# Властелин воды

Доун Томпсон

Карета леди Гильдерслив перевернулась на краю обрыва, но девушка чудом осталась жива. Так Бэкка оказалась в доме графа Линдегрена. Но разве могла она чувствовать себя в безопасности, если от хозяина исходит призрачное сияние, его окутывает серебристая аура, а в голосе – глубоком, мягком, мелодичном – слышны отголоски Иного мира? И все же за этим мужчиной девушка готова идти хоть на край света….

Потрясающе трогательная история беззаветной любви и преданности.

> В первую очередь эта книга посвящается непревзойденному редактору, Крису Кеслеру, чье терпение, понимание и готовность прислушаться к новому голосу превратили мою мечту в реальность.

> Огромное спасибо и нескончаемые овации талантливым авторам GOTHROM, Hearts Through Histiry, Beau Monde и LIRWsz. поддержку. А также писателям Red River Romance, с которых, собственно, все и началось. Сердечная признательность Кэндейс Голдэппер за дружбу, поддержку и за то, что помогала уладить технические неполадки, когда компьютер переставал меня слушаться.

> И последняя, но от этого не меньшая благодарность неповторимой Бэртрис Смол за ее энтузиазм и существенный вклад в мою работу.

## Глава 1

Корнуэлл, Англия, вечер дня летнего солнцестояния,

1815 год

Все произошло в мгновение ока. Буквально секунду назад почтовая карета еще мчалась под проливным дождем через вересковую пустошь, кучер по настоянию Бэкки гнал изо всех сил, пытаясь оторваться от настигающей их погони, посланной отцом Бэкки… или от чего-то куда более опасного. И вот она уже неподвижно лежит на потерявшей сознание горничной, придавив ее к тому, что еще несколько секунд назад было крышей их теперь перевернутого вверх дном экипажа. Колеса продолжали бешено вращаться, превращая льющиеся струи воды в фонтаны брызг. Скрип колес и пронзительное ржание лошадей навевали ужас. Через одно окно кареты видно было, как молния озарила ночное небо змеящимися вспышками света. Второе окно что-то загораживало. Что именно, Бэкка определить не могла, но сквозь треснувшее стекло до нее долетел запах земли. Она не решалась пошевелиться – экипаж был слишком неустойчив. Всякий раз, когда какая-нибудь из лошадей всхрапывала в зловещей тишине, повозка вздрагивала и проседала. Неужели они съехали в канаву? И куда подевался кучер?

Бэкка застонала. У нее кружилась голова, и без того неясная картина ее незавидного положения проплыла перед глазами. Изображение шло волнами, под стать крою муарового шелкового дорожного платья, подол которого сейчас в беспорядке обернулся вокруг ее талии. Девушка попыталась было его одернуть, но на одну руку она приземлилась при падении, а другой никак не могла дотянуться до края.

– Не двигайтесь, – раздался откуда-то сверху глубокий властный голос.

Это явно был не кучер. Судя по голосу, незнакомец был человеком образованным, и говорил он с легким, едва уловимым акцентом, который Бэкке был незнаком.

Она, прищурившись, взглянула в окно в надежде хоть что-то разглядеть. На фоне мрачной обстановки человек казался призраком. Фонари на карете были разбиты, а грозовые тучи затянули небо и скрыли луну. Несмотря на это, от незнакомца исходило необъяснимое сияние, словно в воздухе разлили серебро. Призрачные вспышки молнии освещали его лицо за забрызганным дождем стеклом.

– Кучер… – пробормотала она.

Призрак покачал головой, и с полей его касторовой шляпы полетели брызги воды.

– Мертв, – ответил он. – Падая, свернул себе шею. Бэкка сдавленно ахнула.

– Оставайтесь на месте, – предупредил человек. – Ваш экипаж перевернулся и висит на краю обрыва над рекой Фоуи. Если будете его раскачивать, он сорвется, и вы точно погибнете. Мы вас освободим, но вы должны сохранять спокойствие и делать то, что я скажу.

– К-кто вы?

Он улыбнулся и произнес что-то на непонятном ей языке.

– Граф Клаус Линдегрен к вашим услугам, миледи, – сказал он, приподнимая шляпу.

Спустя мгновение он исчез, лишь слышно было, как он отдает приказы. Откуда они появились? Она не слышала, чтобы подъезжала повозка, но они не могли и идти пешком в такую непогоду, да еще по безлюдной местности. От звука глубокого бархатистого голоса, которым незнакомец отдавал команды, по телу у нее побежали мурашки. В голосе было что-то убаюкивающее, как в журчании прохладной воды ручья, стекающего по камням. Он успокаивал, завораживал… При других обстоятельствах этим звуком можно было бы наслаждаться.

– Освободите правую из упряжки, – приказал он. – Легче, Свен! Держи поводья! Перережь уздечку, если нужно будет, иначе она потянет за собой повозку. Смотри, земля осыпается. Поторапливайся!

– Я не могу ее удержать, ваше превосходительство! – прокричали в ответ.

– Тогда просто освободи ее и отпусти! Разберемся потом.

– А что с остальными?

– Я позабочусь о них. Поторопись, я сказал! Разве не видишь? Повозка соскальзывает!

Бэкка старалась не дышать. Сердце норовило выпрыгнуть из груди. Она дрожала так сильно, что одного этого, казалось, было достаточно, чтобы подтолкнуть карету в пропасть. Раздался выстрел, она невольно вскрикнула и подалась вперед. Едва с ее губ сорвался крик, как в окне снова появился граф, сжимавший рукой в перчатке дымящийся пистолет.

– Все в порядке, миледи, – произнес он с тем же завораживающим голосом, который бальзамом лился на ее обнаженные нервы. – Мне пришлось облегчить страдания одной из лошадей. У нее оказалась сломана нога, и она, барахтаясь, норовила сбросить экипаж вниз. С вами еще кто-то есть?

– Моя служанка, ваше превосходительство. Он поднял руку.

– Скорее, «милорд», так будет более уместно, – поправил он и кивком головы указал на служанку, которая все еще не пришла в себя. – Она…

– Не знаю. Она без сознания.

– Смотрите мне в глаза и внимательно слушайте все, что я сейчас скажу, – велел он.

Это было сродни погружению в море серебра. Возможно, дело было в вспышках молний, которые, озаряя лицо, придавали его глазам серебряный блеск. Да и весь он, казалось, был отлит из серебра. Внезапно Бэкка осознала, что обнажена – ниже талии на ней не было ничего, кроме тонких летних чулок, а подол платья задрался, едва прикрывая белье. Но, судя по взгляду, прикованному к ней, он не обратил на это внимания.

– Вы не пострадали?

– Н-нет… меня только изрядно тряхнуло.

– Хорошо! – сказал он. – Сейчас я открою дверцу. Как только я просуну руку внутрь, быстро хватайтесь за нее, и я вас вытащу.

– Но у меня только одна рука свободна! – воскликнула она.

– Как только я вас приподниму, рука освободится. Тогда держитесь обеими, но больше никаких движений! Положитесь на меня. Я спасу вас. Экипаж довольно неустойчив. Лошадей выпрягли, и он уже не падает, но достаточно малейшего толчка…

– А что с Мод?

– Простите?

– Моя горничная! Что будет с ней?

– Всему свой черед, – сказал он после секундного раздумья. – Позвольте, я сначала освобожу вас, миледи, а уж после позабочусь о служанке.

Не добавив больше ни слова, он сунул пистолет и перчатки стоящему рядом человеку, чей размытый силуэт Бэкка заметила только сейчас, и рванул на себя сломанную дверь экипажа. Она треснула, издав жуткий звук, пронзивший Бэкку, как удар клинка. В образовавшемся проеме показалась рука, защищенная черной мокрой тонкой тканью. Она ухватилась за протянутую руку, и ее словно молнией ударило. Бэкка и предположить не могла, что граф настолько силен.

Ее поразило, с какой легкостью он вытащил ее и поставил на землю.

У Бэкки подкосились ноги, и она рухнула на него. Ее платье опустилось к щиколоткам, туда, где ему и надлежало быть (слава звездам и земному притяжению!). От графа исходил чистый запах дождя, сладковатый аромат салата, диких трав и тонкого вина. Но главным в этом букете был запах его тела, загадочный и будоражащий. Очень приятный аромат. Она постаралась вобрать его в себя как можно глубже.

– Благодарю вас, милорд, – пробормотала она, уткнувшись лицом в его влажный воротник. Погода была теплая, поэтому на нем не было ни пальто, ни плаща. Сюртук набух под проливным дождем.

– Вы промокли до нитки, сэр, – выдохнула она. Он лишь хмыкнул в ответ.

– Я не боюсь воды, миледи, – сказал он. Был ли в этих словах тайный смысл… скрытая, лишь ему понятная ирония? Вполне возможно, судя по легким саркастическим ноткам в его голосе. Бэкка задумалась, но молчание было недолгим. Окинув взглядом карету и лежащую рядом мертвую распряженную лошадь, она снова вздохнула.

– Я пережил много бурь, – продолжал он, уводя ее от края обрыва. – Но вы рискуете жизнью в столь… тонком одеянии. Покорнейше прошу в мою карету. Под сиденьем кучера есть теплая накидка. – Он щелкнул пальцами. – Свен! Приготовь меховую накидку для дамы.

Кучер направился к карете, но Бэкка не двинулась с места.

– Что с Мод? – спросила она.

– Я доставлю вам вашу горничную, – заверил граф, провожая ее к своему экипажу. Он взял накидку, которую протягивал Свен, и накинул ей на плечи.

– Простите мою фамильярность, миледи, – сказал он. – Чрезвычайные обстоятельства требуют крайних мер, на которые придется пойти, чтобы обеспечить ваш покой. Я тотчас же вернусь.

– Что вы намерены делать? – крикнула Бэкка ему вслед.

– Я собираюсь забраться внутрь и вытащить вашу горничную, – пояснил он. – Карета вот-вот сорвется вниз. Прошу прощения, но медлить нельзя.

– Вы не должны лезть туда! – пронзительно закричала Бэкка. Он был высоким, стройным, хорошо сложенным, но чересчур мускулистым. – Вы оба погибнете!

– Но если не я, то кто? – обернулся граф. Он стоял под проливным дождем, который, казалось, совсем ему не мешал. По крайней мере, этого не было заметно. – Самостоятельно ей не выбраться, а что касается Свена, то он слишком упитан. Больше никого подходящего я здесь не вижу. А вы?

В это мгновение карету качнуло на размытой дождем, оседающей под ее тяжестью земле. Бэкка вскрикнула.

– Не бойтесь, миледи, – успокоил граф. – Все будет хорошо.

Кивнув Свену и отвесив ей поклон, он щелкнул каблуками забрызганных грязью гессенских[1] сапог и зашагал к покачивающейся карете в сопровождении своего спутника.

Бэкка, затаив дыхание, наблюдала, как граф швырнул шляпу кучеру и исчез в зияющем проеме кареты, которая в нынешнем своем состоянии напоминала раненого зверя, готового проглотить его целиком. Молнии, разрезая небо над вересковой пустошью, вспыхивали то тут, то там. Гроза бушевала над головой, и в свете вспышек молнии она увидела то, из-за чего перевернулась карета, – большая почерневшая ветка, которая, скорее всего, откололась от дерева ударом молнии, лежала посреди дороги. Должно быть, это и напугало лошадей. Бэкка не придала увиденному особого значения, поскольку теперь это было уже не столь важно. Гораздо больше ее волновало то, что загадочный спаситель рискует жизнью ради совершенно незнакомой девушки. Отец и разгром, который она оставила после себя, отошли на второй план, и сейчас, укутавшись в роскошную меховую накидку, Бэкка молилась, чтобы из балансирующей на краю пропасти кареты показалась голова графа.

Ее страданиям не суждено было долго длиться. Прошло всего несколько минут, которые показались ей часами, и в темноте началось какое-то движение. Вопреки ожиданиям, в дверях кареты вместо мужественного силуэта графа Бэкка увидела Мод, которую он передал Свену. Как только граф выбрался, карета, взревев, словно зверь, вздрогнула и, перевалившись через край обрыва, понеслась вместе с потоком грязи на дно ущелья. Послышался грохот ударов о скалистые стены, глухой стук и всплеск воды – это карета обрушилась в реку. Эхо разнесло гром падения по всему ущелью. Бэкка зарылась лицом в меховую накидку и вздрогнула при мысли о смертельном риске, которому подверглась в пустынных землях Бодмин Мур.

Свен уложил так и не пришедшую в сознание горничную на сиденье экипажа, а граф забрался внутрь и устроился напротив Бэкки. Он дышал по-прежнему ровно, и это заставило Бэкку восхититься его выносливостью. Наконец-то он был без шляпы, поля которой скрывали его лицо в тени – да так, что даже вспышки молнии не освещали его, – и Бэкка смогла его разглядеть. На вид ему было от тридцати пяти до сорока лет. Курчавые волосы, прилипшие ко лбу, были каштанового цвета, за исключением широкой пряди спереди, которая выгорела на солнце добела. Его глубоко посаженные, какие-то околдовывающие глаза – не серебристые, как ей показалось вначале, а стальные, искристо-синие, цвета прозрачной морской воды – прятались под выгоревшими на солнце бровями. Все меркло на фоне этих ослепительных глаз. Казалось, они заглядывают ей в душу.

– Мой дом там, – махнул он рукой, – на краю леса.

Как странно! Карета как раз проезжала этот участок дороги, когда случилось несчастье, и Бэкка не заметила дома… но сейчас он был там. В сполохах молний она видела его вполне отчетливо. Действительно, дом! Это было беспорядочно выстроенное трехэтажное здание эпохи Тюдоров, стоявшее у леса. И как она могла проглядеть такую громадину?

– Я доставлю вас туда в целости и сохранности, – продолжал он. – Пока мы будем приводить в чувство вашу горничную, мой человек вернется и позаботится о кучере и лошади, которую я застрелил. А ту, что мы отпустили, отыщет и вернет вам.

Бэкка только сейчас заметила у обочины дороги тело, накрытое брезентом. Ее снова бросило в дрожь, и граф обнял ее за плечи.

– Вам холодно… Но это скорее от пережитого, чем из-за непогоды, не так ли?

Он поднял лежащую на полу трость – ее она тоже до этого не замечала – и постучал по крыше экипажа.

– Домой! – приказал он.

– Н-н-но! – закричал Свен, и неутомимые кони сорвались с места, звеня упряжью и разбрызгивая копытами грязь.

– Милорд, я не могу позволить…

– Ерунда! – перебил он ее. – Что значит «не можете»? Вашей горничной необходим уход, а у меня есть люди, которые о ней позаботятся, пока вы обе не будете готовы к дальнейшему путешествию. Далее. Вы ставите меня в неловкое положение, миледи. Кого, позвольте узнать, я имел удовольствие спасти по дороге… домой?

– Бэкка… Леди Рэбэкка Гильдерслив, милорд, – тихо промолвила она. – И моя горничная, Мод Аммен.

Он удовлетворенно кивнул.

– Хорошо, леди Рэбэкка Гильдерслив. Спешу вас обрадовать, что мой человек спас один из ваших чемоданов. Ночь едва вступила в свои права. Мы передадим вашу горничную в умелые руки моей домоправительницы, Анны-Лизы – кстати, она в этих вопросах немногим уступает любому хирургу, – а я пришлю кого-то из служанок, и вам помогут переодеться в сухую одежду. И уже тогда поговорим, идет?

Бэкка кивнула. Возражать не имело смысла. Куда еще она могла отправиться? К тому же отец никогда не найдет ее здесь, в глубине корнуэллских болот. При мысли о нем на девушку накатила волна горечи. Но нет, сейчас не время об этом размышлять. Она приняла единственно правильное решение, которое могло помешать его планам на ее будущее. Назад пути не было. Она была в безопасности… пока. И не могла бросить Мод.

Откинувшись на бархатную спинку сиденья, Бэкка закрыла глаза, испытывая головокружение, которое так и не покинуло ее, и плотнее закуталась в накидку. От накидки исходил чуть слышный запах ее спасителя – чистый и свежий, с нотками трав и морских водорослей. Она вдохнула этот запах, и с ее губ слетел слабый стон. Ей вспомнилось, что когда она впервые увидела своего загадочного избавителя в окно кареты, то в полуобморочном состоянии приняла его за призрака. За смерть, пришедшую за ней. А вышло иначе. Как хорошо, оказывается, жить!

## Глава 2

Спустя час Бэкку, одетую в платье из муслина персикового цвета, усадили в кресло в богато, но без излишеств обставленной гостиной. Мелкими глотками она пила отвар из трав, который приготовила домоправительница. Напротив в таком же кресле расположился хозяин дома. Он крутил в руках бокал с бренди, которое так и норовило выплеснуться через край. Его влажные волосы были зачесаны назад, и он переоделся. На нем были черные атласные брюки, рубашка из египетского хлопка и безукоризненно завязанный галстук под приталенным парчевым сюртуком цвета индиго. Ноги он вытянул на абиссинском ковре, демонстрируя идеальной формы бедра. Но Бэкка была уверена, что сделал он это отнюдь не для того, чтобы поразить ее воображение. Он просто отдыхал в ожидании вестей о Мод, которая находилась на попечении домоправительницы. К тому же он, без сомнения, устал, хотя и не показывал виду. Его поза была скорее лениво-созерцательной, нежели изнуренной.

– Итак, леди Рэбэкка Гильдерслив… – произнес он, постепенно повышая голос, словно выходя из транса.

«Как раз вовремя», – отметила про себя Бэкка. Еще немного, и напиток в его бокале пролился бы на ковер.

– Что заставило вас отправиться в дорогу в такую ненастную ночь, словно вас преследовала, по меньшей мере, королевская стража?

Может ли она ему довериться? Он имел право знать, что приютил в своем доме беглянку, которой она, в сущности, и являлась, пусть даже имея на то довольно веские причины. Бэкка рассматривала чай в кружке, раздумывая, как поступить.

– О нет, ну зачем же делать такое лицо? – воскликнул он. – Вы должны простить мое любопытство. Я всего лишь хотел помочь вам снять груз с души, пока содержимое кружки не утолит ваши печали, миледи.

