# N-P

Банана Ёсимото

Миниатюрные романы Бананы Есимото сделали молодую писательницу всемирно известной. Книги, отмеченные мировыми литературными премиями, стали основой популярных фильмов.

"N-P" – название последнего сборника рассказов известного японского писателя, написанного на английском языке. Но издать книгу в Японии никак не удается: всех переводчиков, пытавшихся работать над ней, постигала внезапная смерть. Такова завязка нового романа культовой японской писательницы, за который она удостоена премии Финдессимо.

## *

Что мне известно о Сарао Такасэ? То, что этот несчастный японский писатель жил в Америке и, когда его не одолевала хандра, писал рассказы.

В 48 лет он покончил жизнь самоубийством.

От жены, которую он бросил, у него было двое детей.

Написанные им рассказы составили книгу, которая имела в Америке непродолжительный успех.

Название этой книги – «N-P».

В сборник вошло девяносто семь коротких и очень разбросанных рассказов, на большее ему недоставало сосредоточенности.

Я узнала о нем от своего возлюбленного Сёдзи. Сёдзи отыскал не вошедший в книгу девяносто восьмой рассказ и перевел его.

Когда из ста рассказов заканчивают писать последний, что-нибудь обязательно случается. История, которую этим летом я испытала на своем собственном опыте, как раз и оказалась сотой. Как будто я наяву попала в оживший рассказ. Его атмосфера поглотила меня, словно голубое летнее небо. Промчавшаяся передо мной история была одним из рассказов Сарао Такасэ.

## *

Пять лет назад мне, тогда еще ученице, довелось встретиться с детьми Сарао Такасэ.

Одно издательство устроило банкет, и Сёдзи взял меня с собой. В просторном зале на огромных столах были выставлены самые разнообразные кушанья в серебряной посуде, зал освещали украшенные орхидеями крохотные светильники, множество людей вели непринужденные беседы.

Молодых людей на вечеринке почти не было, и я обрадовалась, когда их заметила.

Воспользовавшись тем, что Сёдзи увлекся беседой, я переместилась так, чтобы лучше их видеть. Странное дело! Мне показалось, что я уже несколько раз видела этих людей во сне. Потом, придя в себя, решила: должно быть, это чувство возникает у всех, кто их видит.

Эта пара почему-то вызывала у меня чувство ностальгии.

Я задумчиво разглядывала их, а Сёдзи сказал:

– Эти двое – память об умершем Такасэ.

– Его дети? – спросила я.

– Говорят, двойняшки.

– Мне хотелось бы с ними пообщаться.

– Познакомить вас?

– Только скажи, что мне уже двадцать лет, а то я неловко себя чувствую, – засмеялась я.

– Ну, если ты так просишь. Пойдем, я тебя представлю, – Сёдзи тоже засмеялся.

– Подожди, я еще немного за ними понаблюдаю.

Мне казалось, что самое интересное – наблюдать за ними на расстоянии. Если нас познакомят, я уже не сумею вот так спокойно их разглядывать.

Об этих двоих я знала, что они родились сразу же после женитьбы Сарао Такасэ и были того же возраста, что и я. Сарао Такасэ бросил свою жену, когда они были совсем детьми. После смерти Такасэ они вместе с матерью поселились в его японском доме.

Я не могла оторвать от них взгляда.

Оба высокие, шатены. Девушка – хрупкая, с красивым цветом лица и упругой кожей. Черные туфли на высоких каблуках, платье с глубоким декольте, невинное лицо. Необычайно привлекательная.

Юноша тоже очень интересный. Взгляд несколько мрачный, зато тело так и источало энергию. В его глазах угадывалось что-то безумное, возможно отцовское.

Оба, не умолкая, о чем-то говорили и часто смеялись.

Разглядывая их, я вспомнила, как однажды у меня возникло очень похожее ощущение.

Как-то я отправилась в ботанический сад недалеко от дома и увидела там расположившуюся на траве мать с ребенком. В саду почти никого не было, зеленые газоны тонули в золоте заходящего солнца. Молодая мама укладывала спать на раскинутое белое полотенце крохотного полугодовалого младенца. Она ничего ему не говорила, не смеялась, а просто задумчиво на него смотрела. Временами, словно вспомнив о чем-то, поднимала взгляд к небу.

Ее растрепавшиеся волосы сверкали на солнце и шевелились на ветру, а темные тени замерли неподвижно, как на картине Уайета.

Словно всеведущее божество, я наблюдала вечные сумерки, в которых счастье и печаль были неотделимы.

Что-то похожее угадывалось в брате и сестре Такасэ. Меланхолия светлого вечернего неба. Ни их молодость, ни оживленные лица не могли скрыть их врожденную одаренность.

Я спросила Сёдзи:

– Ты будешь переводить книгу Сарао Такасэ?

– Да, – с гордостью ответил Сёдзи.

– Как она называется? Какие-то инициалы?

– «N-P».

– Что такое N-P?

– North point – северная точка.

– А что это значит?

– Так называется одна старая песня.

– Какая песня?

– Очень грустная, – сказал Сёдзи.

## *

В тот день меня разбудил телефонный звонок.

– Алло, – я взяла трубку, не поднимаясь с постели, и услышала тихий голос старшей сестры.

– Кадзами? Это я! Как ты?

Отрывистые звуки, характерные для международного разговора, заставили меня проснуться.

– Что-нибудь случилось?

