерью или моей «женщиной», как вы выразились, я бы драл вас каждый день.

– Ничего подобного! – Смех Камиллы музыкой прозвучал в его ушах.

Похоже, она видела его насквозь.

– Вы бы меня на руках носили, потому что нам было бы очень весело!

– Вам так кажется? Почему вы в этом так уверены? Я бы заставил вас скрести полы, полоть огород и работать на руднике... – Однако Иеремия говорил это лишь потому, что решил ей подыграть.

Да и кто бы на его месте сумел поступить иначе? В этой девчонке было что-то совершенно неотразимое.

– Неправда. Для этого есть прислуга.

– Никакой прислуги. Я бы обращался с вами, как с индейской скво[1].

Но было ясно, что она не поверила ни единому его слову. И Иеремия вдруг заметил, что они ушли из парка, что он стоит слишком близко от нее, ощущает нежный аромат ее духов, слышит, как шуршит шелк ее платья, чувствует тепло ее тонкой руки, видит ее хрупкую шейку, изящные маленькие уши... В нем снова поднялась волна желания, и он тут же подался назад. Что делает с ним эта девчонка? В ее взгляде было что-то дьявольское.

– Знаете, вы мне очень нравитесь.

Наступал вечер, и окраска неба стала такой же нежной, как ее кожа.

– Вы мне тоже нравитесь, Камилла.

Иеремия увидел в ее глазах слезы и застыл на месте.

– Мы с вами еще увидимся?

– Надеюсь, что да. Когда-нибудь.

Они взялись за руки и молча направились к дому. Ощущая какую-то потерю, Иеремия попрощался и возвратился в гостиницу. Всю ночь он ворочался в постели, стараясь избавиться от мыслей о Камилле. На следующий день он разозлился еще больше, поняв, что почувствовал облегчение, когда Орвиль Бошан вновь прислал ему приглашение на обед. Только при виде Камиллы Иеремия понял, как истосковался по ней со вчерашнего вечера, и горько посмеялся над собой. Тем не менее он ласкал взглядом ее лицо. Похоже, она тоже обрадовалась этой встрече – видно, опасалась, что им уже не придется увидеться. Поэтому за обедом они не отводили друг от друга глаз. Бошан обратил на это внимание, да и его сын тоже глядел на них с интересом. Когда Орвиль и Иеремия остались одни и им подали бренди и сигары, Бошан посмотрел собеседнику прямо в глаза и заговорил без всяких околичностей. Услышав имя его дочери, Иеремия почувствовал себя так, словно его ударили под ложечку.

– Терстон, Камилла значит для меня все.

Он вспыхнул, как юноша.

– Я вас понимаю, она очаровательная девушка.

Господи, что он наделал! Неужели отец узнал, что они целовались? Он чувствовал себя провинившимся мальчишкой, заслужившим хорошую трепку. Иеремия с волнением ждал, что будет дальше.

– Я вот о чем хочу вас спросить... – Бошан не сводил глаз с Терстона. – Насколько очаровательной она вам показалась?

Орвиль говорил без обиняков, и Иеремию едва не охватила дрожь. Он это заслужил. Он не имел права флиртовать со столь юным существом. Однако похоже, что Бошана это вовсе не огорчало. Впрочем, как бы там ни было, Иеремии придется держать ответ.

– Я не уверен, что правильно вас понял.

– Вы слышали мои слова. Насколько привлекательной показалась вам моя дочь?

О Боже...

– Конечно, она очень привлекательна, сэр. Но я должен принести мои извинения, если вы или миссис Бошан восприняли это как оскорбление... Я... Мое поведение действительно нельзя оправдать...

– Бросьте! Рядом с ней мужчины всегда ведут себя как идиоты. Старые, молодые – все они становятся полоумными, стоит ей разок посмотреть на них своими голубыми глазами. И она отлично знает свои достоинства, Терстон, так что не заблуждайтесь на этот счет. Я не собираюсь требовать удовлетворения за публично нанесенное оскорбление, я просто спрашиваю вас как мужчина мужчину. Наверное, для начала мне стоит объяснить, в чем дело. Я люблю ее больше всего на свете. И если мне придется отказаться от того, что у меня есть – от моего дела, от денег, от дома, от жены, если понадобится кого-то спасти, – я выберу Камиллу. Я ничем не дорожу так, как дочерью. – Он задумался над собственными словами и через некоторое время добавил: – Да, только ею одной. – Бошан чуть улыбнулся, а потом его лицо вновь стало серьезным. – Я хочу увезти ее с Юга. Это не самое подходящее место для умной девушки. Здесь живут одни выродившиеся идиоты без гроша за душой, а среди тех, у кого есть деньги, как, например, у меня, – Орвиль бросил на собеседника откровенный взгляд, – я не вижу никого подходящего. Они грубые, неуклюжие, неотесанные, и половина их глупее ее. Камилла – замечательная девушка во многих отношениях, она унаследовала все лучшее и от тех, и от других, но именно поэтому ей здесь не место. Люди, подобные ее деду, слабы, плаксивы и бедны, а другие еще хуже. Терстон, здесь ей нет пары – ни в Атланте, ни в Чарлстоне, ни в Саванне, ни в Ричмонде, ни на всем Юге. Я хотел в будущем году свозить ее в Париж и представить в свете.

Иеремия мысленно задал себе вопрос, как Бошан собирался это устроить. Впрочем, иногда он сам удивлялся тому, что можно сделать с помощью денег.

– Честно говоря, я уже давно обещал ей это, но когда вы приехали к нам на прошлой неделе... Терстон, мне пришла в голову поразительная идея.

Иеремия похолодел. Менялась вся его жизнь, и он прекрасно понимал это.

– Вы идеально подходите ей. Кажется, она сильно увлеклась вами.

Терстон немедленно вспомнил о поцелуе, которым вчера наградила его Камилла и который отнюдь не показался ему неприятным.

– Вы порядочный человек. Так о вас отзываются все, да я и сам это вижу. Я доверяю собственной интуиции, а интуиция подсказывает мне, что вы вполне достойны Камиллы. Ведь с моей дочерью сумеет совладать далеко не каждый.

Эти слова рассмешили Иеремию. Мысль показалась ему оригинальной, и он с удивлением посмотрел на хозяина дома.

– Ну? Что вы скажете? Вы согласны жениться на моей дочери, сэр?

Иеремии еще никогда не задавали столь прямого вопроса... Как будто речь шла о покупке скота, земли, дома... И все же он с трудом подавил в себе неистовое желание сказать «да». Прежде чем ответить хозяину, он набрал полную грудь воздуха, а потом поставил на стол бокал с бренди. Все это время в комнате царила напряженная тишина.

– Не знаю, с чего начать и что вам сказать, Бошан. Она замечательная девушка, в этом нет никаких сомнений. Я глубоко тронут всем, что вы сказали. Я вижу, как вы заботитесь о дочери, и она вполне заслуживает тех чувств, которые вы к ней питаете. – Сердце Иеремии вновь неистово заколотилось; ему казалось, что оно бьется так с тех пор, как он впервые увидел Камиллу.

Но от того, что он сейчас скажет, зависит его судьба, и поэтому он должен тщательно взвешивать каждое слово, теперь оно было на вес золота.

– Но должен сказать вам, сэр, я почти втрое старше ее.

– Так уж и втрое... – Кажется, Орвиль Бошан не слишком встревожился.

– Мне сорок три года, а ей семнадцать. По-моему, ее должна отпугнуть такая разница в возрасте. А потом, я живу за двадцать пять сотен миль отсюда, в месте куда менее изысканном, чем ваш город. Вы говорили, что собирались ввести ее в высшее французское общество... А я рудокоп, сэр... Я живу просто, мой дом пуст, он находится в десяти милях от ближайшего города. Такая жизнь вряд ли вызовет восхищение у молоденькой девушки.

– Если вас удерживает только это, вы можете переехать в город. Например, в Сан-Франциско. Вам не составит труда управлять рудниками, находясь там. Ведь у вас все уже давно отлажено. Иначе вы просто не смогли бы приехать сюда.

Иеремии пришлось признать его правоту.

– Вы могли бы построить ей дом в городе, и она постепенно привыкла бы к сельской жизни. – Бошан улыбнулся. – Возможно, это даже пойдет ей на пользу. Мне не нравится, когда она скучает, поэтому мы часто берем ее на балы. Однако ваш образ жизни может повлиять на нее благотворно. – Отец Камиллы приподнял брови. – Впрочем, дело не в этом. Главное в том, сумеете ли вы позаботиться о ней?

Иеремия Терстон почувствовал, что вот-вот испустит последний вздох.

– Я никогда не думал, что услышу от вас такие слова, сэр, однако, коль скоро об этом зашла речь, я должен заявить, что, честно говоря, пока сам не понимаю, какие именно чувства я испытываю к вашей дочери. Я борюсь с ними с той минуты, как мы с ней увиделись, и в первую очередь из-за того, что уважаю вас. Она совсем недавно вышла из детского возраста, она еще очень молода, а я уже слишком стар для таких вещей. Я привык к простой, спокойной жизни, как вы только что слышали, и уже давно отказался от подобных мечтаний.

Кроме того, он повстречался с Амелией, и она тронула его душу, а незадолго до этого на его глазах умер сын Джона Харта... Неожиданно, впервые за двадцать лет, ему захотелось иметь что-то такое, о чем раньше он даже не мечтал: любимую жену и собственного ребенка... Чтобы по вечерам его ждала дома не только Ханна, а в субботу не только Мэри-Эллен Браун... Внезапно перед его мысленным взором предстала Камилла – воплощение всего того, чего у него до сих пор не было и, казалось, уже никогда не будет...

– На прошлой неделе со мной что-то случилось, – выдавил Иеремия. – Мне нужно время, чтобы подумать. – После встречи с Амелией и последовавших за этим событий ему никак не удавалось разобраться в собственных чувствах.

Орвиль Бошан отнюдь не выглядел расстроенным.

– Все равно она еще слишком молода. И я пока не хочу, чтобы вы говорили с ней.

Иеремия был потрясен.

– Я и не собирался, сэр. Мне необходимо все как следует обдумать. Мне хочется посмотреть, что произойдет, когда я вернусь к привычной жизни, в мой пустой дом, на мои рудники. – Иеремия вздохнул, внезапно ощутив себя безнадежно одиноким.

Ему вдруг показалось, что он уже не сможет прожить там без Камиллы. До сих пор он не испытывал ничего подобного... если не считать Дженни...