– Что это за чай? – спросила она, радуясь возможности уйти от прямого ответа. – Он так приятен на вкус.

– Цветы лаванды, настоянные на меде… чтобы вернуть покой после выпавших на вашу долю испытаний. Неужели вы не узнали этот запах? Странно. В вашей стране лаванда растет в изобилии.

– Простите, ваше превос… милорд, – сказала Бэкка. – Ваш акцент… Я никогда раньше не слышала подобного.

– Я родом из Швеции, – ответил он. – Но не был на родине уже… много лет. Англия стала моим домом. Вы можете решить, что я нахожусь в ссылке, но эту скучную историю я приберегу для другого раза. Когда выпью этого напитка гораздо больше, – сказал он, указывая на свой бокал, – а вы не будете заняты посторонними мыслями.

Бэкка хотела заметить, что не намерена оставаться здесь так долго, но вместо этого улыбнулась и сделала еще глоток. Ее начинало клонить в сон. Это наводило на мысль, не было ли в напитке каких-то других, неизвестных ей трав. Что-то явно перебивало вкус лаванды. Но она не могла определить, что именно.

– Вы не ответили на мой вопрос, – произнес граф глубоким, мягким голосом, который подавлял ее волю. В нем было столько волнующего огня, что у нее мурашки побежали по коже. – Так что же погнало вас в дорогу в такую непогоду? – повторил он, как-то по особенному располагающе наклонив голову. Взгляд его стал таким обезоруживающе ласковым, что все ее барьеры рушились на глазах. Бэкка вздохнула глубоко и прерывисто.

– Я ехала на юг, в Плимут, – призналась она, – чтобы сесть там на корабль.

– Морская поездка в столь смутное время? Вы считаете это разумным, миледи?

Бэкка горько усмехнулась.

– Да, вряд ли это разумно, – согласилась она. – Но необходимо, милорд.

– Я жажду подробностей, – сказал он и подался в кресле. – Пожалуйста, миледи, продолжайте. Я не представляю, какая беда могла заставить столь очаровательное создание бежать из родной страны.

Бэкка не обратила внимания на неприкрытый комплимент в свой адрес. Ее зачаровывали не столько его слова, сколько жесты. Язык его тела был куда более выразителен: малейшее изменение в выражении лица, смена позы – все несло в себе смысл. Он казался встревоженным. Его серебристо-синие глаза почти скрылись под выдающимися вперед бровями, которые сейчас хмуро изогнулись. Его губы внезапно побледнели, а на резко очерченных скулах заходили желваки. Она вдруг поняла, что ее побег он переживает так же, как и свое изгнание. От неподдельного страдания, которое отразилось на его лице, комок встал у нее в горле. Бэкка обняла его взглядом. Да, она готова довериться этому мужчине, хуже не станет. Но сначала нужно узнать о нем побольше.

– Когда вы услышите мою историю, то дважды подумаете, стоит ли давать мне кров, милорд, – начала она, – даже на то короткое время, которое понадобится, чтобы поставить на ноги мою горничную, а мне – проститься с вашим великодушным гостеприимством. – Она ненадолго умолкла. – Разве вы не хотите, чтобы при этом разговоре присутствовала графиня, ваша жена? Наверняка она будет возражать против гостей, которые свалились ей на голову сразу же после вашего приезда. Я не хочу быть обузой.

На самом деле ей просто любопытно было узнать, женат ли он, поскольку с момента их прибытия сюда она видела лишь графа и его слуг.

Его правая бровь поползла вверх, и Бэкка отвела взгляд. Она не умела притворяться, и он явно раскусил ее жалкую попытку казаться равнодушной.

– Увы, у меня нет жены, – сказал он. Видно было, что вопрос его откровенно позабавил. – Мне еще предстоит найти спутницу жизни.

– О! – воскликнула Бэкка смущенно. – А я почему-то решила… Так сказать… О Господи! Прошу прощения за бестактность. Я не хотела вмешиваться не в свое дело.

Но было еще кое-что, о чем она спросить не могла, просто не осмелилась бы, хотя слова так и норовили сорваться с уст, – она не в силах была понять, почему такой потрясающий человек до сих пор не женат. Промолчать помогло чувство радости, нахлынувшее на нее, когда стало известно, что он свободен. Кровь сильнее застучала в висках оттого, что при всей неуместности ее присутствия здесь, наедине с ним, да еще и в таком виде – пусть даже по независящим от нее причинам, – ее вообще посещают подобные мысли.

Махнув рукой, он дал понять, что ее извинения приняты.

– Вам не за что просить прощения, – произнес он вполголоса. – Пожалуйста, продолжайте, mittkostbart.[2]

И хотя она не поняла смысла сказанного, судя по тому, как были произнесены эти слова, они означали ласковое обращение.

– Я знаю, что переправляться на материк в такое время, как сейчас, не самая лучшая затея…

– Две женщины, путешествующие в одиночку в военное время? – перебил он. – Можете быть уверены, что ни один уважающий себя капитан такого бы не допустил.

– Знаю. Я не авантюристка, милорд, я просто в отчаянии. Я собиралась отправиться к Нормандским островам. Там сейчас безопасно, нейтральные земли.

– И что дальше?

– Возможно, подамся в англиканский монастырь… хотя бы на июнь. Они не посмеют меня тронуть, если я буду под защитой церкви.

– Как такая молодая и энергичная особа может поставить на себе крест и стать монахиней? Почему? Это неестественно, просто в голове не укладывается.

И тут Бэкка сломалась окончательно. Это были мысли вслух, и она сказала больше, чем намеревалась. Теперь не оставалось ничего, кроме как продолжать. Хватило одного мимолетного взгляда в эти завораживающие глаза, чтобы понять, что он не отступится, пока она все не расскажет.

– Вы были недалеки от истины, когда предположили, что за мной гонится королевская стража… за исключением того, что ни бедный безумный король, ни принц-регент не подозревают о моем существовании. Разве только мой отец действительно позвал стражу. Он меня преследует и без труда выйдет на мой след, когда узнает, что я наняла ту карету…

– Начните еще раз, миледи, – сказал он. – А то я что-то совсем запутался.

– Вы вправе знать, чем может обернуться ваше гостеприимство, милорд, – согласилась Бэкка. – Мой отец, барон Гильдерслив, считает себя охотником за удачей. Думаю, такое определение подходит ему как нельзя лучше. Он губит свое время и состояние в аду азарта. Но так было не всегда. Когда-то у нас была счастливая семья, мать с отцом были так верны друг другу… Азартные игры всегда привлекали отца, но он не был закоренелым игроком. Все изменилось три года назад со смертью матери. Теперь игра стала его страстью. Он спустил в карты наших лошадей, земли… Сохранилось только родовое корнуэллское имение в Боскасле да небольшой дом в Лондоне. Когда больше не осталось ничего ценного, он решил поставить на кон меня – в игре с мужчиной, за которого я ни за что не выйду замуж. Уж лучше умереть, сэр! Если бы я согласилась, это решило бы все его проблемы. Но эта жертва будет напрасной… Он снова возьмется за старое.

– Кем же надо быть…

– Навязчивое желание играть – это настоящая болезнь, милорд, – сказала она, – болезнь, которая за последнее время поразила слишком многих. К тому же эта сделка дает ему дополнительные выгоды. Видите ли, через год меня нужно будет вывозить в свет, поэтому помолвка сейчас – отличная возможность сэкономить на том, чтобы представлять меня обществу. А вырученные средства можно промотать. Седрик Гильдерслив – весьма практичный человек во всем, кроме азартных игр. Я люблю отца, и то, что происходит с ним, терзает мое сердце, но я не могу допустить, чтобы меня насильно выдали замуж за нелюбимого. Выход в свет меня не волнует, для меня он ничего не значит. Но свобода – совсем другое дело, сэр. Я наняла карету на постоялом дворе рядом с нашим домом на побережье. Понимаете, отец специально не хотел везти меня на лондонский сезон[3], потому что там я могла приглянуться кому-то еще, что разрушило бы его планы. Поэтому он и держал меня здесь, в Корнуэлле, как можно дальше от города, чтобы этого не произошло.

– И вы уверены, что он вас преследует?

– Я знаю, что преследование неизбежно, милорд. В Боскасле только один постоялый двор. Он поедет следом и, скорее всего, не один. С ним, несомненно, будет сэр Персиваль Смэдли… человек, за которого меня собираются выдать. Я должна успеть скрыться, не то он вернет меня назад, а этого я точно не перенесу. По мне лучше сорваться с обрыва, чем быть выданной замуж насильно.

– Теперь понятно, почему вы мчались на такой скорости.

– Я очень об этом сожалею. Если бы я не подгоняла кучера, сейчас он был бы жив.

– В том, что кучер погиб, нет вашей вины, миледи, – сказал граф. – Я видел, как это случилось. Даже если бы он ехал в два раза медленнее, исход был неизбежен. Молния отсекла ветку дерева, которую вы видели на дороге. Ветка пролетела слишком близко от передней лошади справа, которая и без того была напугана грозой. Животное рвануло в сторону и по покатому краю дороги потащило за собой карету. То, что вы и ваша горничная остались живы, – настоящее чудо, миледи. Если бы не упавшая лошадь, карета перевернулась бы дважды. Кучер запаниковал, и его выбросило вперед. Он вел себя глупо, миледи. Вы не должны винить себя в смерти этого человека. Он и только он виноват в этом.

Даже если все это было сказано только для успокоения ее совести, Бэкка была признательна ему за это. Но нет, этот человек знал, что говорил. Он свято верил в свою правоту и не признавал ошибок. Это он доказал еще на краю обрыва. Он был похож на рыцаря в сверкающих доспехах, который являлся ей в мечтах. Она молилась, чтобы он пришел за ней, забрал с собой и спас от неумолимо надвигающегося замужества. Бэкка никогда раньше не встречала такой отваги, такого мужества. Оно вызывало благоговейный трепет. Ей казалось, что он подсознательно стремится к смерти или просто не верит в то, что ему может что-либо угрожать. Но это же нелепо!

– Даже не знаю, как вас благодарить за мое спасение, милорд, – сказала она. – Я уеду, как только Мод достаточно окрепнет и мы сможем найти другой экипаж.

– Вы вольны оставаться в Линдегрен Холле сколько пожелаете, миледи, – сказал он. – Здесь безопасно… даже безопаснее, чем вы думаете.

Что-то в интонации, с которой он произнес последнюю фразу, заставило ее вздрогнуть. Она поежилась, а он тем временем встал. Чайник стоял на столике с изогнутыми ножками у стены гостиной. Он преодолел это расстояние в два шага и, несмотря на возражение, вновь наполнил ее чашку. У Бэкки кружилась голова, и она сомневалась, стоит ли пить еще.

– Я не буду больше, – заявила она. – Этот напиток как-то странно на меня действует.

– Лекарства Анны-Лизы действуют на всех и всегда, – ответил он. – Вам нужен отдых. Не надо бороться с действием отвара. В этих стенах вам ничего не грозит.

– А если они придут? Мой отец или другие?

– Доверьтесь мне, – сказал он. – Вы под моей защитой. С вами ничего не случится.

В это мгновение раздался стук в дверь.

– Войдите! – сказал граф.

Дверь открыла приземистая, коренастая женщина, одетая в черное. Аккуратный белый батистовый чепец почти скрывал седые волосы, уложенные косой. Бэкке еще не приходилось видеть ничего подобного. Женщина сделала реверанс, сложила руки на переднике и застыла, напоминая старинную механическую игрушку, у которой закончился завод. Она словно сошла со страниц книги сказок, которую Бэкке читали в детстве, и больше походила на сказочную волшебницу, нежели на человека.

– Прошу прощения, ваше высочество, – сказала она, – но горничная леди сейчас отдыхает. Она поправится к утру, когда пойдет дождь.

Бэкка пораженно смотрела на хозяина дома.

– Ваше высочество? – повторила она. Он раздосадованно махнул рукой.

– Нет, нет, – сказал он. – Анна-Лиза иногда путается в… формах обращения, принятых в этой стране.

Несмотря на то что губы его улыбались, глаза – эти непостижимые, завораживающие глаза – смотрели на служанку так пристально, что женщина даже попятилась.

– Разве не так, Анна-Лиза? – процедил он сквозь зубы.

– Д-да, милорд. Прошу прощения, милорд.

И она вновь склонилась в реверансе. Его губы тронула кривая улыбка.

– А все потому, что в Линдегрен Холле слуги склонны видеть во мне принца среди мужчин. Не так ли, Анна-Лиза?

В его глазах уже прыгали чертики, но странное выражение лица домоправительницы от этого не изменилось. Она казалась напуганной.

– Да, милорд, – произнесла она наконец. – Что касается девушки, то я разместила ее в желтой комнате. Ула будет с ней, пока миледи не пойдет отдыхать, а потом позаботится об обеих. Мы поставили для нее кушетку в гардеробной между комнатами. Все исполнено в лучшем виде – как я и говорила, милорд.

– Великолепно! – воскликнул он. – Можешь быть свободна. Сегодня ты нам больше не понадобишься.

– Да, милорд, – пробормотала она, неуклюже присела в реверансе и попятилась к выходу.

Бэкка встала. От ее взгляда не укрылся неловкий уход женщины, который выглядел так, будто она покидала помещение в присутствии лица королевской крови.

– С вашего позволения я тоже удалюсь, милорд, – сказала Бэкка. – Я действительно измотана до предела, да и этот замечательный чай…

Граф жестом велел домоправительнице задержаться.

– Последнее поручение, Анна-Лиза, – сказал он. – Будь так добра, покажи миледи ее апартаменты.

Повернувшись к Бэкке, он взял ее руку и поднес к губам. Поцелуй был долгим и томным. От его влажного дыхания, щекочущего ладонь, по ее телу, достигая самых потаенных мест, побежали мурашки удовольствия. Этот таинственный мужчина был весьма искусен в тонкой науке обольщения. Со своей стороны ей нечего было ему противопоставить.

– Милорд… – произнесла она, высвобождая руку.

Он не заставил долго себя упрашивать, выпустил ее подрагивающие пальцы, щелкнул каблуками и остался стоять, пока гостья в сопровождении домоправительницы не вышла из комнаты.

Бэкка последовала за странной женщиной по винтовой лестнице на второй этаж дома, затем по коридору налево к двери, ведущей в просторную, элегантно обставленную гостиную, из которой сквозь зарешеченное окно открывался вид на лес. Женщина быстро задернула шторы и зажгла свечи, затем проследовала в другую дверь и приготовила спальню. Сделав реверанс, она наконец удалилась.

Служанка Ула вышла из смежной комнаты, чтобы приготовить Бэкку ко сну. Одетая так же, как и Анна-Лиза, только немного моложе, она не стала тратить времени на то, чтобы разложить ночную рубашку и халат Бэкки. К удивлению Бэкки, ее чемодан был уже распакован, а вещи аккуратно развешаны в высоком дубовом шкафу. Туалетные принадлежности лежали на туалетном столике: розовая вода, тальк, вручную сваренное мыло, пахнущее цитрусом и розмарином. Каждая мелочь была продумана заранее, но Бэкка воспротивилась, когда служанка сделала попытку помочь ей раздеться. Сначала она должна повидать Мод… просто чтобы убедиться, что с той все в порядке.

– Не надо ее будить, миледи, – предупредила служанка, проводя ее через гостиную в желтую комнату. Бэкка разглядывала спящую горничную. Во сне она выглядела умиротворенно, но сине-черная шишка на лбу под резко пахнущим компрессом говорила о серьезности травмы. К лицу прилипли какие-то комочки непонятного происхождения. Бэкка не могла понять, что это такое.

– Что это? – спросила она, указывая на комочки.

– О, это всего лишь семена шалфея, перетертые с водой. С утру они должны снять припухлость.

Судя по размеру шишки, это было весьма маловероятно, но Бэкка промолчала и позволила служанке проводить себя в спальню и переодеть в приготовленную ночную рубашку. Ее внимание привлек пустой чемодан в углу, который навел на мысли об остальном багаже, покоящемся на дне ущелья Фоуи вместе с разбитой каретой. Может, отец, обнаружив его, подумает, что она погибла, а тело унесло сильным течением? Но Линдегрен Холл так близко, что он обязательно наведается сюда навести справки. Нет! Она не будет сейчас об этом думать. От мыслей ее отвлекло журчание воды, и она прислушалась.

– Неужели это слышно, как шумит река? – сказала она, направляясь к окну. – Этого не может быть. Река гораздо ниже. Наверное, это ручей или родник в лесу.

Она попыталась раздвинуть шторы, но служанка ее остановила.

– Нет, миледи, – сказала она. – Мы оставляем их на ночь закрытыми.

Бэкке такой ответ показался странным.

– Но я действительно слышу шум воды, – стояла она на своем.

– Это… водопад, миледи. Далеко в лесу, – сказала Ула. – Иногда ветер доносит его шум сюда.

– Водопад? – удивилась Бэкка. – Я бы с удовольствием на него взглянула. У нас возле дома… в Боскасле есть один, и еще огромный в Тинтаджеле. Отец возил меня туда, когда я толком и ходить-то не умела. Это зрелище я не забуду никогда. Он был волшебным и таким высоким! Наверное, потому что я была маленькой, он и показался мне таким, правда?

Мыслями она вернулась в прошлое. Почему все так сложилось?

– Да, миледи, – сказала служанка. – Но этот вы, боюсь, не увидите. Он слишком далеко в лесу, и там нет тропинок, только поросшие мхом скалы. Идти туда небезопасно. Если хозяин узнает, что я рассказала вам о нем, меня накажут.

– Я не понимаю, почему… Ну да ладно. Я не выдам тебя, Ула. А сейчас я хотела бы отдохнуть. После лавандового чая Анны-Лизы и под размеренный плеск воды я засну раньше, чем коснусь головой подушки.

– Да, миледи, – сказала служанка. Сделав реверанс, она исчезла в дверях гардеробной.