В комнате, погруженной в сумерки, стояла тишина. Я бросила взгляд на часы – пять утра. Рассветное небо, видневшееся между занавесками, было грязно-серым, и я машинально подумала, что сезон дождей еще не кончился.

– Ничего. Просто решила позвонить, – сказала сестра.

– Ты, кажется, забыла о разнице во времени. У нас пять часов утра.

– Извини, – сестра засмеялась. Она вышла замуж за англичанина и жила в Лондоне.

– А у вас сколько?

– Восемь вечера.

Разница во времени всегда меня поражает. Как я благодарна телефону, который связывает меня с сестрой!

– Что нового? – спросила я.

– Я видела вчера сон про тебя, – сказала сестра. – Ты шла недалеко от дома под руку с мужчиной гораздо старше тебя.

– Недалеко… В Лондоне?

– Да. Рядом с церковью.

– Что, если вещий? – сказала я.

Сны моей сестры часто сбываются.

– Но, знаешь, вы оба были очень расстроены.

Я не стала вас окликать. Мужчина высокий, он явно нервничал. В белом свитере. На тебе почему-то школьная форма. Я еще подумала: что за дурацкая одежда!

Я вздрогнула. Сестра увидела во сне, что я иду с Сёдзи, хотя ровно ничего о нем не знала.

– Неужели моя интуиция притупилась?

– Не знаю, что и думать.

Я задумалась. Возможно, какое-то предупреждение. Я все чаще и чаще размышляла о Сёдзи. И не то чтобы размышляла – его облик вдруг появлялся передо мной в дождливом небе, на черном мокром асфальте, в яркой витрине магазина, даже если в этот момент я о нем не думала.

– Как дела у мужа?

– Хорошо. Зимой мы приедем в Японию. С мамой видишься?

– Довольно часто. Она говорит, что соскучилась по тебе.

– Передай ей привет. Ну ладно, извини, что разбудила. Я еще позвоню.

– Только не забывай о разнице во времени.

– Хорошо. Берегись несчастной любви, – засмеялась сестра.

– Ладно, ладно, – сказала я и положила трубку.

Комнату тут же поглотила знакомая тишина.

Сумерки наступающего дня.

Мне было не по себе от беспокойства, поэтому я встала с кровати, открыла нижний ящик стола и достала оттуда коробку, в которую очень редко заглядывала. В ней лежали дешевое издание «N-P», общая тетрадь и массивные часы «Ролекс».

Все, что осталось от Сёдзи.

Четыре года назад он, наглотавшись снотворного, покончил жизнь самоубийством. После того как эти вещи оказались у меня, они заняли в моем сердце очень важное место. Например, работаю днем на кафедре университета и вдруг слышу вдали пожарную сирену. «Кажется, рядом с домом. Что, если пожар?» – беспокоюсь я, настолько они мне дороги.

Я подержала их все по очереди, потом положила на место, снова легла в кровать и уснула.

## *

Пока мне не исполнилось девятнадцать лет, я жила вместе с мамой и сестрой.

Когда мне было девять, а сестре одиннадцать, отец с матерью развелись – отец полюбил другую.

Мама работала синхронным переводчиком и разъезжала туда-сюда, но из-за нас ей пришлось сменить работу и брать переводы на дом, соглашаясь на все – от подстрочников до интервью.

Я скучала по отцу, хотя, в общем-то, нам жилось неплохо. Нас было всего трое, но в течение дня мы по несколько раз меняли свой возраст и роль. Одна плачет, другая утешает, одна пытается что-то рассказать, другая ободряет, одна ищет ласки, другая обнимает, одна сердится, другая приносит извинения. Так мы и жили.

Как-то маме показалось, что она проводит с нами мало времени, и она принялась учить нас английскому языку. В десять часов вечера мы усаживались за кухонный стол, раскрывали тетради и в течение часа занимались – отрабатывали произношение, учили английские слова и разговорные фразы. В глубине души я считала английский делом нешуточным, но ради мамы терпеливо участвовала в ее затее.

Поэтому первое, что приходит мне в голову при мысли о маме, – не ее фигура, склонившаяся над кухонной раковиной, а ее лицо в очках в серебряной оправе во время наших занятий и ее пальцы, быстро перелистывающие толстый словарь. Обучая нас, мама как будто вычерчивала линию своей жизни в обратном направлении.

Сейчас я с мамой не живу, но, встречаясь иногда со мной, она со смехом говорит, что и моя работа на кафедре английского языка, и брак моей сестры с англичанином – все это плод любви к английскому языку, которую она нам привила.

## *

Утром я проснулась, как от толчка. Сразу же бросилось в глаза прозрачное летнее небо между занавесками. Его оттенок напоминал сон, который я только что видела.

Во сне я плакала. Ощущение было такое, словно, проснувшись, я захватила с собой золотой песок со дна чистой реки сна.

«Мне было грустно и я плакала? Или заплакала потому, что избавилась от грусти? В любом случае мне не хотелось просыпаться», – рассеянно подумала я.

Из приоткрытого окна дул свежий ветер.

Воспоминания о сне не оставляли меня, даже когда я пришла на кафедру.

Я разбила чашку, испортила несколько ксерокопий, только и делала, что ошибалась.

«Странно», – непрерывно повторяла я. И точно – в этом было что-то странное.

Такое чувство, будто бы сон перенесся в реальность.

«Что же там было во сне?» – все время думала я.

По этой причине я не подошла к телефону, хотя он звонил не переставая. Трубку взял профессор, и только после того, как он, с удивлением глянув на меня, сказал: «Алло», я пришла в себя.