– Не знаю, что я чувствую к ней. Я бы мог попросить ее руки сегодня же вечером, – голос Иеремии звучал глухо и хрипло из-за охватившего его сильного волнения, – но я должен убедиться, что мой поступок пойдет на пользу нам обоим. Сколько ей сейчас лет? – Неожиданно все мысли куда-то исчезли, и перед его мысленным взором появились ее глаза, ее руки... ее губы...

– Семнадцать.

– Через полгода я вернусь и попрошу у вас ее руки, если решу, что в этом есть смысл. А если нет, я извещу вас раньше. Вы не станете возражать, если я приеду в Атланту и предложу ей выйти за меня замуж? Потом, еще через полгода, я приеду опять и увезу ее с собой.

– К чему тянуть? Вы можете увезти ее через полгода, если решите жениться на ней.

– Я хочу построить для нее приличный дом в городе, если она согласится стать моей женой. Я обязан сделать для нее хотя бы это. Насчет остального можете не беспокоиться. Бошан, если я женюсь на вашей дочери, я не пожалею сил и средств, чтобы ей жилось хорошо. – Взгляд Иеремии, казалось, подтверждал его слова, и Орвиль кивнул в знак согласия.

– В этом я не сомневаюсь. Я хотел выяснить лишь то, о чем только что спрашивал. Ей все равно не найти никого лучше вас.

– Надеюсь на это. – В глазах Иеремии появился какой-то удивительный блеск.

Ему казалось, что он сейчас заключил величайшую сделку в жизни. Девятьсот фляг ртути, о которых они договорились несколько дней назад, теперь не имели для него никакого значения. Но Камилла... Она стала воплощением его мечтаний, и он уже не сомневался, что вернется сюда через полгода. Когда они с Орвилем наконец вышли из столовой, Иеремия смотрел на девушку уже по-другому.

– О чем вы разговаривали с отцом? – шепотом спросила Камилла. – Кто-нибудь видел, как мы целовались? – Впрочем, она, похоже, не слишком из-за этого переживала, и Иеремия в который раз удивился.

Теперь ему самому хотелось сгрести ее в охапку и поцеловать прямо в губы.

– Да, – прошептал он в ответ, чтобы поддразнить Камиллу, – отец решил отдать вас в монастырь на попечение монахинь. Вы останетесь там до тех пор, пока вам не стукнет двадцать пять лет.

– Ни за что на свете! – взвизгнув от смеха, закричала девушка. – Он никогда так не сделает. Ему будет слишком скучно без меня!

Ее слова заставили Терстона подумать о том, каково придется Бошану, если он женится на Камилле и увезет ее с собой. Однако отец девушки был прав. Так будет лучше. На Юге она никогда не станет своей. В ее жилах течет кровь Бошана, чего не простят ни ей, ни ее потомкам по крайней мере еще лет сто. Брат Камиллы, похоже, относился к этому совершенно равнодушно, однако она искренне переживала. Даже мать девушки постоянно вела себя так, как будто в доме стоял дурной запах. Она вспоминала о Саванне как о навеки потерянном рае независимо от того, сколько раз в году она там бывала. Она жила здесь, словно в ссылке.

– Честно говоря, – Иеремия ощутил какое-то непонятное облегчение, казалось, совсем несвойственное человеку, только что решившему собственную судьбу, – мы с ним обсуждали еще одну сделку. Возможно, через полгода я опять приеду в Атланту, чтобы договориться с ним окончательно.

Его слова, похоже, заинтересовали Камиллу.

– Опять насчет ртути? – На лице девушки появилось удивленное выражение. – По-моему, той, что купил консорциум, вполне хватит до конца года.

Иеремия не переставал удивляться тому, как много она знала о делах и насколько в них разбиралась.

– Эта сделка будет гораздо сложнее. В другой раз я объясню вам, в чем дело. – Он бросил взгляд на часы. – Уже поздно, мне пора возвращаться в гостиницу. Надо посмотреть, собрали ли мои вещи. Утром я уезжаю, маленькая. – Неожиданно Иеремия ощутил какое-то странное чувство собственника по отношению к ней, однако ему не хотелось, чтобы она это заметила.

Обернувшись, он что-то сказал матери Камиллы, но та не обратила на него никакого внимания и удалилась.

Большие грустные глаза смотрели на него снизу вверх.

– Если я выберу время, то напишу вам до вашего возвращения.

– Вы меня очень обяжете. – Ему тоже требовалось время, чтобы все обдумать.

Девушка окинула его странным взглядом, как будто все знала...

– Папа обещал свозить меня во Францию в этом году. Вы можете не застать меня, когда приедете снова...

Но он знал, что увидит ее. Неужели он позволит Бошану продать ее какому-нибудь второстепенному графу или герцогу? Эта мысль вызвала у него омерзение. Она не вещь, чтобы ее продавать, даже ему. Она женщина, человек... ребенок... Ему вдруг более чем когда-либо раньше захотелось подумать, найдет ли она с ним счастье. У него возникло желание посмотреть на свои холмы, бросить взгляд из окна комнаты, где он привык спать, и попытаться представить ее рядом с собой.

– Отсюда так далеко до Калифорнии... – Ее голос прозвучал нежно и горестно.

Терстон слегка сжал руку девушки.

– Я вернусь, – пообещал он не столько ей, сколько себе.

Сумеет ли он выполнить это обещание? Его жизнь уже не будет такой, как прежде, однако он был твердо уверен, что она должна измениться. Посмотрев на необыкновенную девушку, стоящую рядом с ним, он произнес единственные слова, которые ей хотелось услышать:

– Я люблю вас, Камилла... Запомните это...

Он нежно поцеловал ее руку, а потом щеку, после чего, обменявшись с Орвилем Бошаном крепким рукопожатием и понимающим взглядом, вышел, осознавая, что они все теперь стали немного другими. И он сам в первую очередь.

Глава 7

Пароход пришел в Напу в субботу, ранним солнечным утром. Иеремия собирался нанять экипаж, чтобы ехать в Сент-Элену. Он дал телеграмму на прииски, сообщив, что появится там в понедельник утром, и рассчитывал провести выходные дома, разбирая бумаги и почту, и заодно посмотреть, как идут дела на виноградниках. Спустившись на причал, он огляделся по сторонам, с наслаждением вдыхая знакомый воздух. Дальние холмы казались более зелеными, чем три недели назад, в день отъезда из Напы. В этот момент Иеремия увидел мальчика, который отвозил его на вокзал, того самого, кого он пригласил помогать по субботам в конторе, – Дэнни Ричфилда.

– Эй, мистер Терстон! – Мальчишка помахал рукой, не слезая с козел, и Иеремия, улыбаясь, направился в его сторону. Хорошо, когда тебя кто-нибудь встречает, пусть даже едва знакомый мальчишка. По пути Терстон вдруг понял, что Дэнни всего на несколько лет младше Камиллы. С каким-то странным чувством он забросил вещи в коляску и улыбнулся Дэнни.

– Что ты здесь делаешь, сынок?

– Отец сказал, что вы сегодня приедете, и я попросил у него коляску, чтобы привезти вас домой.

Иеремия уселся на козлы рядом с маленьким кучером и всю дорогу слушал рассказы о том, что случилось в его отсутствие. Они ехали два с половиной часа, и Терстон все это время радостно осматривался по сторонам. Всякий раз, когда он возвращался в долину Напа, в нем крепла любовь к этим местам.

– Вы, кажется, довольны, что вернулись, сэр.

– Да. – Иеремия с улыбкой посмотрел на мальчика. – Ни одно место на свете не похоже на нашу долину. Не обманывай себя на этот счет. Возможно, когда-нибудь ты захочешь уехать отсюда, но нигде тебе не будет так хорошо, как здесь.

Похоже, мальчик сомневался в справедливости его слов. Были на свете места и получше. Он собирался стать банкиром, а что делать банкиру в долине Напа? То ли дело Сан-Франциско... или Сент-Луис... Чикаго... Нью-Йорк... Бостон...

– Хорошо прошла поездка, сэр?

– Да. – Стоило Иеремии вновь взглянуть на Дэнни, как мысли о Камилле опять заняли его ум.

Как она живет? Где сейчас находится? Понравится ли ей здесь? Эти вопросы не давали ему покоя в течение всего долгого обратного пути, а теперь, когда он наконец вернулся в Напу, они донимали его еще больше. Он вдруг стал смотреть на окружающее глазами Камиллы, представляя, что она почувствует, когда впервые окажется здесь.

Когда коляска медленно подкатила к его дому, Иеремия долго сидел, оглядываясь по сторонам.

«Что она подумает об этом?» – спрашивал Терстон у самого себя.

Он почему-то с трудом представлял ее в этом доме. За долгие годы одиночества он все забросил. Рядом с домом не было клумб, на окнах – занавесок. Все то, о чем Ханна давно перестала напоминать, вдруг сделалось для Терстона чрезвычайно важным. Нет, он слишком торопится. Он вернулся домой, чтобы разобраться в собственных чувствах, а не переделывать свою жизнь ради нее. А может, ему самому этого хочется? Кажется, он уже сделал выбор. И все же ему предстояло решить еще один вопрос. Он прекрасно понимал это. Поблагодарив мальчика, Иеремия не торопясь прошел в дом. Он помнил, какой сегодня день. Терстон собирался съездить на рудники и проверить, как там обстоят дела, но потом... Он должен поступить справедливо... Только по отношению к кому? К Камилле... или к Мэри-Эллен Браун?.. Почувствовав, что у него пухнет голова, Иеремия вдруг увидел Ханну, как обычно, хмуро смотревшую на него.

– Похоже, ты слишком выдохся. – Она не спешила бросаться с объятиями или поздравлять его с возвращением, и Иеремия улыбнулся:

– Вот так прием! Как ты тут жила без меня?

– Неплохо. А как ты, малыш?

Иеремия рассмеялся. Ханна, как всегда, называла его малышом. Наверное, так будет продолжаться до конца его дней.

– В гостях хорошо, а дома лучше.

Да, верно! У него нет ничего дороже этой долины, несмотря на то, что здесь кое-чего не хватает... Ладно, справимся...

Терстон поднял глаза и увидел, что Ханна пристально рассматривает его.

– Чем ты там занимался? У тебя чертовски виноватый вид. – Она знала его лучше всех и сразу поняла, что во время поездки с ним что-то случилось. – Напроказничал там, как, бывало, на востоке?

– Немножко. – Его глаза смеялись.

– Что значит «немножко»? Попробуй объясни... С чего начать?

– Как тебе сказать... Я заключил одну очень важную сделку. – Он пытался заморочить Ханне голову, но это ему не удалось.

– Плевать мне на твои сделки. Сам знаешь, я не об этом. Чем еще ты там занимался?

