# Да, господин Премьер-министр. Из дневника достопочтенного Джеймса Хэкера

Джонатан Линн, Энтони Джей

Эта интереснейшая книга, полная тонкого юмора и острого политического понимания, представляет собой настоящий учебник того, как британское правительство работает. Изображение различных характеров превосходно, отношения героев блестяще детализированы и представлены в форме дневников, официальных документов и писем. Уверены, что и Вам она доставит многие часы настоящего веселья и Вы с сожалением перевернете последнюю страницу.

В оформлении обложек и суперобложек книг «Да, господин министр» и «Да, господин Премьер-министр» использованы рисунки датского художника Херлуфа Бидструпа.

## Памятка начинающему политику

Перелистываешь первые же страницы «Да, господин премьер-министр», продолжения выпущенного год назад тем же «РИМИСом» «Да, господин министр» (за это время в заглавии прибавилось всего одно, зато такое важное слово, а герой, министр правительства Ее Величества, Джеймс Хэкер поднялся на высшую ступень служебной лестницы) – и ощущаешь колючий ветер политической сатиры, давно уже забытой в наших издательско-читательских широтах.

В восемнадцатом веке, когда жанр этот был почтенным и не в пример более популярным, Свифт, или Дефо, или Стерн тоже рядились в скромные одежды «безымянных издателей», в чьи руки рукопись попала «совершенно случайно», «невесть откуда»…

Вот и весьма именитые авторы «политических мемуаров первого лица государства» Джонатан Линн, писатель, сценарист и кинорежиссер, лауреат премии Британской академии писателей, и Энтони Джей, тоже писатель, тоже сценарист, а еще педагог и художник, выдают себя за «скромных редакторов», что потрудились над изданием дневников великого человека в Оксфорде, в колледже его имени. Примечательна и дата завершения работы над дневниками – май 2024 года: времени, дескать, прошло немало, страсти улеглись, историческая перспектива задана, пришло время для «объективного» анализа.

Вместе с тем «редакторы» Хэкера, как в свое время и «издатели» Гулливера, Робинзона и Тристрама Шэнди, бьют не в бровь, а в глаз. Любой премьер, а не только английский, повторит слова нашего Николая I, который, посмотрев «Ревизора», с грустью признавался: «…а мне досталось больше всех». В Хэкере, его личности, ходе мыслей, его рассуждениях, обычаях и пристрастиях, его окружении себя узнает любой высокопоставленный государственный муж – если только высокое положение и свита не отучили его хоть иногда смотреть на себя в зеркало. Линну и Джею удалось то, что удается лишь очень талантливым писателям: Хэкер – одновременно и живой человек, британец до мозга костей, запомнившийся англичанам по популярнейшему телесериалу 80-х, и искусно, остроумно написанный, легко узнаваемый литературный персонаж, и – не в последнюю очередь – символ власти, олицетворение руководителя большой страны, делающий большую политику. А большая политика, дают нам понять Линн и Джей, нередко делается маленькими людьми.

От этой книги российский читатель получит, не сомневаюсь, немалое удовольствие – и не в последнюю очередь потому, что, прочитав «Да, господин премьер-министр», мы наверняка испытаем злорадное чувство: ведь английский государственный муж, оказывается, мало чем отличается от отечественного. Впечатление от сатиры Линна и Джея такое, что высоких государственных чиновников – английских, русских, финских, китайских – производят на одной фабрике с самыми незначительными модификациями. Вот его, государственного чиновника без национальности, «родовые» черты: двойной стандарт, умение идти на компромисс, а также суетность, подозрительность («Сэр Хамфри явно что-то замышляет…»), коварство в сочетании с примитивностью, повышенное самомнение в сочетании с «пониженной» осведомленностью («Что-что, а концентрироваться я умею…») и, конечно же, прискорбное несоответствие того, какими хэкеры рисуют себя и какими они рисуются тем, кто с ними работает.

Есть, кроме того, качества, которыми «компромиссная фигура» премьера должна обладать в обязательном порядке. Все, кто хочет сделать политическую карьеру, должен эти качества запомнить назубок, они – законы Паркинсона для политика. Вот он, закон Линна-Джея: политик обязан «быть покладистым, приятным в общении, не иметь твердых убеждений, не иметь никаких гениальных идей, не иметь желания что-нибудь менять, не иметь каких бы то ни было интеллектуальных пристрастий и, что самое главное, быть тем самым человеком, который способен не только прислушиваться к советам профессионалов, но и неукоснительно следовать им».

Вы обратили внимание, сколько «не» в этой длинной фразе? В политике, недвусмысленно следует из книги Линна и Джея, не иметь запоминающиеся черты лучше, чем иметь их. «Да, господин премьер-министр» – говорят подчиненные. «Нет, не стоит, не обязательно, посмотрим…» – постоянная реплика премьера.

Вы неприметны и готовы на компромисс? Вы чаще говорите «нет», чем «да»? Тогда вам не составит большого труда преодолеть любые препятствия на пути в большую политику.


А. Ливергант

## От редакторов

Неожиданное вознесение Хэкера на пост Премьера, которое произойдет уже в конце первой главы, принесло издателям его мемуаров не меньше проблем, чем, возможно, его премьерство – самой Британии. Почему-то он был абсолютно уверен, что такого рода материалы должны наглядно отражать его пребывание во власти как череду непрерывных триумфов, хотя такая задача, скорее всего, была бы не по плечу даже куда более опытным мемуаристам. История, следует отметить, довольно сурово обходилась с Хэкером, когда он был премьер-министром, однако, как постепенно становится все более и более понятным из полной версии его собственного дневника, в этом можно усмотреть и некую справедливость, поскольку Хэкер, как автор, обходился с историей, пожалуй, еще более сурово. Ведь отнюдь не исключено, что премьерство неизбежно развивало в нем, как, впрочем, и во многих других тоже, чисто профессиональную привычку все дальше и дальше уходить от реальности и все меньше и меньше воспринимать реальные различия между конкретными фактами и игрой воображения. Когда Хэкер, сидя в удобном кресле с привычным бокалом шотландского виски в руке, наговаривал в портативный диктофон свою собственную версию минувшего дня, он как бы заново переживал свои «успехи» и (возможно, чисто подсознательно) давал совершенно иную трактовку своим поражениям.

Хотя мы весьма признательны за предоставленную нам честь расшифровывать и редактировать эти многокилометровые магнитофонные записи, нас, признаться, изрядно поразило то, как вольно Хэкер изменял окраску и переставлял местами реальные события прошлого, чтобы представить себя в более выгодном свете. Современному читателю это, конечно, может показаться удивительным, однако Хэкер на самом деле искренне полагал, что такая цель вполне достижима. Мы, само собой разумеется, не склонны утверждать, что любой политик способен намеренно изменять прошлые факты с целью исказить в свою пользу ход исторических событий, поэтому нам остается только предполагать наличие у Хэкера некоего врожденного дефекта мышления, нередко заставлявшего его задавать самому себе не вопрос «Что я сделал?», а вопрос «Каким должно быть самое впечатляющее объяснение моих поступков и действий, которые нельзя опровергнуть официально опубликованными фактами?».

Читатели политических мемуаров хорошо знают, что большая часть подобного рода творений являет собой образцы справедливости и точности, исполненные подкупающей искренности духа и даже не пытающиеся хоть как-нибудь оправдать прошлые ошибки. Политики обычно описывают своих коллег весьма тепло и нередко даже с определенным восхищением, которое сравнимо разве только со скромной недооценкой их собственного вклада в управление страной. Они редко претендуют или хотя бы предполагают, что каждая предложенная ими мера оказалась весьма успешной или что они категорически возражали против того или иного решения, которое привело к очередной политической катастрофе. Политики – это благородное поколение людей, которые своей преданностью и бескорыстным служением обществу сделали Британию тем, чем она является сегодня.

Одна из наименее приятных задач редакторов данного литературного жанра заключается в том, чтобы заставить честных политиков, пусть даже «через силу», исказить в своих дневниках некоторые факты, сделать их более противоречивыми, а иногда даже и злонамеренными, чтобы у издателя было больше шансов продать сериальные права на них, скажем, «Санди таймс».

Что же касается Хэкера, то с чего бы ему быть иным? Наиболее вероятным объяснением этому может быть то, что в результате неожиданного вознесения на самый верх политической пирамиды он стал смотреть на язык, так сказать, под другим углом. Вообще-то политики, как правило, простые и прямые люди. Привыкшие выражать свои мысли откровенно и без обиняков. Однако длительное и весьма тесное общение со всесильной государственной службой в лице сэра Хамфри Эплби, похоже, приучило Хэкера видеть язык не как окно в свой собственный разум, а наоборот, как шторку, плотно закрывающую его.

На диктовку своих воспоминаний Хэкер не жалел времени. Более того, не будет даже особым преувеличением сказать, что с этим процессом у него образовалось нечто вроде любовной связи. Ведь диктофон оказался единственным существом, которое охотно слушало его, не перебивая, не возражая и не осуждая. Причем не только слушало, но и с готовностью повторяло все его мысли и чаяния. Способность, которую премьер-министры обычно ценят превыше всего.

Таким образом, личные воспоминания Хэкера о периоде своего пребывания на Даунинг, 10 в качестве премьер-министра вряд ли можно было бы считать достаточно надежными и в каком-то смысле правдивыми, если бы не иные источники, по счастью, ставшие доступными для нас несколько позже. В наше распоряжение поступили многочисленные документы, любезно предоставленные нам после окончания срока действия Закона о государственной тайне работниками государственного архива, попечителями Фонда наследия сэра Хамфри Эплби и его вдовой, которым мы выражаем самую искреннюю признательность.

И, наконец, мы, как и раньше, в неменьшей степени благодарны сэру Бернарду Вули, бывшему главному личному секретарю Хэкера, ставшему затем главой государственной службы, который в очередной раз, не жалея сил и времени, вносил ценные уточнения и делился с нами поистине уникальными личными воспоминаниями. Вина же за возможные неточности и фактические ошибки целиком и полностью лежит только на нас.


Колледж Хэкера, Оксфорд

Май 2024 г.

Джонатан Линн

Энтони Джей

## 1. Партийные игры

6 декабря

Сэр Хамфри явно снова что-то замышляет. Во время нашей вчерашней встречи в министерстве административных дел (МАД – прим. пер.) он находился в каком-то странном состоянии и почему-то долго не мог понять суть моих проблем с этой чертовой «еврососиской». Это самый свежий пример идиотизма со стандартизацией, который мне приходится расхлебывать с нашими европейскими врагами. (Или «нашими европейскими партнерами», как Хэкер обычно называл их в своих публичных выступлениях. – Ред.)

Впрочем, об этом чуть позже. Ведь обычно сэр Хамфри отличается редким рвением, когда речь заходит о бюрократических баталиях, а вот в последнее время он почему-то проявляет необычную сдержанность. Значит, наверняка что-то замышляет. Надеюсь, достаточно скоро мне удастся хоть что-нибудь узнать. Иначе – жди беды!

Сегодня практически весь день прошел в обычных рутинных хлопотах. Хотя когда я утром просматривал документы из министерства обороны (МО – прим. пер.), в кабинет вдруг вошел Бернард. Причем без предупреждения и со словами:

– Извините, господин министр, что прерываю вас, но боюсь, у вас появились куда более срочные дела.

Я поинтересовался, какие.

– Ваши рождественские открытки, господин министр. Их уже нельзя больше откладывать.

Да, к сожалению, в этом он прав. Вовремя отправить рождественские поздравления действительно намного важнее, чем просмотреть документы МО. Если, конечно, ты не министр обороны…

(Хэкер, подобно многим политикам, с трудом видел различия между такими понятиями, как, скажем, «срочно» и «важно». Бернард, говоря о рождественских открытках, конечно же, имел в виду первое, в то время как Хэкер, скорее всего, понял это как последнее. Хотя, с другой стороны, нельзя исключать возможности и того, что, считая рождественские открытки «более важными», он был не так уж неправ. Поскольку он был простым членом Кабинета, его влияние на решение вопросов обороны было практически ничтожным, а значит, и степень важности присылаемых ему оттуда документов. – Ред.)

Бернард аккуратно, не торопясь выложил на длинный стол для совещаний несколько толстенных пачек наших (т.е. МАД – Ред.) фирменных поздравительных открыток, но все они были различных размеров. Почему? Нет, в этом явно крылся какой-то смысл. Но какой?

Заметив мой озадаченный взгляд, Бернард тут же объяснил.

– Тут все точно указано, господин министр. – Он медленно пошел вокруг стола, торжественно, будто на самом деле обходил строй почетного караула, указывая пальцем на каждую кипу. – Вот эти вы подписываете «Джим», эти – «Джим Хэкер», эти – «Джим и Энни», эти – «Энни и Джим Хэкер», эти – «С любовью от Энни и Джима», а вот эти миссис Хэкер должна написать сама, и вам надо только добавить внизу свою подпись.

Я обратил внимание на оставшиеся две стопки на дальнем конце стола, о которых он почему-то ничего не сказал.

– Ну а эти?

– Эти уже с готовым напечатанным текстом. И вашей факсимильной подписью. Поэтому вам, собственно говоря, ничего не надо делать, только убедиться в том, чтобы они не попали к тем, кому вы должны отправить открытки с вашей личной подписью. – Бернард улыбнулся и вежливо добавил: – Как я вам только что объяснил, господин министр: подписанные как «Джим», или «Джим Хэкер», или «Джим и Энни», или «Энни и Джим Хэкер»…

Да, но на самом краю стола высилась еще одна кипа, причем уже разделенная на несколько различных стопок.

– А что с этими? – удивленно спросил я.

Мой главный личный секретарь только пожал плечами.

– Как что? Это же поздравительные открытки для вашего избирательного округа. Их сегодня утром завезло сюда ваше доверенное лицо, сэр.

Господи, неужели их тоже делят на разные категории? Впрочем, в этом есть некий смысл: поскольку почта для избирателей считается не государственной, а политической, значит, от нашей госслужбы помощи ожидать не приходится, так как она по определению не имеет права участвовать в любой политической деятельности. По крайней мере, так они довольно ловко оправдывают свое нежелание что-либо делать…

Впрочем, Бернард, как ни странно, проявил редкую для государственного служащего готовность просветить меня в отношении рождественских открыток для моего избирательного округа.

– Вот эти вы подписываете «Джим», эти – «Джим Хэкер», эти – «Джим и Энни», а вон те – «С любовью, Энни и Джим»…

Да, понятно, естественно, понятно, но ведь на это уйдет практически весь день! Боже мой, какая скука…

Но оказывается, я даже не предполагал, что еще меня ожидает. Потому что мой главный личный секретарь вдруг достал из-под стола здоровенную дорожную сумку.

– А это, господин министр, еще до вашего приезда оставила здесь миссис Хэкер, – улыбаясь чуть ли не садистски, тихо прожурчал Бернард, – ваши личные поздравительные открытки. Но не беспокойтесь, это не займет слишком много времени. Их всего-то тысяча сто семьдесят две.

Я был потрясен. Всего-то тысяча сто семьдесят две!

– Да, и кроме того, господин министр, – как ни в чем не бывало, добавил он, – часть рождественских открыток вас ждет в штаб-квартире партии.

У меня противно засосало под ложечкой. Я совсем забыл об этом! Скорее всего, потому что в прошлом году не подписывал никаких партийных открыток. Да, но тогда я не был лидером партии, а в этом году меня выбрали, и теперь это моя прямая обязанность.