– Кано, это тебя, – профессор протянул мне трубку. Я с извинениями взяла ее.

– Алло.

В трубке раздавались короткие гудки. Я в недоумении повернулась к профессору:

– Сказали, кто звонил?

– Нет, только спросили, на месте ли госпожа Кано. Женщина, – ответил профессор. – Знаешь, Кано, ты, кажется, устала. Сходи-ка пообедай.

– Но еще нет одиннадцати часов, – удивилась я, но тут все, кто был кафедре, только что старательно делавшие вид, будто бы ничего не замечают, в один голос заговорили из-за своих столов: «Ну и что, если разрешают, значит, иди».

Я вышла из комнаты, как будто меня вытолкнули.

«Что со мной сегодня?» – думала я, пересекая пустую спортивную площадку и выходя за ворота. Я ничего не понимала. Мое тело никак не хотело освоиться с реальностью, и мир казался новым и неузнаваемым. «Похоже на сон о том, как ты рождаешься», – размышляла я.

На склоне позади университета есть книжный магазин. У меня целых два часа свободного времени, и я стала подниматься по склону, чтобы что-нибудь там купить.

И вдруг встретила Отохико – второй раз в своей жизни.

Я пересекала шумную улицу с магазинами и, все еще оглядываясь по сторонам, засмотрелась на свисающие с телефонных столбов серебристые и розовые рекламные транспаранты. Даже сейчас я вижу перед собой их яркие цвета.

И вдруг, глянув вперед, увидела спускающегося по склону мужчину, с которым когда-то встречалась.

– Это вы! – непроизвольно воспроизвела я свои мысли. – Сын Сарао Такасэ.

– Да… – проговорил он с недоумением.

Естественно, он недоумевал. Смутившись, я представилась.

– Я видела вас, довольно давно, на вечеринке одного издательства. Меня зовут Кадзами Кано.

Он пристально посмотрел на меня:

– Вы были вместе с переводчиком Сёдзи Тода, верно?

– У вас прекрасная память, – сказала я.

– Потому что на той вечеринке одни только мы были молодые, – усмехнулся он.

– Вы здесь живете? – спросила я.

– Вообще-то, мой дом в Иокогаме, но сейчас я в гостях у сестры. Сестра живет на вершине этого холма. Она собирается поступать в аспирантуру на психологический факультет университета Т.

– Университета Т.?

– Ну да.

– Какое совпадение, я работаю там на кафедре английского языка.

– Вот как! Я был с ней на той вечеринке. Ее зовут Саги.

– Возможно, я встречала ее в университете, но не узнала.

– Ты сейчас свободна? Не выпить ли нам кофе? – спросил он.

Времени у меня было полным-полно.

– Пойдем, – сказала я.

Время обеда еще не наступило, и в безлюдном кафе мы, усевшись друг против друга, пили кофе. Я и не думала, что можно так встретиться, – для меня он был человеком из прошлого, человеком из книги. Странное ощущение. Внимательно осмотрев его, я заметила, что он сильно изменился. Его мрачный взгляд совершенно не соответствовал его гладким щекам и белой футболке. Когда мы встретились впервые, он был совсем другим.

– Отохико, ты очень изменился.

– Правда?

– Выглядишь гораздо старше своих лет. Ведь у нас разница всего в два года, правда? Я о тебе все знаю.

– Значит, тебе двадцать два?

– Да.

– А на вечеринке была еще школьницей?

– Да.

– Пять лет прошло… Мне кажется, что я ни чуть не изменился. Должно быть, потому, что жил за границей.

– Где?

– В Бостоне. Вернулся в апреле.

В нем была замкнутость человека, отчаянно оберегающего свою гордость от судьбы, которая так и сяк давит его и перекручивает. В прошлую встречу такого не было.

– До Бостона ты жил в Японии?

– У дедушки с бабушкой в Иокогаме.

– Ты попал к ним после смерти отца?

– Да. Отец бросил нас, когда я был еще маленьким, но развод не оформил. Дедушка с бабушкой чувствовали себя одиноко и пригласили нас к себе.

– Сколько тебе тогда было?

– Четырнадцать. Смерть отца была для матери настоящим потрясением, и мы с сестрой, словно взрослые, уговорили маму попутешествовать, развеяться. Мы ездили с места на место, но, когда пришло время возвращаться домой, не знали, на что решиться. Вот тут-то дедушка и бабушка и пригласили нас к себе в Иокогаму. Мама колебалась, но мы убедили ее согласиться. Понимали, что так ей будет лучше. Бабушка и дедушка были бы не против ее второго брака, что вряд ли получилось бы, живи мы втроем. Конечно, нам не хотелось покидать Америку, к которой мы привыкли, но мы мужественно делали вид, что хотим ехать.

– У меня тоже так было. Папа и мама разошлись, и мы остались втроем – мама, я и сестра.

– Непросто жить без отца!

– Да, его отсутствие постоянно ощущалось. Отца не было, а все вращалось вокруг него.

– Вплоть до нервных сдвигов.

– Верно, – согласилась я. – Некоторое время я не могла говорить.

– Из-за этого? – заинтересованно спросил он.

– Скорее всего. Внезапно потеряла голос, а потом так же внезапно заговорила.

– Должно быть, в твоем детском организме шла ужасная борьба, – сказал он.

Месяца через три после ухода отца я потеряла голос.