«Закрывать на ночь! Придумают же такое», – подумала Бэкка. Она задула свечи, подошла к окну и раздвинула тяжелые портьеры. Луна освещала лес, купая деревья в серебристой мгле. Что имела в виду эта глупая девчонка, говоря, что к водопаду нет дороги? В лунном свете отчетливо видна была узкая тропинка, петляющая между деревьями. Вдали искрящейся лентой струился водопад, поющий всякий раз, как потоки воды обрушивались с уступа, спрятанного от посторонних глаз, но заметного, если вглядеться между деревьями. Почему же Ула солгала?

Застыв на месте, Бэкка разглядывала открывшийся пейзаж. От него исходила та же призрачная аура, что и от хозяина дома, когда она впервые увидела его в окно кареты. Внезапно ее внимание привлекло какое-то движение, и она ахнула от изумления. По тропинке к водопаду шел граф, а вокруг, устилая землю в лесу, роились странные огоньки, словно ведя или сопровождая его в пути. Там, где он ступал, клубился легкий туман, который, казалось, двигался следом, окутывая его по щиколотку.

Бэкка смотрела, не в силах оторваться. Не было ли это обманом зрения? Может, шутку сыграл с ней отвар из трав? Над обрывом, подняв руки к небу, стоял граф… Она зажмурилась, желая убедиться, что это не сон, и ахнула. Граф был полностью обнажен!

## Глава 3

Бэкка моргнула, и человек исчез. Как будто растворился в воздухе. Может, все это ей только привиделось? Нет, он выглядел довольно реально. Но куда же он пропал? Он не мог прыгнуть или нырнуть с уступа. К шуму падающей воды примешался бы характерный всплеск, к тому же там были скалы. Вечер дня летнего солнцестояния… Принято считать, что все загадочные события случаются в день летнего солнцестояния. Тем более в Корнуэлле, где ходило много легенд и рассказов о необъяснимых явлениях. Бэкка поежилась и задвинула шторы. Что с ней произошло? Ведь она никогда особо не прислушивалась к корнуэллским суевериям. Ей определенно пора спать.

Однако сон оказался не лучше. Ее преследовали мучительные, тяжелые видения, окутанные дурманящим запахом, принадлежащим загадочному хозяину дома. Запах этот был необычайно силен и присутствовал в каждом сне. Казалось, будто граф стоит в комнате у изголовья кровати и разглядывает ее, спящую. Но она, как ни пыталась, не могла открыть глаза, чтобы посмотреть, так ли это на самом деле. Наконец Ула раздвинула шторы, и первый луч света проник в комнату.

И хотя утро было серым, а окна залеплены пушистыми клочьями тумана, солнце ослепляло, и Бэкка прищурилась, глядя на это свечение. У камина поставили ванну для купания. Огонь не был зажжен, да и зачем? В такое безрадостное утро тепла не хотелось совершенно, даже в промозглом старом доме. От воды исходил пар, благоухающий розмарином и лавандой. Бэкка отбросила в сторону стеганое одеяло, опустила ноги на пол и тут же отдернула их. На полу была лужа.

– Ой! – вскрикнула она. – Пол мокрый.

Ула подняла голову, она как раз добавляла в воду розовое масло, но ничего не ответила.

Приглядевшись, Бэкка увидела мокрую дорожку, ведущую от двери. Кое-где половицы потемнели от впитавшейся воды.

– Ула? – снова обратилась к девушке Бэкка.

– Это, наверное, мы разлили, когда несли воду, миледи, – ответила девушка, пожимая плечами.

Бэкка оценила расстояние между кроватью и ванной.

– Но как? – спросила она. – Посмотри, где кровать и где ванна.

– Вижу, миледи, – ответила Ула. – Но откуда еще ей там взяться? Прислуга так неуклюжа. Вот они и умудрились наделать луж. Лучше накиньте халат и идите сюда. Когда вода остынет, пользы от трав будет мало. А хозяин ясно распорядился насчет трав и велел проследить, чтобы вы как следует согрелись, – это поможет снять боль.

И действительно, Бэкка только сейчас почувствовала, что у нее ноет все тело, как будто после тряски в карете оно превратилось в один большой синяк. Кровь застучала в висках. Она вспомнила, в каком виде предстала перед хозяином дома: в дорожном платье, задравшемся к бедрам. Он джентльмен, поэтому и виду не подал, что что-то не так, но, несомненно, успел разглядеть достаточно из того, чего ему видеть не полагалось. Впрочем, как и она… Она могла только догадываться, какого цвета стало ее лицо от воспоминаний об увиденном ночью. Как великолепно он сложен! Какая узкая у него талия и широкие плечи! Мышцы бугрились на обнаженном теле, купающемся в лунном свете, когда он стоял над водопадом, говоря со звездами о чем-то, известном одному ему…

– Миледи, вы меня слышите? – спросила Ула. – Вода остывает!

Клаус уже успел искупаться и был готов спускаться к завтраку. Он стоял, продевая руки в рукава кремового жилета из парчи, который держал стоящий за его спиной Генрик. Когда он надел его, Генрик, зайдя спереди, принялся завязывать на нем галстук причудливым азиатским узлом.

– Вы уже решили, ваше высочество? – спросил Генрик, делая первый, решающий узел.

– Не называй меня так! – взвился Клаус. – Ты же можешь оговориться перед дамами. С Анной-Лизой это уже произошло, и мне пришлось объяснять ее оплошность незнанием правил английского этикета. Неужели так сложно называть меня «милорд», Генрик? Только не говори, что это внове для тебя, ведь ты старейшина, к тому же в последнее время мы бываем здесь чаще, чем в Ином мире. Или, может, ты растерялся в новой для себя роли лакея?

– Я знаю, кто я, – сказал Генрик. – Я всего лишь хочу убедиться, что вы еще не забыли, кем являетесь… милорд.

– Это не так уж легко при сложившихся обстоятельствах.

– Времени остается все меньше.

– Я знаю, Генрик.

– Вам нужно решить.

– Не так все просто. Я буду проклят в любом случае – независимо от того, сделаю это или нет. Как бы ты поступил на моем месте, дружище?

– Я, милорд? Откуда мне знать? Я чистокровный астрал, а не полукровка, как вы. Мне не слышны человеческие голоса предков, зовущие меня. Да и кто я такой, чтобы указывать вам, принцу Фоссгримов, в таких вопросах? Если бы вы были одной из низших форм…

– Тс-с-с… – шикнул на него Клаус. Сжав руки в кулаки, он ударил себя по бедрам побелевшими костяшками пальцев. – В доме смертные, ты забыл?

– Я думаю, что, перейдя рубеж, вы пополнили их ряды.

– Я лишь сделал то, что делает мой род с незапамятных времен. Я снова созрел, Генрик, и, ты знаешь, опять должен пересечь рубеж, чтобы выполнить свое предназначение.

Пересекать рубеж для него было несложно. Путешествие между мирами стало второй натурой, особенно учитывая его тягу к человеческой половине своего существа. Сложность заключалась в том, чтобы помнить, к какому миру ты принадлежишь. Помнить и подчиняться непреложному правилу, старому как мир. Это было не просто нарушение традиций, это предполагало нарушение канонов, созданных астральными богами, самим великим богом Силом.

– Вы считаете совпадением то, что встретили подходящий объект как раз в момент своего прибытия… или все же это не было случайностью?

– Ты знаешь не хуже меня, что наши миры сосуществуют в параллельных плоскостях. И хотя находиться я способен лишь в одном, следить за происходящим могу в обоих.

– То есть это и спасло леди жизнь. Это вы хотите сказать?

– Две жизни, Генрик.

Старейшина пренебрежительно махнул рукой. Это был человек неопределенного возраста, худощавый, бледнолицый, с редкими, под стать всему облику, волосами и мудростью, на которую Клаус всегда полагался.

– От другой пользы не будет, – сказал он. – Она совершенно не вашего уровня.

– А ты учел, мой премудрый друг, что, не будь ее, у леди Рэбэкки не было бы повода здесь задержаться?

– Что вы имеете в виду, милорд? – медленно произнес Генрик, потрясенный внезапной догадкой. – Неужели вы…

– Успокойся, дружище. Разве я когда-нибудь причинял кому-то вред – в этом измерении или другом?

– Нет, милорд.

– Тогда мне непонятна твоя реакция!

– Но что же, если не это?

– Скажем так, лекарства Анны-Лизы будут держать Мод Аммен в состоянии, делающим дальнейшее путешествие невозможным, до тех пор, пока я не приму окончательного решения. Миледи не уедет без нее, и, независимо от моего решения, ей понадобится эта женщина.

– Вы затеяли опасную игру, милорд. Глаза Клауса сверкнули.

– Это не игра, Генрик, – сказал он. – И последствия неизбежны. Я могу взять ее и исполнить свой долг, как делал уже неоднократно. Либо могу проигнорировать тебя и остальных старейшин, отказаться от своего права по рождению и возможности путешествовать между мирами и стать обреченным жить и умереть здесь.

У старейшины от этих слов отвисла челюсть.

– Умереть? Вы рискуете бессмертием? – переспросил он, не веря своим ушам. – А я-то думал, что это всего лишь вопрос выбора подходящей пары.

– Если до этого дойдет, то да, – сказал Клаус. – Вот что мне предстоит решить. Такое условие существовало всегда. Просто раньше я… как-то об этом не задумывался.

– Чем же этот раз отличается от остальных, милорд? – спросил старейшина.

Закончив завязывать галстук, он отступил на шаг, оценивая результат своих стараний. Удивительно, с каким энтузиазмом он подошел к новому занятию. В другой ситуации Клаус бы рассмеялся, но сейчас ему было не до смеха.

– Не знаю, – сказал он. – Возможно, я устал. А может, вижу в этом создании что-то такое, чего не видел в других. Что-то, вкус чего хотел бы ощутить даже ценой бессмертия.

Приходя сюда так часто, я… привязался к этому миру, Генрик. Но даже здесь я не являюсь одним из них. Я так… одинок.

– Ха! – фыркнул старейшина. – Это все суета. Суета сует. В вашем распоряжении вечная преданность, физическая и моральная поддержка любой женской особи вашей расы, стоит лишь приказать. Да любая из них только рада будет услужить вам.

– А чувства? – вздохнул Клаус. Старейшина покачал головой.

– Вы слишком долго жили среди смертных, милорд. Чрезмерное увлечение собственной человеческой природой вас однажды погубит, помяните мое слово. На первом месте у вас должен быть долг перед астралом, то есть перед нами. Да вы и сами прекрасно об этом знаете.

– Но последнее слово все равно за мной, дружище, – грустно улыбнулся Клаус. – Конечное решение я должен принимать сам.

– Но есть еще и другое условие, милорд, – добавил старейшина. – Другая возможность.

Улыбка на лице Клауса погасла.

– Возможность, да. Вероятность… нет. Но чем черт не шутит, можно попробовать! – Он снова улыбался. – Ты со мной, какое бы решение я ни принял?

– Всегда, милорд.

– Вот и хорошо. А теперь неси сюртук. Гостья ждет меня в столовой.

– Неужели вам ничего не пришлось по вкусу? – спросил граф, кивая на тарелку Бэкки, содержимое которой осталось нетронутым.

Она резко вскинула голову, откликаясь на звук его голоса, который поверг ее мысли в сладостный беспорядок. Почему он так на нее влиял? Почему он так на нее влияет?

– Простите, милорд, – сказала она. – Все очень вкусно. Просто я обеспокоена выздоровлением своей горничной. Припухлость на лбу постепенно сходит, но она то и дело теряет сознание. Я в растерянности. Может, стоит послать за хирургом?

– Для полного восстановления ей необходим покой, миледи, – заверил он. – Поверьте, лучше, чем Анна-Лиза, ей никто не поможет. Если бы потребовалось вмешательство хирурга, она бы первая об этом заявила. Как вы заметили, припухлость уменьшается. Без сомнения, это хороший знак. Для таких вещей требуется время, моя дорогая.

– В том-то и дело, милорд. Как раз времени у меня нет. Наши вещи покоятся на дне реки в карете. Их обязательно найдут и…

– Мои люди достали их, едва рассвело, – прервал он. – Вы найдете их у себя в комнате… немного промокшими, но это поправимо. Слуги обо всем позаботятся.

Бэкка от удивления потеряла дар речи.

– Я… я не знаю даже, что сказать, милорд, – пробормотала она. – Я ваша должница.

– И думать забудьте, – возразил он. – Ради удобства своих гостей так на моем месте поступил бы каждый радушный хозяин. Все! Давайте больше не будем к этому возвращаться. Даю слово, если вашей горничной понадобится хирург, я лично за ним съезжу. Вы мне верите, миледи?

Разве могло быть иначе, после того как он спас их? И как она могла сомневаться в его искренности, ведь он столько сделал, чтобы завоевать ее доверие? В глубине души Бэкку непреодолимо тянуло к таинственному мужчине, сидящему напротив. Она не хотела себе в этом признаваться, но он обладал какой-то сверхсилой, даром влюблять в себя… Это делало его поистине неотразимым – особенно учитывая ее практически полное отсутствие опыта общения с противоположным полом. Возможно, причиной этого был его иностранный шарм или то, что он первым из мужчин обходился с ней так учтиво. А может, виной всему неуловимая печаль, которая проскальзывала в его взгляде? Но что бы это ни было, в ней все замирало, стоило ему заговорить или окинуть ее изучающим взглядом. Его власть росла, и она решилась на отчаянную попытку спастись. Как только Мод поправится, она уедет, чтобы никогда больше не встречаться с графом Клаусом Линдегреном. Но почему ей невыносима даже мысль об этом?

– Миледи? – снова обратился он к ней.

– К-конечно, милорд, – произнесла она слабым голосом. – Вы чрезвычайно добры. Простите меня. Это все потому, что я не знаю, как следует вести себя в сложившейся ситуации. Но я не смогу вздохнуть свободно, пока не окажусь вне досягаемости отца.

– Всего-то? Вы находитесь вне досягаемости вашего отца с того момента, как переступили порог Линдегрен Холла, mittkostbart.

– Вы уже второй раз так обращаетесь ко мне, милорд, – заметила она. – Что значат эти слова?

Он улыбнулся, и лучики его улыбки согрели ей душу.

– Всего лишь ласковое обращение, – сказал он. – Простите мою фривольность, но я не смог сдержаться. Учитывая то, как строго регламентированы в вашей стране отношения между мужчиной и женщиной, не сочтите эти слова за оскорбление. Там, откуда я родом, все иначе. На иностранном языке это выглядит менее дерзко, но поскольку вы меня разоблачили, я вынужден покаяться, что и делаю с величайшим почтением. Вы… как бы лучше выразиться… драгоценны, миледи. Я сказал это по-норвежски, шведский язык недостаточно благозвучен.

Кровь застучала у Бэкки в висках. Она уже жалела, что спросила. Никто до этого не называл ее драгоценной. И снова что-то затрепетало внутри, отчего по телу, включая самые потаенные места, разошлись волны неги и блаженства. Она заерзала в кресле, чтобы хоть как-то унять это чувство. Когда она наконец осмелилась взглянуть на него, он улыбнулся еще шире. Он был похож на маленького мальчика, которого поймали, когда он таскал печенье из банки. Несмотря на неловкость, которую ей пришлось пережить, ее сердце готово было растаять.

– О-о-о… – сказала она, чувствуя, что в горле пересохло.

И тут он, откинув голову назад, захохотал – весьма довольный собой, как ей показалось. И как ему ни шел смех, но отсутствие морщинок на волевом лице говорило о том, что смеяться ему приходится нечасто. Внезапно она поняла, что выгоревший на солнце завиток, прочертивший его каштановые волосы спереди, был такого же цвета, что и брови, – не золотистым, не седым, а скорее серебряным. Он напоминал странное сияние, которое исходило от графа, когда он впервые заглянул в окошко кареты. Это было поразительно! Ей никогда не доводилось видеть ничего подобного.

– Вы надо мной смеетесь, – надула она губки.

– Нет, mittkost... миледи, – произнес он сквозь смех. – Смею вас уверить, что нет. Вы слишком обворожительны. Я уже так давно не наслаждался общением с таким… скромным созданием, как вы. Надеюсь, я правильно сказал – это единственное слово, которым я осмеливаюсь выразить свои мысли, чтобы не оскорбить вашу добродетель. Мой английский все еще несовершенен.

– Это подходит больше всего, и не только это, милорд, – сказала Бэкка.

От жара, которым пылали ее щеки, Бэкка зажмурилась. Она с ужасом представила себе их цвет, и это все только усугубило.

Он собрался было ответить, но в столовую вошел лакей, и их взгляды обратились к нему. При виде этого человека Бэкку бросило в дрожь. Казалось, что у слуг в Линдегрен Холле есть привычка появляться ниоткуда. Она замечала это за Улой и Анной-Лизой, а теперь еще и этот человек с каменным лицом. Но не это заставило ее похолодеть от ужаса и выронить вилку из рук. Сам облик этого человека говорил об опасности.

– Олаф, что случилось? – спросил граф.

Его обворожительная улыбка погасла, и Бэкка задрожала.

– Там человек хочет с вами увидеться, милорд, – доложил лакей. – Барон Гильдерслив. Я проводил его в зал.

Бэкка сдавленно ахнула и вскочила с места. Хозяин тоже поднялся, жестом останавливая ее.

– Я знала, что он найдет меня! – воскликнула она. Граф обошел стол и обнял ее за плечи.

– Вас пока еще никто не нашел, миледи, – сказал он. – Взгляните на меня, mittkostbart.

Пальцем он приподнял ее подбородок, чтобы встретиться с ней взглядом. Какие же у него завораживающие глаза – глубокие, цвета морской волны! Она готова была утонуть в этом сверкающем море…

– Мы ждали этого. Теперь настало время полностью довериться мне. Все будет хорошо, вот увидите.

Он проводил ее до порога.

– Отведи леди наверх в ее покои, – велел он лакею. Затем обратился к Бэкке: – Тс-с-с, ни звука. Идите за Олафом. А я взгляну на нашего визитера.

## Глава 4

Клаус приосанился и вошел в зал, где его ожидал дородный, безупречно и по последней моде одетый мужчина, в котором угадывалось некоторое сходство с дочерью. Правда, ограничивалось оно лишь цветом волос, напоминающих золотистое пламя, хотя у отца и посеребренных сединой на висках, и глазами, цвет которых представлял собой нечто среднее между зеленым и карим.