Что ж, надо так надо. Я тяжело вздохнул и начал подписывать. И скоро не без удивления обнаружил, что они двух типов: фирменные открытки МАД и фирменные открытки палаты общин. Почему? В чем тут смысл?

Бернард с готовностью объяснил.

– Смысл, господин министр, в том, что поздравительные открытки министерства подразумевают несколько более высокий статус получателя.

В общем-то, он прав. Открытку министерства может отправить только руководящий работник министерства, а открытку палаты общин практически любой депутат. Причем даже самый обычный «заднескамеечник»![1]

– Ну а почему тогда мы не посылаем их всем остальным? – поинтересовался я.

– Потому что они на десять пенсов дороже, господин министр.

– А те, которые их получат, не обидятся? Не подумают, что их, как бы это попроще сказать, «понизили»?

– Нет-нет, господин министр, не обидятся. Здесь давно все предусмотрено. Причем вплоть до самых мелочей. Для некоторых из них будет вполне достаточно, если под ними будет стоять подпись не «Джим Хэкер», а просто «Джим», или «Джим и Энни», а не «Джим и Энни Хэкер», и при этом добавите «с любовью», или вместо факсимиле подпишите это своей собственной рукой, или, скажем…

Я одним своим взглядом заставил его замолчать. Кроме того, там была одна открытка, которую мне ну никак не хотелось подписывать. Морису – комиссару ЕЭС по сельскохозяйственным вопросам в Брюсселе.

Господи, с каким удовольствием я бы вместо этого отправил ему уведомление об увольнении! Он даже ужаснее, чем все его коллеги – хуже и не придумаешь. Придурок, который все-таки умудрился протащить свой план стандартизации «еврососиски»! Значит, уже к концу следующего года нам придется сказать «до свидания» нашей старой доброй британской сосиске и, мягко говоря, «потреблять» всякое инородное дерьмо вроде европейской «салями» или немецкой «братвурст».

Вообще-то заставить нас не есть нашу британскую сосиску они, конечно, не могут, но зато вполне в состоянии заставить нас перестать называть ее британской сосиской. Теперь это будет что-то вроде «эмульсифицированной кишки, набитой требухой с высоким содержанием жира». И они хотят, чтобы мы это глотали! И хотя само по себе название вполне точно отражает ее содержание, особого желания ее съесть она ну никак не вызывает. Кроме того, она застревает на языке, а иногда даже отказывается пролезать в горло. Да, хлопот с ней не оберешься, это уж точно.

И тем не менее, неукоснительно выполнять правила ЕЭС, к сожалению, моя прямая обязанность. Не говоря уж о том, что если надеешься получить приличные скидки по ценам на нашу сельхозпродукцию, хочешь-не хочешь, приходится идти на компромисс. Ни ПМ[2], ни МИД[3] ничего против «еврососиски» не имеют, поскольку именно мне предстоит попытаться убедить британцев в том, что это хорошо. Что вполне может означать конец моей карьеры!

Бернард поинтересовался, что, собственно, ЕЭС имеет против нашей сосиски. Интересно, он что, даже не просматривает документы, которые сам же кладет в мой «красный кейс»?[4]

– Разве вы не читали вот этот отчет?

– Нет, господин министр, пробовал, но, увы, мне это оказалось не по силам.

Я тут же, не откладывая дело в долгий ящик, пробежал отчет глазами.


> «… недостаток здорового питания. Средняя британская сосиска содержит:

> 32%… жира

> 6%… оболочки

> 20%… воды

> 5%… специй, консервантов и красителей

> 26%… мяса

> 26% мяса – это в основном хрящи, мясо со свиных голов, мясные обрезки, требуха и механически восстановленное мясо, отпаренное с костей».

Мне стало дурно. Ведь я только сегодня съел одну такую на завтрак!

Бернард тоже наклонился над этой страницей. Затем задумчиво произнес:

– Возможно, комиссар ЕЭС не так уж неправ, настаивая на ее запрещении.

Иногда мой главный личный секретарь совершенно не улавливает самого главного. Пришлось в очередной раз ему объяснить.

– Возможно, он и прав, но такое решение будет жутко непопулярным у избирателей.

Бернард мрачно кивнул. А я, чуть помолчав, со вздохом добавил:

– Что ж, похоже, нам придется стиснуть зубы и проглотить пилюлю.

(Мы специально оставляем путанные метафоры Хэкера без изменений, поскольку это позволяет лучше понять уровень мышления одного из наших великих национальных лидеров. – Ред.)

Бернард тактично напомнил, что отправить рождественскую открытку Морису все-таки надо. Мне сразу же пришла в голову, на мой взгляд, совсем неплохая идея поздравить его с требушиным Рождеством и сосисочным Новым годом, однако Бернарду удалось меня отговорить.

(Одна из причин, по которой членов правительства всячески стараются окружить практически непроницаемой завесой секретности, объясняется тем простым фактом, что иначе они стали бы всеобщим посмешищем в течение буквально нескольких дней, в крайнем случае, недель. Поэтому настоятельный совет Бернарда в данном случае был, безусловно, весьма мудрым. – Ред.)

Затем я спросил своего главного личного секретаря, какие рождественские подарки было бы уместно сделать работникам нашего секретариата.

Бернард ответил, что решать мне самому. Но при этом, после маленькой паузы, порекомендовал: бутылки «Шерри» для заместителей личных секретарей, большие коробки мятных шоколадных конфет «Палата общин» для секретарей по протоколу и рассылке и маленькие коробки таких же конфет для всех остальных.

– А как насчет моего главного личного секретаря? – думая совершенно о другом, рассеянно поинтересовался я.

– Вообще-то это я, сэр, – несколько удивленно ответил он.

Пришлось снова объяснить ему, что я знаю, кто он такой. И тем не менее, что все-таки подарить ему на Рождество?

– Вам совершенно необязательно мне что-либо дарить, господин министр.

– Знаю, знаю, конечно же, знаю, – с искренней теплотой сказал я. – Но все равно, мне бы очень хотелось…

Бернарда, похоже, это очень тронуло.

– О, господин министр…

– Ну и?

– Вообще-то все, что хотите, сэр.

Он явно не хотел признаваться. Да, но у меня-то не было ни малейшего представления, что ему хочется. Значит, надо попробовать подсказать.

– Например?

– Например, какой-нибудь сюрприз, – пожевав губами, сказал он. Мне это опять мало что говорило.

– Ну и какой именно сюрприз вам бы хотелось получить?

– Вообще-то традиционным сюрпризом у нас считается бутылка шампанского, сэр, – осторожно признался он.

Практически весь остаток дня я провел, подписывая эти чертовы поздравительные открытки. У меня был намечен разговор с Хамфри, но его пришлось отменить, поскольку у моего постоянного заместителя вдруг образовалась встреча с сэром Арнольдом Робинсоном (секретарь Кабинета министров – Ред.). Думаю, Бернард знает, в чем тут дело, так как его ответ на мой вполне обычный вопрос, не была ли их встреча посвящена чему-то, о чем мне, как министру, следовало бы знать, я получил один из его «достаточно откровенных, но не совсем прямых ответов»:

– Видите ли, сэр. Лично я уверен: если встреча посвящена чему-то, что вам следовало бы знать, если, конечно, предположить, что вы еще не знаете, то тогда, господин министр, вы все о ней узнаете, когда о ней все полностью узнает сам сэр Хамфри.

– Само собой разумеется, – автоматически ответил я. А затем добавил, как всегда, метафорически: – Да, но я не люблю неизвестности. Не люблю сидеть в темноте, не зная, чего ожидать…

– Видите ли, господин министр, честно говоря, сэр Хамфри, возможно, пока еще и сам понятия не имеет, чему будет посвящена эта беседа. Точно об этом может знать только сам сэр Арнольд. К тому же обычно они встречаются не только по вопросам нашего министерства.

Не знаю, не знаю… Может быть, Бернард и прав, хотя одно упоминание о сэре Арнольде всегда вызывает у меня нервную чесотку. Ведь в каком-то смысле секретарь Кабинета – самый могущественный человек в стране. Он – правая рука премьер-министра. Он полностью контролирует повестку заседаний Кабинета, доступ к ПМ…


(Встреча сэра Хамфри Эплби с самым могущественным человеком страны имела важное значение для будущего каждого из них: Хэкера, Эплби и Бернарда Вули. Запись о содержании той встречи нам удалось обнаружить в личных дневниках сэра Хамфри. – Ред.)

> «Сегодня беседовал с АР[5]. На редкость поразительная, хотя и довольно нервозная встреча. СК[6] встретил меня проницательным орлиным взглядом.

> – Хамфри, – негромко произнес он, похлопав меня по плечу. – Мне кажется, пришло время подумать о досрочной отставке…

> Я был потрясен. С чего это, интересно, мне вдруг уходить в отставку? Неужели я что-нибудь сделал не так? Если да, то что? А он, как ни в чем не бывало, продолжал:

> – Увы, Хамфри, мы все приходим и уходим, время не остановишь.

> – Да, но это же… – начал было я, но он меня перебил.

> – Понимаю, конечно же, понимаю, Хамфри, но, как вы и сами хорошо знаете, незаменимых людей у нас нет.

> А может, стоит попробовать оправдаться, сказав ему, что, с другой стороны, все имеет свои пределы… Особенно когда приходится иметь дело с такими министрами, как Хэкер… Но Арнольд вдруг добавил:

> – Нет-нет, даже не пытайтесь отговаривать меня, Хамфри. Это бесполезно. Жребий брошен. Сразу после Нового года я подаю в отставку. На шесть месяцев раньше…

> Мне невольно пришла в голову мысль, что тридцать лет пребывания на госслужбе никогда не проходят даром – профессионализм автоматически возобладал над эмоциями, не дав им выплеснуться и, рано или поздно, привести к беде. Как у нас принято говорить: „Если от молчания есть хоть какой-то толк, то всегда лучше ничего не сказать, чем сказать что попало“.

> Все это хорошо, конечно, просто замечательно, но с чего это Арнольд вдруг решил делиться со мной такими откровениями? Впрочем, его четкий и предельно ясный ответ не заставил себя ждать.

> – Моим преемником, Хамфри, должен стать только тот, кто умеет быть твердым в отношениях с нашими политическими хозяевами!

> Я с готовностью согласился. Причем вполне искренне и убежденно. Действительно, ну нельзя же все время потакать очевидным глупостям этих политических „гениев“! Добром это кончиться не может, какие сомнения? После чего мы быстро договорились, что преемник сэра Арнольда должен обладать способностью „мириться“ с подобными глупостями, но при этом оставаться тактичным, обходительным, учтивым и… покладистым. Но прежде всего – и это самое главное – он должен быть основательным! Лично мне кажется, я полностью соответствую всем этим качествам. Затем Арнольд, само собой разумеется, перешел к важнейшему вопросу о том, что его прямой обязанностью является дать рекомендацию премьер-министру относительно того, кто именно из постоянных заместителей наиболее всего подходит для этой роли[7].

> После чего он перешел к сути вопроса. Заметил, что самое главное в его работе не находить ответы на проблемы, а создавать их.

> – Нам нужен такой человек, который умеет формулировать ключевые вопросы. В нужное время и в нужном месте.

> Вот оно! То самое, для чего сэр Арнольд меня и пригласил. Поскольку это произошло совершенно неожиданно, соображать надо было очень быстро. К счастью, я умею концентрироваться, поэтому ключевой вопрос моментально возник как бы сам собой.

> Но преподнести его надо деликатно и ненавязчиво. Поэтому я для начала плавно сменил тему разговора, а затем поинтересовался, чем он собирается заняться после того, как уйдет в отставку.

> Арнольд был в полном восторге. Даже поздравил меня с умением ставить нужные вопросы в нужное время. Одновременно дав понять, что для нужного человека всегда найдется возможность послужить стране (то есть пост или должность, которую можно было бы предложить сэру Арнольду – Ред.) и что его преемник в качестве секретаря Кабинета мог бы уговорить его принять таковое предложение (то есть „подмазать кого надо“ – Ред.).

> Чуть позже выяснилось, что сэр Арнольд не пустил дело на самотек и уже имеет вполне определенные предложения стать председателем крупного банка „Бэнк оксидентал“ плюс директорство в „Бритиш петролеум“ и „Ай-би-эм“.

> Я тактично перечислил еще несколько вариантов, в которых сэр Арнольд мог бы с честью и достоинством послужить своей стране. Среди них, например, такие должности как: президент попечительского совета Королевского оперного театра (вакансия, кстати, открывается в начале будущего года) или, скажем, ректор Оксфорда… В конечном итоге мы быстро договорились, что в качестве достойной альтернативы можно подумать также и о зампреде председателя Английского банка или главы Комиссии по безопасности. Равно как и о президенте ассоциации „Англо-Каррибы“, где Арнольд вполне мог бы принести пользу отечеству. Особенно в зимние месяцы…

> В том, что любой по-настоящему стоящий преемник сэра Арнольда без особого труда сможет достойно и эффективно решать такого рода вопросы, нет и не может быть никаких сомнений. Судя по всему, мой позитивный подход к столь деликатной проблеме его вполне удовлетворил. Причем, что еще более приятно, целиком и полностью.

> Однако на этом дело не закончилось. Оказалось, у сэра Арнольда есть и другие проблемы, которые тоже надо решать. И тоже позитивно. Его беспокоит возможность того, что некоторые советы, которые он в свое время давал премьер-министру, могут быть неправильно интерпретированы, если их начнут обсуждать. (Иными словами, будут правильно поняты. – Ред.) Естественно! Мы все (то есть любой из нас в госслужбе) постоянно думаем о том, что наши советы могут быть неправильно поняты. А если они станут достоянием общественности?

> Похоже, больше всего сэра Арнольда беспокоят документы, в которых отражаются его вполне разумные и, более того, вполне приемлемые рекомендации премьер-министру применять войска в случае массовых манифестаций и забастовок. Понятно, что если вырвать их из того самого контекста (то есть в том самом правильном контексте – Ред.), такого рода информация могла бы ему сильно навредить. Кто бы сомневался…

> Равно как и его предложение, правда, сделанное в далеком прошлом, ни в коем случае не вводить санкции против Родезии (как она тогда называлась), а вместо этого возобновить переговоры с Южной Африкой с целью вернуть себе там нашу военно-морскую базу. В стратегическом смысле это, безусловно, помогло бы решению вопроса с Фолклендами (Фолклендские острова – Ред.), но одновременно было бы крайне неудобным для реального кандидата на должность генсека Содружества. Думаю, мне удалось убедить Арнольда, что он вполне соответствует столь высокой должности.

> Похоже, ему это очень понравилось, особенно когда я сказал, что, на мой взгляд, у правильно выбранного преемника не будет проблем с тем, чтобы для начала отложить этот компромат „в долгий ящик“.

> Затем мы вернулись к главному вопросу – о досрочной отставке Арнольда (и, соответственно, его преемнике). Он сразу же выразил готовность поставить в списке претендентов мое имя под номером один. Хорошая новость, за которой сразу же последовала еще более хорошая – другого имени в этом списке просто не будет.

> Когда я уже собирался уходить, чувствуя себя чуть ли не на „седьмом небе“, сэр Арнольд как бы мимоходом заметил, что он, собственно, уже принял предложение стать президентом Движения „За свободу информации“. Сначала я был просто поражен, но скоро понял всю мудрость этого решения.