В тот день шел сильный снег, после занятий я долго играла на улице, а вечером у меня началась лихорадка. Несколько дней провела в постели. Тело болело, горло распухло.

Однажды, когда я лежала в горячечном бреду, до меня донеслись обрывки разговора матери и сестры.

– Почему ты так думаешь? – спросила мама.

– Не знаю, мне так кажется, – ответила сестра.

– Ты считаешь, что Кадзами будет молчать всегда? – истерический голос мамы становился все громче.

– Я так считаю.

У сестры с детства была прекрасная интуиция, и она нередко угадывала самые разные мелочи – кто сейчас звонит, какая будет погода. При этом она была совершенно спокойной, совсем как взрослая.

– Ни в коем случае не говори об этом Кадзами, – испуганно сказала мама.

– Конечно, – сказала сестра.

«Как это – молчать всегда?» – с удивительным безразличием подумала я и попробовала для проверки выдавить из своего пересохшего горла какой-нибудь звук, но даже не захрипела. Я повернула голову так, чтобы пузырь со льдом не загораживал мне вид, и посмотрела в окно. Плыл закат, розовые облака ярусами тянулись на запад.

И вдруг в приступе горячки я на какое-то время перестала понимать происходящее.

То, что отец покинул нас и живет с другой семьей. То, что по вечерам мы с мамой занимаемся английским языком. То, что шел сильный снег и школьный двор стал совершенно белым. То, что по дороге домой я почувствовала температуру и свет уличных фонарей расплывался у меня перед глазами.

«А-а… они говорят о том, что еще случится», – подумала я.

Простуда у меня прошла, но я продолжала молчать. Мама и сестра очень волновались, врач предположил, что это на нервной почве, мама по дороге домой плакала.

Сначала я тоже переживала из-за того, что буду молчать, но потом постепенно успокоилась. В школу я не ходила, днем сидела дома, утром и вечером выходила погулять.

Тот, кто теряет голос, со временем утрачивает язык.

Первые дни я думала совершенно так же, как если бы говорила. Например, если сестра наступала мне на ногу, я думала слово «ой». Если по телевизору показывали знакомое место, я думала так, словно говорила: «Я ведь здесь была…»

Но вскоре из-за того, что я не озвучивала мысли, что-то случилось с моей головой: я стала видеть стоящие за словами цвета.

Когда сестра ласково обращалась ко мне, я улавливала нежно-розовый оттенок. Взгляды и слова матери, объясняющей английский язык, были золотистого цвета. Когда я гладила у дороги кошку, мои ладони воспринимали рыжий цвет.

Эти ощущения убедили меня в том, что слова очень ограничивают восприятие.

Я была еще ребенком и потому лишь интуитивно догадывалась о том, что сказанное или записанное слово означает утрату контроля над ним. Именно тогда я впервые заинтересовалась языком и поняла, что он заключает в себе и мгновение, и вечность.

Вылечилась я совершенно неожиданно.

В тот день шел дождь, сестра вернулась из школы, мы сели вдвоем у котацу[1] и стали ждать, когда вернется мама. Я прилегла, но спать не хотелось, и я задумчиво наблюдала за сестрой, читающей журнал. Сестра то и дело перелистывала страницы, казалось, что падали капли воды. Сквозь шум дождя из соседнего дома доносился звук телевизора. Окно запотело, в комнате становилось тепло, почти жарко. Я размышляла.

«Скоро придет мама, как всегда обхватив двумя руками пакет из супермаркета, немного уставшая. На ужин будет оставшийся с утра мисосиру[2], рыба или курица, салат, фрукты. Мама будет готовить, окутанная запахом вареного риса, подаст еду на стол. Закончив есть, мы сядем за английский, потом посмотрим телевизор, примем ванну и ляжем спать. Засыпая, я буду слышать, как мама, шлепая тапочками, ходит по соседней комнате.

Вот оно – настоящее счастье. Нас всего трое, зато нам спокойно, как если бы в доме жила большая семья людей».

И тут сестра спросила:

– Кадзами, ты спишь?

– Нет, – ответила я.

Ничего особенного в этом не было. Голос звучал странно, как будто доносился издалека. Мой родной голос.

– Кадзами, ты говоришь? – воскликнула сестра.

– Вроде бы, – сказала я робко.

– И все время могла говорить?

– Нет, не получалось.

– А что ты чувствовала? Тебе было тяжело?

– Нет. Мне показалось, что я стала больше понимать.

Чтобы убедиться в том, что голос ко мне вернулся, мы говорили и говорили, не переставая.

– Когда я снова заговорила, для всей моей семьи наконец-то настал ясный день, – сказала я.

– У нас в семье было похоже, – сказал Отохико. – Я бросил школу, но целый год скрывал это, делал вид, будто бы хожу, а сам подрабатывал. Когда все со скандалом раскрылось, я впервые понял, какие у меня отличные дедушка с бабушкой.

– Такое странное чувство. Как будто я нахожусь рядом с героем рассказа, – сказала я.

– Ты обо мне?

– Как будто встретилась в реальной жизни с тем, о ком только что читала.

Отохико после некоторого колебания сказал:

– Сёдзи покончил с собой.

– Да, когда переводил «N-P».

– Вы встречались?

– Да.

– Вот оно что.

– Разве не вы передали ему девяносто восьмой рассказ?

– Он так сказал? – удивленно спросил Отохико.

– Да. Сказал, что получил рукопись от семьи Такасэ. Ему ужасно хотелось перевести этот рассказ и издать его в Японии.