Барон Гильдерслив, скрестив руки на груди, сосредоточенно изучал вид за окном через ажурную кованую решетку.

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросил Клаус.

– Если вы хозяин поместья, то да.

– Разрешите представиться, граф Линдегрен к вашим услугам. – Клаус щелкнул каблуками гессенских сапог и склонился в легком поклоне.

– Барон Седрик Гильдерслив. Давайте сразу перейдем к делу: я ищу свою дочь Рэбэкку. Она путешествует с горничной и недавно должна была проезжать здесь. По крайней мере, об этом говорят записи в журнале, сделанные на постоялом дворе, где она наняла карету. Она несовершеннолетняя, да к тому же еще и беглянка, сэр. Я хотел бы найти ее прежде, чем она успеет впутаться в неприятности и серьезно себе навредить, путешествуя без мужского присмотра.

– Я искренне вам сочувствую, но не понимаю, какое это может иметь отношение ко мне, сэр, – ответил Клаус.

– Я же только что сказал, – нетерпеливо буркнул барон. – Мне доподлинно известно, что она должна была проезжать здесь. По этой дороге можно проехать в карете, а поскольку ваш дом – единственное жилище, находящееся в непосредственной близости от дороги, то с моей стороны было бы неосмотрительно не осведомиться, не видели ли вы ее.

– Я бы с радостью сказал, что видел, – ответил Клаус, – но, к сожалению, это не так. Я сам только вчера поздно вечером приехал из-за границы в это поместье на лето вместе с прислугой. Не хотите ли присесть? Простите за бестактность, но вы немного раскраснелись. Я могу предложить вам освежиться – чай или что-нибудь… покрепче, прежде чем вы возобновите поиски.

Барон сделал отрицательный жест рукой.

– Спасибо, не нужно, – сказал он. – Я должен идти. Согласно записи в журнале смотрителя станции, она направляется в Плимут, где, глупышка, наверняка сядет на корабль, направляющийся в одному Богу известном направлении. Я должен перехватить дочь до того, как она взойдет на борт.

– Жаль, что я ничем не могу вам помочь, барон Гильдерслив, – сказал Клаус как ни в чем ни бывало, – но, как уже сказано, я только приехал и…

– Да, да. Не буду вас больше задерживать, – нетерпеливо перебил его барон. В дверях он вдруг остановился и обернулся. – И все-таки… Вы уверены, что не видели ее? – спросил он, прищурившись.

Клаус рассердился.

– Это уже оскорбление! – воскликнул он. – Я предложил вам – заметьте, абсолютно незнакомому человеку – из сострадания к вашему положению воспользоваться моим гостеприимством и передохнуть, если вы неважно себя чувствуете, а вы вместо благодарности обвиняете меня во лжи, сэр!

Барон примирительно развел руками.

– Дело не в этом, – сказал он. – Во мне прочно укоренилось недоверие к… иностранцам, милорд. На то были свои причины, но это уже совсем другая история, и, боюсь, у меня нет времени ее рассказывать. Я всего лишь обезумевший от горя отец. Я встревожен и, боюсь, буду и дальше поступать безрассудно, пока не верну ее. У вас есть дети, милорд?

– Насколько я знаю, нет.

– Иначе бы вы меня поняли. Рэбэкка обещана в жены порядочному, солидному джентльмену. Лучшей партии не сыскать, но она, очевидно, считает иначе и хочет это доказать, пойдя мне наперекор. Но все, что она может этим продемонстрировать, сэр, это лишь собственную глупость. Я собираюсь убедиться в том, что никто не покусился ни на ее жизнь, ни на честь, и мне все равно, скольких это может задеть.

– Тогда не буду вас задерживать. Мой человек проводит вас, сэр.

Появился Олаф, жестом приглашая гостя к выходу. Барон наспех поклонился и последовал за ним.

Клаус подождал, пока захлопнется входная дверь, затем бросился к окну и сквозь решетку наблюдал, как барон Гильдерслив усаживается в двуколку и приказывает кучеру трогаться. Повозка выскочила с окольной дороги на главную, наперерез ползущему по ней экипажу. Тишину утра нарушили крики. Оба кучера выскочили и принялись яростно размахивать руками. Из окна двуколки высунулась трость барона и принялась описывать в воздухе бешеные круги, понукая лошадей.

Ни один экипаж не сдвинулся ни на йоту, и Клаус затаил дыхание. Меньше всего ему сейчас нужен был гость, пострадавший в аварии. Тем более такой гость, да еще когда наверху прячется его дочь. Этот мужчина был типичным sassanach[4], своим чванством и высокомерием полностью оправдывая это пренебрежительное прозвище. Это и многие другие выражения вошли в лексикон Клауса за время его пребывания среди шотландцев. Клаус не винил девушку за желание сбежать от такого отца. И сдобрил свою мысль рядом крепких словечек на шведском.

Запряженные в повозки лошади били копытами и вставали на дыбы, оба кучера с трудом их сдерживали. Не понятно, сколько бы еще так продолжалось, но показался третий экипаж, двигающийся с юга к месту столкновения. Это все и решило. Двуколка барона резко вильнула в сторону, съехав правыми колесами в кювет, пропахала борозду в размытой дождем земле, объехала затор и скрылась за углом, обдав остальные оба экипажа грязью из-под колес.

Клаус облегченно вздохнул. Он подождал, пока повозки разъедутся, каждая в своем направлении, и только тогда отошел от окна. Сейчас барон вряд ли вернется – его приезда следует ожидать, когда он узнает, что Рэбэкка так и не доехала до Плимута. В реке найдут карету, а это слишком близко от его дома. Будет проведено расследование, что ему нужно меньше всего. Поэтому от кареты нужно избавиться. Есть только один способ сделать это, но он может быть осуществлен только с наступлением сумерек. Он знал точно – дело не терпит отлагательств. Он должен принять решение и сделать это как можно скорее.

Из комнаты Бэкки не было видно дорогу, окна смотрели на лес, что делало ожидание еще более томительным. Она живо представила себе отца, взбирающегося по винтовой лестнице, чтобы силой вытащить ее из дома. Сердце рвалось из груди, в горле пересохло. Неужели граф предаст ее? В случае необходимости отец мог быть очень убедителен. Сложно представить, что он мог наговорить. А если ему удалось убедить графа в своей правоте, и граф сам передаст ее отцу в руки? Это было весьма вероятно, учитывая их с графом столь недолгое знакомство.

Несмотря на скудный опыт общения с мужчинами, она успела изучить друзей отца и пришла к выводу, что мужская солидарность – страшная сила и двое мужчин всегда найдут общий язык. Она принялась мерить шагами комнату, но застыла на месте, заслышав стук в дверь. И только когда постучали во второй раз, она смогла пересилить себя и подойти к двери.

Нет, судя по стуку, это был не отец. Он бы кричал и ломился так, что дверь ходуном ходила, готовая сорваться с петель. Она распахнула дверь навстречу Клаусу Линдегрену, на губах которого сияла лучезарная улыбка. Он поклонился и протянул руки ей навстречу. Она со вздохом облегчения бросилась в его объятия, не задумываясь о том, что это может быть неверно расценено. К тому же это было сделано из лучших побуждений – чтобы ее успокоить, привести в чувство. Но она не была готова к урагану эмоций, которые захлестнули ее в этих сильных объятиях. Она чувствовала обвившие ее руки, твердые и горячие. Воображение некстати нарисовало его стоящим обнаженным над водопадом. Эта картина уже не в первый раз всплывала перед ее глазами. Какой-то неясный гул кружил ей голову, и только его крепкие руки не давали ей упасть… нежно убаюкивали… будили в ней неведомое ранее ощущение женственности. Внезапно она почувствовала себя распустившимся цветком. Такие чувства были постыдны, недопустимы. Также как и ощущение его набухающей плоти. Она напряглась, упершись обеими руками в его грудь.

– Вот видите, mittkostbart, – сказал он невозмутимо и отстранил ее, словно только что не был возбужден и не возбудил ее. – Я же говорил, что все обойдется.

– Он ушел? – спросила она, мужественно выдерживая взгляд этих невероятных глаз. И едва не ахнула. Они были с серебряными прожилками!

Он кивнул.

– Все закончилось, миледи.

– Он вернется, я знаю! – воскликнула она. – Когда не найдет меня…

– Тс-с-с… Даже если и так, я пошлю его искать вас дальше. – Он нахмурился. – Вы дрожите.

Проведя руками по ее плечам, Клаус взял ее руки в свои и поднес к губам. Он наградил ее медленным, нежным поцелуем, чувственным и глубоким. Бэкке следовало его оттолкнуть, но она не сделала этого – просто не смогла. Его теплое дыхание растопило тело, она не чувствовала ног. Казалось, прошла вечность, прежде чем он отстранился и заглянул ей в глаза. Мог ли он читать мысли? Да! Наверняка мог. Он снова нахмурился, а она не знала, куда девать глаза.

– Я зашел слишком далеко. Простите меня, – сказал он, отпуская ее руки. – Я постоянно забываю о царящей здесь… строгости нравов. Совсем не так, как у меня… на родине. Я смутил вас. Подобное объятие в моей стране не исполнено того смысла, который приписываете ему вы, англичане. Там, откуда я приехал, вы бы уже называли меня Клаусом – и никто не счел бы это фамильярностью, особенно после того как я спас вам жизнь.

– О, я не могу!

– Быть может, вы согласитесь хотя бы мысленно…

– Мысленно, милорд?

– Да. Всякий раз, думая обо мне… не могли бы вы мысленно произносить мое имя?

Такая просьба показалась ей странной, однако она кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза. Почему у нее возникло ощущение, что она согласилась на нечто постыдное?

– В некоторых культурах спасение жизни означает, что спаситель получает власть над спасенным, несет ответственность за его безопасность и благополучие до конца своих дней. Разве не спокойнее от мысли, что вас есть кому оберегать – есть свой собственный хранитель души и тела на все времена?

– Мне это кажется немного… обременительным, – призналась Бэкка. – Ведь я буквально только что избавилась от одного такого «хранителя».

– О нет, mittkostbart, я не предлагаю себя в качестве…

– Конечно же, нет, милорд, – сказала она. Она не хотела, чтобы у него сложилось превратное мнение. – Это было бы неуместно, разве не так?

Он искренне рассмеялся.

– Не стоит спрашивать у меня о подобных вещах, – сказал он. – Мой ответ может вас шокировать. Но давайте прекратим этот разговор. Я не хотел вас обидеть. Все это сказано лишь для того, чтобы отвлечь вас от неприятных мыслей. Я понимаю… как вам сложно в этой ситуации, поэтому всеми силами стараюсь вас поддержать. Но, похоже, моя непринужденная беседа возымела прямо противоположный эффект. Не берите в голову. Давайте спишем это на радость оттого, что удалось так легко отделаться от вашего отца. Поразительно, как вы… не похожи. Если бы не пламя волос и не глаза, которые сейчас могут быть зелеными, а через секунду уже карими, мне было бы весьма затруднительно найти сходство между вами.

– У нас есть еще одна общая черта, милорд, – сказала она. – Это упорство. И так было всегда.

– Тогда, пожалуй, я составлю вам в этом компанию. Хотя после встречи с вашим отцом я бы с удовольствием исключил его из наших рядов. Именно благодаря упорству вы выбрались из кареты, миледи, и упорство поможет нам вместе преодолеть все испытания.

Бэкка весь день провела у постели Мод. Припухлость почти исчезла, но синяк остался. В основном девушка спала. Как-то она все же очнулась и узнала Бэкку, но снова провалилась в глубокий сон, стоило Анне-Лизе дать ей одну из своих настоек. Бэкка больше не видела Клауса – он не спускался ни к обеду, ни к ужину. Он исчез после их встречи на пороге гостиной, и остаток дня она провела в одиночестве.

С наступлением сумерек пришла Ула, задернула шторы и собралась было готовить Бэкку ко сну, но та наотрез отказалась. У нее были другие планы на вечер, а чтобы их осуществить, нужно было оставаться одетой. Бэкка объяснила свое нежелание ложиться спать книгой, взятой накануне в библиотеке внизу. Девушка сказала, что разденется сама, как только устанет читать, и отпустила служанку. Но стоило только Уле выйти, как она отложила книгу в сторону, потушила свечи и подошла к окну.

Раздвинув шторы, чтобы виден был освещенный луной лес, она уставилась на серебристую тропу и водопад, ниспадающий со скал в реку. Оставалось ждать. Пройдет ли он по этой тропинке снова? Если да, то она тайком отправится следом и узнает, что за обряд он там совершает.

Спустя некоторое время Бэкка устала стоять, придвинула к окну кресло и устроилась в нем. Ее тут же начало клонить в сон, и чтобы не заснуть, приходилось ежеминутно вскакивать с места. Только около полуночи ночное бдение было вознаграждено. Как и прошлой ночью, Клаус появился на тропинке – его ноги были окутаны мглой, а вокруг роились огоньки. Стараясь не терять ни секунды, она схватила пелерину, так как ночи были сырыми и прохладными, и вышла в холл. Там было пусто. Бэкка на цыпочках спустилась по лестнице и покинула дом незамеченной.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в обстановке, ведь она никогда раньше не бывала в этих местах. Ориентируясь на звук водопада и держась на безопасном расстоянии, девушка пробиралась по тропинке, стараясь не выпускать Клауса из виду. Его тело в свете луны казалось облитым серебром. Свечение подчеркивало его широкие плечи, узкую талию и плавный изгиб спины, делая акцент на упругих ягодицах и бедрах, словно увитых канатами мышц. Излучая свет, он ступал по устланной туманом земле.

На фоне первозданной природы он походил на небожителя. Сердце Бэкки учащенно забилось, по телу пробежала горячая волна, отчего она едва не упала на скользкий мох. Девушка наблюдала за чем-то сокровенным, не предназначенным для чужих глаз. Увиденное казалось почти сакральным, словно сама природа склонилась перед ним в благоговейном трепете. В лесу стояла мертвая тишина. Все застыло. И вдруг под ногами у нее хрустнула веточка.

Бэкка боялась пошелохнуться, глядя, как Клаус остановился и повернулся на звук, представ перед ней во всей неприкрытой красе. Она чуть не ахнула, сраженная увиденным. Он был великолепен! Она затаила дыхание и, казалось, не дышала, пока он не развернулся и не продолжил путь. Нельзя было допустить, чтобы ее застали в этом колдовском месте с ним. Только не после того, что произошло между ними ранее! Осторожно ступая, она постаралась идти медленнее.

Плоские, заросшие мхом камни образовали естественный спуск к водопаду. Клаус, не раздумывая, шагнул вниз, а Бэкка все не могла решиться. Если она пойдет за ним, то окажется как на ладони, а за туманом впереди не видно ничего, кроме редких скользких валунов. Она уже отошла от дома на приличное расстояние и если упадет или заблудится, то как найдет дорогу назад? Напряженно вглядываясь, она пыталась понять, что же находится впереди, там, где водопад впадает в реку. Сквозь завесу из пены и брызг проглядывало что-то темное. Именно туда и направлялся Клаус. Карета. Это была карета. Но стоило Бэкке моргнуть, как видение исчезло. Клаус тоже исчез, а вместе с ним и сонм призрачных огоньков. Может, это были те самые блуждающие огоньки из детских сказок? Невозможно! Она же никогда не верила в сверхъестественные силы! Значит, ей все это привиделось? Тоже нет. Еще секунду назад граф был здесь, а теперь исчез. Так легко и просто. Мгла тоже испарилась, открыв тропинку. Недолго думая, девушка принялась пробираться по поросшим мхом валунам вниз к реке, где еще совсем недавно виднелась разбитая карета.

Сколько Бэкка ни вглядывалась в залитую лунным светом гладкую поверхность, в пределах видимости не было ровным счетом ничего. В месте, куда упала карета, было слишком мелко, чтобы ее могло отнести течением вниз по реке. Это подтверждало и то, что их чемодан лишь слегка намок. И все-таки, куда же делась карета?

Она постояла немного и повернулась, чтобы взбираться наверх, туда, откуда спустилась, как вдруг носом к носу столкнулась с Клаусом. Вместе с ним вернулся и туман, который обвивал его обнаженное тело. Он не проронил ни слова и только, приоткрыв чувственные губы, смотрел на нее гипнотизирующим взглядом. В какой-то момент ей показалось, что он хочет ее поцеловать.

От неожиданности и нереальности происходящего из груди ее вырвался возглас, почти крик. Блуждающие огоньки были повсюду – они вспыхивали, мигали, касались ее! У нее закружилась голова, а пляшущие огоньки превратились в вихрь белых светящихся точек, туманивших взор. Теряя сознание, она снова вскрикнула и упала прямо в его распахнутые объятия.

## Глава 5

С первыми лучами солнца Бэкка застонала и очнулась. Она сидела в кресле, а голова ее покоилась на подоконнике. Во рту стоял привкус яблок и ромашки, но это сочетание почему-то отдавало горечью. Она тряхнула головой, прогоняя остатки сна. После ночи, проведенной на узком жестком подоконнике, голова у нее раскалывалась, и она, приходя в себя, снова застонала.

Неужели все это ей приснилось? Не может такого быть! Она была в лесу с Клаусом. Сердце ёкнуло. Его имя непроизвольно приходило на ум, стоило ей о нем подумать. Все, как он и обещал. Это настораживало. Случившееся не могло быть сном. Уж слишком реалистично все было – особенно он, обнаженный в тумане, когда она, испуганная его внезапным появлением ниоткуда, упала прямо ему на руки. Что происходило с ней тогда? Она никогда раньше не теряла сознания.

Дрожащей рукой она принялась разминать затекшую шею. Солнечный свет, проникающий через окно, больно резал глаза. Это не могло быть сном. Но если так, то почему сейчас светит солнце, если она ушла около полуночи? Разве могла она все это время быть в лесу? И как снова оказалась в кресле? В голове было пусто. Она ничего не помнила.

Подумать как следует ей не дали. Она еще растирала затекшие плечи, когда из гардеробной вышла Ула с комплектом свежего белья да так и застыла на месте. Она переводила взгляд с нетронутой кровати на Бэкку возле окна, с прошлого вечера не раздевавшуюся.