– Я познакомился с одной очаровательной юной леди. – Он решил не мучить старуху.

Глаза Ханны заблестели.

– И во сколько тебе встало ее очарование? Неужто даром?

Терстон разразился громким хохотом, и Ханна улыбнулась.

– Фу, как грубо! А еще такая почтенная дама! – Он дразнил ее, и Ханна это понимала.

– Нашел даму! Давай выкладывай. Иеремия усмехнулся:

– Именно что даром. Ей семнадцать лет, она дочь того человека, с кем я подписал сделку.

– Ты стал бегать за малолетками, Иеремия? Не поздновато ли?

Иеремия поднял брови. Ханна была права, именно этого он и опасался. Поднявшись, он попытался отогнать от себя мысли о Камилле.

– Боюсь, что да. Именно это я и сказал им перед отъездом. – Внезапно на лице Иеремии отразилась такая боль, такая тоска, что Ханна схватила его за руку, не давая выйти из комнаты.

– Постой, дурачок, куда помчался? Я понимаю, ты не станешь бегать за такими старыми клячами, как я. Может, дело вовсе не в ее семнадцати годах... – Интуиция подсказывала ей, что дело принимает серьезный оборот. – Успокойся, Иеремия, расскажи мне об этой девушке... Она тебе очень понравилась, верно, малыш? – Их взгляды встретились, и Ханна все поняла без слов.

У нее перехватило дух. Глаза Терстона были полны любви. Боже, прошло всего три недели...

– Скажи, Иеремия... Это серьезно, да? – Голос Ханны был сух, как хворост.

Встретив ее взгляд, Терстон кивнул:

– Наверное, да. Сам не знаю... Мне нужно как следует подумать... Понравится ли ей здесь? У себя на Юге она привыкла совсем к другой жизни.

– Ей крупно повезет, если ты привезешь ее сюда, – грубовато бросила Ханна.

Такое предубеждение вызвало у Иеремии улыбку.

– Мне тоже, Ханна... – Терстон помолчал и добавил: – Она не похожа на других девушек. Умнее большинства мужчин, с которыми я встречался, и красивее всех женщин, которые мне попадались. Лучше и желать нельзя.

– Она добрая?

Вопрос показался Иеремии странным и вызвал у него какое-то непонятное беспокойство... Добрая?.. Этого он не мог сказать с уверенностью. Дженни была доброй, сердечной, любящей, нежной... Мэри-Эллен тоже была доброй, но Камилла... Умная, забавная, веселая, прелестная, чувственная, страстная, волнующая...

– Конечно, да.

Почему бы ей не быть доброй? Ведь ей всего семнадцать лет.

Однако Ханна уже думала о другом. Их взгляды надолго встретились.

– Что ты собираешься делать с Мэри-Эллен, парень?

– Пока не знаю. Я думал об этом все время, пока ехал в поезде.

– Ты что-нибудь решил насчет этой девушки? Похоже, что да.

– Нет, пока не знаю. Сейчас мне нужно время... Много времени... Чтобы как следует подумать...

Но решение уже было принято. Им с Мэри-Эллен придется расстаться. Только как ей сказать об этом? В его ушах звучали слова Мэри-Эллен, сказанные в субботний вечер накануне его отъезда:

«...Смотри не встреть там, в Атланте, девушку твоей мечты...»

«Не болтай чепухи», – ответил он тогда...

Не болтай чепухи... Однако так оно и случилось... Как это произошло с ним, после стольких лет? Почему ему вдруг захотелось так резко изменить всю свою жизнь? Почему у него ни разу не возникло желания сделать это ради Мэри-Эллен Браун? Ей он отдавал лишь ночь в неделю, а этой дерзкой девчонке собирается подарить всю жизнь... Однако чувство, которое он испытывал к Камилле, казалось ему совершенно новым, абсолютно непохожим на то, что он чувствовал раньше. Его душа сгорала от страсти. Ради Камиллы он мог бы преодолеть пешком сто тысяч миль, понес бы ее на руках через пустыню, вырвал бы из груди собственное сердце и протянул ей на ладони... Тут Иеремия заметил, что Ханна по-прежнему внимательно следит за ним.

– Ты не заболел?

– Вполне возможно... – Иеремия усмехнулся.

Да, он заболел. Безумие – это болезнь.

– Что делают в таких случаях?

– Отправляйся к ней, но сначала предупреди о том, что ее ждет.

Что он делает? Иеремия похолодел. Эта женщина была к нему добра, и ему не хотелось обижать ее, хотя он и понимал, что это неизбежно. Выбора не оставалось. Иеремия отвернулся и бросил взгляд на долину. Казалось, в этом чудесном месте нельзя быть несчастным, однако это было не так. Он вновь обернулся к Ханне:

– Ты не встречала Джона Харта?

Она покачала головой:

– Говорят, он не желает никого видеть. Он заперся и целую неделю пил в одиночку, а теперь работает на рудниках вместе со своими людьми. От них осталась половина. – Ханна грустно посмотрела на Иеремию. – Знаешь, мы потеряли двоих. Можно считать, счастливо отделались. – Она назвала имена покойных, и Иеремия почувствовал себя несчастным.

Почему человек бессилен перед болезнями? Как несправедливо устроена жизнь!

– Говорят, Джон Харт вкалывает день и ночь, орет на всех и напивается в стельку, стоит ему выбраться из копей. И все же он придет в себя.

Услышав это, Иеремия вновь вспомнил о своей умершей невесте и внезапно испугался за Камиллу. А вдруг она заболела после его отъезда? Вдруг он вернется и узнает, что она умерла? Эта мысль привела его в ужас. Ханна, увидев выражение его лица, покачала головой.

– Не надо так переживать, мой мальчик.

– Я знаю, – с трудом промолвил он, преодолевая страх.

– Надеюсь, она стоит того. Ей достанется хороший муж. – Ханна вздохнула. – А Мэри-Эллен Браун, похоже, останется с носом.

– Не надо... – Иеремия вновь отвернулся. – Не надо, черт побери... – Возможно, он сделает ошибку, покончив все разом, однако будет гораздо хуже, если их отношения останутся прежними, а он в конце концов женится на Камилле...

Он мог бы предоставить выбор самой Мэри-Эллен, но это было бы нечестно. Иеремия вздохнул и поднялся. Нужно было принять ванну и переодеться. Потом он съездит на прииск, а затем придется встретиться с Мэри-Эллен. Всего несколько недель назад они с трудом расстались, а теперь он хочет распрощаться с ней. Странная штука жизнь... Он взглянул на старую экономку и улыбнулся.

– Ладно, может, это и к лучшему.

Глава 8

Иеремия привязал коня к дереву позади дома Мэри-Эллен. Детей не было. Он подошел к парадной двери и постучал. Увидев его, Мэри-Эллен тут же распахнула дверь. На ней было красивое платье из розового хлопка, медно-рыжие волосы казались блестящими. Иеремия не успел открыть рот, как она обвила руками его шею и крепко поцеловала. На мгновение он отпрянул, но потом ощутил знакомый прилив страсти и сжал в объятиях хорошо знакомое тело. Затем он опомнился, отстранился и вошел в дом, стараясь не встречаться с женщиной взглядом.

– Как тебе жилось, Мэри-Эллен?

– Скучала без тебя. – Они сидели в крошечной гостиной, и Мэри не могла на него наглядеться.

Она была несказанно счастлива. Обычно они здесь надолго не задерживались, но Мэри-Эллен вдруг почувствовала себя неловко, словно встретилась с незнакомым мужчиной. Так бывало всегда после его возвращения, но она знала: стоит им лечь в постель, как тут же вернутся знакомые чувства и все пойдет своим чередом.

– Я рада, что ты вернулся, Иеремия.

У Терстона защемило сердце. Боль, сожаление, вина... Внезапно перед ним возник образ Камиллы. Он снова услышал слова Амелии... Женитесь... Она была права, только как теперь быть с Мэри-Эллен?

– Я рад, что вернулся, – не найдя ничего лучше, пробормотал он. – Как дети?

– Хорошо, – застенчиво улыбнулась она. – Я отправила их к матери. На всякий случай, если ты вдруг приедешь. Я слышала, что тебя ждут сегодня.

Терстон почувствовал себя скотиной. Что он мог ей сказать? Что встретил в Атланте семнадцатилетнюю девчонку?..

– У тебя усталый вид, Иеремия. Может, поешь? – Она не сказала «прежде, чем мы ляжем в постель», однако имела в виду именно это.

Ее слова громом отдались в ушах Иеремии, и он покачал головой:

– Нет, не надо... Не хочу... У тебя все в порядке?

– Да. – Не говоря больше ни слова, она провела ладонью по груди Иеремии и нежно поцеловала его в шею. – Я тосковала по тебе.

– И я тоже. – Он крепко обнял Мэри и прижал к себе, словно старался смягчить удар, который ему придется нанести.

Хватит ли у него сил? Зачем вообще говорить об этом? Нет, надо. Без этого нельзя. Казалось, она обо всем догадывается.

– Мэри-Эллен... – медленно отстранился он, – нам нужно поговорить.

– Не сейчас, Иеремия, – испуганно возразила она, и у Терстона учащенно забилось сердце.

– Да, но... Я... я должен тебе сказать кое-что...

– Зачем? – Ее большие глаза наполнились печалью. – Ничего не хочу знать. Ты вернулся.

– Да, но...

И тут она испугалась по-настоящему. Неужели речь пойдет о чем-то большем, чем случайная вагонная интрижка? Внезапно она почувствовала, что его слова переменят всю ее жизнь.

– Иеремия...

Случилось то, чего она боялась. А боялась она всегда.

– Что случилось?

Может, ей незачем об этом знать...

– Не знаю.

Это было самое страшное. Она видела, в каком смятении Иеремия.

– У тебя появилась другая? – отрывисто спросила она, прикрывая глаза, словно ей в сердце вонзили нож.

Как он мог?

Когда Иеремия наконец заговорил, его голос звучал глухо:

– Похоже, да, Мэри-Эллен. Сам толком не знаю. – Он отчаянно пытался не думать о Камилле, но, несмотря на все усилия, образ ее стоял у него перед глазами. – Я пока ни в чем не уверен. Эти три недели перевернули всю мою жизнь.

– Ох... – Мэри-Эллен опустилась на диван, пытаясь успокоиться. – Кто эта девушка?

– Она очень молодая. Даже слишком. – Эти слова добили ее. – Почти ребенок. И я пока сам не знаю, что чувствую...

Иеремия умолк, и Мэри-Эллен как будто слегка ожила. Она наклонилась и положила ладонь на его руку.

– Тогда какая разница? Зачем ты мне об этом говоришь?