> Во-первых, Движения всегда крайне популярны у оппозиции, ну а то, что сегодня оппозиция, завтра – правительство. Кроме того, это даст ему прекрасную возможность публично бороться со злоупотреблениями свободой информации. То есть не давать огласки советам, которые давались нами премьер-министру и членам Кабинета. Мудро. Своевременно и мудро, ничего не скажешь…

> На прощанье мы провозгласили тост за надежное правительство и свободу информации – естественно, там, где таковая допускается в национальных интересах».

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

9 декабря

День начался весьма неудачно. Из-за вдруг возникшей неопределенности в отношении будущего нашего достопочтенного сэра Хамфри. Причем, если бы не мои, как всегда, прозорливые действия, последствия могли бы быть просто чудовищными.

Он зашел ко мне утром (когда мы с Бернардом обсуждали график моих сегодняшних дел) и чуть ли не замогильным тоном сказал, что у него очень плохие новости. Собственно говоря, эта чертова неопределенность возникла, прежде всего и в основном, из-за его пристрастия говорить не на нормальном английском, а на какой-то канцелярской тарабарщине. Которую, кроме него и его коллег по государственной службе, никто толком не понимает.

Когда Хамфри ушел, я поинтересовался у Бернарда, что он, собственно, имел в виду, и услышал приблизительно следующее: «…наши взаимоотношения, которые, предположительно можно сказать, были не без некой взаимной полезности, а в некоторых случаях даже не без определенной выгоды, неотвратимо приближаются к точке расхождения и, значит, говоря проще и короче, к чему-то достойному искреннего сожаления, но, тем не менее, окончательному окончанию».

После обеда я попросил Хамфри зайти ко мне и перевести то, что он мне сказал утром, на нормальный английский язык. Желательно в одной короткой фразе.

Как ни странно, он тут же любезно согласился.

– Я покидаю вас…

Только и всего! Я был потрясен. Неужели он имеет в виду то, что мне показалось, что он имеет в виду?

– Увы, господин министр, – печально продолжил Хамфри, – рано или поздно всегда наступает время, когда приходится смириться с неизбежной судьбой, когда приходится уходить в мир иной…

– Уходить в мир иной? – перебил я его с ужасом и, в общем-то, не веря своим ушам.

– …на новые пастбища, – тем же самым мрачным, но, как мне показалось, уже куда более торжественным тоном продолжил он, – наверное, более зеленые, чтобы полностью отдать себя на служение тому, кто выше, чем любой из нас…

– Это ужасно.

Я немедленно выразил ему свое самое искреннее сочувствие. Он благодарно кивнул головой. Затем я спросил, знает ли об этом его жена. Хамфри ответил, что, скорее всего, подозревает. Я поинтересовался, когда ему сказали об этом.

– Сегодня после обеда, – коротко ответил он.

– Ну и сколько вам дали времени?

– Всего несколько недель, господин министр.

Чудовищно! Но по своему и трогательно. Храбрость, достойная уважения! Хотя…

– Хамфри! Вы настоящий образец для подражания. Такая храбрость, такой дух…

– Благодарю вас, господин министр, но, вообще-то, должен признаться, кое-что меня, конечно же, несколько беспокоит. Неизвестное всегда тревожит, но… у меня есть вера. А когда есть вера, то все обязательно свершится. Так или иначе.

Потрясающе. Просто невероятно. Меня переполняют самые искренние чувства. Даже не стыдно признаться, что на глазах появились слезы. Слава Богу, Хамфри этого не видел, потому что я успел вовремя прикрыть глаза носовым платком.

Впрочем, полагаю, он все-таки заметил мои чувства, поскольку тут же поинтересовался, в чем дело. Я, конечно, попытался объяснить ему, как мне жаль, что у каждого бывают свои взлеты и падения, но… но потом вдруг заметил, что Хамфри смотрит на меня, как на эмоционально неустойчивого человека. Может быть, даже как на психа.

– Только не надо воспринимать это так уж трагически, господин министр, – неожиданно чуть ли не умоляющим тоном попросил он. – Мы ведь все равно достаточно часто будем встречаться. По меньшей мере, раз в неделю…

Сначала мне показалось, что я ослышался, но его улыбка… Такая спокойная, такая уверенная… Что, интересно, это могло бы означать? Неужели я опять не так или не совсем так его понял?

– Я еще не успел сказать вам, куда ухожу, господин министр.

– Простите, не понял… Куда вы уходите?

– Меня назначили секретарем Кабинета.

Так оно и есть. Значит, я не только не так, а совсем не так его понял.

– Секретарем Кабинета?!

– Да. – Теперь он выглядел не менее озадачено, чем я. – А что, по-вашему, я имел в виду?

Что он имел в виду? Конечно же, я не мог вот так прямо сказать ему, что именно, по-моему, он имел в виду. Пришлось изворачиваться, так сказать, вылезать из-под коряги, как сейчас принято говорить. Честно говоря, так тяжело мне еще никогда не бывало.

Сэр Хамфри, в отличие от меня, далеко не такой сентиментальный, поэтому его сочувствия, в какой бы форме оно не выражалось, следовало избегать любой ценой.

– Простите, конечно, господин министр, – тихо прошелестел он, – но в качестве практически уже назначенного секретаря Кабинета я мог бы порекомендовать ПМ несколько снизить вашу нагрузку. Если, само собой разумеется, вы не возражаете.

Так мне и надо! Вот что значит искренне посочувствовать ему, вот что значит снова и снова наступать на одни и те же грабли! Нет-нет, такое больше не должно повториться.

Я поспешил заверить его, что очень даже возражаю, и что у меня все в порядке. И тут же поздравил его с повышением. Возможно, слишком многословно, но… без излишней лести. Не забыв, правда, заметить:

– А как же я теперь без вас?

– Без меня, господин министр, вам теперь, возможно, будет даже лучше, – с совсем необычными для него нотками искренности в голосе ответил он.

Я был почти готов с ним согласиться, причем не менее искренне, но вовремя остановился. На мой взгляд, это было бы несколько бестактно.

Мне также стало ясно, что после своего назначения Хамфри, когда придет время для очередных «перестановок», будет советовать ПМ, кого именно и куда «ставить» в Кабинете. Включая, естественно, и меня самого…

Поэтому у меня не было иного выбора, кроме как польстить ему еще больше, сказав, каким великолепным работником он был, какую блестящую работу он проделал, как я лично благодарен ему, как искренне признателен, ну и так далее и тому подобное. Ерунда, конечно, но это правда. К сожалению, чистая правда. О чем я ему тактично дал понять.

– Мы ведь прекрасно работали вместе, не правда ли?

– О лучшем министре я не мог и мечтать, господин министр, – довольно ответил он.

Что ж, отлично! Надеюсь, он так и думает. В принципе, Хамфри всегда трудно (если вообще возможно) понять, но на конкретной лжи мне его пока еще никогда не удавалось поймать.

(В личных дневниках сэра Хамфри Эплби эта беседа описывается несколько иначе. – Ред.)

> «Я сказал министру, что „ухожу на иные, более зеленые пастбища и отдаю себя на служение тому, кто выше, чем любой из нас“. То есть премьер-министру. Грустно, конечно, но другого выхода, похоже, просто не было, иначе Хэкер возликовал бы от одной только мысли, что меня наконец-то освобождают от многолетней каторги служить под его началом.

> Его реакция снова заставила меня задуматься – может, он на самом деле эмоционально несбалансирован? Он готов был расплакаться. Причем на самом деле. Невероятно! Что это, истерия? Или радость, или… Что? Что именно, мне до сих пор не совсем ясно.

> Неужели сама мысль о расставании со мной настолько его расстроила, что ему потребовалось некоторое время, чтобы понять – меня переводят в Кабинет. Только и всего. Но затем, видимо, придя в себя, он задал на редкость нелепый вопрос: буду ли я делать премьер-министру то же, что делал ему? Скорее всего, он имел в виду „не ему, а для него“. (Лично нам так не кажется. – Ред.)

> А потом, как бы спохватившись, начал торопливо лепетать, как он меня любит, каким я был великолепным помощником… Что правда, то правда, хотя мотивы его подхалимажа тоже вполне прозрачны.

> Вообще-то, на комплимент принято отвечать комплиментом, во всяком случае, у нас. Но максимум, на что меня тогда хватило, это сказать, что о лучшем министре я не мог бы и мечтать. Хэкер чуть ли не подпрыгнул от радости. Потрясающе – он до сих пор верит всему, что я ему говорю!

> Мы договорились, что о моем новом назначении я официально сообщу министерству в пятницу вечером, после чего мы сможем неофициально попрощаться и выпить по бокалу шампанского. Заодно и за Рождество тоже.

> – Да, случай на редкость удачный, – радостно ответил Хэкер.

> Кстати, он прав: для меня да, а вот для него – еще вопрос».

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

18 декабря

Конец недели оказался довольно драматичным. Все началось в пятницу вечером. В конце рабочего дня мы устроили у меня в кабинете небольшую рождественскую вечеринку, куда пригласили весь мой секретариат, всех помощников Хамфри, плюс Роя (моего шофера) и несколько посыльных и уборщиц. Сами понимаете, равноправие…

Я лично подарил им всем (кому что положено) конфеты или бутылки шерри, причем приняли они их хоть и с удовольствием, но совершенно без удивления. Мы выпили за наступающее Рождество, затем я в красивой и, должен отметить, на редкость удачной форме предложил тост за здоровье и благополучие сэра Хамфри. Тост, кстати, был принят с большим энтузиазмом, после чего сэр Хамфри искренне отблагодарил меня, и мы все разъехались по домам.

Вспоминает сэр Бернард Вули:

«Дневники Хэкера, мягко говоря, не совсем точно отражают события той рождественской вечеринки. Думаю, я помню их несколько лучше. Сначала, как всегда, царила некая неразбериха, мы все стояли вокруг стола с бокалами в руках и… ежились от холода, поскольку в связи с наступлением Рождества центральное отопление уже отключили. Сказать нам друг другу, собственно, было нечего, поэтому мы просто улыбались, пока не увидели, что господин министр все больше и больше напивается.

Он щедро подливал всем в бокалы, все время спрашивая, хорошо ли мы себя чувствуем.

Помню, как-то раз даже вслух поинтересовался, не подумывает ли сэр Хамфри о переходе в Кабинет министров. Хамфри от этого вопроса пришел в восторг, но тут же с улыбкой добавил, что в данный момент народ больше всего волнует запутанная проблема „еврососиски“.

– Ах да, та самая „евро-за-сись-ка“, – путаясь в слогах, пробормотал министр.

Сэр Хамфри не смог удержаться от маленькой шутки, что „еврозасиська“ это, наверное, не что иное, как новая секретная ракета НАТО. Тактического назначения.

– На самом деле? – спросил Хэкер, по-видимому, не совсем поняв шутку.

Что, естественно, еще больше усилило напряжение.

А затем настал момент, которого мы больше всего опасались – прощальная здравица Хэкера своему теперь уже экс-постоянному заместителю сэру Хамфри. В своих дневниках он описывает это как блестящий пример ораторского искусства, хотя на самом деле его малоразборчивая речь, скорее, может служить в качестве пособия по тому, как этого не надо делать. Не говоря уже о потрясающей склонности к самообману. Даже с точки зрения его собственных и весьма уникальных стандартов.

Начал он со слов: „Я бы хотел сказать буквально несколько слов…“ (что практически всегда означает последующий за этим поток словоизвержений), ну а потом долго и невнятно бормотал о том, насколько Рождество удобно для поздравлений, добрых пожеланий, особенно тем, кто ему верно служит, включая его личного секретаря, шофера, уборщицу, ну и так далее, и тому подобное… Впрочем, в самом конце речи у него, слава богу, хватило ума исправить слово „служит“ на „верно помогает“ – демократия превыше всего.

Он, очевидно, заметил наши удивленные взгляды, поскольку тут же поспешил оправдаться. В том же духе. Даже пожал плечами.

– Мы же все равны, разве нет? Мы же одна команда. Понимаете, команда! Ну… почти совсем как наш Кабинет. За исключением того, что мы все на одной и той же стороне. Никакого предательства, никакой элитарности, никаких утечек…

Видимо, интуитивно догадавшись, что своими словами он сам наносит удар в спину своим коллегам по Кабинету, и что среди собравшихся вполне могут быть так называемые „источники“ (добровольные или назначенные информаторы – Ред.), Хэкер торопливо добавил:

– Я, само собой разумеется, имел в виду теневой Кабинет, вы же сами понимаете. – Более того, он даже развил свою мысль дальше: – Нет-нет, политике здесь не место. Нам нужен мир и добрая воля. Даже по отношению к тем, кто нас бросает. Тогда, значит, так… давайте выпьем за Хамфри. – После чего, чуть ли не расплескивая виски, поднял свой бокал. И, естественно, не дожидаясь ответа, выпил. Со счастливой улыбкой.

Когда Хэкер наконец-то закончил, мы все облегченно вздохнули. Выпили по глотку, после чего сэр Хамфри коротко и, как всегда, вежливо поблагодарил нас за „напряженную работу и надежное сотрудничество“. Он также заметил, что ситуации, подобные данной, неизбежно порождают некую эмоциональную неопределенность, а может быть, даже и явную противоречивость восприятия, в силу чего лично он, хотя в какой-то степени и польщен причиной своего ухода на другую работу, тем не менее, не может не испытывать легкой горечи от самого факта такого расставания.

Но больше всего его печалит, чуть помолчав, добавил Хамфри, что он перестанет служить министру, равного которому пока еще не было в истории. Хэкер, похоже, принял эти слова как вполне искренний комплимент.

Мы все молча и с чувством сожаления согласились, что их абсолютно уникальное сотрудничество, увы, подошло к концу».

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

Свою службу безопасности я отпустил по домам раньше обычного, еще до той вечеринки. Вообще-то делать этого не следовало, но что делать? Время «доброй воли», ну и все такое… Ничего не поделаешь… Поэтому их не было рядом, когда дорожная полиция остановила меня. Честно говоря, даже не знаю почему, поскольку я ехал домой медленно и, как мне казалось, вполне безопасно. Более того, в моей памяти осталась картинка того, как меня обогнала на велосипеде какая-то пожилая дама, но ведь это только подтверждает мое желание ехать как можно безопаснее, разве нет? И причем здесь управление транспортным средством в нетрезвом состоянии? Кстати, а что такого плохого в нетрезвом состоянии? То есть, конечно, не в юридическом, а в моральном смысле. По-моему, опасно не когда ты в нетрезвом состоянии, а когда представляешь собой опасность. А я никогда из себя таковую не представляю!

Так или иначе, но неизвестно откуда вдруг с пронзительным воем сирены появилась «канарейка» с двумя полицейскими. Впрочем, проблема быстро разрешилась сама собой, как только я предъявил им свой «Серебряный жетон». (Объяснение см. ниже. – Ред.) Моя жена Энни, конечно, далеко не самый лучший водитель, но, боюсь, в данных обстоятельствах у меня не было иного выхода, кроме как уступить ей руль и позволить довезти меня домой.

(Официального полицейского протокола об этом досадном инциденте нам, к сожалению, найти не удалось, но зато, покопавшись в архивах МВД, мы были вознаграждены. Совершенно случайно мы наткнулись на служебную записку куратора этого министерства, в которой он частично цитирует тот самый злополучный протокол. Записку мы с удовольствием воспроизводим ниже. – Ред.)