– О миледи! – запричитала она. – Только не говорите, что спали в этом старом неудобном кресле. А шторы… Шторы-то не задернуты! – спохватилась она. – Миледи, я же говорила, что нельзя оставлять окно на ночь открытым.

– Луна так прелестно освещала деревья, – сказала Бэкка, вставая, – что я не могла глаз отвести. Я… я даже не заметила, как заснула.

Ее слова звучали неубедительно, но другого объяснения придумать она не могла. Именно с этого места она в последний раз видела Клауса, шедшего по дорожке сквозь туман. Сейчас тумана не было, только невесомые облака водяного пара напоминали о далеком водопаде.

– Вы уже заглядывали к моей горничной? – поинтересовалась она, стараясь перевести разговор на другое, чтобы больше не возвращаться к вопросу о шторах. По крайней мере, теперь она знала, зачем понадобилось вводить это правило. Если хозяин Линдегрен Холла привык теплыми вечерами купаться обнаженным, зрители ему ни к чему.

Она слышала, что у шведов есть довольно странные купальные традиции – они даже возводят специальные постройки, где льют воду на раскаленные камни, а потом окунаются в пар. Ходят слухи, что они сначала хлещут себя березовыми ветками, чтобы на коже открылись поры, а потом, чтобы их закрыть, ныряют в бассейн с ледяной водой. Она наверняка застала Клауса за чем-то подобным. Она слышала еще, что шведы – искусные обольстители. А уж в этом-то она успела убедиться.

– Я только что от вашей служанки, – сказала Ула. – Она очнулась и хочет видеть вас. Поэтому я и пришла.

– Спасибо, Ула. Я сейчас же к ней пойду, только переоденусь. Принеси, если можно, мой завтрак туда. И извинись за меня перед хозяином, хорошо?

– Да, миледи, – сказала Ула, приседая.

Служанка занялась своими обязанностями: отодвинула кресло на угол персидского ковра и раздвинула шторы. Оставив Улу, Бэкка проскользнула в спальню Мод через гардеробную.

Лежащая под одеялом девушка выглядела изможденной. От шишки на лбу остался легкий след, но синяк по-прежнему был ужасным и темным. Бэкка с трудом сдержала горестный вздох. Робкая маленькая горничная выглядела сонной, словно ее чем-то опоили, – из-под полуопущенных век смотрели остекленевшие глаза, на губах играла вымученная улыбка. Краска отхлынула от ее лица, и теперь ей можно было дать куда больше тридцати. Бэкка улыбнулась, радуясь осмысленному выражению, которое появилось в ее взгляде, и стараясь скрыть беспокойство.

– Что с нами стряслось, миледи? – произнесла горничная голосом, напоминавшим шорох гравия.

– Во время грозы наша карета перевернулась, – ответила Бэкка. – Тебе изрядно досталось, да еще и я тебя придавила. А у меня юбка, на потеху графу, обернулась вокруг талии.

– Графу.

Бэкка кивнула.

– Графу Клаусу Линдегрену, шведскому дворянину. Это его дом. Он привез нас сюда после того, как карета рухнула в ущелье. Вытащив меня, он снова залез в карету, хоть она и висела на краю пропасти, и вызволил тебя, Мод. Я никогда раньше не видела ничего подобного! И только он успел выбраться, как карета сорвалась. За тобой ухаживает его домоправительница по имени Анна-Лиза. Отец был здесь, но уехал. Граф отослал его, однако он обязательно вернется, когда узнает, что мы так и не добрались до Плимута. Пока мы в относительной безопасности. Граф предложил взять нас под защиту. Так что, Мод, отдыхай и набирайся сил для дальнейшего путешествия. Мы не можем вечно злоупотреблять его гостеприимством.

– У меня ужасно болит голова, миледи, – сказала Мод. – И я так устала…

– Тогда слушайся Анну-Лизу, и она мигом поставит тебя на ноги.


В спальне вдоль камина шагал Клаус, сцепив руки на спине под фалдами изысканного фрака. Рэбэкка не спустилась ни к завтраку, ни к обеду. Не за горами был ужин. Напротив стоял Генрик и наблюдал за ним, покачивая седой головой. Даже не глядя, можно было сказать, что он недоволен, – как всегда, облик старейшин говорил больше, чем слова.

– Если она не придет, придется мне самому идти к ней, – сказал Клаус.

– Думаю, давно пора это сделать. Тем самым вы избавили бы себя от лишнего беспокойства.

– Да, но вообще-то я надеялся, что не придется…

– Не изволите поведать мне, что же такого вы сделали?

Клаус махнул рукой.

– Должно быть, она увидела в окно, как я спускался вниз, чтобы избавиться от кареты, – сказал он. – Во всяком случае, она проводила меня до самой воды. И видела, как я прохожу вместе с каретой. Когда я появился снова, на этот раз без кареты, то напугал ее – как, впрочем, и она меня, – и она упала в обморок.

– Замечательно!

Клаус нахмурился.

– Она наверняка решила, что это обман зрения. А что еще ей оставалось думать? Экипажи не растворяются в воздухе, не так ли? Я отнес ее назад в комнату и напичкал снотворным из ромашки с маком, которым Анна-Лиза сейчас поит горничную. Я усадил ее в кресло, из которого она следила за мной, и оставил в надежде, что она примет все случившееся за сон. Больше всего меня огорчило то, что пришлось оставить ее в жестком и неудобном кресле, когда рядом стояла такая мягкая кровать, устланная пуховыми перинами.

– А что с каретой?

– Она уже на другой стороне, – сказал Клаус. Старейшина возвел глаза.

– А что мне было с ней делать, Генрик? На прежнем месте оставлять нельзя, а у нас спрятать негде… Барон Гильдерслив вернется. Кроме того, когда карета не приедет в Плимут, начнется расследование. Компания по прокату экипажей вышлет своего агента на поиски. Они бы нашли ее в реке, а потом прочесали все окрестности в поисках пассажиров. Не говоря уже о кучере, которого мы похоронили. Ты не хуже меня знаешь, что любой ценой нам необходимо сохранить инкогнито. Карета исчезла. В Ином мире им ее не отыскать.

– Юная леди отнюдь не глупа, милорд. Вам нелегко будет убедить ее, что все это лишь плод воображения.

– Увидев еще парочку таких… снов, она сможет с легкостью списать все на богатое воображение, уж будь уверен. Взглянув на мой мир, как она сможет заявить, что он существует на самом деле, и не прослыть безумной? После Войны возможности смертных значительно ограничились, Генрик. Иной мир оказался потерянным и забытым – растворился в тумане времени. Мы превратились в сказки, в сюжет для мифов и легенд. Ни один здравомыслящий смертный не станет верить в потусторонний мир, но сны – совсем другое дело…

Генрик ахнул:

– Вы не посмеете!

– Еще как посмею, если будет необходимо… и когда наступит время.

– Тогда вы все ей расскажете?

Клаус усмехнулся.

– Сны довольно непредсказуемая штука, дружище, – сказал он. – Это грань между явью и ирреальным… И если эту грань перейти, не остается ничего невозможного. И ты сам напомнил мне, что условий не два, а три.

Бэкка весь день старательно избегала Клауса. Теперь она прислала свои извинения, но отказалась от совместного ужина, попросив, чтобы поднос с едой принесли в ее покои. Ей это так просто с рук не сойдет! Он не сочтет слабость после пережитого достаточно уважительной причиной для того, чтобы так долго не появляться в столовой. Тем не менее она боялась встречи с ним: если окажется, что все это не было сном, то она просто сгорит от стыда.

Совсем некстати в дверь ее гостиной постучали. Она догадалась, кто за дверью, и все внутри оборвалось. Он даже в дверь стучал как-то особенно ласково.

Она открыла дверь. На пороге стоял Клаус, держа в руках серебряный поднос с «кордиалом»[5], в котором плескалась пенистая жидкость сливового цвета и плавала веточка розмарина.

– Специально от… слабости, – сказал он с иронической усмешкой, которая заставляла ее сердце биться сильнее. Ничто в его поведении не указывало на то, что между ними произошло что-то предосудительное. И все же она чувствовала, что это «что-то» все-таки случилось. Все казалось таким реальным. Она до сих пор ощущала скользкую подстилку из мха под ногами и прохладные брызги водопада на лице.

– Что это? – спросила она, кивнув на бокал. Отстранившись, она позволила ему войти. Все приличия были соблюдены. За стеной Ула раскладывала ее ночную рубашку, задергивала эти проклятые шторы, разбирала постель, да и дверь между комнатами была открыта.

– Старое цыганское средство, – ответил он. – Медовый напиток с добавлением сладкого вина, рома, уксуса и воды, настоянной на розмарине. Лучше принимать перед сном. Присаживайтесь и выпейте. Этот дом наполнен травами, mittkostbart. He найдется человека, который разбирался бы в них лучше, чем Анна-Лиза. Ее умение лечить стало легендой.

Он поставил поднос на круглый столик и вытащил из бокала веточку розмарина.

– Позволите? – спросил он, направляясь к двери в спальню.

– Милорд?

– Я хочу положить это вам под подушку, – объяснил он, широко улыбаясь. – Говорят, что если веточку розмарина, вымоченную в этом напитке, положить под подушку юной леди, то во сне ей явится суженый.

Бэкка, стоя в дверях, смотрела, как он, кивнув Уле, которая наблюдала за ними, оставив свои дела, кладет веточку ей под подушку.

– Вот так! – сказал он, возвращаясь. – Приятных сновидений, mittkostbart. Надеюсь, теперь вы не променяете перину на жесткое кресло. Давайте присядем и немного побеседуем, прежде чем я оставлю вас наедине со сновидениями.

Бокал оказался в ее руке раньше, чем Бэкка успела это осознать. Опускаясь на кушетку, она смотрела, как он садится в кресло напротив, вытягивая ноги, как и во время их первой беседы. Мышцы бугрились под кремовыми бриджами. Ей уже приходилось видеть их… по крайней мере однажды. Это, несомненно, не было сном и предопределило события прошлой ночи. Как бы то ни было, думать об этом не хотелось. От одних только воспоминаний сердце начинало учащенно биться. Она ужаснулась, представив, какого цвета сейчас ее щеки, – у нее была очень светлая кожа, которая моментально становилась пунцовой.

– Выпейте, миледи, – сказал Клаус. – Вы не сможете оценить напиток по достоинству, пока он у вас в бокале.

Бэкка сделала маленький глоток.

– О боже! Он такой крепкий, милорд!

– Целебный напиток не может быть слабым, как вода. Вы хотя бы раз видели, чтобы водой лечили?

– Я думала… дело в том, что… я не привыкла к крепким напиткам, милорд.

– Я бы не назвал это снадобье крепким напитком, это просто лекарство. О, ну зачем же делать такое лицо? – рассмеялся он, увидев ее недовольную гримасу. – Как вы похожи на ребенка… Вы чудо, mittkostbart. He позволяйте жизни себя испортить. Невинность ценится превыше золота.

Возможно, так подействовал напиток или же врожденное любопытство, которое не раз играло с ней злую шутку, но Бэкка решила его испытать… для пущей уверенности. Хотя какая может быть уверенность с таким обаятельным, таинственным мужчиной, как граф Клаус Линдегрен?

– Я очень боюсь, что отец вернется, – призналась она. – Вы не знаете его так хорошо, как я. Он камня на камне не оставит… Рано или поздно карету на дне ущелья найдут, не могут не найти. И тогда…

Клаус поднял голову.

– Ее никто не найдет, – сказал он. – Я еще вчера утром, сразу после отъезда вашего отца, собственноручно вытащил ее из реки. Ее… разобрали на части. Части, которые нельзя будет использовать для моих экипажей, сожгли или закопали. Компания по прокату экипажей от этого не разорится, а для нас последствия такой находки могли бы быть весьма плачевны. Я уже говорил, что вы можете мне довериться, миледи. Со мной вам ничего не грозит. Клаус Линдегрен отнюдь не безгрешен, но он никогда не оставлял даму в беде.

Он говорил так искренне, к тому же она сама отчетливо видела… что-то невообразимое. Она тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения – перед глазами от снадобья и без того все плыло, – а что касается сомнений, то они так и не развеялись, даже после столь проникновенного монолога.

– С-спасибо, милорд, – выдавила она. Нельзя показывать, что она в чем-то его подозревает. И ей совсем не было страшно. Может, все из-за влечения к нему, которое уже бесполезно было отрицать? Возможно, именно поэтому с самого начала в его присутствии она чувствовала себя надежно защищенной.

– Я боюсь, что доставляю вам неудобство, – сказала она. – Вы только вернулись домой, и вдруг вам на голову свалилась беглянка с пострадавшей прислугой. Мне нельзя здесь оставаться… так будет лучше для нас обоих, милорд.

– Интересная ситуация, – задумчиво произнес он. – Вам здесь хорошо, миледи?

– Мне здесь… слишком хорошо, милорд. Но я хочу продолжить путь… прежде чем…

– Прежде чем что, mittkostbart.

В его голосе появилась волнующая хрипотца, которая словно языками пламени ласкала ее самые потаенные места. Этот мужчина мог возбуждать одними лишь словами. Где уж ей тягаться с таким покорителем женских сердец? Напиток развязал ей язык, и она обмолвилась о самом сокровенном. И как теперь взять свои слова назад, когда больше всего на свете она хочет снова оказаться в этих крепких, надежных руках?

– Я всего лишь хочу, чтобы мне не стало… слишком хорошо, – ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза.

– По опыту знаю, что среди друзей «слишком хорошо» не бывает.

– И все же мне нужно ехать, – повторила она, – как только Мод достаточно окрепнет. Я хочу поговорить с Анной-Лизой о ней, когда это будет удобно. Я почти все утро просидела с Мод. Припухлость сошла, но синяк выглядит довольно устрашающим. Надеюсь, это ненадолго. Но больше всего меня волнует ее апатия. Большую часть времени она спит – слишком много, на мой взгляд. Я знаю ее с детства, милорд, и, поверьте моему слову, сейчас она сама на себя не похожа.

– Утром непременно поговорите с Анной-Лизой о вашей служанке, – сказал он. – Бедная девушка смягчила ваше падение, миледи, но сама при этом упала крайне неудачно. Вполне естественно, что для ее исцеления понадобится время. Она идет на поправку, я сам это видел, и мы должны быть благодарны уже хотя бы за это. Да она скоро будет здоровее нас с вами! А как только она наберется достаточно сил, чтобы служить вам, я лично провожу вас до Плимута. Если вы еще не передумали ехать туда.

– Спасибо, милорд, но я не хотела бы настолько вас обременять. Я могу позволить себе нанять экипаж.

– Ах да, конечно. Но будет ли разумно привлекать к себе лишнее внимание? Наемные экипажи легко отследить. Боюсь, что это напиток так на вас влияет, миледи. Когда придет время, я доставлю вас в целости и сохранности туда, куда захотите. Но не сегодня.

Он поднялся, забрал пустой бокал и, взяв ее за руки, поднял с кресла.

– Мы уже достаточно долго беседуем, – сказал он. – Не хотелось бы испортить эффект от напитка, не так ли? Пусть Ула поможет вам… и засыпайте, mittkostbar. У вас впереди еще достаточно времени, чтобы подумать и принять решение.

Клаус поднес ее руку к губам и нежно поцеловал, одновременно пальцами лаская мягкую кожу ладони. От этих ласк у Бэкки вырвался легкий стон. Подобные ощущения были для нее так новы, так загадочны, что не могли не быть запретными. Она напряглась. Он постепенно вводил ее в мир чувственных наслаждений, и хотя она не совсем понимала, что происходит, но все же хотела, чтобы это длилось вечно. Он поднял голову, но руку ее не выпустил. В свете свечи его зрачки расширились настолько, что уже нельзя было различить цвет глаз – сплошное глубокое синее мерцание морской воды. Они стали темными и загадочными, и если бы она потеряла контроль над собой, то утонула бы в этом бездонном омуте.

– Спокойной ночи, милорд, – сказала она наконец, освобождая руку.

Клаус поклонился, щелкнув каблуками в одному ему свойственной манере.

– Приятных сновидений, миледи.

## Глава 6

– Куда мы идем? – пробормотала Бэкка. Клаус вел ее за руку. Она взглянула на свои босые ноги.

– Мои туфли… – воскликнула она.

– Они вам не понадобятся, mittkostbart, – сказал он. – Тс-с-с! Ведь мы не хотим никого разбудить, правда?

Какой странный сон! Она почти не чувствовала, как ноги касаются пола. Он вел ее вниз по винтовой лестнице и через черный ход в лес. Трава под ногами была прохладной и влажной от росы. По земле начал стелиться туман, и, взглянув вниз, Бэкка не увидела собственных ног. Туман клубился и обвивал лодыжки, словно лаская их, по мере того как они продвигались по тропинке. Странно, но больше нигде в лесу его не было.

В этот раз Клаус не был обнажен, только ноги его были босыми. Неужели он из чувства приличия решил приодеться по случаю ночной прогулки? Видимо, так оно и было, хотя с таким же успехом он мог быть и обнажен. Черные шелковые панталоны только подчеркивали бугрящиеся мышцы ног, ягодиц, бедер. На шее не было галстука, завязанного затейливым узлом, а верхние пуговицы рубашки из египетского хлопка были расстегнуты, открывая волоски бронзового цвета. Он не дал ей времени одеться. Легкая полупрозрачная ночная рубашка, сползающая с плеч, вряд ли была подходящим нарядом для прогулок с джентльменом под луной – разве только эта прогулка происходила во сне… Луна освещала все вокруг. Несмотря на прохладный туман, клубящийся у босых ног, она не замерзла. Ночь была душной и безветренной.

Казалось, что они ступили на заколдованную землю. Лесные создания, снующие то тут, то там, не издавали ни звука, однако создавалось впечатление, что отовсюду за ними наблюдают тысячи глаз – с деревьев, из тумана, из пляшущих вокруг, но недосягаемых огоньков. Они шли молча. Дойдя до водопада, Клаус развернул Бэкку лицом к себе.

– Добро пожаловать в мой мир, mittkostbart, – сказал он. – Существует ли музыка более прекрасная, чем та, что исходит от водопада?