– Вот как. Очень жаль, – сказал Отохико. Он явно что-то скрывал, но, узнай я это, Сёдзи все равно к жизни не вернешь, и я не стала допытываться.

– Теперь вряд ли кто возьмется его издавать, – заметила я. – Эта книга проклята!

– Пожалуй. Те трое, что переводили ее на японский, мертвы. Тебе это известно?

– Да. Сначала один профессор и его студентка, делавшая черновой перевод, потом Сёдзи. Все покончили жизнь самоубийством.

– Возможно, дело в особом сочетании его английского языка с японским. Моя сестра до сих пор исследует этот вопрос! По-моему, лучше оставить эту книгу в покое. И тех, кто был с ней связан. Эти смерти вовсе не случайность! Уверен, что люди, очарованные книгой и собирающиеся ее перевести, испытывают желание умереть. Книга взывает к ним.

– Как страшно ты говоришь, – сказала я.

– Тебе нравится эта книга? – спросил он.

– Очаровательная.

Я прочла ее несколько раз. Читаешь, а в глубине тебя пенится густая, горячая жидкость, в тело входит новая вселенная, внутри пробуждается новая жизнь. Вскоре после смерти Сёдзи я пыталась перевести несколько рассказов из «N-P». Наверное, не самое подходящее для этого было время, в голову лезли страшные мысли. Превращаешь английский текст в японский, и твои легкие заполняет черный воздух. Это состояние не выходит из головы. Как будто тебя смывает волной и уносит в открытое море, неизвестно куда. Как будто ощущаешь прилипшую к твоему телу мокрую одежду. К счастью, я была легкомысленной школьницей и дальше этого не пошла. Если душа здорова, легко вовремя остановиться, так мне кажется.

Если описать мои чувства в то время, они были как бескрайняя равнина серебряного мисканта, колышущегося на ветру, как мертвая тишина голубого кораллового моря, в котором снуют разноцветные рыбки.

Если в голове возникает такой мир, долго жить бессмысленно. Я взглянула на Отохико и представила себе, какую невероятную тоску испытывал его отец.

– Японский язык – невероятный язык! Честное слово. У меня такое чувство, будто я уже давно сюда вернулся, хотя это не так. Слова проникают до самого сердца и воздействуют на мысль. Только вернувшись сюда, я понял, что мой отец – истинный японец и что, хотя он писал свои произведения на английском, думал-то он по-японски. Вот почему, когда их переводишь на японский, непременно происходит что-нибудь нехорошее. Отец вложил в них всю свою ностальгию по Японии. Лучше бы он написал их по-японски, – сказал Отохико.

Было не очень понятно, прав ли он, но я думала почти так же. Я спросила:

– Ты хочешь стать писателем?

– Сейчас нет, а раньше хотел, – ответил он.

– Что ты скажешь о девяносто восьмом рассказе?

– То есть? – удивленно спросил он.

– Это рассказ об инцесте. Твой отец действительно питал чувства к твоей сестре? – спросила я.

Отохико чистосердечно ответил:

– Уверен в этом! Мы с ним почти не встречались, но он, ясное дело, был сумасшедшим!

Вот о чем девяносто восьмой рассказ. Главный герой разводится с женой, живет один, бурно проводит время. В клубе на окраине города он знакомится с совсем юной девушкой и влюбляется в нее. Несколько раз переспав с ней, он узнает, что это – его собственная дочь. Но он уже раб безумного обаяния своей дочери.

– Это не просто «Лолита», и к тому же какой конец! Фантастический! Не знаю, наркотики тому причиной или алкоголь. Как изумительно он описал ее нечеловеческую красоту.

– Мне очень понравилось, – сказала я.

Отохико немного смутился, потом кивнул. Конечно же, он гордится своим отцом.

– Я хотела бы, чтобы японцы его прочли.

– Когда-нибудь Саги, моя старшая сестра, обязательно его переведет. Она очень хочет, – сказал он. – Кадзами, у тебя есть рукопись девяносто восьмого рассказа?

– Да, она мне досталась как память о Сёдзи.

– Кое-кто хочет получить эту рукопись, так что будь поосторожней!

– Кто? – спросила я с удивлением. – Твоя сестра?

– Нет, не она. Если бы она хотела, она просто пришла бы к тебе и попросила сделать копию. Есть одна женщина, которая с ума сходит по этой книге. У нее уже есть копия девяносто восьмого рассказа, но она хочет получить все его существующие копии.

– Твоя подруга?

– До недавнего времени мы вместе путешествовали. Вместе вернулись из Америки в Японию, и, похоже, она о тебе знает.

– Ты встречаешься с маньячкой? – засмеялась я.

Он тоже улыбнулся:

– Да, у меня слабость к тем, кто подвержен страстям.

– Ручаюсь, она любит в тебе сына Такасэ.

– Это как раз и интересно!

– Странный ты человек, Отохико.

– Ты тоже. Мы чем-то похожи на старых приятелей. Удивительное дело!

– Мы и есть старые приятели!

– Наверное, мы много думали об этой книге, поэтому у нас много общего. С тобой так легко разговаривать.

– Я и сейчас иногда о ней думаю.

– Я тоже. Почти каждый день. Тело пропитано этой книгой как проклятье.

Отохико говорил тихо, но его слова запали мне в душу.

Договорившись встретиться еще раз, мы обменялись адресами и разошлись.

## *

Я и сейчас иногда о нем думаю. О Сёдзи.