> «19 декабря

> Уважаемый Ричард!

> С сожалением сообщаем Вам, что достопочтенный Джеймс Хэкер, член парламента и министр МАД, в пятницу вечером был задержан полицейским патрулем в нетрезвом состоянии за рулем своей машины. Машина ехала на скорости не более пятнадцати километров в час, разило от него, как из пивной бочки, но поскольку он тут же предъявил им свой „Серебряный жетон“, мои патрульные не решились подвергнуть его проверке на „трубке“, что, конечно же, является серьезным нарушением, которое можно объяснить только их молодостью и относительной неопытностью. Требуемые воспитательные меры по отношению к ним будут приняты, не сомневайтесь.

> Когда они остановили мистера Хэкера, тот сначала поприветствовал их словами: „Добрый вечер, джинстэбли, веселого вам Рождества“. А потом на вопрос, почему он едет так медленно, ответил: „Не хочу, чтобы меня больно ударила обочина“. Затем сидевшая рядом миссис Хэкер, которая, похоже, ничего не пила, попросила разрешить ей сесть за руль и довезти машину до дома.

> Уважаемый Ричард, буду Вам очень признателен, если Вы доведете до сведения господина министра, что в случае повторения подобного инцидента ему следует ожидать самых серьезных последствий, от которых его вряд ли спасет даже „Серебряный жетон“. Я же, со своей стороны, приму все необходимые меры в отношении соответствующих сотрудников службы безопасности, несущих прямую ответственность за „защиту“ господина Хэкера, а также прослежу за тем, чтобы они поняли – в их прямые обязанности входит, помимо всего прочего, защита политиков от самих себя.

> Искренне ваш (подпись)».


(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

20 декабря

Вы даже представить себе не можете мое удивление, когда после заседания правительства Хамфри, в первый раз присутствовавший там в качестве секретаря Кабинета, задержал меня в приемной и спросил, «не найдется ли у меня пару минут заскочить к нему в кабинет для небольшого дружеского разговора».

Я поздравил его с, так сказать, «инаугурацией» и поинтересовался, каково ему было сидеть по правую руку от премьер-министра.

Полностью проигнорировав мой вполне искренний вопрос, Хамфри указал пальцем на стул (что, судя по всему, означало приглашение присесть) и, не поинтересовавшись моим самочувствием, даже не предложив бокал чего-нибудь, заявил, что хотел бы обсудить вопрос о некоем «дорожном инциденте».

Что ж, намек понятен. Он имеет в виду тот самый случай со мной в прошлую пятницу, когда мы с Энни возвращались домой.

– Ко мне тут поступило сообщение из МВД, – без каких либо предисловий начал он. – Конечно, это ваше личное дело…

Я тут же перебил его. Причем весьма решительным тоном.

– Вот именно!

Но Хамфри, не обращая внимания, продолжил:

– Руководство МВД выражает крайнее недовольство. Они считают, что министры всегда должны являть собой пример добропорядочности и законопослушания. Иначе утрачивается доверие народа к власти и органам, которые ее обеспечивают. Особенно если это сходит с рук их представителям. Даже если они там всего лишь временно…

Угроза, таившаяся в последней фразе, была более чем очевидна. Невероятно, просто невероятно. Всего два дня секретарь Кабинета, а уже начинает проявляться самое настоящее высокомерие!

– Хамфри, – не скрывая недоумения, спросил я, – вы что, серьезно собираетесь меня отчитывать, или как прикажете все это понимать?

Он тут же дал задний ход.

– Господи, ну как вам такое даже в голову могло прийти, господин министр. Я ведь всего лишь смиренный слуга членов нашего Кабинета. Обычный чиновник, не более того. И коллеги из МВД меня просто попросили проследить за тем, чтобы такое больше никогда не повторялось…

Прекрасно зная о своей неприкосновенности, я поинтересовался:

– Ну а для чего же тогда нам выдают «Серебряные жетоны»?

– Только для того, чтобы сотрудничать с органами правопорядка, беспрепятственно проходить или проезжать через полицейские кордоны, иметь право задавать вопросы сотрудникам службы безопасности и тому подобное. Но не для того, чтобы находиться за рулем в нетрезвом виде!

Я постарался встать выше этого.

– Послушайте, Хамфри, мне что, и дальше выслушивать ваши нотации? Даже не надейтесь. Этого я не потерплю даже от такого, как вы сами заметили, «смиренного» слуги членов нашего Кабинета. Я – министр Короны Ее Величества, не забывайте, пожалуйста!

– Естественно, господин министр, – «приятно» улыбнувшись, ответил он. – Если вы так желаете, я непременно проинформирую об этом инциденте и Корону. Не сомневайтесь, пожалуйста.

Нет, нет, нет! Вот этого я как раз и не желаю. Причем он это прекрасно понимает. Поэтому пришлось объяснять ему, что слова «Корона Ее Величества» употреблены исключительно в техническом смысле, но он опять не дал мне договорить, сказав, что он имел в виду проинформировать премьер-министра. Ничего не поделаешь, придется согласиться.

– Хорошо, хорошо, передайте вашим коллегам в МВД, что я все понял и больше такое не повторится.

Он вежливо поблагодарил меня за сотрудничество и понимание. Я поинтересовался, знает ли об этом сам министр внутренних дел. Ведь было бы довольно неудобно и в каком-то смысле даже унизительно «получить нагоняй» от коллеги по Кабинету.

– Нет-нет, господин министр, – моментально ответил он. – Данное сообщение поступило мне непосредственно от его постоянного заместителя.

Это другое дело.

– Значит, моему… (я чуть было не сказал врагу, но вовремя остановился) коллеге, то есть министру, совсем не обязательно быть… то есть знать об этом мелком инциденте?

Хамфри тут же догадался, что я имел в виду. Ведь мое отношение к Рею мало для кого было большим секретом.

– Полагаю, в данный момент министр вряд ли в состоянии воспользоваться таким случаем в своих целях, – с легкой ухмылкой сказал он.

Я поинтересовался, почему. И сразу же вспомнил: ведь Рея не было на заседании Кабинета! Интересно, почему? Хамфри, снова ухмыльнувшись, достал из ящика стола газету «Стэндард» и показал мне заголовок передовицы.

> «МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ОБВИНЯЮТ В ВОЖДЕНИИ МАШИНЫ В НЕТРЕЗВОМ ВИДЕ

> В результате на редкость удивительных событий нашего министра внутренних дел обвиняют в вождении машины в…».

Отличная статья! Прекрасный материал… Короче говоря, суть ее состояла в следующем: министр внутренних дел (то есть Рей), инициировав кампанию «Не садись за руль в нетрезвом состоянии даже на Рождество!» и лично отдав приказ дорожной полиции не давать «никаких поблажек», был задержан в своей машине чуть ли не вдрызг пьяным! По дороге домой в своем собственном избирательном округе.

Все это, конечно, хорошо, но как он ухитрился оказаться в такой нелепой ситуации? И где, интересно, была его охрана?

– Полагаю, он отправил их домой. В качестве поощрения за хорошую работу и ввиду наступающего Рождества, – тактично ответил Хамфри, но добавил: – Вы же сами, господин министр, знаете, какими хитрыми умеют быть пьющие люди…

Далее выяснилось, что бедолаге Рею повезло куда меньше, чем мне – он столкнулся с трейлером, полным ядерных отходов. Мало того, отскочив после удара от «фуры», он врезался в машину, за рулем которой сидел редактор местной газеты. Что не давало возможности «замять» дело. Именно поэтому-то и последовала утечка. (Само собой разумеется, речь идет об информации, а не о ядерных отходах. – Ред.)

Все, похоже, Рею конец! Максимум к вечеру следующего дня его уже не будет в Кабинете. Я пристально посмотрел на Хамфри.

– Ну и что теперь с ним будет?

– Полагаю, поскольку он был пьян в дрезину, через некоторое время ему предложат другую дрезину… Которая, скорее всего, доставит его в палату лордов.

Остроумно, ничего не скажешь.

Вспоминает сэр Бернард Вули:

«Да, драматические события тех двух дней трудно забыть. Я заехал на лондонскую квартиру Хэкера, чтобы еще раз напомнить ему о званом обеде, на который мне положено было его сопровождать.

Министр задерживался на работе, а миссис Хэкер с серьезным видом подписывала рождественские открытки. Когда я вошел, она тут же попросила меня помочь ей наклеивать марки. Чтобы не сидеть просто так в ожидании прихода ее мужа.

Я вежливо отказался. Впрочем, тут же поторопился объяснить: не потому, что это, видите ли, ниже моего достоинства, а прежде всего в связи с тем, что эти поздравительные открытки, скорее всего, предназначены избирателям. Значит, это дело не государственное, а политическое, а нам, госслужащим, категорически запрещается принимать участие в политических акциях. Любого рода!

– Но ведь я всего-навсего прошу вас облизывать марки, чтобы наклеивать их на конверты, – жалобно попросила она.

Я терпеливо объяснил, что это все равно будет считаться лизанием не государственным, а политическим.

(На редкость аккуратная и, в каком-то смысле, даже чересчур педантичная манера высказывать свои мысли безусловно помогли Бернарду относительно быстро достичь самых вершин государственной службы. – Ред.)

Миссис Хэкер быстро нашла поистине гениальное решение проблемы.

– Ну а если мы предположим, что все открытки предназначены журналистам? – озорно подмигнув, спросила она.

– Да, конечно же, тогда все было бы в полном порядке, – подтвердил я.

– Вот и чудненько, они все предназначаются журналистам! – твердо заявила она, и мне ничего не оставалось, кроме как, не сомневаясь в ее словах, присесть на низенькую тахту, чтобы, дожидаясь министра, облизывать марки, убеждая самого себя в том, что „облизывание“ – это достаточно важная часть наших взаимоотношений с прессой. (Бернард Вули и миссис Хэкер, безусловно, были только рады, что им приходится облизывать всего лишь марки для почтовых конвертов. Для разнообразия, так сказать. – Ред.)

Заодно мы обсудили результаты последних опросов общественного мнения, опубликованные сегодня в утренних газетах. Судя по словам миссис Хэкер, самому министру они очень понравились. Похоже, „мелкое недоразумение“ с главой МВД не нанесло партии особого вреда. Несмотря даже на то, что он был первым заместителем председателя партии.

Во время нашего обсуждения, также совершенно случайно, возникла тема неизбежных перестановок в Кабинете. Миссис Хэкер серьезно беспокоило, что ее мужа могут „кинуть“ на Северную Ирландию, но мы быстро пришли к согласию, что ПМ не так уж сильно его недолюбливает. Многие из нас считают Ольстер тупиком политической карьеры, хотя на самом деле именно там всегда возможно закончить ее на самом пике славы. (Никакой игры слов со стороны сэра Бернарда, по нашему твердому убеждению, здесь не было. – Ред.)

Покончив с открытками, мы включили телевизор, чтобы посмотреть последние известия. Энни Хэкер, как и большинство жен министров, любит смотреть новости, поскольку это является лучшим способом скорее и более точно узнать, где и, главное, с кем ее муж находится в данное время.

Мы оба были буквально поражены, услышав официальное сообщение с Даунинг, 10: премьер-министр собирается уйти в отставку сразу же после наступления Нового года.

Было сказано, что ПМ, „не имея намерений служить новому составу парламента, покидает свой пост прежде всего и в основном для того, чтобы дать своему преемнику хороший старт на следующих выборах“. Исторический день!»

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

22 декабря

Когда я, наконец, добрался домой, Энни и Бернард все еще ждали меня там. Вполне возможно, из-за последних новостей об отставке премьер-министра. Они ждут, а я уже знаю – сегодня днем он созвал нас на экстренное заседание Кабинета и информировал о своем решении. Каковое могло бы любого из нас «выбросить на обочину»! Пусть даже метафорически!

Энни, естественно, первым делом поинтересовалась не моим здоровьем, а причинами такого решения ПМ. Хороший, кстати, вопрос. Мы все хотели бы это знать! Он наговорил и нам, и прессе массу всякой чепухи о хорошем старте для преемника на следующих выборах и так далее и тому подобное… Ну, а в чем же тогда логика? Ведь должна же она быть!

Кроме того, вокруг этого события витают чудовищные слухи: левые говорят, что ПМ – секретный агент ЦРУ, а правые, что он суперсекретный агент КГБ.

Мы с Бернардом обсудили эти сплетни. Естественно, за бокалом шотландского виски. Оказалось, он слышал кое-что еще.

– Господин министр, а вам известно, что в секретном сейфе на Даунинг, 10 хранятся южно-африканские бриллианты стоимостью более миллиона фунтов стерлингов? (Интересно, что аналогичные слухи циркулировали в Уайт-холле во время отставки ПМ Гарольда Вильсона. – Ред.) Впрочем, это всего лишь слухи.

– Это правда? – спросил я.

– Безусловно, – авторитетно подтвердил он.

Я был потрясен.

– И эти бриллианты действительно существуют? На Даунинг-10!

Бернард удивленно поднял брови.

– На самом деле? Невероятно!

– Но вы же сами только что сказали!

– Нет, господин министр, ничего такого я не говорил.

– Как не говорил? – Ну уж нет, просто так ему не отделаться. – Вы сказали, что ходят слухи. Я спросил, правда ли это, и вы ответили «безусловно». Разве не так?

– Да, так, но я имел в виду «безусловно, это только слухи».

– Нет, Бернард, не совсем так. Вы сказали, что сами слышали, что так оно и есть.

– Нет, господин министр, я сказал, что только слышал, что так оно и есть.

Тут Энни неожиданно перебила нас:

– Извините, ради Бога, что вмешиваюсь в столь животрепещущую дискуссию, но вы что, на самом деле верите в эту чепуху с бриллиантами?

Нет, конечно же, ни я, ни Бернард (как постепенно становится ясным из его упрямых аргументов) не верим. Это не невозможно, но поскольку официально это никогда не опровергалось, мы можем практически не принимать это во внимание. Ведь, как гласит одно из главных правил большой политики: «НИКОГДА НЕ ВЕРЬ НИЧЕМУ, ПОКА ЭТО НЕ БУДЕТ ОФИЦИАЛЬНО ОПРОВЕРГНУТО!»

Затем мы, уже куда более спокойно, обсудили возможные варианты развития событий. Всеобщих выборов, само собой разумеется, не будет, это ясно. У нашей партии безусловное влияние, и единственное, вокруг чего все закрутится – это достижение согласия по новой кандидатуре на пост премьер-министра.

Энни поинтересовалась, не хочу ли я им стать.

Честно говоря, я даже не думал об этом. Не до того как-то было… Им будет либо Эрик (Эрик Джеффрис, канцлер казначейства – Ред.), либо Дункан (Дункан Шорт, министр иностранных дел – Ред.). Я попытался объяснить Энни кое-какие азы нашего дела.

– Видишь ли, дорогая, так заведено, что вообще-то им должен был бы стать именно Рей, поскольку он является первым заместителем председателя партии, но так как ему из-за того прискорбного случая уже пришлось подать в отставку, то, зна…

Я прервал себя на полуслове. До меня вдруг дошло: вот, значит, почему ПМ уходит в отставку! По сути, он ведь ненавидел Рея. Который всегда был его наиболее естественным преемником. Поэтому-то он и не торопился с уходом. Чтобы его место не досталось Рею! А вот теперь совсем другое дело, теперь все в порядке.