Может, она и была права, но Иеремия покачал головой:

– Так нужно. Это очень важно. Я сказал ее отцу, что полгода подумаю. А потом... Я могу уехать...

– Насовсем? – прошептала потрясенная Мэри-Эллен.

Она не поняла его.

Иеремия вновь покачал головой:

– Нет. – Ему оставалось лишь сказать правду. – За ней.

Мэри-Эллен отпрянула, как от пощечины.

– Ты хочешь жениться на этой девушке?

– Может быть.

Воцарилось долгое молчание. Они неподвижно сидели рядом, пока Мэри-Эллен не подняла на Терстона печальный взгляд.

– Иеремия, почему мы с тобой так и не поженились?

– Наверное, потому, что время было против нас, – тихо прозвучал мудрый ответ Иеремии. – Сам не знаю. Нам и так было хорошо. – Он откинулся на спинку дивана и устало вздохнул, чувствуя себя вконец измотанным. – Возможно, я вообще не создан для семейной жизни. Об этом мне тоже надо подумать.

– Может, все дело в детях? Ты захотел детей?

– Может быть. Я перестал думать об этом много лет назад, но потом... – Он бросил на женщину несчастный взгляд. – Мэри-Эллен, теперь я и сам не знаю...

– Знаешь, я постараюсь...

Эти слова до боли тронули Терстона, он осторожно прикоснулся к ее руке.

– С ума сошла... Ты же чуть не умерла в прошлый раз.

– Может, на этот раз все будет по-другому. – Но взгляд ее оставался безнадежным.

– Ты уже не молоденькая, и у тебя трое отличных рябят.

– Но они не твои, – ласково возразила она. – Я постараюсь, Иеремия... Я попробую...

– Я знаю, ты на это способна. – Не зная, что еще сказать, Терстон поцелуем заставил ее замолчать.

Мэри-Эллен прижалась к нему всем телом, они затаили дыхание и долго сидели так в маленькой душной комнате. Наконец Иеремия отодвинулся.

– Мэри-Эллен... Не надо...

– Почему? – В ее глазах стояли слезы. – Какого черта?.. Я же люблю тебя, разве ты забыл? – страстно прошептала она, и Иеремия смешался.

Он тоже любил ее. За семь лет они так привыкли друг к другу! Но ему никогда не хотелось жениться на ней, жить вместе, быть с ней рядом... так, как ему хотелось быть с Камиллой. Иеремия прижал женщину к себе, давая ей выплакаться.

– Мэри-Эллен, прошу тебя...

– О чем? Расстаться с тобой? Ты приехал проститься?

Иеремия кивнул. На глазах у него выступили слезы.

– Но это же глупо! Ведь ты даже не знаешь ее... этого ребенка!.. О чем тут думать целых шесть месяцев? Если ты решил подумать – значит, это пустяки!

Она боролась за жизнь, и голос ее звучал скорее резко, чем подавленно. Иеремия поднялся и посмотрел на ее смятенное лицо. Мэри-Эллен всхлипнула, и он взял ее на руки. Говорить было не о чем. Иеремия медленно поднялся по лестнице, уложил Мэри-Эллен на кровать и стал гладить по волосам, утешая, словно маленькую.

– Мэри-Эллен, не надо... Все будет хорошо...

Она молча смотрела на него. Сердце ее было разбито. Возврата к прошлому нет. Череда никому не нужных субботних ночей казалась ей длинной, одинокой дорогой. Что скажут люди? Что он бросил ее? Она сжалась в комок, представив себе слова матери:

«Я говорила тебе, потаскушка, что этим кончится!»

Да, так оно и было. Потаскушка, к которой по субботам шлялся Иеремия Терстон. Все эти годы она гордилась этим, а теперь он ее бросил.

«Нужно было давно прибрать его к рукам», – говорила она себе, прекрасно понимая, что никогда не пошла бы на это.

Их обоих вполне устраивали такие отношения...

Иеремия сидел на стуле возле кровати и смотрел, как она рыдает. Наконец Мэри-Эллен устремила на него взгляд больших зеленых глаз.

– Я не хотела, чтобы все так кончилось...

– Я тоже. Я бы мог сегодня ничего не сказать тебе, но это было бы нечестно. Я собирался молчать все эти полгода, и мне действительно надо подумать.

– О чем?.. – Мэри-Эллен тихонько всхлипнула. – Какая она?

– Даже не знаю, как тебе сказать. Она совсем молоденькая, но не по годам умная. – Иеремии пришлось солгать, чтобы хоть немного уменьшить боль Мэри-Эллен: – Она не такая красивая, как ты.

Мэри-Эллен улыбнулась. Он всегда был добр.

– Ни за что не поверю.

– Но это действительно так. Ты настоящая красавица. А на свете есть еще немало мужчин. Ты заслуживаешь большего, чем наши субботние ночи, Мэри-Эллен. Все эти годы я был эгоистом.

– Я не думала об этом.

Однако Иеремия заподозрил, что это неправда. Просто она никогда об этом не говорила. По ее лицу вновь потекли слезы. Иеремия не мог смотреть на них без боли. Он стал целовать глаза Мэри-Эллен, стараясь осушить их. Она медленно протянула к нему руки, крепко прижала его к себе, и на этот раз он не смог сопротивляться. Иеремия крепко обнял Мэри-Эллен, они упали на кровать, и ему вдруг – так же, как раньше, – нестерпимо захотелось овладеть ею. Ночью, когда Иеремия наконец уснул рядом с ней, на лице Мэри-Эллен появилась слабая улыбка. Женщина поцеловала Иеремию в щеку и погасила свет.

Глава 9

– Иеремия! – Проснувшись утром, Мэри-Эллен увидела, что Терстона нет.

Испуганная женщина мигом вскочила с постели.

– Иеремия! – Мэри-Эллен бросилась вниз, подметая лестницу подолом розового атласного халата, и застыла в дверях кухни.

Иеремия обернулся и загляделся на ее статную фигуру.

– Доброе утро, Мэри-Эллен. – Он деловито поставил на стол две полные чашки. – Пока ты спала, я решил сварить кофе.

Мэри-Эллен кивнула и испуганно посмотрела на него. Ночью она решила, что заставила его передумать, но теперь от этой уверенности не осталось и следа. В ее тихом голосе вновь появился страх:

– Мы идем в церковь?

Иногда они так делали, но теперь все изменилось. Иеремия медленно кивнул, отхлебнул кофе и поставил чашку на стол.

– Да, идем. – За этими словами последовала многозначительная пауза. – А потом я поеду домой. – Они оба знали, что видятся в последний раз, но Мэри-Эллен все еще не сдавалась.

– Иеремия... – Тяжело вздохнув, она поставила чашку. – Ты не должен ничего менять. Я все понимаю. Вчера вечером ты правильно сделал, что рассказал о... о ней... – Произнеся эти слова, Мэри-Эллен едва не задохнулась.

Ей не хотелось расставаться с Терстоном.

– Это единственное, что я мог сделать. – Лицо Иеремии было суровым.

Он понимал, что причиняет ей боль, но у него не было выбора.

– Я люблю тебя и не могу лгать.

– Но ты еще ничего не решил, – жалобно промолвила она, и у Иеремии задергалась щека.

– Ты хочешь подождать? Спать со мной до моей свадьбы? Ты этого хочешь? – Он поднялся, и его голос зазвучал громче. – Ради Бога, позволь мне сохранить остатки самоуважения. Мне это удается с большим трудом.

– А если все-таки ты не женишься на ней? – В голосе ее звучала страстная мольба, но Иеремия только покачал головой.

– Не знаю. Не спрашивай меня об этом. Если она не станет моей женой, неужели ты захочешь, чтобы я вернулся? – Он отошел к окну. – Ты первая возненавидишь меня.

– Я никогда этого не сумею. За семь лет ты ни разу не обидел меня.

Но от этих слов ему стало еще хуже. Иеремия обернулся. Теперь и в его глазах стояли слезы. Он подошел и порывисто обнял ее.

– Прости, Мэри-Эллен. Я не хотел уходить от тебя. Я никогда не думал, что так получится.

– Я тоже. – Она улыбнулась сквозь слезы, и они сжали друг друга в объятиях.

В то утро они не пошли в церковь, но вновь вернулись в постель и любили друг друга. Уже под вечер Иеремия оседлал Большого Джо, уселся верхом и посмотрел на стоявшую на крыльце Мэри-Эллен. На ней был все тот же розовый халат.

– Береги себя, милая.

По ее лицу медленно текли слезы.

– Возвращайся... Я буду ждать тебя.

С трудом проговорив эти слова, Мэри-Эллен подняла руку. Он в последний раз посмотрел на нее и поскакал к дому. Он остался один. Ни Мэри-Эллен, ни Камиллы. Впрочем, так было всегда.

Глава 10

В этом году лето в долине Напа выдалось на редкость хорошим, щедрым и жарким. Ртуть, согласно заключенному весной договору, давно отправили на Юг, дела на прииске шли прекрасно, на виноградниках созревал новый урожай, а у Иеремии с каждым днем прибавлялось дел. Он часто вспоминал о своем решении прекратить встречи с Мэри-Эллен и каждую субботу ощущал беспокойство, однако в Калистогу возвращаться не собирался. Вместо этого он несколько раз ездил в Сан-Франциско, посещая знакомый публичный дом. Однако его постоянно грызла какая-то невидимая миру боль, и только Ханна, молча наблюдавшая за его метаниями, замечала, как эта боль уходит из глаз Иеремии, стоит ему получить очередную весточку от Камиллы.

Камилла стала писать ему забавные письма сразу после того, как он вернулся. Она рассказывала о людях, с которыми встречалась, о балах, куда ее приглашали, о званых вечерах в доме ее родителей, о том, как она ездила в Саванну, Чарлстон и Новый Орлеан, и, наконец, о некрасивой девушке, за которой начал волочиться Хьюберт из-за того, что ее отец владеет самыми лучшими конюшнями на Юге. Ее письма были содержательными, живыми, веселыми, и Иеремия с удовольствием разбирал завитушки ее затейливого почерка. Внизу страницы она всегда ставила несколько точек, как будто желая заинтриговать его, подарить ему надежду, заставить вернуться к ней. В письмах не было ни малейшего намека на страстные чувства. Камилла давала понять, что Иеремии придется поухаживать за ней, когда он вернется. В августе его терпению пришел конец, и он заказал билет на поезд. С момента их знакомства прошло только четыре месяца, но он уже принял решение. К моменту его отъезда из Сент-Элены об этом узнала и Ханна. Она все еще жалела тоскующую Мэри-Эллен, но с радостью ждала, когда Иеремия наконец привезет молодую жену и его дом наполнится детскими голосами и женским смехом.