Я полюбила его еще школьницей, потеряла от любви голову, полностью растворилась в нем, почти ежедневно бывала у него дома, помогала ему с переводами. Ему было хорошо со мной. Это правда.

Но остановить его усталость, которая в силу разных обстоятельств одолела им еще до встречи со мной, было мне не под силу. Темная сторона занимала значительную часть его души, но она казалась мне привлекательной, и я старалась во всем этом не разбираться. Встретившись с ним, я бабочкой влетела в комнату его души, в которой вот-вот погаснет свет. Я стала его утешением, я принесла во тьму вспышки света, что привело его к еще большему хаосу.

Наверное, поэтому, когда я вижу его во сне, мне кажется, что я нынешняя могла бы с ним встречаться. Что я нынешняя могла бы подарить ему не короткие вспышки света, а спокойствие и радость. Возможно, этого бы не получилось, я мучаюсь в сомнениях. Если бы я снова могла с ним встретиться! Моя единственная надежда. Возможно, я преувеличиваю свои способности.

Но в тот момент, когда я слышу слова: «Душа самоубийцы не может попасть в рай и навсегда остается несчастной», я словно теряю рассудок. И не успеваю я возразить этому абсурдному утверждению, передо мной возникает его слабая улыбка. Так улыбался только он.

Утром того дня, когда умер Сёдзи, я была в его комнате.

Все напоминало сон, пронизанный летними лучами солнца, ослепительно сверкающими за занавесками. Совсем как сейчас – ясное летнее утро.

Обычно Сёдзи вставал раньше меня. Когда я просыпалась около восьми часов, чтобы идти в школу, Сёдзи уже сидел за компьютером. Мне нравились удары его пальцев по клавишам и сосредоточенное лицо – они пробуждали детские воспоминания о матери. Сёдзи был на семнадцать лет старше меня, и его спокойствие усмиряло мою бьющую через край энергию. С ним всегда было спокойно. Мы могли смеяться и веселиться, но все равно на душе моей было спокойно. Даже если я прогуливала школу, Сёдзи не выпроваживал меня из дома – такой уж он был человек.

Но в то утро все было по-другому.

После звонка будильника я повернула голову – Сёдзи спал, его лицо было бледное и безжизненное, под глазами круги, дыхание еле слышно.

У меня, восемнадцатилетней, сердце при его виде защемило. Тихонько перекинув на него одеяло, я встала с кровати. Надела школьную форму, выпила чашку молока.

Было тихое утро, но в комнате угадывалась какая-то непривычная атмосфера.

Я поискала свои наручные часы и, не отыскав их, взяла со стола часы Сёдзи. Я надела их – они оказались тяжелые, стекло черного циферблата холодно светилось. Отчего-то мне стало нехорошо. Я вспомнила вдруг свой дом и ощутила одиночество.

В то утро в доме и на улице стояла такая тишина, что я слышала сонное дыхание Сёдзи, лежавшего на кровати у окна. Было душно. На столе, возле компьютера, лежала распечатка перевода девяносто восьмого рассказа. Я взяла его и заметила, что переведена только половина. Это меня удивило – совсем недавно Сёдзи говорил, что почти закончил работу. Накануне он с мрачным лицом заявил, что перевод ему не дается. «Переделывает заново», – подумала я. Я уже знала о двух переводчиках-самоубийцах.

Меня пронзила дрожь.

Я написала на листке бумаги:

> «Давай быстрее заканчивай, и поедем гулять на море, как недавно. Приедем пораньше, будем валяться на песке и обо всем болтать. Будет замечательно. Я взяла твои часы. Верну».

Такая вот записка. Я думала – хорошо бы он прочел ее и сразу ощутил шум волн и запах моря. Может, захочет съездить на море и побыстрее закончит работу. Я чувствовала не столько ревность, сколько страх. Как будто писала записку, сопротивляясь скрытой темноте – моему врагу, окружая его чем-то невидимым и темным.

Я хотела, чтобы он вспомнил все то, что мы чувствовали и видели в разгар нашей любви: жар наших ночных объятий, красоту зданий, выкрашенных зарей в оранжевый цвет, на который мы сонно глядели из такси, когда он отвозил меня домой, слезы, горячие ладони, сильный запах этих дней. Я вспомнила все с отчаянием, словно женщина, которую собирается бросить любовник.

Мне было не по себе, и в полдень я позвонила ему из телефонной будки в школьном дворе.

– Алло, – бодрым голосом отозвался Сёдзи. Я успокоилась.

– Я из школы.

В школе был обеденный перерыв, во дворе носились и кричали школьники. Кроме того, шла уборка бассейна, и дежурные создавали суматоху, сопровождаемую плеском воды. Я сказала:

– Шумно, наверное?

– Великолепно, – сказал Сёдзи. – Ты съела бэнто[3]?

– Я ведь не ночевала дома, поэтому перекусила в школьной столовой, – сказала я.

– Ты и впрямь школьница, – сказал он с ноткой зависти. – Спасибо за записку.

– Я приду дня через два.

– Хорошо.

Шум и смех заполняли весь школьный двор. Казалось, ученики резвятся из последних сил, стараясь втиснуть в эту получасовую перемену свободу целого дня.

Звенели голоса, взрывалась энергия. Я подняла голову и увидела голубое летнее небо. Ослепительное послеполуденное время, когда свет и тени пересекают там и сям улицу.

– Ну, пока.

– Пока. – Я повесила трубку, и это был наш последний раз.