(Премьер-министр, очевидно, решил последовать примеру Клемента Этли[8], который, несмотря ни на что, не уходил со своего поста ровно до тех пор, пока точно не убедился, что Герберт Моррисон, министр внутренних дел того периода, «вдруг выбыл из гонки». – Ред.)

Я, как можно проще, объяснил все это Энни и Бернарду. Последний был просто тронут тем фактом, что официальное заявление ПМ прессе оказалось чистой правдой.

– Значит, досрочная отставка нужна только для того, чтобы дать возможность для «раскрутки» нового лидера! – радостно воскликнул он.

– Особенно, когда нашего министра МВД в определенном смысле уже «раскрутили», – с невинным видом добавила Энни.

После чего мы, естественно, принялись обсуждать двух наиболее вероятных кандидатов. Сегодня днем они оба по очереди задержали меня сразу же после заседания Кабинета, причем буквально хватаясь за лацкан моего пиджака.

– Эрик предлагает мне поддержать его, – сказал я Энни и Бернарду. – А что, думаю, он вполне подойдет. Совсем не так уж плохо поработал канцлером казначейства, ну и все такое прочее… В принципе, я уже дал ему понять, что мои самые искренние симпатии на его стороне.

Энни удивленно на меня посмотрела.

– А как же Дункан?

Да, она права. Дункан тоже вполне реальный вариант.

– Слушай, а почему бы и нет? – Я даже слегка прищурил глаза. – Он ведь тоже совсем не плохо поработал в МИДе. Значит, вполне справится и с премьерством. Может, имеет смысл перенести мои самые искренние симпатии на его сторону?

– Значит, ты собираешься искренне поддерживать и Эрика, и Дункана? – поинтересовалась она.

Чудовищно! Чудовищно и невероятно! Какой же выбор мне прикажете сделать?

– И что теперь? – недоуменно спросил я. – Ведь если я поддержу Эрика, а Дункан узнает об этом, то… то тогда все, мне конец. А с другой стороны, если я поддержу Дункана, и Эрик узнает об этом, то… то тогда будет то же самое…

– Тогда не поддерживай ни того, ни другого, – пожав плечами, предложила Энни.

Господи, если бы все было так просто.

– Что ж, пусть будет, как будет.

Она все поняла. И даже спросила, кого все-таки я собираюсь поддержать. На что я ей решительно ответил:

– Я поддержу Эрика… Или Дункана?

23 декабря

Эрик, надо признать, не терял времени, чтобы успеть меня, так сказать, «обработать». Позвонил во время обеда и сообщил, что собирается заскочить «на рюмку чая». Если, конечно, я не возражаю.

Конечно же, нет. На самом деле он действительно прекрасный человек. Высокий, элегантный, с благородной сединой в волосах и вполне интеллигентными манерами… Вполне подходящий экземпляр для предложения электорату в качестве кандидата. Ведь они не знают и вряд ли когда-либо узнают о его обратной стороне – зловредности, подлости, чудовищной неврастеничности… Не успев перешагнуть порог моего кабинета, он тут же принялся обливать Дункана грязью.

– Он такой неискренний, любит всех сталкивать друг с другом лбами… Ничего хорошего от него ни партии, ни тем более стране не будет, – ну и все такое прочее.

Поскольку я еще не принял окончательного решения, то лихорадочно пытался найти верный путь, чтобы выйти из затруднительного положения. То есть не связать себя ни с одним из них конкретно. Даже заметил, что пока еще не вижу конкретного варианта открыто помочь Эрику, но он сам разъяснил свою позицию.

Его аргументы «за» и «против» были ясными и предельно откровенными: моя публичная поддержка его кандидатуры имеет принципиальное значение, потому что меня любят практически все. (Да, в каком-то смысле против этого трудно что-либо возразить). Он также подчеркнул, что у меня прекрасный публичный имидж и, кроме того, все считают меня абсолютно надежным.

Пришлось и ему объяснить мою проблему. Нет, конечно, я не поделился с ним своими переживаниями по поводу естественного опасения поставить не на ту лошадь. Ведь как председатель партии я просто обязан выглядеть беспристрастным. Говорил я вполне искренне и, думаю, убедительно, но при этом, слава богу, не проговорился, что на самом деле главная проблема для меня – это не ошибиться в выборе.

Эрик попытался сыграть на моей партийной лояльности. Напомнил, что мы оба принадлежим к крылу умеренных, что у нас практически одинаковые цели, и что если это место достанется Дункану, партию ждут тяжелые времена.

Старая и вполне ожидаемая песня. Но затем он сказал нечто совсем удивительное.

– Если все пройдет хорошо, Джим, то Дункана в МИДе больше не будет, это я гарантирую, и мне, само собой разумеется, потребуется новый министр иностранных дел. Надежный, лояльный ну и, конечно же, куда более основательный.

Намек более чем понятный. Он имеет в виду меня! Что ж, заманчиво, даже очень заманчиво! Но вместе с тем – и очень опасно: а вдруг он проиграет? Но ведь и отказываться от вероятных возможностей, по-моему, тоже глупо. Поэтому в заключение я сказал Эрику, что, оставаясь внешне полностью беспристрастным, безусловно, найду должные пути оказать ему всю необходимую поддержку. Само собой разумеется, абсолютно беспристрастно.

Думаю, в конечном итоге я все-таки буду поддерживать Эрика.

24 декабря

Вчера вечером ко мне заскочил Дункан. В мою лондонскую квартиру. Не знаю почему, но впечатление было такое, будто он уже кое-что прослышал о нашей беседе с Эриком.

Дункан совсем не то, что Эрик – тоже яркий, но не мелочный и не зловредный. Нет, он, скорее, прямолинейный и упрямый как бык! Ему я также попробовал прежде всего объяснить, что председатель партии должен быть совершенно беспристрастным или хотя бы выглядеть таковым, но он со свойственной ему бесцеремонностью даже не дал мне договорить.

– Председатель партии имеет куда больший вес, чем до того, как им стать. Нет реальных врагов. Пока.

Это что, угроза? Похоже, что да. Причем явная. Хотя не совсем понятно, кому и зачем…

После чего он стал, как всегда, напористо и многословно объяснять мне, какая катастрофа ждет всех нас, если Эрик, упаси господи, окажется на Даунинг-10. Я все время кивал, что, с одной стороны, можно было принять за знак согласия, а с другой, как простое подтверждение того, что я его внимательно слушаю.

Затем, точно также как и Эрик, он стал разыгрывать гамбит партийной лояльности. Оскалил зубы, как ему, видимо, казалось, в теплой и дружелюбной улыбке.

– Послушай, Джим, мы же на одной стороне, разве нет?

Я сказал «Да», поскольку простое «Да» вполне могло означать только то, что как коллеги по партии, мы чуть ли не автоматически должны быть на одной стороне. (Совсем не обязательно. – Ред.) Главное в нашем деле – это стараться не лгать. (На самом деле между понятиями «не лгать» и «не говорить правду» имеется принципиальное различие. Термин «правда» в политике означает любое заявление, которое нельзя официально и/или достаточно доказательно назвать «неправдой». – Ред.)

– Отлично, – довольным тоном произнес он. Но, боюсь, Дункан не совсем поверил в искренность моего «Да», так как сразу же добавил: – В моей победе мало кто сомневается, Джим, ты же сам знаешь. Равно как и то, что тех, кто меня предает, я никогда не прощаю. Ни-ког-да!

Да, в чем, в чем, а в деликатности и политическом такте Дункана не упрекнешь, это уж точно. Пришлось развести руками и сказать, что моя поддержка его кандидатуры, в любом случае, не может быть слишком явной.

– А ей и не надо быть слишком явной, – тут же ответил он. – Просто пусть все об этом знают, только и всего. Ну а после того, как я перееду на Даунинг-10, а Эрик… (тут он мстительно хихикнул), а Эрик в Северную Ирландию, кто, по-твоему, может стать следующим канцлером казначейства?

Еще одна привлекательная вакансия! Причем предлагается она именно мне. Хотя без угрозы не обошлось и здесь.

– Если, конечно, тебе самому не захочется отправиться в Северную Ирландию…

Наверное, мне все-таки следует поддержать Дункана. Мало ли что…


(Во время рождественских каникул ничего, естественно, не происходило. Хэкер, как и следовало ожидать, прекрасно отдохнул и даже «не работал на вечность», то есть практически ничего не надиктовывал для своих собственных мемуаров. Впрочем, две кассеты мы получили, но поскольку сделаны они были в праздничный период, там все было настолько невнятно и малопонятно, что мы тактично решили отнести это на счет технических неполадок в диктофоне.

В самом начале нового года сэр Хамфри Эплби встретился с сэром Арнольдом Робинсоном за ланчем в клубе «Атенеум».[9] Содержание их беседы нам посчастливилось обнаружить в личных дневниках сэра Эплби. – Ред.)

> «Это была моя первая встреча с Арнольдом после того, как он неожиданно для всех подал в отставку и взвалил на свои плечи иные, куда более обременительные заботы. Я спросил его, как идут дела с движением „За свободу информации“. На что он просто ответил:

> – Извини, Джим, но об этом я пока не имею права говорить.

> Что ж, вполне резонно. Затем Арнольд поинтересовался, кто, на мой взгляд, будет новым премьер-министром: наш замечательный канцлер казначейства или наш выдающийся министр иностранных дел? (Как нетрудно заметить, сэр Хамфри прибегал к иронии даже в своих собственных дневниках. – Ред.) Смешно, но факт. Именно это я и хотел обсудить с Арнольдом. Кому, по его мнению, можно доверить Даунинг-10!

> Ему не кажется подходящим ни тот, ни другой. Думаю, он совершенно прав. Выбор на самом деле достаточно сложный, почти как если выбирать: кого из двух маньяков назначить главврачом сумасшедшего дома?

> Мы без лишних слов пришли к соглашению, что и тот, и другой быстро станут для нас головной болью. Они оба интервенционалисты и, значит, тут же начнут пытаться управлять страной по своим собственным понятиям.

> Арнольд спросил меня, есть ли у нас союзники. (Слово „союзники“ на нашем политическом жаргоне означает тех, кто может помочь нам найти третьего, иначе говоря, более приемлемого кандидата на Даунинг-10. – Ред.) Да, конечно же, есть. Например, наш „главный кнут“. (Главный организатор парламентской фракции. Он следит за соблюдением партийной дисциплины, обеспечивает поддержку своей партии и присутствие членов фракции на заседаниях парламента. – Ред.) Его, кстати, тоже весьма беспокоит возможность того, что „не совсем верно выбранный претендент спровоцирует антагонизм оппонентов, что может привести к расколу партии“. Вот так. Ни больше, ни меньше. Что ж, вполне реальные опасения.

> Результатом всего этого мог бы стать долгий период нестабильности и „преобразований“. (Две вещи, которые госслужба готова избегать любой ценой. – Ред.) Значит, надо искать компромиссного кандидата! Который устраивает всех. Иного выхода, похоже, у нас просто нет.

> Мы также быстро согласились, что такой кандидат должен в обязательном порядке обладать следующими качествами: быть покладистым, приятным в общении, не иметь твердых убеждений, не иметь никаких „гениальных“ идей, не иметь желания что-либо менять, не иметь каких-либо интеллектуальных приверженностей и, что самое главное, быть тем самым человеком, который способен не только прислушиваться к советам профессионалов, но и неукоснительно следовать им. (То есть отдать управление страной в руки „мандаринов“[10]. – Ред.)

> Единственным, кто, похоже, обладал всеми этими качествами, как ни странно, был… Хэкер! Хотя, честно говоря, даже сама мысль представить его премьер-министром просто смехотворна. Не говоря уж о том, что претворить это в жизнь, боюсь, практически невозможно.

> Тем не менее, имело смысл не сбрасывать этот вариант со счетов по целому ряду причин. Во-первых, большинство членов Кабинета, без сомнения, будут только рады иметь не очень жесткого лидера. Что же касается двух упомянутых серьезных претендентов, то, по мнению Арнольда, их можно будет уговорить сойти с дистанции. Добровольно!

> Для этого достаточно заглянуть в досье „МИ-5“[11]. Лично мне как-то не приходило в голову интересоваться ими, а вот Арнольд настоятельно советует время от времени затребовать такие досье, ну хотя бы на членов Кабинета, и просматривать их. Скучно не покажется. (Поскольку секретарь Кабинета в силу своих обязанностей должен находиться в центре всех операций, связанных с безопасностью страны, в его личном офисе имеется несколько комнат, до потолка заваленных такого рода сверхсекретной информацией. – Ред.)

> Чуть позже к нам присоединился Бернард Вули. На чашку кофе. И принес несколько отчетов МАД на утверждение. Мы сначала пожелали друг другу счастливого Нового года, после чего обсудили с ним нашу главную проблему.

> Услышав мой вполне невинный вопрос о том, что он думает, если его нынешний хозяин станет следующим премьер-министром, Бернард сначала был просто потрясен. Первые несколько минут даже не мог понять, о чем идет речь. И все время спрашивал: я что, на самом деле имел в виду мистера Хэкера? Его министра?

> АР поинтересовался, не хочет ли БВ этим сказать, что Джим Хэкер не годится на пост ПМ. Не получив достаточно аргументированного ответа, мы, естественно, объяснили ему, что по общему мнению именно в этом варианте имеется немало преимуществ. Преимуществ для Британии. (Под этим сэр Хамфри, очевидно, подразумевал „преимуществ для государственной службы“. Стоит также отметить, что хотя утверждение АР относительно того, что „по общему мнению, именно в этом варианте имеется немало преимуществ“, на данный момент, скорее всего, было явным преувеличением, тем не менее, уже на следующее утро оно могло стать вполне реальным. – Ред.)

> Мы завершили нашу встречу, дав Бернарду четкий и недвусмысленный совет, чего Хэкеру, если, конечно, он сам хочет „быть на коне“, ни при каких обстоятельствах не надо делать. Короче говоря, БВ должен проследить за тем, чтобы в течение ближайших нескольких недель его министр не делал никаких резких движений, избегал любых решительных заявлений, конфликтов и, лучше всего, вообще бы ничего не делал…

> По мнению Бернарда, с чем, с чем, а уж с этим не будет никаких проблем: Хэкер в любом случае не станет ничего предпринимать».

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

2 января

Сегодня вечером в МИДе была небольшая «пирушка». Для наших европейских друзей. Таких бы друзей да…

Там я познакомился с одним функционером из ЕЭС по фамилии Краут, который выглядел настолько настоящим тевтонцем, что я даже спросил его, откуда он.

– Только что из Брюсселя, – вежливо улыбнувшись, ответил он.

– Значит, вы из Бельгии? – удивленно поинтересовался я.

– Да, вы правы, Брюссель действительно находится в Бельгии, – с готовностью подтвердил он.

Действительно тевтонец, ничего не скажешь!

Тут мне на помощь пришел Бернард.

– Думаю, господин министр имеет в виду, бельгиец вы или нет.

Функционер помотал головой и улыбнулся.

– Нет, я немец.

– А кто вы в ЕЭС? – столь же любезно спросил я.

– Тоже немец.

Да, терпение и выдержка сродни таланту.

– Это само собой разумеется, – сказал я и бросил умоляющий взгляд на стоящего рядом Бернарда. Ну выручи же меня еще разок!