Бэкка прислушалась и на самом деле услышала поющие голоса. Она принялась разглядывать серебристую сверкающую ленту, падающую с замшелых камней в реку, невесомые облака брызг, поднимающихся над рекой и пляшущих в сиянии луны. Внезапно она захлебнулась запахом тела Клауса, смешанном с чистым ароматом морских водорослей, сладкого салата и самого водопада. Она как можно глубже вдохнула в себя этот запах, и легкий стон сорвался с ее губ.

– Я собираюсь поцеловать вас, mittkostbart, – прошептал он, уткнувшись в ее волосы.

Бэкка заглянула в его глаза, кажущиеся в темноте бездонными. В них вспыхивали искорки, как будто морские обитатели поселились там и метались при свете луны. Его губы приближались – такие притягательные, желанные, манящие. И когда эта сладкая пытка стала просто невыносимой, он припал к ее губам нежным, сводящим с ума поцелуем. Бэкка застонала, ощутив прикосновение, а он проникал все глубже, искусно водя языком и дразня до тех пор, пока сердце бешено не застучало в груди, норовя вырваться наружу. Не ожидавшая подобного напора, она напряглась, словно от резкой боли, но не в силах была разрушить эти чары. А он тем временем пробовал ее на вкус, прижимая все сильнее. Как же долго в своих предрассветных фантазиях она мечтала об этих сильных руках!

Но во сне не существовало ограничений. О приличиях можно было забыть. Она могла позволить себе отдаться желаниям, бросить свое пробуждающееся тело навстречу запретным чувственным наслаждениям, которые сулили его объятия.

Умелые пальцы ласкали ее лицо, скользили по шее к плечам. Бэкка замерла, а ее ночная рубашка медленно сползала вниз, обнажая грудь навстречу туману, обволакивающему их, лесу, который укрыл их под своей сенью, воде с растворенным в ней лунным светом, которая ниспадала в реку, озаряя ночь дрожащим сиянием.

Он был гораздо выше ее. И красив как античный бог, восставший из тумана, со светящейся в лунном свете серебристой прядью волос. Эта серебристая полоска выделялась на его голове, напоминая водопад.

Он, пожирая ее взглядом, обхватил ладонями ее грудь, сначала одну, затем вторую, и ласкал пальцами соски, пока они не набухли. Застонав от удовольствия, он склонился и обхватил соски губами – посасывал, покусывал, играл с ними языком, заставляя ее кричать от удовольствия. Все сильнее прижимая ее, он застонал громче. Бэкка ахнула, когда он заставил ее провести рукой по своему затвердевшему мужскому достоинству. И ахнула снова, почувствовав, как он реагирует на ее прикосновения. Он нашел ртом ее губы и проглотил звук, слившийся с его гортанным стоном.

Внезапно она ощутила, что черный шелк куда-то исчез, а она касается горячей, возбужденной плоти. У нее упало сердце. Жар, рождающийся внутри, рвался наружу. Потерявшись и этом чуде, в огне неведомой ранее страсти, в колдовстве знойной ночи, она всеми силами пыталась выбраться из сна. Если, конечно, это был сон. Уж очень все походило на явь…

Вдруг его голос отдалился. Словно невидимые руки увлекли сто прочь. Она потянулась к тому месту, где он стоял, но руки се сомкнулись в воздухе, а не на живом создании из плоти и крови. Свет начал меркнуть. Куда исчезла луна? Где руки, державшие ее так нежно, так отчаянно? Остался только запах, щекочущий ноздри, окутывающий и наполняющий ее. Он проходил сквозь нее, словно ветер, хотя в лесу не ощущалось ни малейшего дуновения. Затем из отдаленного уголка сознания воображаемый ветер принес глубокий, нежный голос:

– Спите, mittkostbart, – прошептал он. – Это все… пока что.

Пошатываясь, Клаус спустился по винтовой лестнице и буквально вывалился через черный ход наружу, оставив дверь открытой настежь. Леди Рэбэкка Гильдерслив была в целости и сохранности доставлена в свою постель, одежда ее ничуть не пострадала, но это не было его заслугой. Ненавидя себя за то, что сделал, и за то, чего едва не сделал, он шел, спотыкаясь, по дорожке в лес, издавая звериное рычание, которое будило птиц и заставляло взмывать в небо. При его приближении лесные жители разбегались. Даже блуждающие огоньки покинули его, когда он, сойдя с тропы, прошел по высокой траве к водопаду, упал на колени и принялся бить кулаками по замшелым валунам – пока ладони не превратились в липкое зеленое кровоточащее месиво. Его всегда гордо развернутые плечи сотрясались от сухих рыданий до тех пор, пока их не коснулась чья-то рука. Тогда он поднял голову и сквозь слезы, застилающие глаза, взглянул на Генрика, стоящего над ним.

– Уходите, ваше высочество, – сказал старейшина. – Это слишком для одной ночи.

– Я же запретил называть меня так! – взорвался Клаус.

– Кто здесь может нас услышать?

– Не в этом дело. Делая это здесь, ты можешь оговориться и на людях.

– Этой ночью все желания особенно сильны, – заметил старейшина. – Так бывает всегда, когда всходит полная луна и остается очень мало времени. Вы знаете об этом, милорд. Что за представление вы устроили? Что вы хотели этим доказать?

– То, что я властен над собственными желаниями.

– А вы сделали… это?

– Это наверняка произойдет, – отрезал Клаус, глядя на старейшину. В его глазах все еще стояли слезы. – Но не так скоро. Тот напиток, что я дал ей… Она думала, что спит, Генрик. Этого я и добивался. Я хотел показать ей наш мир, но при этом не очень шокировать. Я не ожидал, что она так быстро раскроется передо мной, и не думал, что она подпустит меня так близко. Она обычно отдергивает руку, когда я из учтивости просто целую ее. Находясь в сознании, она бы никогда не позволила мне подобных вольностей. Ведь она леди.

– Я предупреждал вас о последствиях таких снов. Она явно отвечает вам взаимностью, по крайней мере в мыслях. А чего вы ожидали? Вы пробудили ее к жизни. Это всегда так бывает при первом пробуждении в девушке женщины – даже у смертных. Да на большую удачу даже рассчитывать не приходится. Я не понимаю, в чем проблема.

– Потому что ты не на моем месте, Генрик! Она невинна, безупречна!

– Плод уже созрел, пора его сорвать, как и все остальные до нее, – сказал старейшина. – Для ваших целей она идеально подходит, с этим не поспоришь. Почему бы вам просто не взять ее и покончить с этим, как делали это все Фоссгримы с незапамятных времен? Только не говорите, что не хотите ее, я видел достаточно.

– Именно потому, что я ее хочу, я не могу взять ее, Генрик. Это все оттого, что я жажду жить внутри нее, хотя и не должен. Это испытание не для нее, а для меня.

– И что дальше? Вы не можете сказать ей, кто, точнее что, вы на самом деле. Что вы существуете между двумя параллельными мирами смертных и фэйев. Что вы должны жить только в пределах того водопада, который нарекли своим. Что вы должны ходить туда каждый день, в противном случае вас ожидает смерть. И в каждый брачный период, то есть каждое поколение, брать в это священное родовое место смертную женщину. А может, вы расскажете ей, что во время близости будет зачат ребенок, мальчик, которого ей придется растить самой, и что она никогда больше вас не увидит? И что ее сын, когда вырастет, тоже отправится на поиски водопада и будет делать то же, что и вы, его отец и принц, чтобы сохранить ваш род?

– Даже если я и решусь ей все это рассказать, то уж явно не так холодно и цинично, Генрик.

– Вы не единственный в истории нашего народа, кто сделал то, о чем вы сейчас думаете. За примером далеко ходить не надо. Последствия такого поступка известны. Боги вряд ли потерпят, если сын вслед за отцом станет отступником. Безвременная кончина вашего отца как кара за измену должна заставить вас передумать.

– Откуда тебе знать, о чем я думаю?!

Генрик вскинул руки и отступил на шаг.

– Да, я не знаю! – воскликнул он. – Даже не говорите мне об этом! Лучше мне не знать. Мне любопытно лишь одно. Чем смертные женщины так отличаются от остальных?

– Я не знаю, но раньше со мной такого не было. Когда наступало время плодить потомство, я делал это, повинуясь чувству долга. И это было всего лишь физиологической потребностью. Ни сердце, ни чувства не имели к этому ни малейшего отношения.

– Сердце, вот как! – произнес старейшина с отвращением. – Вы слишком долго жили среди смертных. Если бы вы приходили сюда лишь тогда, когда наступает время исполнить свой долг, как это делают остальные… Но нет! Вы проводите здесь, в физическом мире, больше времени, нежели в астральном, к которому принадлежите.

Клаус вскочил и побрел к водопаду. В нем он искал утешения. Он приходил сюда всякий раз, когда нуждался в поддержке и опоре, как ребенок, который хочет прильнуть к материнской груди. Это был ритуал, старый как мир, обряд, старый как фьорды, из которых задолго до него вышли старейшины. Он будет нежиться в его объятиях, пока безлунная предрассветная мгла не призовет его в «реальный мир», как говорят смертные. Таковы были Фоссгримы.

– Скорее, дружище, – сказал он, исчезая за сияющей лентой воды, – дело не в том, что я слишком долго живу среди них, а в том, что я просто слишком долго живу.


Бэкка, разбуженная первыми лучами солнца, зевнула и потянулась. Запах Клауса был повсюду. Она вспомнила свой сон, и он тут же занял все ее мысли. Ей стало невыносимо от терзающих душу противоречивых чувств – удовольствия и раскаяния. Она уткнулась лицом в подушку. Все, что ей успело присниться за время пребывания в Линдегрен Холле, выглядело пугающе реалистично. После последнего она вся трепетала от сладостной истомы, мечтая снова ощутить на себе изучающее прикосновение его губ и рук.

Она сунула рукой под подушку и достала веточку розмарина. Она пахла древесиной, странными составляющими лечебного напитка и… Клаусом. Она положила веточку на место и провела руками по телу, по которому не так давно блуждали его руки, касаясь ее груди, живота и бедер. Внезапно прохладный ветерок пробежал по коже, покрывая ее мурашками, и Бэкка буквально подпрыгнула на кровати. Если это был только сон, то почему ее живот до сих пор ноет от ощущения все сильнее прижимающегося его мужского естества?

Ее сердце учащенно забилось, кровь ударила в виски. Разве мог после сна остаться синяк? Она свесила ноги с кровати. Нет, ошибки быть не могло. Синяк был настоящим. Да и все остальное не внушало доверия.

Вошла Ула и помогла ей одеться к завтраку. Бэкка заметила, что молоденькая служанка бросает на нее косые взгляды, и, даже не глядя в зеркало, могла сказать, что щеки ее пылают. Но она больше не собирается сидеть взаперти! Она спустится к завтраку и посмотрит, какого цвета он после так называемого сна. Но сначала нужно привести себя в порядок.

– Как самочувствие моей горничной сегодня? – спросила она, сидя за туалетным столиком, в то время как служанка укладывала ей волосы.

– Не жалуется, миледи, – сказала Ула. – Она идет на поправку, можете не сомневаться. Вечером Анна-Лиза разрешит ей ненадолго встать с постели.

– Хорошо! – сказала Бэкка. – Я посижу с ней. Я хотела бы обменяться парой слов с Анной-Лизой, перед тем как спущусь к завтраку. Позовите ее, пожалуйста.

Горничная дернула шнурок звонка, и домоправительница тут же показалась на пороге, словно ждала за дверью, когда же ее пригласят. Манера слуг в Линдегрен Холле неожиданно появляться и исчезать, мягко говоря, раздражала. Но сейчас Бэкке это было только на руку: она должна успеть спуститься к завтраку и встретиться с Клаусом, пока ее смелость не пропала.

– Я хотела узнать, как обстоят дела у моей горничной, – сказала она домоправительнице, склонившейся в реверансе.

– Вчера вечером хозяин предупредил меня, что вы будете спрашивать, – сказала Анна-Лиза, – и я должна сказать, что она уверенно идет на поправку, миледи.

– Прекрасная новость! – воскликнула Бэкка. – И когда она достаточно окрепнет для путешествия?

– Этого я не могу сказать, миледи. Она только сегодня ненадолго встанет с постели. Все зависит от того, насколько гладко будет идти выздоровление. Хозяин не велел мне говорить, что она здорова, до тех пор, пока она не окрепнет настолько, чтобы прислуживать вам в дороге. Он отдал очень строгое распоряжение на этот счет.

– Он не велел говорить, что она здорова? – переспросила Бэкка. – Так это ваш хозяин, а не вы, ее сиделка, определяете, когда моя горничная выздоровеет и я смогу покинуть Линдегрен Холл?

Кровь снова ударила ей в виски, на этот раз уже от злости. И это после того, что она приложила столько усилий, чтобы вернуть щекам нормальный цвет! Вот досада! Графу Клаусу Линдегрену придется любоваться ее лицом цвета помидора.

– Мы еще посмотрим!

– О нет, миледи, – принялась оправдываться Анна-Лиза. – Хозяин хочет как лучше, печется о вас… и о вашей горничной. Его слово закон в этом доме, чего бы это ни касалось. Разве в ваших домах… я имею в виду, в домах английских дворян… не так?

– Достаточно того, что здесь все «так». Уклонившись от рук Улы, которая собиралась вплести ленты ей в волосы, Бэкка вскочила.

– Спасибо, Ула, хватит! – бросила она. – Пойду как есть. Непричесанная. – И повернулась к домоправительнице: – С сегодняшнего дня больше никаких отваров. Мод к ним не привыкла и, по всей видимости, плохо воспринимает. Они вызывают у нее вялость и слабость. Природа – лучший лекарь. Я, а не вы или ваш хозяин, буду решать, когда она оправится и сможет продолжить путь. Она на моей ответственности, а не вашей, и уж никак не вашего хозяина. Теперь, простите, я пойду и скажу ему то же самое!

Не обращая внимания на поклон Анны-Лизы и сдавленный возглас Улы, Бэкка стремительно промчалась по коридору и сбежала по винтовой лестнице так, словно у нее были крылья.

В тот момент, когда она резко затормозила на пороге, Клаус стоял у буфета, накладывая себе еду. Он повернулся, оставил тарелку и улыбнулся ей.

– Доброе утро, миледи! – сказал он. – Полагаю, вы хорошо спали?

– Нет, милорд, я спала плохо, – отрезала Бэкка. – Пробуждение тоже было не из лучших.

– Мне очень жаль слышать это, – сказал он, нахмурившись. – А я надеялся…

– На что вы надеялись, милорд? Что сможете держать меня здесь столько, сколько вам заблагорассудится? Я только что говорила с Анной-Лизой…

– Это она вам так сказала? – перебил он. Пройдя к столу, он поставил на него тарелку с омлетом, помидорами, сосисками и тминными булочками с сыром, но сам остался стоять.

– В этом не было необходимости. Я и сама не слепая. Мод хоть и идет на поправку, но с каждым днем все больше слабеет. У нее пустые, стеклянные глаза. Бог ее знает, что она видит. Потому что в те короткие минуты, когда она приходит в себя, много не разглядишь. Даже ребенку ясно, что ее опаивают. Я хочу, чтобы все эти травяные отвары прекратились сейчас же! Я уже сказала об этом Анне-Лизе и сейчас говорю вам, поскольку только что выяснилось, что именно вы, а не она, решаете, когда мне можно будет покинуть Линдегрен Холл.

– Не хотите позавтракать со мной? – спросил Клаус ровным, мягким голосом, который всегда действовал на нее безотказно. Но не в этот раз.

– У меня пропал аппетит, милорд. Так что же? Вы не хотели бы объясниться?

– Если не хотите есть, по крайней мере присядьте, потому что мне уже порядком надоело стоять. Да и еда остывает.

Бэкка надулась и буквально упала на стул за противоположным концом стола.

– Спасибо, миледи, – сказал он, усаживаясь подчеркнуто аккуратно. – Я был бы очень признателен, если бы вы все-таки поели. Невежливо есть одному в вашем присутствии. Или пусть Олаф принесет вам кофе, согласны? Если нам предстоит поспорить, то давайте хотя бы вести себя как цивилизованные люди.

До этого момента Бэкка и не подозревала, что в комнате вместе с ними находится Олаф. Или он вошел только что?

Она окинула его скептическим взглядом. Очередное таинственное появление?

Клаус подал знак слуге, и тот наполнил ее чашку. Нет, ну какая наглость! И почему он всегда так действует на нее? Может, этот странный шведский граф, к которому слуги обращаются как к королевской особе, на самом деле волшебник?

– Вас никто не держит здесь насильно, – сказал он, берясь за вилку. – Я просто поступаю так, как велит совесть. Я хочу убедиться, что вы в хороших, надежных руках, прежде чем отпускать вас в мир, который таит много опасностей в лице мужчин, которые могут причинить вам вред. Я всего лишь выполняю свой долг хозяина и джентльмена.

– А настойка?

Он вздохнул и отложил вилку – изо всех сил стараясь не терять самообладание, отметила про себя Бэкка, наблюдая за ним. Ему не нужно было ничего говорить, но она знала, что он скажет, и внутри у нее что-то оборвалось. В глубине души она надеялась, что все ее подозрения окажутся беспочвенными. Надеждам ее, по всей видимости, не суждено было оправдаться.

– Вы абсолютно правы, – сказал он. – Я велел Анне-Лизе поить вашу горничную лекарствами до тех пор, пока она окончательно не восстановится после травмы. Ей было очень больно, миледи. Я не позволю ни одному живому существу рядом со мной страдать от боли, если этого можно избежать. Ей не давали ничего вредного, только безобидные травы, которые приносили покой, а тело ее тем временем восстанавливалось собственными силами. Мои… люди мастера в искусстве исцеления. Они непревзойденные знатоки лечебных трав, в этом им нет равных. Вам же наверняка не сказали, что доза постепенно снижалась, иначе она просто не смогла бы сегодня подняться с кровати. И я уже распорядился, чтобы Анна-Лиза прекратила давать ей свои снадобья. – Он указал на ее чашку. – Ваш кофе остынет.

– Я хочу уехать, милорд, – сказала Бэкка. – Сейчас же. Здесь происходит что-то… постыдное. Если вы действительно джентльмен, каким хотите казаться, то не станете меня удерживать.