Как далеко мы были тогда, каждый у своей телефонной трубки, – гораздо дальше, чем рай или ад, и гораздо сложнее. Я не сказала, как сильно его люблю. Даже не попыталась, да и есть ли средства для того, чтобы передать и принять это сообщение.

Я слышала, что такое бывает у влюбленных, но сама еще не знала, что пустота существует на самом деле. Я хотела себя убедить, что такие истории случаются в других мирах, а здесь ничего не может случиться. Я думала, что живу в раю.

## *

Через несколько дней после кофе с Отохико, вечером, когда я собиралась с работы домой, у входа кто-то громко произнес мое имя.

– Госпожа Кано?

– Да, это я.

Я подошла, у входа стояла молодая женщина и улыбалась. Я узнала ее.

– Саги Такасэ, – представилась она. – Я узнала от своего младшего брата, что ты здесь работаешь, и очень удивилась.

По сравнению с братом в старшей сестре чувствовалось гораздо больше энергии, чем было на вечеринке. Красивое тело, улыбающееся лицо. Впечатление, как и раньше, приятное, но с тех пор, как я ее видела, она стала еще более женственной.

– Хотела сказать – давно не виделись, но мы ведь и тогда толком не поговорили, – сказала я.

– Согласна, но все-таки я тебя помню. Рада снова тебя видеть. Ты уже закончила работу? Не пойти ли нам перекусить? Если, конечно, у тебя нет других планов, – сказала она.

– Пойдем, – кивнула я. – С удовольствием с тобой пообщаюсь.

Вместо ответа Саги улыбнулась. Ее улыбка проникала в самое сердце, и оно становилось чистым.

Мы вышли из здания и направились к ближайшему французскому ресторанчику. Был тот час, когда прозрачное голубое небо начинало медленно вбирать в себя дневную жару.

– Небо вечером совсем уже летнее, – сказала Саги.

– Да. А на психологическом факультете есть кондиционеры? У нас нет, так что летом – ад!

Саги улыбнулась:

– У нас тоже нет! Поэтому я под каким-нибудь предлогом стараюсь работать в библиотеке.

Имя Саги – цветение – ей очень подходит, она как цветок. От нее истекает мягкий свет, а глаза ее широко раскрыты в радостном предвкушении жизни.

Ресторанчик был переполнен студентами. Лучи заходящего солнца из большого окна окрашивали шумное помещение в оранжевый цвет. Я заказала суп и французскую булку, Саги – бутерброд, крабовый салат на двоих и графинчик белого вина.

Совместная трапеза способствует общению, но мы с Саги, похоже, подружились сразу. Совершенно расслабившись, мы разговорились.

– Ты живешь одна? – спросила я.

– Нет, Отохико, как вернулся из Бостона, живет у меня, – из Иокогамы сюда непросто добираться. А на выходные я езжу в Иокогаму помогать дедушке и бабушке. Хожу с мамой по магазинам, обедаю вместе с ней. Ужасно быть единственной дочерью!

– Твоей маме не одиноко? Жили бы здесь вдвоем.

– Ну, как тебе сказать, обычно вдова не живет с родителями мужа, да еще в другой стране! Но мама у меня домоседка, почти не выходит на улицу, а дедушка с бабушкой такие прекрасные люди, что я поначалу даже сомневалась – когда же они наконец проявят себя с плохой стороны? Они отлично ладят! Необычная история, правда?

– Пожалуй.

– Когда мы жили с отцом, были тяжелые времена, и мама теперь ничего не боится. А ты? Одна живешь?

– Да, старшая сестра три года назад вышла замуж за англичанина и уехала с ним в Англию. Отец ушел от матери, но она два года назад снова вышла замуж и живет в Сэтагая. Поэтому я живу одна.

– Здесь?

– Нет, в районе F.

– Недалеко от меня. Странно, что мы с тобой до сих пор не познакомились…

– Ив самом деле, – согласилась я.

– Хорошо, что ты узнала Отохико на улице.

– Если бы он был в толпе, я, наверное, его бы не узнала. Мы столкнулись лицом к лицу на безлюдном склоне. Эта судьба.

– Мы почему-то часто о тебе вспоминали, хотя видели всего один раз.

– Не потому ли, что я пристально вас разглядывала? – улыбнулась я.

– Когда я узнала о смерти Тода, то сразу же подумала о тебе, – сказала Саги.

Я кивнула:

– А я даже на его похороны не ходила. Просто не могла! Понимаешь?

– Понимаю. У тебя было потрясение.

– Я слышала, ты занимаешься этими самоубийствами, – спросила я.

– Как сказать? Сначала я сама хотела перевести книгу, но потом испугалась. Возможно, у меня от отца тоже склонность к самоубийству. Говорят, такое передается по наследству. К тому же все, кто переводил эту книгу, выбрали смерть. Сначала я решила, что только я, его дочь, сумею это сделать. Выясню, почему они это сделали, и сама возьмусь за перевод. Заинтересовалась в связи с этим психологией, стала ее изучать. Много чего хочу сделать, – сказала Саги.

– Я тоже хочу, чтобы эту книгу издали в Японии. Если нужен черновой перевод, сделаю! Когда был жив Сёдзи, я ему помогала и, как видишь, жива, – засмеялась я.

– Если бы нас кто-то услышал, решил бы, что мы говорим о яде или взрывчатке.

– Для нас эта книга именно такая, – сказала я, и Саги утвердительно кивнула.