– Э-э-э… полагаю, господин министр хотел спросить, кем вы там работаете, сэр, – осторожно заметил Бернард.

– А, вот оно что, – снова оскалив зубы в улыбке, ответил Краут. – Я работаю там «шеф-дивизионом».

– Это что-то вроде помощника министра, – прошептал мне на ухо Бернард.

Я, тоже шепотом и тоже на ухо, поинтересовался, может ли наш немецкий друг помочь нам в вопросе о «еврососиске». Бернард согласно кивнул и спросил у немца, в чем конкретно заключается его работа.

Тот немедленно и с видимым удовольствием объяснил.

– Конкретно моя работа связана со стандартизацией сельскохозяйственной продукции. Я должен проследить за тем, чтобы европейские фермеры получали больше денег, чтобы производить больше еды.

Вот это да! А ведь мне казалось, мы в Европе производим слишком много еды. То есть наша проблема – это ее избыток! Что я не постеснялся ему сказать.

Немец со значительным видом кивнул.

– Слишком много еды, чтобы есть? Да!

Потрясающе.

– А для чего же еще еда? – с искренним недоумением спросил я.

– Видите ли, мы не производим еду для еды. Для нас еда – это оружие.

Ничего не понятно. Может, это просто потому, что он немец?

– Оружие? Вы имеете в виду… – Я лихорадочно пытался сформулировать правильный вопрос, но в голову, как назло, ничего не приходило. – Значит, вы имеете в виду… Нет, а что, собственно, вы имеете в виду?

Он удивленно на меня посмотрел.

– Как что? Еда – это всего лишь оружие. Зеленое оружие.

Зеленое оружие? Что это такое и, главное, зачем? Мы что, собираемся воевать с русскими едой? Сельхознемец начал терять терпение и даже несколько раздраженно объяснил мне, что русские здесь ни при чем. Они наши друзья, наши покупатели. А воюем мы с американцами!

С американцами? А русские, значит, наши друзья? Ну и как это прикажете понимать? Мое искреннее недоумение, равно как и просьба объяснить это чуть поподробнее, его явно обрадовали. Глазки заблестели, осанка стала горделивой, бровки полезли вверх… еще бы, что может быть лучше, чем говорить о своем любимом занятии? За которое к тому же совсем неплохо платят!

– Да, это война, господин министр. Торговая война. Используя продукты питания, мы можем весьма существенно расширить сферу своего влияния на страны третьего мира. Видели бы вы лицо Генри Киссинджера[12], когда мы пригрозили, учтите, всего лишь пригрозили, что будем продавать зерно Египту. – Он весело хихикнул. – Египет был нужен ему самому. Понимаете, если третий мир, так сказать, переключится с американской пшеницы на европейскую, то на следующих выборах президент США потеряет как минимум миллион голосов на Западе. Тем самым стандартизированная сельхозполитика в Европе дает нам громадный фактор влияния на Америку, вам понятно? Прошлая война – пушки, нынешняя война – масло!

– Это правильно, масло лучше, – игриво заметил я, но он, похоже, совсем не понял моего юмора. Поэтому пришлось спросить его еще раз, в чем конкретно состоит его роль в этой исторической пищевой войне.

– Проследить за тем, чтобы у фермеров было достаточно субсидий для производства всех возможных пищевых продуктов. У нас достаточно складов и подземных хранилищ, уже полных нашими «зелеными ракетами». – Мы стояли у стойки мини-бара, и он начал сгребать к себе бокалы, соломинки, салфетки, ложечки, а затем изображать из них наглядный театр боевых действий. – Вот смотрите: мы двигаем одну дивизию масла в Бангладеш, угрожаем Египту тремя бригадами пшеницы, но это… – с неподдельным триумфом в голосе воскликнул он. – Но все это всего лишь отвлекающий маневр! На самом деле у нас в полной боевой готовности еще шесть воздушно-десантных дивизий говядины, только и ждущих приказа выдвинуться в Китай. Ну а потом…

Он неожиданно замолчал, а потом вдруг почему-то громко расхохотался. Мы с Бернардом долго и озадаченно смотрели на него. После чего я все-таки поинтересовался, а в чем, собственно, юмор.

– Да, масло лучше! – Он снова захихикал, я бы даже сказал, захрюкал.

– Смешно. Очень смешно!

Бернард деликатно взял меня за локоть и, вежливо кивнув немцу головой, не привлекая излишнего внимания, отвел в сторонку, где представил некоему мосье Жану Пенгле, который тоже работал «шеф-дивизионом» ЕЭС в Брюсселе.

По-немецки я, само собой разумеется, не знаю ни слова, а вот по-французски можно попробовать. А почему бы и нет?

– Парле ву Франсе, месье Пенгле?

– В общем, да, – с ледяной вежливостью ответил он.

– Ну а чем вы там, в вашем ЕЭС, занимаетесь?

– Вообще-то, моя основная работа – это заниматься пищевыми излишками, – с тем же самым ледяным спокойствием ответил он.

– Вы имеете в виду экспорт или хранение?

Он даже несколько смутился.

– Нет-нет, месье, ни то, ни другое. Моя задача – платить фермерам за то, чтобы вся излишняя продукция была вовремя уничтожена.

Теперь в каком-то смысле смутился я сам.

– Уничтожена? Зачем?

– Как это зачем? – с типично галльским пренебрежением переспросил он. – Разве вам не известно, что Сообщество производит слишком много пищевых продуктов.

С трудом, но мне все-таки удалось сдержаться.

– Послушайте, прошу меня, конечно, извинить, но вон тот парень, ваш коллега, – я ткнул пальцем в сторону нашего улыбчивого немецкого друга, – платит фермерам именно за то, чтобы они производили излишки пищевых продуктов! Кстати, он называет их «зеленое оружие».

– Да, естественно. Он делает очень нужную работу. И делает это очень хорошо. Еда – это оружие. Сильное оружие…

Господи, да в чем же тут смысл?

– Ну тогда зачем же вы платите своим фермерам за уничтожение продуктов?

С точки зрения нашего французского друга, здесь нет никакого противоречия.

– Любое оружие надо делать слегка устаревшим. Тогда можно спокойно платить людям, чтобы они производили новое. Только и всего.

– А что, разве нельзя просто продолжать его складировать? Только и всего.

– Нет-нет, месье, утилизировать еду намного дешевле, чем складировать, перерабатывать в жидкое состояние, а иногда даже просто обезвоживать.

– Или переправлять ее в другие части света? – с невинным видом заметил Бернард.

– Вот именно, – охотно подтвердил наш французский друг.

Вон оно что! Постепенно, так сказать, «зеркальный подход к проблеме» начинал в общем проясняться.

– Значит, вы не можете продавать еду по рыночной стоимости, потому что тогда цена упадет, и ваши фермеры получат меньше денег, так ведь?

Француз был просто в восторге от того, что суть вопроса я наконец-то понял.

– Вот именно! – довольно улыбнувшись, сказал он.

Но я все-таки решил довести дело до конца. До логического конца.

– То есть вы хотите сказать, что наш немецкий друг платит вашим французским фермерам, чтобы они производили слишком много еды, а вы платите тем же самым французским фермерам, чтобы они эти излишки уничтожали!

– Вот именно, – снова ухмыльнувшись, подтвердил он.

Впрочем, одно темное пятно все-таки осталось.

– Ну а почему бы вам, в таком случае, не платить фермерам, чтобы они просто ничего не делали и вообще не выращивали еду? – вполне искренне предложил я. – Так ведь было бы куда разумнее, разве нет?

Наш французский друг явно обиделся.

– Мистер Хэкер, – чуть ли не высокомерно ответил он. – Французские фермеры никогда не хотели и не хотят, чтобы им платили за ничегонеделание. Благотворительность нам не нужна!

(Откровенная ксенофобия Хэкера явно просматривается в приведенных выше диалогах. Его совершенно неприемлемое желание видеть всех не в человеческом, а прежде всего в национальном стереотипе, то есть не как людей, а только как французов или только как немцев, можно считать как его личной слабостью, так и политической силой. Чуть ниже мы увидим, как это стало его козырной картой в самый критический момент карьерного взлета, когда, образно говоря, ему пришлось влезать на самый верх густо намазанного жиром столба[13]. – Ред.)

3 января

Добрался до министерства только чуть ли не в самом конце рабочего дня. И хотя дел было по горло, сконцентрироваться на самом главном я так и не смог. Почему-то вдруг захлестнуло чувство полнейшей бессмысленности всего, что мы делаем. Как в ЕЭС, так и у себя в стране…

Я долго сидел за своим письменным столом. Размышляя, раздумывая, пытаясь понять, что, собственно, вокруг меня происходит. Но потом, минут через пять, вдруг осознал, что рядом со столом стоит мой главный личный секретарь. Мимикой и жестами всячески пытаясь привлечь мое внимание.

Я бросил на него мрачный взгляд.

– Зачем все это, Бернард? Что мы делаем? Кому все это надо? В чем смысл всего этого?

От моего прямого вопроса он на какую-то долю секунды даже как бы растерялся.

– Вообще-то теология не совсем моя область, господин министр.

И что теперь? Снова и снова объяснять ему мои проблемы?

– Причем здесь теология, Бернард? Я имел в виду то, как выбрасываются на ветер ресурсы. Платить фермерам с одной стороны, чтобы они производили огромные количества еды, а, с другой стороны, чтобы они, как у тех принято говорить, ее «утилизировали»! Не говоря уж о совсем не бедных зарплатах многих тысяч бюрократов, которые только и делают, что пишут, пишут, пишут, а затем запускают между собой по кругу все эти бумаги. Вас не смущает бессмыслица этого процесса?

– Вообще-то нет, господин министр, – несколько озадаченно ответил он. – Я ведь на государственной службе.

– Да, ну а если все попросту бессмысленно? Ведь лично я пришел в большую политику с одной единственной целью: сделать жизнь наших людей хоть чуть-чуть более счастливой!

– Но, господин министр, они и так уже чуть-чуть более счастливы. – Похоже, он пытался меня чуть-чуть приободрить. Не знаю, зачем, но точно пытался. – Ведь люди, занятые делом, наверняка чувствуют себя намного более счастливыми чем те, кому абсолютно нечего делать, разве нет?

– Даже если они делают абсолютно бесполезную работу?

– Конечно. Возьмем, к примеру, ваш личный секретариат. Им всем куда лучше, когда Вы здесь и они заняты делом.

Я не совсем понял смысл его фразы и, нахмурившись, заметил, что работа в моем секретариате, наверное, имеет некий конкретный смысл.

Бернард вроде как бы не совсем согласился.

– И да, и нет, господин министр. Большая часть вашего личного персонала с утра до ночи занята написанием черновиков заявлений, которые вы никогда не делаете; речей, которые вы никогда не произносите; пресс-релизов, которые никто не публикует, которые никто никогда не читает и которых, откровенно говоря, никто просто не замечает.

Да, некий смысл в его замечании, конечно же, был. Что расстроило меня еще больше. Поэтому я тут же спросил его, не имеет ли он в виду, что моя работа также бессмысленна, как у всех этих функционеров ЕЭС.

Он сразу же и весьма категорично отверг даже саму возможность такого обвинения.

– Да упаси Бог, господин министр! Как вы могли об этом подумать? Вы ведь пришли в большую политику с единственной целью сделать людей хоть чуть-чуть более счастливыми. В принципе, именно этим вы и занимаетесь. Например, в нашем секретариате все вас очень любят… Равно как и в других местах, – поспешил он добавить.

Покончив с этим, мы приступили к обсуждению вопроса о кандидатах на премьерское кресло. Точнее, о крысиной гонке за этот сомнительный приз.

– А знаете, Бернард, я уже побеседовал на эту тему и с Эриком, и с Дунканом. И, по-моему, обещал поддержать первого.

– Вот как? – не без интереса заметил он.

– Но потом, – чуть подумав, продолжил я, – мне, кажется, пришлось пообещать поддержать также и Дункана.

Мой главный личный секретарь бросил на меня явно одобрительный взгляд.

– Правильное решение, господин министр. И, что еще важнее, весьма сбалансированное.

Приятно, конечно, слышать такое, но главного он, похоже, все-таки не понял. Поэтому пришлось доходчиво объяснить ему, что выполнить свое обещание и тому, и другому одновременно просто невозможно физически. Не говоря уж о моральной стороне вопроса.

Как ни странно, но с его точки зрения никакой проблемы вообще не было.

– Господин министр, вы ведь давали чисто политические обещания, так ведь? – Я согласно кивнул. – Ну тогда их следует рассматривать как предвыборные обещания, не более того. Народ это понимает. Так что нечего и беспокоиться.

В этом он, скорее всего, абсолютно прав. Но тут есть другая проблема. К сожалению, я толком не помню, а обещали ли мне что-нибудь взамен сами Эрик и Дункан? Не будет ли это выглядеть несколько… как бы это сказать, не совсем адекватно?

Впрочем, по мнению Бернарда, если они ничего конкретного мне не обещали, то никакой сделки ни с тем, ни с другим не было и, значит, беспокоиться, собственно, не о чем. Возможно, он прав, но… но мне в любом случае придется сделать выбор. Причем главное здесь – верно угадать победителя, иначе моя ошибка может нарушить существующий баланс сил.

– Поэтому основной вопрос, Бернард, сейчас заключается в том, чтобы решить, кем мне лучше стать: министром иностранных дел или канцлером казначейства?

Должен признаться, его однозначный ответ меня искренне удивил.

– Ни тем, ни другим, господин министр.

– Ни тем, ни другим? Как это?!

– Потому что и то, и другое иначе как политическим самоубийством не назовешь.

Сначала мне показалось, что в подобного рода вопросах мой главный личный секретарь либо несколько наивен, либо, может быть, даже несколько глуповат. Ведь речь идет о двух из трех самых высших постов в Кабинете министров! Пришлось деликатно напомнить ему, что, являясь всего лишь государственным служащим, то есть в конечном итоге простым чиновником, он вообще-то и не должен разбираться в тонкостях нашей политической жизни.

Он изобразил искреннее раскаяние и вежливо, но коротко извинился. А я продолжил. Тоже вежливо и коротко.

– Чтобы достичь успеха в политике, Бернард, надо всегда быть в центре внимания. Если ты канцлер казначейства Великобритании, то всегда на виду. А это очень даже хорошо для голосов избирателей. Ну теперь-то вы, надеюсь, понимаете?

Оказалось, да, понимает. В каком-то смысле, возможно, даже лучше, чем я сам. Я несколько пожалел, что говорил с ним таким покровительственным тоном, но, надеюсь, он тогда этого не заметил.

– Наш канцлер казначейства, господин министр, это мистер «Отрави людям жизнь», – спокойно, даже как-то равнодушно заметил он. – Неизбежное повышение налогов, скажем на пиво и сигареты, действует на электорат, как правило, очень плохо. – Здесь, кстати, Бернард совершенно прав. – И, кроме того, господин министр, вам когда-нибудь приходило в голову задуматься, каково это работать с постоянными заместителями канцлера казначейства? Думаю, что не очень ошибусь, предположив, обратите внимание, только предположив, что время от времени у вас появлялось смутное ощущение, что, будучи вашим постоянным заместителем, сэр Хамфри, скажем, далеко не всегда выкладывал все карты на стол.