Иеремия отправил Орвилю Бошану телеграмму, предупредив о своем приезде и заодно попросив ничего не говорить Камилле. Ему хотелось застать ее врасплох и посмотреть, как она его примет. Четыре месяца – немалый срок для молоденькой девушки, она могла и передумать. Во время долгого путешествия на Юг Иеремия думал только об этом. Такая попутчица, как Амелия, ему больше не встретилась, и в поезде он почти ни с кем не разговаривал. Наконец добравшись до Атланты, Терстон почувствовал себя измученным и разбитым. Рядом с вокзалом стояла коляска Бошана, которую прислали, чтобы отвезти его в гостиницу.

Иеремия, как всегда, занял «люкс» и тут же послал Бошанам записку. Ответ не заставил себя долго ждать. Орвиль сообщал, что рад пригласить его на обед, и заверял, что Камилле ничего не известно о его приезде. Иеремия попробовал представить себе, как она удивится, увидев его снова, и ощутил от этой мысли странный озноб. В восемь часов вечера, садясь в коляску Бошана, он почувствовал, что у него вспотели ладони. Стоило Терстону опять увидеть знакомый дом, как у него забилось сердце.

Иеремию проводили в небольшую, роскошно отделанную гостиную, куда вскоре вышел сам Орвиль Бошан и радостно пожал ему руку. Получив телеграмму с Запада, он понял, что приезд Иеремии сулит хорошую новость.

– Как ваши дела?.. Счастлив снова видеть вас, дружище! – Он буквально трясся от радости, и Иеремия надеялся, что дочь будет рада не меньше папаши.

– Отлично.

– Я рассчитывал видеть вас только через два месяца.

Иеремия улыбнулся.

– Я бы не смог прожить эти два месяца без нее, мистер Бошан, – тихо сказал Терстон, и невысокий смуглый человек просиял, услышав его слова.

– Я рассчитывал, что так и будет... Я на это надеялся.

– Как она? Она еще не знает, что я здесь?

– Нет. Но вы выбрали самый подходящий момент. Элизабет уехала в Южную Каролину навестить знакомых. Хьюберт тоже куда-то запропастился – ему захотелось приобрести очередную клячу. Мы остались одни, только я и Камилла. Сейчас жизнь городе замерла. Все разъехались на летние месяцы. Правда, моя дочь в последнее время стала немного нервной. – Бошан усмехнулся. – Она с нетерпением ждет писем и рассказывает о вас своим подружкам.

Он не стал говорить Иеремии, что Камилла называет его «самым большим богачом на Западе и папиным другом». Терстону незачем знать о ее болтовне.

– Стоит ей увидеть меня, и она передумает. – Пока Иеремия ехал на Юг, он весь извелся.

В конце концов, она еще сосем ребенок, а он уже не мальчик. Вдруг он покажется ей слишком старым?

– С какой стати? – удивился Бошан.

– Знаете, с девушками такое случается, – улыбнулся Иеремия, но Орвиль громко расхохотался в ответ.

– Только не с Камиллой! Эта девчонка с рождения знает, что ей нужно. Она упряма как мул, но у нее светлая голова. – Он вновь засмеялся, явно гордясь дочерью. – Хотя мне и не следует того говорить, но вы найдете с ней общий язык. Она добрая девушка, Терстон, и станет вам хорошей женой. – Глаза Бошана сузились, и он пристально посмотрел на собеседника. – Вы ведь не изменили своих планов?

«Если бы это было так, едва ли Иеремия поехал бы в Атланту», – подумал Бошан и оказался прав.

– Нет, – тихо ответил Иеремия, выпрямившись во весь немалый рост. – А вы сами не передумали, сэр?

– Наоборот. По-моему, это именно то, что нужно вам обоим. – Он отсалютовал Иеремии бокалом с вином, и Терстон улыбнулся в ответ.

Оставалось только убедить Камиллу.

Прошло еще минут десять, прежде чем она появилась в комнате. Дверь быстро распахнулась, и в гостиную впорхнуло видение, одетое в бледно-желтый шелк. На шее девушки раскачивались бусы из топазов и жемчуга. На плечи ниспадал водопад черных локонов, за ухом была приколота великолепная чайная роза. Камилла посмотрела на отца, а затем бросила равнодушный взгляд на его собеседника. Стояла ужасная жара, и она проводила долгие часы, лежа у себя в комнате. Увидев, кто перед ней, она застыла на месте, потом молнией бросилась к нему в объятия и уткнулась лицом в грудь. Когда Камилла наконец снова подняла голову, в ее глазах блестели слезы. Но на губах цвела широкая улыбка. Сейчас она, как никогда, напоминала чудесного ребенка, и с этой минуты Иеремия навсегда привязался к ней. Ни к кому на свете он еще не испытывал таких чувств. Терстон пристально смотрел на Камиллу, чувствуя, что у него перехватывает дыхание.

– Вы приехали! – Ее радостный крик заставил отца рассмеяться.

На них нельзя было смотреть без восхищения: огромный мужчина и хрупкая девушка, столь явно влюбленные друг в друга, что разница в возрасте теряла всякое значение. Ее взгляд говорил о радости встречи, а его глаза выражали безмерное восхищение. Оба едва сдерживали свою страсть.

– Да, я приехал, маленькая. Я же обещал, что вернусь!

– Но так быстро! – Она радостно скакала вокруг него, хлопала в ладоши, и роза наконец упала к ногам Иеремии.

Камилла тут же подхватила ее, сделала реверанс и застенчиво преподнесла Иеремии. И тут он рассмеялся. Это был смех радости и облегчения. Глаза Камиллы говорили, что он по-прежнему дорог ей.

– Вы все такая же проказница, Камилла. Может, мне лучше уехать, раз я вернулся слишком рано? – Он взял девушку за руку, а она все стояла, глядя ему в глаза.

– Только попробуйте! Не отпущу! А если вы все же уедете, я поеду с папой во Францию и выйду замуж за какого-нибудь герцога или князя.

– Вот так угроза! – Похоже, Иеремия ничуть не испугался. – Но, знаете, мне все равно скоро придется уехать.

– Когда? – испуганно вскрикнула она, и отец Камиллы улыбнулся.

Они очень подходили друг другу. Орвиль не сомневался, что Терстон любит его дочь, а она отвечает ему тем же. Девушке льстило внимание мужчины, годившегося ей в отцы, а Иеремия наслаждался нежной страстью, которую питала к нему она. Но было здесь и что-то еще, нечто обжигающее, нестерпимо яркое и опасное.

– Моя девочка, давайте пока не будем говорить об отъезде. Я ведь только что приехал.

– Почему вы не предупредили нас, что возвращаетесь? – Камилла попыталась надуть губы, но тут объявили обед, и они медленно двинулись в столовую.

– Я предупредил. – Иеремия улыбнулся Бошану, и Камилла гневно шлепнула отца веером по руке.

– Какой же ты противный, папа! Ты не обмолвился ни словом!

– Я решил, что будет лучше, если приезд мистера Терстона станет для тебя сюрпризом. – И он не ошибся.

Камилла ослепительно улыбнулась обоим.

– Иеремия, сколько вы пробудете здесь? – Она бросила на Терстона вопросительный взгляд, наслаждаясь собственной властью.

Камилла прекрасно понимала, что этот «очень важный человек», как снова и снова напоминал ей отец, пересек из конца в конец страну ради того, чтобы увидеть ее. Она и сама хвасталась перед подружками тем, какой он важный. Это было для нее главным.

Перед отъездом Иеремия предупредил на руднике, что вернется через месяц – самый большой срок, на который он мог безбоязненно оставить прииск. В этом случае ему удалось бы провести с Камиллой целых две недели, и, если она скажет «да», он вернется и начнет готовиться к свадьбе. Иеремии предстояло сделать очень многое. Он уже успел наметить план, и перед отъездом Ханна нервничала, как никогда. Она взяла с него слово немедленно написать, что скажет Камилла. Однако сейчас Иеремия думал не о Ханне, а об очаровательной девушке, сидевшей рядом. Ему показалось, что Камилла стала намного красивее и взрослее, чем была весной. Она задавала ему бесчисленные вопросы о состоянии приисков и жаловалась, что он почти не писал ей о делах.

– Мне не слишком часто приходилось переписываться с девушками, – ответил Иеремия, улыбнувшись.

Вскоре отец отправил Камиллу из комнаты. Дворецкий подал мужчинам бренди с сигарами, и Бошан поднял взгляд на будущего зятя.

– Вы собираетесь сделать ей предложение сегодня?

– Да, с вашего позволения.

– Вы знаете, что оно у вас в кармане. Иеремия тихонько вздохнул и закурил сигару.

– Хотел бы я знать, какие у меня шансы.

– У вас еще остаются какие-то сомнения?

– Пожалуй. Может, для нее это игра? А вдруг она не догадывается, что я решил сделать ей предложение? Девушка может просто испугаться.

– Только не Камилла. – Он сказал это так уверенно, словно его дочь не имела ничего общего со сверстницами, однако Иеремия был полон сомнений. – Хотите заодно объявить и о помолвке?

– Да. Перед отъездом. А по возвращении в Калифорнию я приступлю к выполнению моих планов.

– Какие же у вас планы? – Бошан смотрел на Терстона с интересом, пытаясь догадаться, что придумал Иеремия для его дочери.

– Примерно те же, о которых мы разговаривали раньше. – Иеремия соблюдал осторожность.

Хотя Камилла еще и не приняла его предложения, он уже успел многое обдумать. Несомненно, Бошан был прав. Ей не придется проводить в Напе слишком много времени, а он сумеет распоряжаться рудниками, появляясь там наездами. Он построит для нее дом в Сан-Франциско, где они смогут жить, как подобает людям их положения. Иеремия изложил свой план Бошану, и тот явно остался доволен.

– А когда дом будет готов – допустим, через пять месяцев или через полгода, – я снова приеду сюда, женюсь на ней и увезу с собой в Калифорнию. Что вы на это скажете?

– Отлично. В декабре ей исполнится восемнадцать. В вашем распоряжении остается четыре месяца... Вы успеете построить дом за такой срок?

– Времени, конечно, маловато, но я постараюсь. Я рассчитывал закончить стройку в феврале или в марте, но... – Иеремия улыбнулся и стал похож на мальчишку. – Я бы и сам предпочел декабрь. – Расставшись с Мэри-Эллен, он изнывал от одиночества. – Мы все постараемся. – Он резко встал и принялся расхаживать по комнате.