Клаус замер.

– Вы сделали мне больно, миледи, – сказал он.

И на его лице отразилась такая мука, что Бэкка отвела глаза. Его страдания казались столь неподдельно искренними, что ей почти стало стыдно за то, что она так резко поставила его перед фактом… Почти, но не полностью. Она так и не забыла свой сон, хотя всячески старалась о нем не думать. Она даже рада была, что новые переживания на некоторое время отвлекли ее от тяжелых мыслей о прошедшей ночи.

– Ваш отец к этому времени, должно быть, уже добрался до Плимута и узнал, что вы туда так и не доехали, – продолжал он. – Мы оба знаем, что он вернется и, как вы выразились, камня на камне на пути у себя не оставит. Я уже говорил, что провожу вас, как только вы решите ехать, – если, конечно, вы будете готовы отправиться в путь. Вы действительно считаете, что разумно ехать по той же дороге, по которой он будет возвращаться? Будет ли осмотрительно допустить, чтобы меня застали в дороге вместе с вами, и это после того, как я утверждал, что в моем доме вы не появлялись? Такое открытие, а оно неизбежно, повлечет за собой конфликт, возможно дуэль. Я не приемлю жестокости, тем более по отношению к пожилому человеку. Но всего этого удастся избежать, если вы останетесь здесь, а заодно и дождетесь, пока ваша горничная полностью придет в себя и сможет вам служить, когда наши пути разойдутся. Будьте благоразумны, mittkostbart.

И как этому человеку удавалось делать так, что самые нелепые обстоятельства выглядели вполне естественно? У него явно был дар к этому, она же подобным похвастаться не могла. Она вообще во многом ему проигрывала, как становилось ясно со временем. На первый взгляд он был прав, а его доводы настолько логичны, что придраться не к чему, но интуиция подсказывала совсем другое. Этот загадочный мужчина уже сломил ее волю и проник в ее сердце. Оставаясь здесь, она рискует уже душой.

– Как вы отнесетесь к тому, если я все же попрошу, чтобы ваш конюх немедленно запрягал лошадей? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Я прикажу ему сделать это.

В воздухе повисла напряженная тишина.

– Вы действительно хотите этого, mittkostbart? Неужели вы совсем мне не доверяете? Разве я когда-нибудь причинил вам вред?

Бэкка обхватила голову руками.

– Я… я не знаю, – простонала она.

Клаус поднялся из-за стола, подошел к ней и заключил в свои объятия. Неожиданно для себя Бэкка не стала даже сопротивляться. Сильные руки, прижимающие ее к мускулистой груди, были самой заветной мечтой!

И это был не сон. Лучи солнца проникали сквозь решетки на окнах, зайчиками плясали на стенах и белой льняной скатерти. Этот свет ослеплял и не позволял думать. Чистый запах, исходящий от него, щекотал ноздри. Он действовал как наркотик, притягивал ее, искажал восприятие. Ни один мужчина не должен иметь столько власти над женщиной…

– Доверьте мне свою бесценную жизнь еще ненадолго, mittkostbart, – прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы.

В его голосе слышалось желание, что притягивало ее еще сильнее. Теперь ей уже хотелось ему верить. Сердце бешено стучало в груди, под персиковым платьем из муслина. Внезапно что-то шевельнулось внизу и прижалось к раздраженному потайному уголку ее тела, который помнил еще предыдущее касание. Если это был не сон, то что могло быть то?

Упершись обеими руками Клаусу в грудь, она решительно оттолкнула его и, не сдержав вырвавшийся из груди стон, выбежала из столовой.

## Глава 7

– Миледи, подождите! – закричал Клаус, бросаясь за ней.

Она уже почти достигла лестницы, когда он резко развернул ее лицом к себе. В ее карих глазах блестели слезы, от одного вида которых ему самому захотелось плакать. Он не мог думать ни о чем, кроме как о том, что они появились по его вине.

– Нам нужно во всем разобраться, – произнес он, подталкивая ее в зал напротив.

И так было ясно, что она не до конца верит, что все случившееся ночью было просто сном. Ему нужно было каким-то образом переубедить ее, чтобы они могли продвигаться дальше. Проклиная себя за то, что поддался зову плоти, не смог противостоять безумию брачного периода и зашел слишком далеко, он усадил ее на кушетку и сел рядом.

Если бы прошлой ночью он был в своем естественном состоянии, все могло быть гораздо хуже, особенно учитывая то, что она отвечала ему взаимностью. Когда наступал брачный период, для фэйев не существовало правил приличия, этических и моральных принципов, соображений о пристойности. У них был свой кодекс – эротичный, чувственный, сексуальный, недоступный простым смертным. Обе его ипостаси сейчас вступили в схватку между собой, но каким бы ни был итог, одно он знал точно: он не может ее отпустить. Не сейчас, когда она дала понять, что разделяет его чувства. Не сейчас, когда эти чувства возникли у него самого.

– Прошлой ночью мне приснился сон, милорд. Если, конечно, это был сон… – сказала она. – И я хочу знать, был ли это действительно сон, потому что в противном случае я унизила себя, а вы, сэр, не джентльмен!

– Розмарин у вас под подушкой… – произнес Клаус с деланным безразличием, надеясь, что притворство удастся ему лучше, чем ей. – Иногда от него бывают весьма смелые сны, mittkostbart. Это он всему виной. Кто его знает, что было прошлой ночью… может, колдовство. Мне лестно, что вам, по всей видимости, пригрезился я. Но если мое воплощение в вашем сне перешло границы дозволенного, приношу свои извинения. Наверное, нужно было положить эту веточку себе под подушку. Я прошлой ночью спал чрезвычайно крепко, и мне ничего не… снилось.

Как же очаровательно ее щеки залились краской! Причем не только щеки. Румянцем покрылась и шея, привлекая внимание к мягким округлостям, что таились ниже. Больше всего на свете ему хотелось сейчас к ним прикоснуться. Он в очередной раз проклял брачное безумие, которое раскаленными клещами сжимало пах. Он поерзал, заскрипел зубами, стараясь не обращать внимания на капли пота, выступившие на лбу, и боль. Но все было бесполезно – она распаляла в нем животную страсть. Как же ему хотелось прижать ее к себе, но момент был неподходящий! Борясь с похотью, стиснув зубы и затаив дыхание, он ограничился лишь тем, что взял ее за руку.

– Вы изволите поведать мне свой сон? – спросил он.

– Нет! – воскликнула она. – Я хочу уехать, милорд. Я буду решать, когда Мод сможет продолжить путешествие. Не вы. И не Анна-Лиза.

– Да будет так, mittkostbart, – сказал он примирительным тоном. – Поступайте, как сочтете нужным. – Он рисковал, но что еще оставалось делать? – Проведите возле нее сегодняшний вечер. Если почувствуете, что она готова, я тут же отвезу вас, как и обещал.

– И больше никаких травяных отваров?

– Никаких.

– Это касается и меня, милорд.

Он шутливо поднял руки в знак капитуляции.

– Ничего крепче хереса. Даю вам слово. Она запнулась, не зная, как сказать.

– Милорд, вы гуляли в лесу прошлым вечером? – решилась она наконец.

Он помедлил с ответом.

– Я гуляю по лесу каждый вечер, – сказал он. – Мне нравится… как вы это называете… приобщаться к природе. Мне это помогает расслабиться и напоминает о родине, по которой я так скучаю. Но больше всего я наслаждаюсь одиночеством. Я очень ценю личное пространство, миледи.

– Я не… ходила туда… с вами?

– Вам наверняка это приснилось, mittkostbart.

Она покраснела, и его сердце учащенно забилось. Как же она была очаровательна с пылающими щеками и рыжеватыми завитками волос, в которых запутались солнечные лучики! И как она была прекрасно сложена! Ему довелось увидеть, что прячется под мягким муслином ее платья. Он вкусил ее прелести, его искренне позабавила невинная пугливость, с которой она встречала его ласки. Хотя сейчас лучше об этом не думать, иначе он не сдержится! Но первобытные инстинкты из Иного мира настойчиво взывали к нему. Времени оставалось все меньше. Луна скоро пойдет на убыль. До того как она снова станет полной, он должен принять решение. Почти через две недели он должен совокупиться и исполнить свой долг… в который раз… либо быть с позором изгнанным, отвергнутым своим родом, обреченным жить и умереть как простой смертный. Таким будет приговор Трибунала. И то, что он был принцем, не значило ровным счетом ничего. Среди Фоссгримов не было такого понятия, как первородство. Всегда найдется кто-то, готовый занять его место с благословления старейшин. У него было меньше месяца, чтобы завоевать ее сердце и доверие, будь он смертным. И всего мгновение, чтобы взять ее как принц Фоссгримов. Он должен был держать ее здесь до тех пор, пока не примет окончательного решения. А значит, воздержаться от того, что он делал в порыве страсти в ее якобы сне. Внезапно на него снизошло озарение.

– Я знаю! – воскликнул он от радости громче, чем обычно. – Я покажу вам! У вас, как бы это лучше сказать, страсть к лесу, не так ли? Мне слуги сказали.

– Милорд?

– Вас заинтриговал лес и водопад в нем. Может, вы захотите посмотреть, за что я его так люблю? Я бы с удовольствием показал вам. Может, вы составите мне компанию сразу после того, как навестите вашу горничную? В предзакатных сумерках, но до наступления темноты, естественно, – поспешно добавил он. – Он поистине прекрасен в лучах заката. Но боюсь, идти туда одной не совсем безопасно. Брызги и стелющийся туман делают спуск скользким. Я сам как-то оступился на покрытых мхом валунах. Да еще и ваш отец… Если вас кто-то и держит в заточении, то это он. Вы не смеете выходить из дома при свете дня, зная, что он караулит где-то неподалеку. Но в час, когда сумерки опускаются на кроны деревьев, вы будете в безопасности… со мной.

– Я… я не знаю, милорд, – уклончиво ответила она.

– Я всего лишь хочу показать вам это место таким, какое оно на самом деле, чтобы вы смогли отбросить свой сон в сторону и увидеть истинное положение вещей. Грань между миром и реальностью очень тонкая. Я не позволю ложному впечатлению от увиденного во сне испортить красоту этого дивного места. И тем более очернить меня в ваших глазах, соглашайтесь!

Она по-прежнему молчала.

– Вы не доверяете мне, – сказал он, отвечая на свои же слова. – Знали бы вы, как невыносимо для меня, миледи, расплачиваться за поступки призрака из ваших снов!

– Откуда вам знать, что мой призрак нуждается в наказании, если вы не он? – отрезала она.

– Это и так понятно. Ваши пылающие щеки, mittkostbart, прямое тому доказательство. Если вы не может обойтись без дуэньи, то я прикажу Уле пойти с нами. Это вас устроит? Вы должны простить мне незнание этикета. Как я уже упоминал, в моей… стране подобные формальности соблюдаются не столь строго. Если я где-то и допускаю оплошности, то лишь потому, что еще не успел до конца выучить ваши правила. Которых, между прочим, великое множество.

– В этом нет необходимости, – сказала Бэкка.

– Означает ли это, что вы не хотите привлекать Улу? Или вы просто не хотите со мной пройтись?

– Просто я не меньше вашего переживаю, что сон окажется явью, милорд, – ответила Бэкка. – А может, даже больше.

– То есть вы до сих пор боитесь, – догадался он.

– Да, – вздохнула она. – Но не столько вас, милорд…

Бэкка хотела сказать: «Я не столько боюсь вас, сколько себя, милорд», но не стала этого делать. Она покинула графа, чтобы все утро терзаться сомнениями, стоило ли принимать его приглашение.

Ула и Анна-Лиза помогли Мод перебраться в кресло, стоящее в спальне, и принесли сюда же подносы с обедом для нее и для Бэкки. Суп-жюльен, маленькие горячие рулетики а-ля Дюше, печеные груши и заварной крем. Мод поклевала, как птичка. Потребовалась помощь Бэкки, чтобы разделаться с супом. Мод только отщипнула кусочек рулета, а на груши и крем сил у нее уже не хватило. Бэкка почти ничего не ела, у нее пропал аппетит. Клаус был прав, Мод еще не готова к путешествию. В том, что она идет на поправку, сомневаться не приходилось: шишка на лбу сошла полностью, синяк тоже постепенно исчезал. Больше всего Бэкку беспокоила ее апатичность. Возможно, перестав принимать травяные отвары, девушка быстрее наберется сил. Она просто обязана это сделать, ведь от этого так много зависело! Если они задержатся в Линдегрен Холле надолго, то она уже не в состоянии будет уехать отсюда… от него.

Поначалу она решила, что его неотразимость в том, что он стал первым мужчиной, обратившим на нее внимание. Возможно, поначалу так оно и было, но сейчас чувство к Клаусу Линдегрену стало несоизмеримо глубже. Помимо внешности, в этом мужчине привлекала его загадочность. Вероятно, все дело в окутывающей его ауре таинственности, или виной всему грусть во взгляде пронзительных глаз цвета морской волны. Но больше всего ее восхищало то, что он был человеком чести и истинным джентльменом – даже несмотря на то, что отказывался понимать обычаи английской аристократии. Изысканность, которой щеголяли английские господа, воспитывалась в них с детства, они были ей обучены. Но тому, чем обладал Клаус Линдегрен, обучить было невозможно – с этим нужно было родиться. В нем не было манерности, присущей большинству знакомых ее отца. Быть галантным для него было также привычно, как и дышать. Чтобы вести себя любезно, ему не требовалось прилагать усилия, а нужно было всего лишь оставаться самим собой. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности… пока не увидела тот сон.

Аура таинственности завораживала и притягивала ее, как пламя мотылька, но она старалась соблюдать дистанцию. Она никогда прежде не общалась с опытными мужчинами. И это ее пугало. Она знала, что не сможет устоять перед его напором, но словно бабочка летела к обжигающему огню.

С наступлением сумерек Клаус прислал за ней. Она полвечера не могла выбрать, что надеть на совместную прогулку, и в результате остановилась на платье из муслина с завышенной талией, рукавами-«фонариками» и умеренным вырезом, которое было удобным и в то же время выглядело достаточно нарядно. Она решила не брать шаль, так как вечер обещал быть теплым. Ее наряд годился и для ужина, который должен был последовать сразу за прогулкой.

Она взяла его под руку, и они пошли по дорожке. Над землей клубилась жемчужная мгла. Натыкаясь на ползучие растения, она словно выбирала, какие из них укрыть, а какие обойти своим вниманием. По мере их приближения шум воды становился все более отчетливым и манящим. Окрашенный лучами заходящего солнца в алый цвет, водопад выглядел потрясающе! Бэкка не смогла сдержать восторженный возглас.

– Разве я не говорил, что он великолепен? – спросил Клаус, накрывая ладонью ее кисть, покоящуюся у него на сгибе руки. От него исходили сила и тепло, длинные тонкие пальцы поглаживали ее руку.

– В моей стране водопады священны, – продолжал он. – Шведы преклоняются перед ними, как перед святынями, у каждой из которых свой дух-покровитель. Идите сюда. Присядьте, и я поведаю вам историю, которую рассказывают наши старейшины.

Он подвел ее к поваленному дереву, постелил свою куртку, чтобы она могла присесть, а сам, вытянувшись в высокой траве, оперся локтем на бревно и так лежал, изучающе глядя на нее. И почему его глаза казались такими синими? Синее не придумаешь. А их выражение! Этот взгляд заменял самые крепкие объятия. Его глаза и губы улыбались, и волны сладостной дрожи хлынули ей в душу.

У этого человека был дар завораживать взглядом и покорять улыбкой.

– Это будет правдивая история или вымысел, милорд? – поинтересовалась она.

– Это уже вам решать. Духи-покровители, о которых я уже говорил, называются Фоссгримами. Это неземные существа мужского пола, которые обитают в водопадах и охраняют их. Когда они только появились, то по размерам уступали мужчинам-людям. Но время шло, их род постепенно вымирал, и боги наградили их таким телосложением, чтобы они могли вступать в союз с женщинами-людьми и тем самым продолжать свой род. Фэйи всегда стремились завладеть миром смертных. Это было сродни зависти, которую низшие классы испытывают к аристократам.

Бэкка слушала его, не перебивая.

– Вместе с новым телосложением духи получили способность пересекать рубежи миров, – продолжал он, – и с наступлением брачного периода Фоссгрим приходит сюда из Иного мира, чтобы занять свой водопад, завлечь смертную девушку и соблазнить ее. Он может жить, как простой смертный, за пределами своего водопада, но только в непосредственной близости от него. Он черпает из него силы. У него есть только месяц, чтобы осуществить свою миссию, выполнить свое предназначение. В противном случае он навсегда останется в мире смертных и никогда больше не вернется в астральный мир. Он обречен жить и умереть, как простой смертный. За привилегии надо платить.

Бэкка завороженно слушала каждое его слово. Ей никогда раньше не рассказывали эту легенду. Он говорил так проникновенно, что собрал вокруг себя лесных жителей, которые затаились неподалеку под сенью леса и, казалось, были потрясены также сильно, как и она.

– А если девушка воспротивится? – спросила она.

– Перед чарами Фоссгрима, замешанными на похоти брачного периода, устоять невозможно, mittkostbart, – сказал он. – Смертная женщина считает за счастье отдаться ему, и во время близости они зачинают сына, который, пока не вырастет, ничем не отличается от обычного смертного. Возмужав, он получает способность путешествовать между мирами. Он становится бессмертным Фоссгримом, который должен найти свой водопад в мире людей и, как и его отец, выполнить свой долг, продолжить род.

– А что будет с его матерью? И с созданием, которое его зачало? – спросила Бэкка.

Ей показалось, или Клаус действительно вздрогнул? Похоже, так оно и было. Он слишком близко к сердцу принимал свои легенды. Наверное, ей не стоило называть главного героя созданием.

– Он помогает ей растить ребенка?

– Нет, – сказал Клаус. – Сразу после совокупления он возвращается в Иной мир – астральный мир фэйев, который существует в параллельной плоскости с миром людей… и никогда больше с ней не встречается.