Да, наши старые добрые британские недомолвки… Которые каждый понимает, как ему хочется… Я, тем не менее, счел нужным заметить, что в конечном итоге все обычно делалось так, как хотелось бы мне! (В данном случае вполне явно проявилась способность искренне верить в свои фантазии, что является неотъемлемым качеством любого профессионального политика. – Ред.) Затем Бернард вежливо поинтересовался, нет ли у меня случайно каких-либо опасений относительно того, как иметь дело с функционерами из Минфина.

Сначала мне хотелось просто отмахнуться от этого, но тут я вовремя вспомнил: я же не экономист! Значит, им легко будет водить меня за нос. Кроме того, мне вдруг пришла в голову вполне здравая мысль, что реальный эффект от любой новой экономической политики начнет проявляться не раньше, чем года через два. Если не позже. А на практике это означает, что в течение первых двух лет мне фактически придется платить за ошибки моих предшественников. Причем никто даже не понимает, что когда в экономике нелады, то с этим ничего, буквально ничего не поделаешь. Особенно если твоя экономика контролируется американской экономикой, над которой у тебя, как у министра Короны, нет никакого контроля.

Бернард выразил полное согласие со мной, но при этом не преминул добавить, что в ближайшее время, судя по вполне надежным слухам, от Америки следует ожидать серьезнейших потрясений.

Так, кажется следующим канцлером казначейства мне становиться не следует.

– По-вашему, если согласиться, выкрутиться не удастся? – с досадой спросил я.

– Фактически нет, господин министр. Если, конечно, вас не сделают министром иностранных дел… В качестве, так сказать, наказания…

В качестве наказания? Нет, непонятно. Как это, в качестве наказания?

– Все очень просто, господин министр. Дело в том, что быть главой МИДа еще хуже.

Неужели он на самом деле это имеет в виду? Бернард, как оказалось, совсем не так прост, и к его мнению иногда следует прислушиваться. Может, он хотел тонко намекнуть, что в иностранных делах практически не завоевываются голоса избирателей?

– Дело не только в голосах, господин министр. Видите ли, правительство вынуждено быть добреньким к иностранцам, а электорат хочет, чтобы оно их ненавидело. В частности, вашим избирателям не нравится, когда вы оказываете помощь слаборазвитым странам, в то время как Мидлендс[14] страдает от жесточайшей безработицы.

Мидлендс? Но ведь это же мой избирательный округ! (Тот факт, что Бернард Вули привел именно этот пример, вряд ли можно считать простым совпадением. – Ред.) Да, тут есть над чем подумать. Действительно, а так ли уж мне нужен наш МИД? Ведь в любом случае придется болтаться по миру. И в то время, как коллеги по Кабинету будут старательно обустраивать страну, безработные будут с завистью смотреть по телевизору, как я ем устриц на дипломатических приемах. И в это же самое время в моем избирательном округе будут продолжать закрываться больницы!

Что же касается мировой политики, то и здесь, в конечном итоге, МИД имеет к ней довольно косвенное отношение. Реальной власти у нас все равно нет, мы не более чем нечто вроде американской ракетной базы, только и всего.

А Бернард, равнодушно пожав плечами, добавил, что ПМ будет отправлять своего министра иностранных дел решать проблемные вопросы, а в престижные заграничные вояжи будет ездить сам. Чтобы купаться там в лучах славы. И пожинать политические дивиденды. Лично!

Ну уж чего-чего, а нового здесь ничего нет. Так всегда было и будет. То же самое можно сказать и о канцлере казначейства. Все уверены, что те, кто отвечает за финансы, всегда проигрывают выборы, а премьеры, наоборот, их всегда выигрывают. Так оно на самом деле и есть.

– Значит, мне что, придется выбирать между Сциллой и Харибдой?[15] – спросил я Бернарда.

У него в глазах промелькнула какая-то странная искорка.

– В общем и целом да, господин министр. Если только, конечно… короче говоря, всегда есть и другой выбор.

Другой выбор? Интересно, какой?

– Выбрать что-нибудь посередине.

– Нет-нет, Бернард. Вы имеете в виду министерство внутренних дел? Так не пойдет. Отвечать за все хулиганство, побеги из тюрем, грабежи и расовые побоища? Большое человеческое спасибо, но нет. Ни за что на свете!

– Нет-нет, господин министр, надо стать тем, кто получает признательность избирателей и все соответствующие выгоды.

Сначала я не совсем понял, что он имеет в виду, но потом до меня дошло – премьер-министр! Вот это да! Похоже, Бернард заботится обо мне даже больше, чем я сам о себе… О таком я и мечтать не мог, но теперь, когда он предположил это, так сказать, уже в практическом плане, выбросить это из головы будет очень и очень трудно.

Я скромно поинтересовался, серьезны ли его слова. Он, не раздумывая, кивнул головой. И сразу же добавил:

– А почему бы и нет, господин министр? Мы рассмотрели все остальные альтернативы и теперь, исходя из логики возможных событий, должны двигаться в одном оставшемся направлении.

Все это, конечно, хорошо, но главный вопрос все-таки был в том, что я по горло увяз в этой чертовой «еврососиске». Впрочем, если бы эту проблему можно было как-либо решить… Кто знает, что знает…

Вполне искренне поблагодарив своего главного личного секретаря, я заметил, что его советы были крайне полезны, но теперь мне требуется некоторое время подумать и принять решение о моем возможном участии в этих крысиных гонках за власть.

Бернард немедленно ответил, что поскольку он не более чем рядовой государственный служащий, то не ему принимать решения, но при этом тут же посоветовал мне попросить моего парламентского заместителя поприсутствовать вместо меня на приеме в Гилд-холле[16]. Судя по имеющейся информации, там ожидается некая акция уличного протеста против действующего правительства. Поэтому, по его мнению, мне не следовало бы сейчас появляться в публичном месте в противоречивом контексте общественных противоречий. Или скандалов, если так кому-то будет угодно.

Он абсолютно прав. И я, естественно, решил последовать его совету. Правда, не преминул заметить, что он все больше и больше становится похожим на сэра Хамфри.

– Благодарю вас, для меня это настоящий комплимент, господин министр, – ответил он.


(Пока Бернард Вули, действуя строго по инструкциям сэра Хамфри, так сказать, «сеял в голове Хэкера семена политических амбиций относительно столь желанного премьерства», сам Хамфри тоже не терял времени даром. Он позвонил Джефри Пирсону, «Главному кнуту», и пригласил его на конфиденциальный разговор в своем кабинете. Записей об этом разговоре мы в личных дневниках сэра Хамфри, к сожалению, не нашли, – скорее всего, из-за его политической деликатности, а возможно, и из соображений безопасности, – зато Джефри Пирсон, будучи не государственным служащим, а «чистым политиком», подобными угрызениями совести не страдал, поэтому достаточно детально изложил упомянутую беседу в своих мемуарах. – Ред.)

> «Был звонок от сэра Хамфри Эплби, секретаря Кабинета. Его интересовало мое мнение о возможных кандидатах на пост ПМ.

> Лично он считает, что последствия могут быть самые печальные: если Даунинг-10 достанется Эрику, то неизбежный раскол в партии произойдет где-то месяца через три; если же Дункану, то не позже, чем через три недели.

> А затем последовала просто ошеломительная информация – оказывается, у нашей службы безопасности имеются вопросы и к тому, и к другому. Я попытался было расспросить его о деталях, но сэр Хамфри категорически отказался их сообщать. Единственный, с кем он мог бы поделиться этим в отсутствие ПМ[17], поскольку вопрос носил прежде всего политический характер, был председатель партии. (То есть Джим Хэкер. – Ред.)

> Он пригласил Хэкера на беседу. В моем присутствии. Кроме того, он попросил меня предложить наиболее вероятного кандидата. На мой взгляд, таких могло быть, как минимум, полдюжины. Если не больше.

> Высказанная им вслух идея сделать Джима Хэкера премьер-министром сначала показалась мне просто смехотворной, но… Ну а чем он хуже других? В конце концов, кто вообще способен делать эту работу как надо? Точно никто этого не знает…

> В заключение сэр Хамфри откровенно намекнул, что у нас бывали и куда менее достойные премьер-министры, но конкретно никаких имен не назвал. Интересно, кого он имел в виду?»

(Детально изучив массу архивных материалов, мы пришли к выводу, что сэр Хамфри, скорее всего, имел в виду маркиза Бута[18]. – Ред.)

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

4 января

Получил приглашение сэра Хамфри встретиться и поговорить. Срочно и в его кабинете! К моему удивлению, там был и Джефри Пирсон, наш «Главный кнут». Крупный, величавого вида мужчина с вечно моргающими глазками, которые за толстыми стеклами его очков в массивной оправе практически нельзя было разглядеть. Плюс большая лысая голова, отражающая свет люстры настолько ярко, что невольно думалось о темных очках.

Хамфри был сама любезность.

– Как мило, господин министр, что вы нашли время зайти. Мне нужна ваша помощь.

– А что, сами управлять страной вы уже не можете? – пошутил я.

Его это не рассмешило. Скорее, наоборот.

– Можем, но, боюсь, дело приняло слишком серьезный оборот.

Я тут же стал не слишком, но вполне серьезным. С секретарем Кабинета не шутят. Даже если он твой бывший подчиненный…

– Вот как? Ну и что же это за дело?

– Выбор. По мнению ПМ, у нас нет иного выбора, кроме как призвать вас, так сказать, под свои знамена, Джим.

Меня? Под свои знамена? Да… Значит, дело действительно принимает слишком серьезный оборот. Я молча кивнул. Ожидая, что последует дальше. А дальше последовало нечто чрезвычайно странное.

(Причины, почему-то помешавшие Хэкеру сразу понять суть столь важного и касающегося лично его вопроса, должным образом и языком излагаются в докладной записке сэра Хамфри, которую тот направил ПМ сразу же после встречи с Джимом Хэкером. – Ред.)


> «Я должным образом проинформировал мистера Хэкера о наличии некоторых пунктов конфиденциальной информации, которые в теории вопроса могут быть интерпретированы вполне невинным образом, однако в случае попадания в руки „недружественных элементов“ могут также содержать неоднозначные оттенки, а значит, и потенциальную, то есть более чем высокую угрозу безопасности».

Джефри Пирсон терпеливо объяснил, что Хамфри имеет в виду безопасность.

– Безопасность? – озадаченно повторил я. – При чем здесь безопасность? Что, собственно, он имеет в виду?

– Секреты, – невозмутимо ответил он.

Секреты? Что такое безопасность, известно всем, но секреты? От кого? От меня?

– Этого мне, слава богу, не положено знать, – чуть понизив голос, сказал Джефри. – Секреты есть секреты.

Я повернулся к Хамфри для разъяснений. Как ни странно, но он (возможно, в качестве редкого исключения) без лишних слов объяснил мне, что поскольку в отсутствие премьер-министра я автоматически замещаю его по всем партийным вопросам, ему очень хотелось бы, чтобы я ознакомился с частью «спецдосье на нашего канцлера казначейства». Конечно, не полностью, поскольку у него нет на это права, а только частично. Только с теми разделами, которые имеют самое непосредственное отношение к нашему делу.

И тут же показал мне некие документы, честно говоря, просто потрясающие документы на Эрика, включая доклады от наших спецслужб, запись беседы с его личным водителем и даже конфиденциальную записку от самого ПМ.

Кстати, мне здесь тоже не стоит вдаваться в детали. Информация, на самом деле – чистый динамит, и если она попадет в руки не тех людей, то вполне можно ожидать катастрофы. Как минимум, для Эрика. Достаточно сказать, что лично мне он никогда не казался ни сексуальным маньяком, ни «грязным старикашкой». Да и вообще, откуда у такого трудоголика находится время на подобного рода проказы, о которых я только что прочитал в его досье?!

Сэр Хамфри с готовностью мне все разъяснил:

– Как показывает мой жизненный опыт, господин министр, люди, высоко активные в одной области жизнедеятельности, обычно не менее активны и в других.

– Вообще-то, мне бы хотелось лично убедиться, при чем здесь… – я невольно запнулся, чтобы придумать достаточно точную и приемлемую фразу.

Но он тут же, причем, на мой взгляд, вполне уместно ее дополнил:

– Полагаю, сейчас это, как у нас принято говорить, называется «бег трусцой по горизонтали», господин министр.

Я ненавязчиво ответил, что точно такой же «бег трусцой по горизонтали» имел место совсем недавно, но даже самое тщательное внутреннее расследование так и не смогло доказать виновности Эрика в нарушении безопасности.

Хамфри, как ни странно, с готовностью согласился.

– Да, именно поэтому ПМ и решил сделать его канцлером казначейства. Особенно учитывая югославку, нескольких южных африканок, не говоря уж о… той самой «сомнительной» даме из Аргентины. Которая, кстати, являлась не более чем прикрытием.

Господи, это еще более туманно. Прикрытие? Кого, чего?… Если занятия всех этих «дам» всего лишь прикрытие, то тогда практически невозможно представить, чем же они на самом деле занимались!

Похоже, сэр Хамфри тоже не мог себе этого даже представить. Ведь и министерству обороны, и МИДу их министры, попросту говоря, «не по зубам». А уж если Эрик станет премьер-министром, то… то автоматически возглавит и все службы национальной безопасности! Как верховный главнокомандующий… Вот откуда такая обеспокоенность старины Хамфри. Да, об этом и подумать было страшновато.

– Значит, вы хотите сказать… им должен стать Дункан?

Сэр Хамфри сначала несколько поколебался, а затем вынул из ящика своего письменного стола еще одну папку с грифом «Совершенно секретно».

– Именно об этом я и хотел бы с вами поговорить, – осторожно начал он, протягивая мне ту самую совершенно секретную папку. – Это досье на министра иностранных дел, господин министр.

Боже ты мой, еще одна гора грязного компромата! От спецотдела, от отдела по нарушениям, от службы внутренних расследований, от налоговой инспекции, от службы валютного мониторинга Лондонского банка, ну и так далее, и тому подобное.

Даже самый беглый просмотр этого досье занял массу времени. Интересно, какая его часть имеет законную силу. С формальной точки зрения.

На что сэр Хамфри рассудительно заметил:

– С формальной точки зрения, возможно… Но, в любом случае, возможность стать канцлером казначейства ему, увы, с самого начала была и будет закрыта.

Неизвестно почему, но мне вдруг стало немного не по себе. Неужели такое же досье у секретаря Кабинета имеется и на меня? (Само собой разумеется! – Ред.) Да, но что? На чем меня-то можно было подловить? (Чистая правда. Личная жизнь Хэкера была на редкость скучна. – Ред.) Я спросил Хамфри, как им удалось раскопать столько «деликатной» информации о финансовых делах Дункана.

Он, как и ожидалось, ловко уклонился от ответа.

– Никак, господин министр. Просто те, кому положено, выяснили то, что положено, только и всего.

Полагаю, как и в случае с «сомнительной дамой»…

Скорее всего, за всем этим стоит известный суперсекретный отдел контрразведки «МИ-5». Хотя, по мнению сэра Хамфри, такового вообще не существует.

– Официально мы этого никогда не признавали, не признаем и не будем признавать, господин министр. И даже если бы он существовал, чего, само собой разумеется, просто не может быть, то мы бы его называли не «МИ-5», а «ДИ-5». Либо как-нибудь иначе. Впрочем, раз он, так или иначе, вообще не существует, то и придумывать можно только на всякий случай. В чем нет особой необходимости. Во всяком случае, пока… И, скорее всего, никогда не возникнет.