– Не переживайте так, дружище. – Бошан улыбнулся, поняв, что настала пора дать голубкам поворковать.

Он поднялся и вышел. Терстон направился в сад и увидел девушку на ее любимых качелях.

– Вы там так долго сидели! Вы что, напились? – быстро спросила Камилла, и Иеремия рассмеялся.

– Нет, не слишком.

– По-моему, это просто глупо, когда женщин выставляют из комнаты. О чем вы разговаривали?

– Да так, ни о чем. Бизнес, рудники... Всего понемногу.

– А что вы там говорили про вечер? – Камилла была умной девушкой.

Она пристально смотрела на Терстона, тихонько раскачиваясь взад и вперед. Их взгляды встретились, и голос Иеремии сразу сделался тихим и нежным:

– Мы говорили о вас. – У него учащенно забилось сердце.

Качели резко остановились.

– Что вы сказали? – В густом, ароматном воздухе Юга голос девушки казался шепотом.

– Что я хочу жениться на вас.

Несколько мгновений оба молчали. Камилла устремила на Терстона взгляд больших детских глаз.

– Правда? – Она улыбнулась, и у Иеремии растаяло сердце. – Вы дразните меня?

– Нет, Камилла, не дразню, – тихо и серьезно ответил он. – на этот раз я приехал в Атланту, чтобы повидаться с вами и сделать предложение.

Он сжал ее в объятиях так крепко, что у нее перехватило дыхание. Наконец Иеремия слегка отпустил ее и тихо промолвил:

– Я очень люблю вас, Камилла, и хочу увезти с собой в Калифорнию.

– Прямо сейчас? – спросила ошеломленная Камилла, и Иеремия улыбнулся ей.

– Не совсем. Через несколько месяцев. Когда построю для вас дом и вам исполнится восемнадцать лет. – Он нежно дотронулся до щеки Камиллы, а потом опустился на колени у ее ног.

Иx лица оказались почти на одном уровне.

– Я люблю вас, Камилла... Всем сердцем... как никто другой. – Их взгляды встретились.

Слова Терстона заставили ее задрожать всем телом.

– Вы выйдете за меня замуж?

Камилла кивнула, не в силах произнести ни слова. Она надеялась услышать это признание, однако оно казалось ей далекой мечтой. Наконец она бросилась к Иеремии и обвила руками его шею.

– А какой будет дом?

Вопрос показался Терстону забавным, и он засмеялся:

– О, такой, как вы пожелаете, любимая. Но вы еще не отвеяли мне. Так вы выйдете за меня, Камилла?

– Да! – радостно взвизгнула она, вновь притянула его к себе, то потом вдруг отпрянула.

Лицо ее стало тревожным.

– А если я стану вашей женой, я должна буду рожать детей?

Иеремия опешил. Вопрос смутил его. Эту тему ей следовало обсуждать с матерью, а не с ним. Он еще раз убедился, каким ребенком оставалась Камилла, несмотря на то что иногда казалась совсем взрослой.

– Мы, наверное, смогли бы завести одного-двоих. – Он едва жалел Камиллу, которая сейчас сама казалась ребенком. – Думаете, это много? – Сам он больше всего на свете желал стать отцом.

Последние четыре месяца он только и думал что о детях, которые у них появятся. Однако лицо Камиллы неожиданно приобрело удрученное выражение.

– В прошлом году одна из подруг матери умерла от родов.

Говорить об этом было верхом неприличия. Иеремия почувствовал себя еще более неловко. Он не ожидал, что придется разговаривать на эту тему.

– С молодыми девушками такого не случается, Камилла. – Однако сам он знал, что это вовсе не так. – По-моему, это не должно вас тревожить. У супругов все происходит само собой...

Но она не дала ему закончить. Его слова не произвели на нее никакого впечатления.

– Мать говорит, что женщина такой ценой расплачивается за первородный грех. Только, по-моему, это несправедливо, что платить приходится ей одной. Я не желаю толстеть и...

– Камилла! – Ее слова больно ранили Иеремию. – Любимая... Прошу вас... Я не хочу, чтобы вы расстраивались. – С этими словами Терстон вновь заключил девушку в объятия, заставив ее забыть о том, что говорила мать.

Они заговорили о доме, который собирался построить для нее Иеремия, о свадьбе, которую они сыграют, как только ей исполнится восемнадцать... о том, как они объявят о помолвке, когда вернется мать Камиллы, о званом вечере, который по этому случаю устроит ее отец... Все это для Камиллы было очень важно. Поздно вечером, когда она наконец легла в постель, ее охватило такое возбуждение, что она не могла заснуть. Они разыскали отца, чтобы сообщить ему радостную весть. Бошан пожал Иеремии руку, поцеловал Камиллу в щеку и отправился спать в отличном расположении духа. Его дочь скоро станет очень богатой и очень счастливой. И это доставляло ему огромное удовольствие. Он не испытывал подобной радости с тех пор, как прошлой весной изложил Терстону эту идею.

Сам Иеремия в ту ночь не мог думать ни о ком, кроме маленькой темноволосой красавицы, которая скоро будет лежать в его объятиях. Он не мог дождаться, когда наступит этот день. В последние месяцы он страдал от одиночества, но с Мэри-Эллен больше не виделся. Из Нью-Йорка он тоже не получал никаких известий, хотя пару месяцев назад отправил Амелии письмо, рассказав о встрече с Камиллой. Однако теперь у него было чем занять мысли... Он думал о невесте... и о великолепном доме, который решил для нее построить. Его не слишком беспокоило замечание Камиллы насчет детей. Для молоденькой девушки этот страх – вещь естественная. Мать наверняка поговорит с ней накануне брачной ночи, и все решится само собой.

«Подумать только, – сонно мечтал он, – через год, а то и раньше она родит мне ребенка...»

В эту ночь он засыпал с улыбкой и мечтал о Камилле и о детях, которые у них появятся. Ему снились мальчики и девочки, весело играющие в Напе, и они с Камиллой, прогуливающиеся по зеленой лужайке...

Глава 11

Элизабет Бошан вернулась в Атланту сразу, как только Орвиль Бошан сообщил в письме замечательную новость. Возвратился и Хьюберт, хотя найти его оказалось немного сложнее. Тем не менее семья Бошанов собралась вместе довольно быстро, и вскоре их знакомые в Атланте получили приглашения на помолвку. Несмотря на то, что многие до сих пор отсутствовали, на званом вечере в честь помолвки дочери Орвиля собралось более двухсот человек. Камилла, принимавшая поздравления гостей, еще никогда не выглядела лучше. На ней было платье из тонкой кисеи, отделанное изящной вышивкой. Шею украшало маленькое жемчужное ожерелье. Молочно-белая кожа и черные как смоль волосы делали ее похожей на сказочную принцессу. Ослепительнo улыбаясь, она стояла рядом с Иеремией. На пальце у нее сверкало обручальное кольцо с бриллиантом в двенадцать каратов.

– Боже мой, он чуть ли не с яйцо! – воскликнула мать девушки, увидев кольцо, и Камилла закружилась по комнате, весело поглядывая на хохочущего отца. – Ах ты, шалунья! – засмеялась и Элизабет. – Что ж, Камилла, скоро ты станешь очень богатой! – Она бросила на Орвиля укоризненный взгляд, однако он предпочел промолчать.

Он был рад за Камиллу.

– Знаю, знаю! Иеремия собирается построить для меня прекрасный дом. Там все будет самое новое, все, что я пожелаю! – Она вела себя так, словно ей было девять лет, и мать нахмурилась.

– Из тебя вырастет очень избалованная женщина, Камилла.

– Знаю.

Сейчас она тревожилась только из-за того, что когда-нибудь придется рожать. Может, это не так уж трудно? Камилла собиралась поговорить с матерью и спросить, что можно сделать, чтобы не сразу забеременеть. Ей приходилось слышать такие разговоры между женщинами, однако сейчас она не хотела об этом думать. Ведь ее брачная ночь наступит еще не скоро.

– Ты понимаешь, как тебе повезло?

– Да. – И она тут же убежала, услышав от служанки, что Иеремия ждет внизу.

Две недели в Атланте прошли как сон: вечера, пикники, подарки. Ему иногда удавалось украдкой поцеловать Камиллу и обнять ее стройный стан. Иеремия с нетерпением ждал того дня, когда он в конце концов увезет ее с собой. На этот раз расставаться им было очень тяжело. Ему предстояло считать дни до их новой встречи, когда она станет всецело принадлежать ему. Однако у Терстона оставалось еще немало дел: нужно было купить землю и выстроить дом для невесты. Всю дорогу он обдумывал и уточнял свои планы. Прежде чем возвратиться в Напу, он провел в Сан-Франциско три дня, где осматривал участки под застройку и огромные пустоши, выставленные на продажу. Потом он встретился с архитекторами и заказал у них проект будущего дома. В день отъезда Иеремия все же нашел то, что искал, – огромный участок, занимавший почти целый квартал в нижней части Ноб-Хилла[2], откуда открывался вид на весь город. Прищурив глаза, Иеремия попробовал представить дом, который он здесь построит. Он будет больше особняков Хантингтона, Крокера и Марка Хопкинса, превзойдет размерами даже дом Тобинов. И когда он позже заехал в мастерскую архитекторов, то только рассмеялся в ответ на уверения хозяина, что через пару лет будет именно так, как ему хочется.

– Вы ошибаетесь, мой друг.

Архитектор озадаченно посмотрел на улыбающегося Иеремию.

– Я собираюсь закончить все гораздо раньше, чем за два года.

– За год? – Архитектор побледнел, увидев, как улыбка на лице заказчика сделалась еще шире.

Он просто никогда не имел дела с Иеремией Терстоном... или с Камиллой Бошан. Иеремия не сомневался в том, что она станет такой же требовательной, как и он сам, когда немного повзрослеет и привыкнет к положению его супруги. Тут он не ошибся.

– Я рассчитывал на четыре месяца. Максимум на пять.

Архитектор едва не лишился дара речи, но Иеремия только рассмеялся.

– Вы что, шутите?

– Нисколько. – С этими словами Терстон присел за письменный стол и выписал чек на внушительную сумму.