– Ваши шведские предания все такие печальные, милорд? – спросила Бэкка. – Женское сердце – не игрушка. Мне кажется, ваши соотечественники склонны все драматизировать. Или это полное пренебрежение к женщине рождает такие истории? Я слышала, шведы славятся тем, что ведут себя довольно… агрессивно с женщинами.

Клаус ничего не ответил. Он поднялся, стряхнул прилипшие к бриджам травинки.

– То есть вы для себя уже решили… – сказал он. Протянув руку, он помог ей подняться и взял свою куртку.

– Милорд?

– Я с самого начала предупредил, что вам решать, правда это или вымысел, – пояснил он. – Очевидно, вы решили.

– Конечно! Что же это еще, если не фантазии? Однако вы так проникновенно рассказали мне эту историю, милорд, что будь я лишена умения мыслить логически, то поверила бы вам безоговорочно.

Он улыбнулся и предложил ей руку.

– Иногда логическое мышление подобно оковам, mittkostbart, – заметил он. – Оно ограничивает наше воображение, наш дух. Подумайте о том, кто в свое время создал эту легенду. Его ум не знает границ.

– Мама и гувернантка в детстве читали мне сказки, – задумчиво сказала Бэкка. – Они были такими забавными, но не имели ничего общего с действительностью – с настоящей действительностью, понимаете? Хотя были времена, когда…

– Да? – Он заметно нервничал и ловил каждое ее слово.

– Были времена, когда я хотела, чтобы так было и в жизни. Понимаете? Заколдованные земли, феи с прозрачными крылышками, которые водят хороводы при луне… – Она рассмеялась. – Однажды гувернантка соорудила крылья из проволоки и кусков сетки, приколола их к моему платью и отпустила меня в сад порезвиться среди бабочек. Мне всегда было интересно, бабочки ли это. Или настоящие феи перелетают с цветка на цветок?

– Очаровательно, – пробормотал Клаус.

– Зачем вы рассказали мне эту легенду, милорд? – спросила Бэкка.

Он пожал плечами.

– Чтобы вас развлечь… и дать представление о культуре моей страны. А вам понравилась сегодняшняя прогулка по лесу? Я сумел прогнать вашего призрака туда, где ему и положено быть?

– Д-да, милорд.

Чтобы не задерживаться на этом дольше необходимого, она не стала говорить, что призрак не только не исчез, но еще более окреп.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Теперь, когда я поделился с вами частью своей родины, я хотел бы, чтобы вы прониклись ею не только на словах, но и на практике.

С этими словами он вытащил из кармана небольшую раковину, ярко-розовую снаружи и перламутровую внутри. Она уютно покоилась на его ладони.

– Держите ее вот так, – сказал он, прикладывая раковину к ее уху.

Почувствовав прикосновение холодной раковины, она невольно отпрянула.

– Не-е-ет, – прошептала она.

– Не бойтесь… Лучше послушайте. Слышите? Это голос северного моря… моря моей родины. Я привез ее с берегов Швеции, чтобы она напоминала мне о стране, которую я люблю даже в изгнании. Вот, возьмите ее. Она рассчитана на изящное ушко. Видите, как она прекрасно подходит вам?

Зачарованная, Бэкка вслушивалась в то, что на самом деле напоминало шум прибоя. Она улыбнулась. И раковина действительно была словно подогнана под ее ухо. Прошло немало времени, прежде чем она протянула ее Клаусу.

– Нет, – сказал он. – Это вам, mittkostbart, в память обо мне, когда вы… отправитесь в путь. Всякий раз, когда будете слушать, как колышется грудь могучего океана, вспоминайте обо мне, бедном графе из далеких земель, который не оставил вас в беде, и улыбайтесь… вот как сейчас, хорошо?

– Но я не могу принять такой дорогой подарок, – запротестовала Бэкка. – Как же северное море будет вас утешать, если я заберу его себе?

Она энергично помотала головой, отчего ее локоны разметались, и, немного помешкав, с неохотой протянула подарок назад.

– Нет… я не могу его принять.

Клаус взял ее руку в свою и сомкнул ее пальцы на раковине.

– У меня есть еще, mittkostbart, – произнес он с ласковой улыбкой. Ей показалось, что в его глазах цвета морской волны блеснули слезы. – Я выбрал эту, потому что знал, что она идеально повторяет форму вашего ушка и благодаря этому как нельзя лучше подойдет вам. Пожалуйста, возьмите. Теперь мой дом здесь, и меня будет согревать мысль о том, что эта маленькая раковина нас объединяет… Словно мы вместе, даже когда порознь. Сделайте это для меня, ладно? Я не хочу, чтобы вы меня забыли.

– Сомневаюсь, что я когда-нибудь вас забуду, милорд, – призналась она, отводя взгляд, чтобы не видеть странное выражение его глаз. Откровенное заявление, но ведь так оно и было. Разве она смогла бы его забыть? Она сунула руку в боковой разрез платья, вытащила маленький кармашек на ленте, прикрепленной к лифу, и положила в него раковину.

– Хорошо! – воскликнул он и повел ее по дорожке назад, туда, откуда они пришли. – Пора возвращаться. Темнеет, да и кухарка будет сердиться, если мы опоздаем к ужину. Ей так редко приходится готовить для гостей.

– Спасибо, милорд, – сказала Бэкка. – Вы очень добры. Теперь, когда водопад остался позади, тот сон стал казаться ей чем-то далеким. Да и вообще…

– Это удовольствие в первую очередь для меня, – ответил Клаус. – Но я вынужден просить, чтобы вы пообещали мне, что никогда не придете сюда в одиночку. Ради вашей же безопасности.

Бэкка рассмеялась.

– Почему? – полюбопытствовала она. – Вы боитесь, что я встречу одного из ваших Фоссгримов?

– Кто знает, mittkostbart, – пробормотал он. – Кто знает…

## Глава 8

Что на этот раз, милорд? – спросил Генрик, помогая Клаусу переодеться к ужину в черный фрак. Его синяя куртка тоже подошла бы, но после того как он полежал в лесу, на ней остались пятна от травы.

– Не торопи меня. Для подобных вещей необходимо время, – сказал Клаус, облачаясь во фрак.

– Как раз временем, милорд, мы не располагаем. Что вам мешает? Вы желаете ее, она также явно желает вас. Какие могут быть осложнения? Вы могли бы сделать все до рассвета и передать ее в руки отцу, а мы тем временем покинем этот негостеприимный мир. Она при этом не пострадает. Он уже нашел ей жениха. Ей не придется растить отпрыска в одиночку, в отличие от многих других, если, конечно, вас это волнует. Все предельно просто. Чего же вы медлите?

Клаус повернулся к нему.

– Не думаю, что смогу так просто ее оставить, – бросил он.

Он не мог прожить без нее и часа, что уж говорить о вечной разлуке. После того как он держал ее за руки, целовал ее грудь, отведал мед ее губ, ее кожи, мысль о расставании стала для него невыносимой.

– Она проникла внутрь меня, Генрик. Я чувствую ее у себя внутри, как будто она стала частью меня. Она двигается со мной, дышит со мной, возбуждает меня, мучает меня. И как после этого я могу оставить ее и жить с этим целую вечность?

– Чем дальше, тем тяжелее.

– Это уже невыносимо тяжело. Желание, которое я испытываю к этой женщине, сильнее, чем желание возродиться.

– О! – воскликнул старейшина в отчаянии. – Или вы забыли, что я несу ответственность за вас? Подумайте о том, какое наказание меня ждет, если я это допущу.

– У тебя есть варианты, Генрик.

– Я слишком стар для вариантов, милорд. Я слишком привязался к своему бессмертию. Жить вечно, не боясь смерти, выслужить себе место среди высших за Золотым пределом. В моем возрасте это важно как никогда.

– Вечная жизнь может… затянуться, дружище.

– Вы приняли решение. Тогда нам ничего не остается, кроме как ждать нового полнолуния, и…

– Я еще не решил окончательно, Генрик, – прервал его Клаус. – Остается еще один вариант. Или ты забыл?

– Мне слабо верится, что он сможет что-то серьезно изменить…

– Согласен. Но разве, принимая судьбоносное решение, мы не должны рассмотреть все варианты?

– Должны, но я сомневаюсь, что она согласится перенестись в наш мир, чтобы хотя бы мельком взглянуть на то, что ее там ожидает, и уж тем более не согласится пережить все это всерьез. Но пусть даже вы уговорите ее остаться там вместе с вами. Вы действительно думаете, что с наступлением нового брачного периода она будет просто сидеть сложа руки и смотреть, как вы, исполняя свой долг, возвращаетесь в мир людей и делаете ребенка другой женщине? Вы грезите! Этому не бывать. Милорд, это люди\ Они относятся к фэйам как к выдумке, персонажам забавных детских книжек. Межвидовое сходство исчезло давным-давно, когда они предали нас. Мелкие стычки, которые люди устраивают между собой и громко называют войнами, всего лишь капля в море по сравнению с Великой битвой между людьми и духами! Возможно, она постарается как-то приспособиться. У людей короткая память – все, что выходит за рамки их понимания, они называют сказками. Но мы ведем хроники поколений, и вам об этом хорошо известно. Летопись ведется с незапамятных времен, именно поэтому многие из нас до сих пор столь безжалостно третируют людей. И после этого вы все также уверены, что ее примут у нас с распростертыми объятиями? Или вы в погоне за любовью вообще потеряли способность о чем-либо думать?

– Во всяком случае, попробовать стоит, – сказал Клаус.

– И как вы себе это представляете? Ведь вы не можете просто взять ее за руку и перевести на другую сторону. Вы пытались подготовить ее своим рассказом, а она по-прежнему не в состоянии понять, где заканчивается сказка и начинается быль. Даже несмотря на ваши ораторские изыски.

– Генрик, ты что же, шпионил за нами?

– Я всего лишь пытаюсь вам помочь. Мы все до единого шпионы. Такова наша сущность. И мы отлично к этому приспособлены. Ха! Еще скажите, что это не вы проникли в первую же ночь в спальню к миледи и разглядывали ее спящую. Так что не вам меня упрекать. Ладно, оставим это. Она больше не согласна пить отвар из трав, а по собственной воле ни за что не отправится в реальность, в существование которой даже не верит. Расскажите мне, как вы собираетесь показать ей наш мир.

– Отвар она больше принимать не станет, это правда, но ты забыл об эльфийском вине. Его она выпьет, тем более что вместе с ней его буду пить и я, причем из того же кувшина. На меня оно не подействует, но это один из способов приоткрыть завесу, которым наш род всегда пользовался, чтобы перевести смертных через черту. Ты действительно стареешь, Генрик. Ты перешагнешь через Золотой предел раньше, чем успеешь это осознать, дружище. Не могу поверить, что ты забыл об эльфийском вине.

– Я не забыл, милорд, – вздохнул старейшина. – Я надеялся, что удастся обойтись без него. Стоит ей его выпить, как желание остаться с вами станет неодолимым и не покинет ее никогда.

– Да, я настолько эгоистичен, что не хочу, чтобы она меня забыла. Если не удастся заполучить ее, то пусть у меня будет хотя бы это.

– У меня просто сердце разрывается, глядя на вас, милорд, – сказал старейшина. – Любовь, – скривился он. – Наш аналог этого чувства представляется мне куда более гуманным. У нас оно осознанное и не такое моногамное, как эта дикая, всепожирающая болезнь, которая подчиняет себе разум и рвет сердце на куски. Это нецивилизованно. А в итоге… стоит ли она всего этого?

– Это сугубо твое мнение, – сказал Клаус. – Кроме того, это то, без чего я не могу теперь жить ни здесь, ни там.

Бэкка едва притронулась к устрицам, и Олаф уже собирался подавать голубя. Дело вовсе не в еде: все было очень вкусно, но у нее отсутствовал аппетит. На противоположном конце стола Клаус во всю наслаждался пищей. Почему же она не могла расслабиться и последовать его примеру? Кроме угрозы возвращения отца, у нее не было повода для волнений. Клаус старался изо всех сил помочь ей, но ее не покидала мысль, что происходит что-то неправильное.

– Вам это не по душе, миледи? – спросил Клаус, откладывая вилку. – Вы и кусочка не попробовали.

– Еда отменная. Очень жаль, милорд, что я не могу отдать ей должное. Но у меня совершенно нет аппетита.

– Вас что-то… беспокоит?

– Меня многое беспокоит, – сказала Бэкка. – Но с этим ничего не поделаешь.

– Вы имеете в виду здоровье вашей горничной?

– Да, милорд.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Она не готова к дальнейшему путешествию, в то время как мне нужно уехать до возвращения отца. Отсюда все мои переживания, милорд. Так что не принимайте их на свой счет. Вы были очень добры, за что я искренне благодарна вам, но мое будущее висит на волоске, пока я здесь.

– Лучшее, что вы можете сделать, миледи, это дождаться, пока ваш отец придет и уйдет. Уехав прямо сейчас, вы рискуете столкнуться, когда он будет возвращаться сюда. Вы должны это понимать. С другой стороны, мы даже не знаем, вернется ли он вообще, ведь он уже был здесь и не нашел вас. К тому времени, как ваша горничная полностью поправится, вам уже можно будет не бояться случайной встречи с отцом. Я вижу, как вам не терпится, но эта… вынужденная задержка – для вашего же блага. Поверьте, я сумею достойно встретить вашего отца, если он все же надумает вернуться. Доверьтесь мне, mittkostbart, я желаю вам только добра.

– Простите, но мне не хотелось бы, чтобы вы впредь так меня называли. Я не могу допустить подобной близости.

Она согласилась на это раньше, будучи уверенной, что ничего особенного из-за этого не случится. Она скоро уедет, а пока подобное теплое обращение грело ей душу. По правде говоря, она до сих пор втайне любила сладкую дрожь, которая, достигая самых потаенных уголков, пробегала по телу всякий раз, когда он произносил эти загадочные слова со своим волнующим акцентом. Но поскольку ее отъезд откладывался на неопределенный срок, да еще после того как приняла в подарок ракушку, она не хотела давать ему надежду, сознавая, что между ними ничего не может быть.

– Что? С каких это пор обращение «моя драгоценная» кажется для вас обидным? Оно ничуть не интимнее, чем «моя дорогая» или «дорогая леди». Чрезмерная чопорность вашего этикета меня угнетает и утомляет.

Он откинулся на стуле и нахмурился, всем своим видом показывая, что огорчен.

– Я не могу обращаться к вам по имени. «Леди Рэбэкка» чересчур громоздко, и зная, что вы предпочли бы «Бэкка», именно так я обращаюсь к вам в мыслях. «Миледи» – слишком безлико, а обстоятельства, при которых мы познакомились, формальными не назовешь. Как по мне, то спасение жизни как нельзя более располагает к близости. Пусть наградой за это мне послужит ваша снисходительность. Уже то, что я произношу это на своем языке, а не на вашем, должно помочь вам побороть смущение. Мне же это дает возможность быть собой – говорить то, что я хочу, а не то, что предписывают ваши правила. Ваше общество весьма лицемерно в словах и помыслах. Мы, шведы, гораздо более раскованны, чем англичане.

– Очень хорошо. Но раз так, то, наверное, можно… – сказала Бэкка устало. Много шума из ничего. Все равно у нее нет шансов его переспорить. Говорить комплименты было для него также естественно, как дышать. Что бы она ни говорила, он все равно будет называть ее по-своему. Но все же она решила объясниться, хотя он наверняка и так знал, чем вызвана ее просьба.

– Я просто не хочу давать вам надежду, принимая ухаживания, которые в определенный момент могут приобрести сомнительный характер, – пояснила она.

– Что вы, mittkostbart, я совершенно не нуждаюсь в том, чтобы мне давали надежду, – рассмеялся он. – Вы драгоценное создание, чьи шарм и грация меня пленили и вдохновляют!

Сердце Бэкки учащенно забилось. Сам комплимент был утонченным и любезным, но хрипловатый баритон придавал ему тайный смысл. Она не знала, куда деть глаза от смущения. Устрицы на тарелке были ее спасением, поэтому она немедленно принялась ковырять их вилкой.

– Но я знаю меру, – словно в ответ на ее мысли, внезапно произнес он. Этот мужчина определенно был волшебником! – Поэтому, пока вы у меня в гостях, воспринимайте все, что я говорю или делаю, как почтительное восхищение… восхищение бестактного иностранца, который привык говорить правду, но скорее проглотит язык, чем скажет что-то обидное.

Бэкка кивнула, соглашаясь. Как интересно! Оказывается, он заметил, что она предпочитает сокращенную форму своего имени – после того как оно случайно сорвалось с ее языка при знакомстве. Надо же, и в самом деле бестактный! Но в своей бестактности он был более корректен, чем любой представитель высшего общества, который лез из кожи вон, стремясь блеснуть своими манерами. Она никогда раньше не встречала столь непосредственного и безыскусного человека. Он был честен до мозга костей, но она не могла избавиться от ощущения, что это лишь маска, под которой скрывается что-то, не сочетающееся со всем остальным.

Остаток ужина прошел в тишине. Никто не проронил ни слова, до тех пор пока Олаф не убрал со стола и не подал желе со сливками, коблер'[6] и десертное вино. При виде графина, из которого лакей хотел наполнить ее бокал, Бэкка отказалась от угощения наотрез.

– Спасибо, – сказала она. – Я не люблю… спиртные напитки. Они на меня плохо действуют. Я лучше съем немного десерта.

Клаус наклонил голову, на лице его была написана досада.

– О mittkostbart! – воскликнул он. – Не выпить с хозяином дома? Вы снова меня задели.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Особенностью униформы гессенцев, немецких солдат-наемников, воевавших на стороне Британии в период Войны за независимость, были шнурованные сапоги. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Драгоценная, дорогая.

3

Светский сезон продолжительностью май-август, когда королевский двор и высший свет находятся в Лондоне. Он начинается с закрытого просмотра картин в Королевской академии искусств, включает посещение скачек и проведение балов.

4

Презрительное обращение к англичанам в Шотландии.

5

Кордиал – небольшой бокал на длинной или средней ножке, иногда вазообразно зауженный посередине; используется для подачи ликеров и других аперитивов.

6

Коктейль из вина, рома или виски с сахаром, мятой, лимоном или апельсином и льдом.