Я вышла из ресторанчика в приподнятом настроении. Кажется, лето будет интересным. На мостовой, сохранившей тепло, я сказала:

– Давай еще как-нибудь пообедаем вместе!

– Давай, я еще о многом хочу с тобой поговорить. Кажется, лето будет интересным. – Саги, улыбнувшись, посмотрела на меня. Как телепатка, подумала я. Мы, словно закадычные подруги, помахали друг другу руками и разошлись.

Уже расставшись, я сообразила, что Саги почти не говорила о своем брате. «В таком возрасте не до него», – подумала я, и все-таки мне было жаль тех двоих, что на той вечеринке с улыбкой смотрели друг на друга.

## *

Новые знакомства – это здорово. Лето только началось, а уже появилась Саги, такой близкий мне по духу человек, словно я знала ее уже давным-давно, да и живет она недалеко от меня. Особых планов на отпуск у меня не было, не было сейчас и близкого друга, так что все получилось просто замечательно.

Но к моему приятному волнению примешивалось что-то еще.

Звонок старшей сестры.

Саги, которая выглядит так, словно у нее есть какая-то тайна.

Отохико, который умолчал о происхождении девяносто восьмого рассказа и жил за границей с девушкой, одержимой писателем Такасэ.

Телефонный звонок на кафедре.

Я не сомневалась: что-то должно еще произойти. Если судить поверхностно, я встретила двух приятных людей, с которыми меня уже когда-то познакомили, и мы с ними проведем приятное лето. Но все было не так просто.

Словно детектив.

Что за всем этим скрывалось?

Я этого не знала, но почему-то передо мной всплывал девяносто восьмой рассказ. Интуитивно я чувствовала, что они как-то с этим рассказом связаны.

Связь отца с собственной дочерью. Шепот дочери как шум далекого моря, ее узкие ступни, блестящие на лунном свету, словно хвост русалки.

Это Саги?

Я этого не знала, и мне ничего не оставалось, как ждать. Столкнувшись с неизвестностью, зная только, что что-то обязательно должно произойти, я молилась о том, чтобы справиться с этой неизвестностью.

Впервые после смерти Сёдзи я думала о жизни таким образом.

## *

Работая в одном университете, я и Саги стали часто бывать вместе. Приближались летние каникулы, у студентов начиналась пора экзаменов, и людей в университете стало заметно больше.

В тот день мы сидели вдвоем в университетской столовой.

– Тебе не приходило в голову, что именно в это время вспоминаешь, что здесь университет? – спросила Саги, попивая кофе.

– Да, экзамены хороши тогда, когда их сдаешь не ты, а кто-то другой.

Я пила апельсиновый сок.

– Ты любишь лето?

– Обожаю. Только и думаю о лете.

– Значит, любишь.

– А ты?

– Я люблю весну, но тебя понимаю. О твоей любви можно судить по выражению твоего лица.

– Лето – моя страсть. Жду не дождусь, когда оно придет.

Я улыбнулась и вдруг спросила:

– А чем занимается сейчас Отохико?

– Почему ты спрашиваешь? – сказала Саги.

– Что-то я с тех пор его не видела. Саги покачала головой.

– Не вылезает от женщины!

– От той, с которой путешествовал? – спросила я.

– Да. Я уже не знаю, что будет. Хуже, чем до поездки в Бостон, – сказала Саги.

– Она что, тяжелый человек?

– Жуткий. И его портит.

– Он потерял голову.

Я с грустью подумала: женщины – они такие. Разговаривать с Отохико было интересно.

– Но его любовные дела меня не касаются… В следующий раз расскажу подробней.

– Расскажи, если захочешь.

Мы вышли на улицу, и с каждым шагом меня охватывало все большее волнение. Слепящее солнце, сверкающий черный асфальт, густая зелень деревьев…

Я глубоко вздохнула.

– Не волнуйся, – Саги обратила ко мне улыбающееся лицо, похожее на большой подсолнух. На солнце оно было ослепительно красивым, и я прищурилась.

Наступает лето.

## *

Я только и думала, что скоро в университете начнутся каникулы и у меня появится свободное время, но получалось так, что каждый день кто-нибудь просил меня поработать над черновым переводом. На этом можно немного заработать, но приходилось сдавать работу в срок.

Поэтому я почти ежедневно появлялась на кафедре и допоздна рылась в словарях.

Это случилось глубокой ночью. На улице, издавая ужасный шум, шел сильный дождь, дул ветер, и шагов на лестнице не было слышно.

Когда раздался стук в дверь, я обомлела от страха. Было три часа ночи. Я осторожно заглянула в дверной глазок, это был Отохико. Я открыла дверь.

– Ты почему так поздно? Признавался в любви? – сказала я.

– Именно, – сказал он. Он был сильно пьян и шатался. Капли воды с зонта, насквозь промокшие ботинки.

– Что-то случилось с твоей девушкой? – спросила я.

– Ничего особенного, – сказал он.

– Ты пьян?

– Да, поспорил и вусмерть напился. Не знаю, прав я или нет, вот и решил поговорить с предметом спора.

– Предмет спора – это я?

– Да, – кивнул он.

– А с кем спорил, с Саги?

– Нет.

– Но при чем здесь я? Мы ведь с тобой всего один раз и разговаривали.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Комнатная жаровня, вделанная в пол и накрываемая сверху одеялом

2

Суп из мисо – густой массы перебродивших соевых бобов

3

Завтрак в коробке, который берут из дома или покупают