Архитекторы, с которыми он собирался иметь дело, считались одними из лучших в городе, и Иеремия получил о них самые лестные отзывы от своих банкиров. Он вручил архитектору чек, объяснив, что тот получит еще один на такую же сумму, если строительство завершится через четыре месяца, самое большее через пять. Сумма оказалась столь велика, что отбивала всякую охоту спорить, и это отчасти помогло решить проблему со сроками. Такие деньги позволяли нанять целую армию работников, чтобы как можно скорее воздвигнуть дом на участке в районе Ноб-Хилла, который Иеремия приобрел в тот же день. Он всегда был скор на решения. Вечером он сел на уходивший в Напу пароход и принялся с удовольствием вспоминать о том, что успел сделать за день. Архитектор должен был приехать в Напу через неделю, чтобы показать Иеремии чертежи. Если Терстон их одобрит, стройка начнется спустя несколько дней. Иеремия не собирался терять ни минуты, ему хотелось закончить дом к тому времени, когда он привезет сюда невесту с Юга. После свадьбы, которая состоится в декабре, он решил провести медовый месяц в Нью-Йорке, а потом уехать с Камиллой в Напу и заодно показать ей новый дом в Сан-Франциско. Зиму они проведут в городе, а с первыми признаками весны переберутся в Напу и останутся там до конца лета. Это вполне устраивало Иеремию. Когда на следующей неделе у него в конторе появился архитектор, чертежи показались ему просто великолепными.

Архитектор правильно понял замысел Иеремии. Мужчина, которому давно перевалило за сорок, собирается жениться на семнадцатилетней девушке, пленившей его сердце, всколыхнувшей мечты и разбередившей душу... В такой дом было не стыдно привести даже принцессу. Он подойдет для воспитания детей и переживет несколько поколений. Это будет настоящий дворец с высоким куполом из цветного стекла над главным залом и четырьмя красивыми башенками по углам. Строгий фасад здания должны были украсить несколько колонн. Проект предусматривал обширные территории для прогулок, великолепный ухоженный сад, а также нарядные ворота, через которые будут въезжать экипажи, и высокий забор вокруг всей территории. Здание больше напоминало сельскую усадьбу, чем городской особняк. Это пришлось Иеремии по вкусу. Особый восторг вызвал у него купол. Через него в дом будут падать разноцветные лучи, и поэтому даже пасмурный день покажется здесь солнечным. Подарок был со смыслом: Терстон собирался сделать жизнь Камиллы безоблачной. В общем, проект казался Иеремии безупречным. Викторианский стиль удачно сочетался со стилем рококо. И когда архитектор отправился на пристань, чтобы сесть на уходящий в Сан-Франциско пароход, Иеремия долго не поднимался из-за письменного стола. На его лице играла довольная улыбка. Он с нетерпением ждал момента, когда Камилла увидит этот дом. Он уже представлял, как она прогуливается в аккуратном садике или отдыхает в роскошных апартаментах, о которых он только что разговаривал с архитектором. Там будут огромная спальня, будуар, туалетная комната, ее собственная гостиная, а также прекрасный кабинет для Иеремии со стенами, обшитыми деревянными панелями. Кроме того, на том же этаже будут находиться детская, гостиная для детей, комната няни, а на следующем – шесть спален побольше, задуманных с той же целью. Кто знает, сколько детей у них родится? Архитектору еще не приходилось проектировать такой громадный зал для приема гостей. Он займет большую часть первого этажа. Рядом с ним будет зал поменьше, а также огромная библиотека, отделанная красным деревом, столовая и танцевальный зал. Во всем Сан-Франциско не сыщешь такой современной кухни, как в его доме. Комнаты для прислуги будут столь велики, что им позавидует любой. А конюшни смогут вызвать ревнивое чувство даже у Хьюберта. Словом, в их доме будет абсолютно все, что только можно пожелать: деревянные панели на стенах, красивые бра, широкие лестницы и великолепные ковры. Архитектор заверил Иеремию, что его люди специально займутся поисками этих сокровищ, а краснодеревщики и плотники примутся за работу, не дожидаясь, когда завершится строительство. Теперь Иеремии придется раз в неделю приезжать в город, чтобы проверять, как идут работы.

Проект поражал грандиозным размахом, и Терстон постоянно спрашивал себя, удастся ли все делать в срок. Камилла тем временем засыпала его письмами, в которых рассказывала, как идет подготовка к свадьбе. Ткань для подвенечного платья приобрели в Новом Орлеане, куда ее доставили из Парижа. В письмах Камиллы было не слишком много подробностей, однако чувствовалось, что она едва справляется с нетерпением и беспокоится о приданом не меньше, чем Иеремия о новом доме. А он предпочитал помалкивать. Написав, что дом в Сан-Франциско уже строится, Терстон ни словом не обмолвился о том, что решил возвести самый большой и самый красивый особняк в городе и что толпы зевак каждый день наблюдают, как строители выбиваются из сил, стараясь уложиться в назначенный срок. Иеремия прислал им на помощь рабочих с рудников и платил хорошие деньги тем, кто соглашался работать на стройке в выходные.

Одновременно он не жалел сил, чтобы обновить дом в Сент-Элене. Раньше Иеремия не обращал внимания на то, какой убогой сделалась его спальня за прошедшие девятнадцать лет, но теперь понял, насколько неопрятным и пустым было его жилище. Он побывал на ярмарках в Напе и Сан-Франциско и попросил Ханну повесить в каждой комнате занавески. Если он решит привезти Камиллу в Напу, в его доме все должно быть прекрасно. Такой девушке, как она, необходимы свет, свежий воздух и приятная обстановка. Он распорядился разбить рядом с домом сад и прислал рабочих, чтобы заново выкрасить здание. К концу октября дом был готов, и Терстон сам удивился его красоте. Одна Ханна казалась недовольной переменами и ворчала всякий раз, когда видела Иеремию. Потом она замкнулась в себе и угрюмо умолкла. Терстон не вытерпел. Однажды вечером он посадил старуху рядом, налил ей и себе по чашке кофе и закурил сигару, несмотря на ее всегдашние протесты.

– Вот что, Ханна, давай поговорим. Я понимаю, тебе не нравится, что у нас все пошло по-другому. В последние месяцы я лез из кожи вон и не щадил никого, однако теперь наш дом выглядит отлично. Я думаю, Камилле здесь понравится. Ты и сама полюбишь ее, она просто очаровательна. – Иеремия улыбнулся, вспомнив о письме, полученном сегодня утром. – Если мне не изменяет память, ты без конца ворчала из-за того, что я бог знает как долго остаюсь неженатым. Теперь я женюсь. Так почему ты на меня злишься? – Ханна несколько раз отказывалась съездить с ним в Сан-Франциско и посмотреть, как строится новый дом. – Неужели ты ревнуешь меня к семнадцатилетней девчонке? У меня в сердце хватит места для вас обеих. Я уже рассказал ей о тебе, и она с нетерпением ждет встречи с тобой, Ханна. – Иеремия заволновался.

Старуха действительно стала тревожить его, особенно последние несколько недель.

– Что с тобой? Может, ты неважно себя чувствуешь? Или просто злишься на меня за то, что я решил построить дом в другом месте, а не в Напе?

Ханна улыбнулась. В словах Терстона была доля правды.

– Я уже говорила, тебе не нужен другой дом. Ты испортишь эту девчонку раньше, чем она попадет сюда.

– Ты права. Ей предстоит стать утехой старика.

– Счастливая...

Иеремия почувствовал облегчение. Впервые за целый месяц он услышал от Ханны доброе слово. Он всерьез беспокоился из-за нее, а также из-за того, что она будет такой же неприветливой с Камиллой, а его хрупкая маленькая невеста с Юга будет ломать голову, чем она заслужила холодный прием.

– Это я счастливый, Ханна. – Их взгляды встретились, и она увидела в его глазах неподдельную радость.

Иеремия изумлялся тому, насколько изменилась его жизнь за полгода... Удивительно... Однако сейчас он испытывал не только удивление.

– Я за многое благодарен судьбе. – Иеремия принял невинный вид и пронзил Ханну взглядом.

Глаза старухи были печальны.

– Что с тобой?

Ханна была обязана сказать правду. Мало ли что она обещала... Старуха взглянула на Терстона, и на глазах у нее блеснули слезы.

– У меня не поворачивается язык, Иеремия...

– Что случилось? – Терстону стало страшно.

Внезапно он припомнил, с каким ужасом встретил когда-то известие о том, что Дженни умирает от гриппа. Встретив пристальный взгляд Ханны, он почувствовал, что земля уходит из-под ног.

– Я про Мэри-Эллен...

Сердце Иеремии защемило от предчувствия беды.

– Она больна?

Ханна медленно покачала головой:

– Она ждет ребенка... Твоего ребенка...

У Терстона перехватило дыхание, как от сильного удара под ложечку.

– Не может быть... Ей же нельзя...

– Когда я увидела ее в Калистоге, то сказала, что она сошла с ума. Она чуть не умерла во время двух последних родов. Да и лет ей уже немало. Иеремия, она заставила меня поклясться, что я ничего не скажу тебе...

Терстон кивнул. На мгновение его затошнило, а потом он принялся за подсчеты. Скорее всего это случилось в апреле, во время их последней встречи. Ему почему-то казалось, что Мэри-Эллен сделала это нарочно. Тогда Мэри-Эллен сказала, что готова родить, если ему хочется иметь детей. Еще несколько лет назад врач предупредил Мэри-Эллен, что она может умереть, если снова попробует рожать. Почему же сейчас, именно сейчас она решилась на это? Не говоря ни слова, Иеремия с силой ударил кулаком по столу. Ханна следила за ним. Терстон резко выпрямился и направился к двери.

– Что ты собираешься делать?

– Хочу поговорить с ней. Только и всего. Дура чертова! А ты еще глупее ее. Неужели ты думала, что я буду сидеть сложа руки? – Ему надоела ее упрямая, глупая гордость!

Она была его любовницей семь лет. Конечно, он поможет ей. Но это будет только помощь, не больше. Ни за что на свете он не откажется от своего решения. Оно останется неизменным.

Терстон вышел из дома, оседлал Большого Джо и поскакал в Калистогу, горя жаждой мщения. Вскоре он остановил коня у знакомого крыльца, неожиданно вынырнув из облака пыли и напугав детей, широко распахнутыми глазами смотревших, как он входит в дом.

– Мамы нет дома! – крикнул ему самый старший.

Иеремия и сам видел, что дом пуст.

– Где она?

– На работе, в санатории. Вернется не скоро.

Он мог бы дождаться Мэри-Эллен здесь, но сейчас у него было не то настроение. Иеремия вновь вскочил на Большого Джо и помчался по главной улице, ведущей в сторону санатория. Чертова баба! В городе, наверное, уже все знали, что она решила рожать от него ребенка. Иеремия всю дорогу клял себя на чем свет стоит, что в тот вечер согласился лечь с ней в постель. Он не собирался этого делать, но Мэри-Эллен была убита горем, и, как всегда, ему захотелось ее. Ах, какого он свалял дурака... Какого дурака... Иеремия не мог избавиться от мысли, что Камилла когда-нибудь узнает о его незаконнорожденном ребенке. Нервничавший Иеремия привязал Большого Джо у ворот санатория. По правде говоря, все это пустяки. Главное сейчас – Мэри-Эллен...

Иеремия нашел ее за стойкой. Она старательно записывала поручения отдыхающих. Фигуру ее скрывал стол, за которым она сидела. Что ж, по крайней мере эта работа не слишком тяжела для женщины, решившей стать матерью. Заметив Терстона, Мэри-Эллен вздрогнула и отпрянула, но он протянул руку и схватил ее за запястье.

– Выйдем отсюда. Сейчас же. – Глаза Терстона горели от гнева.

Он с досадой понял, что обрадовался, снова увидев Мэри-Эллен. Казалось, она похорошела со времени их последней встречи.

– Иеремия... Перестань... Я... Пожалуйста... – Она опасалась скандала и не хотела, чтобы он увидел ее фигуру.

Мэри-Эллен еще не догадалась, что Ханна обо всем рассказала. Она казалась такой несчастной, что работавший вместе с ней мужчина приготовился дать Иеремии отпор.

– Тебе помочь, Мэри-Эллен? – Он сжал кулаки.

Мэри-Эллен взглядом умоляла Иеремию уйти.

– Прошу тебя... Будет лучше, если ты... Я не хочу...

– Мало ли чего ты хочешь. Если понадобится, я просто унесу тебя. Живо поднимайся и идем на улицу, а не то я возьму тебя на руки.

Густо покраснев, Мэри-Эллен беспомощно огляделась по сторонам, потом сняла со спинки стула шаль, небрежно накинула ее на плечи и направилась к выходу вслед за Терстоном. Мужчина, собиравшийся помочь, обещал посидеть на ее месте. Она предупредила, что это ненадолго.

– Иеремия... Прошу тебя...

Он потащил ее на другую сторону улицы, где стояла окруженная деревьями скамейка.

– Я не хочу, чтобы...

Терстон чуть ли не силой заставил Мэри-Эллен сесть и повернул лицом к себе.

– Мне наплевать на твои желания. Почему ты ничего мне не сказала?

– О чем? – Она сделала вид, что ничего не понимает, но смертельно побледнела. – Я не знаю, о чем ты говоришь... – Однако смертельная бледность и страх уличали ее во лжи.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. – Иеремия устремил взгляд на ее талию, а потом осторожно откинул шаль.

То, что он увидел, говорило само за себя.

– Как же ты могла, Мэри-Эллен?

Она тихо заплакала, утирая слезы кружевным платком, его давним подарком, и от этого Иеремии стало совсем скверно.

– Значит, Ханна тебе рассказала... Она же обещала... – Мэри-Эллен горько зарыдала.

Иеремия сел рядом и обнял ее на виду у всех. Он никогда не стыдился своих отношений с Мэри-Эллен, просто не хотел на ней жениться и не собирался ничего менять. Им обоим этого не хотелось. Но теперь, когда она решила родить ребенка, все становилось гораздо сложнее.

– Мэри-Эллен, глупышка, что ты натворила...

– Я хотела родить от тебя ребенка, раз уж не сумела удержать тебя... Я хотела... – Рыдания не дали ей договорить.

– Но ведь тебе нельзя. Ты и сама это знаешь. – Иеремия подозревал, что Мэри-Эллен таким образом хочет женить его на себе, но слова женщины не оставили от этого подозрения камня на камне.

Итак, она хочет от него ребенка и больше ничего... Терстон вскипел.

– Мне надоело слушать этот вздор, Мэри-Эллен! Ты слишком часто говорила об этом. Надо было давным-давно перестать тебя слушать. С сегодняшнего дня ты больше не работаешь. Будь проклята твоя гордость! Я позабочусь о тебе и о ребенке. Буду помогать деньгами, поскольку ничего другого мне не остается. Уж это-то я могу сделать, а если это тебе не нравится, тем хуже. Я хочу что-нибудь сделать для своего ребенка, ясно?

Его гневные слова бросили ее в дрожь.

– Мне надо растить еще троих, Иеремия. – В голосе Мэри-Эллен прозвучала гордость. – Я никогда не забывала об этом.

– И слышать не желаю! – Обеспокоенный Иеремия снова опустился на скамейку. – Ты была у врача, Мэри-Эллен? – Она кивнула, стараясь заглянуть ему в глаза.

Ясно было, что она до сих пор любит его... Глядя на женщину, он изо всех сил старался не дать воли чувствам. Он должен думать о Камилле. Они поженятся через два месяца... раньше, чем этот ребенок появится на свет. Ах, как несправедлива жизнь! Все могло бы сложиться иначе, если бы Мэри-Эллен надумала раньше.

– Что сказал врач?

– Что все будет в порядке. – Ее голос звучал тихо и нежно.

Глядя на нее, Иеремия испытал острое чувство вины, отозвавшееся в груди жестокой болью.

– Хотелось бы верить...

– Это правда. Я ведь родила троих и не умерла, правда?

– Да, но тогда ты была моложе. Ах как глупо!

– Нет. – Мэри-Эллен с вызовом посмотрела на Терстона.

Она действительно ни о чем не жалела, и это вновь разозлило его.

– Какого черта ты это сделала?

Подобные вещи не укладывались у него в голове. Как ни крути, это было глупостью.

– Это все, что у меня осталось, Иеремия... – Тихий и печальный голос женщины разрывал ему сердце. – Думаешь, я не понимаю, что ты меня оставил и больше не вернешься? Ты ведь женишься на этой девушке, правда?

Иеремия кивнул. Его переносицу прорезала глубокая морщина, и это добавило Мэри-Эллен решимости.

– Значит, я поступила правильно.

– Ты рискуешь жизнью.

– Это моя жизнь, и я имею право делать с ней что хочу. – Она поднялась, и Иеремия подумал, что он еще ни разу не видел ее такой красивой.

Гордая, сильная, добившаяся того, чего хотела... Как Камилла... Но куда Мэри до пылкой, изысканной мисс Бошан? Нет, встретившись с Мэри-Эллен, Иеремия не раскаялся в своем выборе. Жаль, что она решилась. Это усложнит жизнь всем, и в первую очередь ребенку. Терстон прекрасно понимал это. Рано или поздно слух дойдет до Камиллы, а потом и до их детей. В таком месте, как Напа, трудно что-нибудь скрыть, а ему меньше всего на свете хотелось огорчать невесту. Что будет с Камиллой, если через месяц после свадьбы она узнает о рождении его незаконного ребенка? Иеремия сжался при мысли о том, какую боль ей причинит эта весть.

– Лучше бы ты не делала этого, Мэри-Эллен.

– Мне очень жаль, Иеремия. – Она гордо вздернула подбородок, и Терстону захотелось поцеловать ее. – Я всегда думала, что ты хочешь ребенка.

– Но только не так. На свете есть гораздо лучшие способы...

– Они не для меня, Иеремия. Нет, нет... Будь счастлив с молодой женой.

Но он понимал, что она кривит душой. Мэри-Эллен знала: Терстон отремонтировал дом в Напе и строит настоящий дворец в Сан-Франциско. То, что он предназначался для Камиллы, было известно каждому на добрую сотню миль в округе.

– Что ты собираешься делать? – В эту минуту он не думал ни о невесте, ни о строившемся для нее доме.

– То же, что и до сих пор. Я работаю в санатории, и это меня вполне устраивает. Я здесь не слишком устаю, а когда родится малыш, я вернусь на прежнюю работу. Девочки мне помогут.

– Тебе надо сидеть дома и воспитывать детей. – В голосе Иеремии звучало осуждение, и это показалось Мэри-Эллен очень странным.

Прежде она не слышала от него ничего подобного, но теперь речь шла о его ребенке, и это меняло дело.

– Я позабочусь об этом, Мэри-Эллен.

Он завтра же отправится в свой банк в Напе и отдаст необходимые распоряжения. Все наладится. Это не так уж сложно. Ему следовало сделать это давным-давно, но лучше поздно, чем никогда.

– Не надо. Я не хочу, Иеремия!

– А я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Ты ведь не спрашивала его у меня? Теперь решения принимаю я.

В глубине души Мэри-Эллен была разочарована. Она рассчитывала, что Иеремия с большим энтузиазмом встретит известие о своем ребенке. Но сейчас его мысли занимали совсем другие вещи... Он думал о других детях, и она это понимала. Так же, как понимала, что совершила ошибку, но упорно не желала сожалеть о ней. Именно об этом она и твердила Ханне...

– Я хочу, чтобы ты перестала работать в санатории. – Иеремия смотрел на нее почти по-отечески.

– Я не могу этого сделать.

Терстон свирепо уставился на нее.

– Ты сообщишь им сама или это сделать мне? Начинается другая жизнь, ясно? Ты будешь сидеть дома со своими детьми и моим малышом и беречь здоровье. Если ты умрешь при родах, что станет с остальными? Об этом ты подумала? – Услышав жестокие слова, Мэри-Эллен заплакала, и Терстон пожалел о своей резкости. – Прости... Я не хотел... Сейчас нам обоим трудно. Поэтому давай попытаемся найти выход. Позволь помочь тебе. Ты согласна?

Мэри-Эллен приходилось носить слишком тугой корсет, чтобы беременность не бросалась в глаза. О Господи, что угодно, только не этот корсет!

– Если только ненадолго, Иеремия. – Внезапно она почувствовала, что очень устала. – Пока не родится малыш.

– Нет. – Он просто похлопал Мэри-Эллен по руке. – Предоставь это мне.

Он пришлет к ней своего банкира. Она станет плакать, но он ее уговорит, и каждый месяц она будет получать пособие, на которое сможет безбедно жить с четырьмя детьми. Это будет длиться столько, сколько понадобится. Вот и все, что он в состоянии для нее сделать. Иеремия не мог на ней жениться, и они оба это понимали. Этим мечтам давно пришел конец, и теперь Иеремия строил дворец для девушки из Атланты.

Иеремия поднялся и проводил Мэри-Эллен обратно в вестибюль. Взглянув на дожидавшегося ее молодого человека, Терстон внезапно заподозрил, что тот слишком о ней заботится. Но если это и так, разве что-то меняется? Терстон не сомневался, что Мэри-Эллен ждала ребенка от него, он доверял ей, зная, что у нее не было никого другого. А если бы у нее кто-то появился, он бы не стал упрекать Мэри-Эллен. В конце концов, у него тоже появилась Камилла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Скво – женщина (индейск.)

Вернуться

2

Ноб-Хилл – один из фешенебельных районов Сан-Франциско.

Вернуться