Конечно же, я не поверил ни одному его слову. «МИ-5» существует и действует! (В этом Хэкер был, безусловно, прав. Сэр Хамфри Эплби «сливал» ему самую обычную официальную «дезу», только и всего. – Ред.)

Честно говоря, я был искренне поражен всем увиденным и услышанным. Особенно в отношении моих коллег Эрика и Дункана. Даже не поленился поделиться своими впечатлениями с нашим «Главным кнутом».

– Джефри, это же просто потрясающе, разве нет?

Вид у него был агрессивно-раздраженный. Совсем как у его сверкающей головы.

– Не знаю, – рявкнул он. – Лично я этого не видел!

Я извинился и снова повернулся к секретарю Кабинета.

– Послушайте, Хамфри, мне совершенно не хотелось бы, чтобы вы считали меня… э-э-э… не совсем адекватным, но…

– Забудьте об этом даже думать, господин министр.

По-моему, он не совсем вошел в тему. Тогда я продолжил. Причем весьма настоятельно.

– Хорошо, а что тогда здесь делает наш «Главный кнут», если ему вообще не разрешено видеть эти совершенно секретные досье?

Как ни странно, но ответ прозвучал не от секретаря Кабинета, а от самого Джефри.

– Мы, то есть партия, не можем допустить, чтобы такого рода скандалы выливались наружу. Ни в коем случае! Именно поэтому, если любой из этих двоих вдруг возглавит правительство, и стране, и партии будет только хуже. А оказаться в дурацком положении нам ни к чему. Совсем ни к чему!

В отличие от Эрика. Хотя вслух я этого, естественно, не произнес. Сказал только, что ситуация на самом деле очень серьезная.

– Да, очень серьезная, – охотно согласился Джефри.

– Даже более чем серьезная, – с готовностью подтвердил сэр Хамфри.

Мы задумчиво посмотрели друг на друга.

– Ну и что конкретно может случиться, если один из них все-таки будет избран премьером? – осторожно поинтересовался я.

– Нечто очень серьезное, – мрачным тоном ответил сэр Хамфри.

Джефри согласно закивал своей сияющей лысой головой.

– Очень серьезное, это уж точно.

– Что ж, предельно ясно, – сказал я и стал ждать ответа.

– Надо думать, будут серьезнейшие последствия, – почему-то понизив голос, предположил «Главный кнут».

Сэр Хамфри тоже кивнул головой.

– Очень серьезные, – с выражением подчеркнул он.

– В высшей степени серьезные, – добавил Джефри. Очевидно, чтобы до конца прояснить ситуацию.

– Более того, – с совершенно серьезным видом заметил сэр Хамфри. – С вашего позволения, я бы даже осмелился сказать, вряд ли какие-либо вообще могут быть более серьезными.

Какое-то время мы сидели, молча глядя друг на друга. Неизвестно почему, но никто не хотел ничего говорить. Тогда я решил взять инициативу в свои руки и подвести кое-какие итоги.

– Итак, полагаю, мы все пришли к единому выводу: ситуация очень серьезная, так ведь?

Они оба согласно кивнули головой.

Оставалось только решить, что делать дальше. Впрочем, у Джефри был практически готовый ответ.

– Надо найти другую кандидатуру. Причем как можно быстрее.

– Вообще-то «Главный кнут» хотел сказать, нет ли у вас, господин министр, каких-либо конкретных предложений, – вроде бы равнодушно пробормотал сэр Хамфри.

– Поскольку вы председатель нашей партии, – с готовностью пояснил Джефри.

У меня в ушах тут же снова зазвучали слова Бернарда. А действительно – почему бы не попытаться стать Номером один? Стать тем, кто купается в лучах славы, получает признательность избирателей и все сопутствующие этому выгоды! Но предложить самого себя прямо сейчас было бы довольно неосмотрительно. А вдруг они подумают, что я страдаю манией величия? Поэтому, изобразив на редкость умно-задумчивый вид, я как можно многозначительней протянул:

– Это далеко не так просто, вы же сами понимаете. Мы же ищем будущего премьер-министра. Достойного, надежного…

– Гибкого, – добавил сэр Хамфри.

– Да, конечно же, гибкого и… вполне нормального, – заметил я, имея в виду не вполне нормальные пристрастия Эрика и явно давая понять, что меня в этом вряд ли можно хоть как-либо заподозрить.

– Кроме того, – с выражением напомнил нам Джефри, очевидно вовремя вспомнив, что он никто иной, как наш «Главный кнут», – нам нужен такой ПМ, который будет приемлем для обоих крыльев нашей партии, и левого, и правого.

– И который умеет не только прислушиваться к мудрым советам, господин министр, но и следовать им, – улыбнувшись, произнес в заключение сэр Хамфри.

После чего секретарь Кабинета и наш «Главный кнут» долго молча смотрели на меня. Чуть ли не ласково. Ожидая моих предложений. Конкретных предложений! Но поскольку мне по-прежнему никак не хотелось предлагать самого себя, – а вдруг я не так понял их более чем откровенные намеки? – я тоже молча сидел и ждал.

Джефри не выдержал первым.

– Джим, а вам никогда не приходило в голову, что на этом посту могли бы оказаться и вы?

Я, как только мог, попробовал изобразить на своем лице крайнее удивление.

– Я? На этом посту? Вы, наверное, шутите…

– А почему бы и нет? – с доброй улыбкой поинтересовался секретарь Кабинета.

– Господин министр, неужели вам не хотелось бы стать нашим премьер-министром? – спросил Джефри. Причем прямо и без обиняков.

Нет-нет, надо постараться быть поскромнее, во всяком случае, так выглядеть, подумал я и сказал, что лично мне, конечно же, очень даже хотелось бы, но у меня нет полной уверенности, что я смогу оправдать столь высокое доверие.

Реакция Хамфри на мои слова была немедленной и в общем-то несколько странной.

– Думаю, это далеко не самое мудрое решение. Как ты считаешь, Джефри? – повернувшись к «Главному кнуту», спросил он.

В данном случае я был просто вынужден попросить сэра Хамфри объяснить, что, собственно, он имеет в виду. На что он, как ни странно, тут же ответил. С той же самой доброй улыбкой.

– Господин министр, полагаю, вы еще просто не успели ощутить, что у вас давно уже уровень премьер-министра. Причем идеального премьер-министра!

Пришлось решительно возразить ему: в чем, в чем, а в этом сомнений быть не может! Как таковых… Скромность скромностью, но относительно своих способностей идеально соответствовать этому уровню у меня нет и не может быть никаких сомнений!

Но тут в разговор снова вмешался Джефри. Который, разводя руками, заметил, что, к сожалению, в каждой бочке может быть ложка дегтя.

– Джим, не обижайся, пожалуйста, но в данном случае в каком-то смысле ты, как бы это попроще сказать, не совсем «из наших». Что-то вроде аутсайдера. И значит… Сам понимаешь… Если, конечно, не сумеешь организовать видимость пары-тройки или хотя бы одной публичной акции успешной деятельности. Причем в ближайшие несколько дней…

– Но поскольку я только вступаю в предвыборную гонку, то, для начала, может лучше просто проинформировать об этом широкую общественность? Что я готов взвалить на себя бремя ответственности. Только и всего. Кроме того…

– Думаю, совсем наоборот, – перебил меня Джефри. – Будет намного лучше дать широкой общественности понять, что ты сам не очень хочешь этого!

Неужели этого будет достаточно? Но и секретарь Кабинета, и наш «Главный кнут» в один голос заверили меня, что, во-первых, этого будет на самом деле вполне достаточно, а во-вторых, что у них вполне достаточно возможностей должным образом все это обеспечить. Все, кому положено, будут точно знать: действительно я этого не очень-то и хочу! Более того, Джефри предложил лично возглавить мою избирательную компанию. И если кому-нибудь захочется поинтересоваться, то мне надлежит всего лишь терпеливо повторять, что у меня нет амбиций в данном направлении. Только и всего.

Ну а если кто-либо попытается спровоцировать меня, спросив, готов ли я снять свою кандидатуру, то, как мне посоветовал сэр Хамфри, на это всегда имеется простой и, в общем-то, вполне приемлемый ответ: «…хотя человек может и не стремиться к столь высокой должности, но, тем не менее, он искренне стремится отдать всего себя на служение своей стране, особенно если его сумели убедить в целесообразности такого поступка, равно как и в его исключительной значимости, то в таком случае этот человек может, даже переступив через свое нежелание, принять данное предложение и согласиться взвалить на себя тяжкое бремя ответственности за дальнейшие судьбы страны». Помню, тогда я тут же записал все это. Слово в слово. Как сейчас помню.

Затем мы, наконец-то, приступили к обсуждению вопроса о выборах. Честно говоря, я был уверен, что речь пойдет о трех кандидатах, их сравнительных преимуществах, недостатках, ну и так далее, и тому подобное. Оказалось, «Главный кнут» думает совершенно иначе. Нет, ему нужны безальтернативные и только безальтернативные выборы! Единство всегда хорошо действует на общественное мнение. Особенно единство в рядах правящей партии! Пусть даже не совсем однозначное…

Хотя в бочке меда бывает не одна, а целых две ложки дегтя. А именно, Эрик и Дункан! Ну и что с ними теперь делать? Я вдруг вспомнил про секретные досье. Наверное, их можно мирно уговорить (или, скорее, убедить) снять свои кандидатуры. Я спросил Джефри (как возможного руководителя моей избирательной кампании), планирует ли он переговорить с ними на эту тему.

– Надо бы, но, к сожалению, лично я не могу этого делать, – жестко ответил он. – Ведь, как вам известно, содержимое этих досье мне не известно.

Тогда я задал тот же самый вопрос Хамфри.

– К моему глубочайшему сожалению, нет, господин министр. Это же чисто внутрипартийное дело. Сами понимаете…

Вот тут до меня наконец-то дошел весь ужас моего положения: они хотят, чтобы никто иной, как я сам вынудил Эрика и Дункана добровольно выбыть из предвыборной гонки! Хотят, чтобы я, именно я лично сказал одному, что он жулик, а другому – что он извращенец. Вот так. Ни больше, ни меньше… Я, естественно, категорически отказался.

Но Хамфри сказал, что мне совершенно необязательно все это излагать. Во всяком случае, не так многословно.

– Просто дайте им понять, что вам кое-что известно. Полагаю, им этого вполне хватит…

Но ведь это же бессмысленно.

– Они просто скажут, что это не мое собачье дело! Что мне не стоит совать свой длинный нос в чужие дела! Даже если они дурно пахнут…

Я хотел было развить свою мысль, но Джефри перебил меня.

– В таком случае, Джим, ты заявишь, что если они не откажутся, то прямой обязанностью председателя партии будет позаботиться о том, чтобы данная информация своевременно поступила к тем, кому следует о ней знать. Например, руководителю исполкома партии, определенным государственным деятелям, прессе. Возможно даже, и Короне. Кроме того, ты скажешь каждому из них, что ни у того, ни у другого нет иного выбора, кроме как снять свои кандидатуры и поддержать того, кто сможет их реально защитить.

Невероятно! Наш «Главный кнут» предлагает мне их защищать? То есть фактически покрывать их неправедные делишки?

Как ни странно, но секретарь Кабинета был полностью с ним согласен, сказав, что до тех пор, пока это не затрагивает вопросов национальной безопасности, их личная жизнь на самом деле никого не касается.

Нет, боюсь, такие разговоры совсем не для меня. Политический шантаж никогда не был моей сильной стороной. О чем я с сожалением попытался сообщить им. Но сэр Хамфри не хотел даже слушать, категорически заявив, что поскольку я уже знаю об их «проделках», у меня, собственно говоря, нет иного выбора.

– Да, но поскольку, кроме вас, никому пока не известно, что мне это уже известно, я предпочитаю обо всем этом просто-напросто забыть, – решительно возразил я.

Лучше было мне этого не говорить. Потому что Хамфри тут же равнодушным тоном произнес поистине страшные слова:

– С вашей стороны это был бы очень смелый поступок, господин министр.

У меня даже мурашки пробежали по коже. Смелый поступок? Но я совершенно не хочу совершать ничего смелого! Такие поступки обычно ни к чему хорошему не приводят. Разве что к краху карьеры.

А секретарь Кабинета, как ни в чем ни бывало, продолжил:

– Ведь если потом что-нибудь случится, и станет известным, что вы знали эту информацию, но почему-то предпочли ее скрыть, то…

Чудовищно!

– Постойте, постойте, – перебил я его. – Неужели вы имеете в виду, что в таком случае «сольете» ее кому надо?

Но Хамфри даже и не подумал отвечать на мой прямой вопрос. А вместо этого, многозначительно пожав плечами, заявил:

– Это будет восприниматься, как покрывательство своих дружков. Увы, нет более великого деяния на свете, чем ради друзей пожертвовать собственной карьерой!

– Хамфри, вы что, пытаетесь мне угрожать?

– Ну что вы, господин министр. Совсем наоборот. Я искренне пытаюсь вам помочь.

Джефри промокнул салфеткой свой вспотевший лоб и блестящую голову.

– Понимаешь, Джим, наш премьер-министр должен обладать по меньшей мере еще одним качеством… Инстинктом киллера.

В этом он прав, ничего не скажешь. Инстинкт киллера – это сила! Интересно, а я им обладаю? Ладно, мы еще посмотрим. Зато теперь, когда мне все известно про Эрика и Дункана, у меня, похоже, нет иного выбора, кроме как нанести им достойный удар… сзади!

Или спереди?…

О Господи!

5 января

Решил позвонить Дункану утром из своей лондонской квартиры. Сказал ему, что нам надо срочно обсудить кое-какие важные вопросы предстоящей гонки за место премьера. На его предложение сделать это по телефону ответил категорическим отказом, поскольку это в любом случае не телефонный разговор. Зато всячески старался говорить как можно более бодрым голосом. Пусть думает, что у меня для него хорошие новости.

Он быстро отменил кое-какие деловые встречи и сразу же после обеда появился у меня на квартире. Я налил ему и себе виски (ему на два пальца, себе на четыре), и мы сели за маленький столик у камина. Энни и Люси (дочь Хэкера – Ред.) я еще раньше попросил постараться нас не беспокоить.

Дункан выглядел необычно оживленным. И почему-то даже веселым. Первое, что он сделал, это поднял бокал и предложил тост.

– Значит, за Номер 10, так ведь?

– Спасибо, – автоматически поблагодарил я. Очевидно, думая совсем о другом.

Он бросил на меня странный взгляд. Я коротко извинился, допил свой бокал и снова его наполнил. Также на четыре пальца.

– В чем дело, Джим? – подозрительно спросил он.

– Понимаешь, Дункан, у меня, как бы это попроще сказать… в общем, появилась некая проблема.

– Ты что, отказываешься меня поддержать?

Вот черт! Наш разговор начинал выходить из-под моего контроля. Я сделал большой глоток из своего бокала и, глубоко вздохнув, сказал ему, что в моем распоряжении оказалась некая информация. Серьезная… очень серьезная информация. Имеющая самое непосредственное отношение к его личным финансовым операциям.

Естественно, он сделал вид, будто не понимает, как это, собственно, следует понимать. Тогда я сначала напомнил ему о крахе компаний «Континенталь» и «Дженерал», а когда он, пожав плечами, сказал, что это не более чем результат «случайного стечения обстоятельств», упомянул о несколько странных переводах фондов не совсем понятным компаниям.

– А что в этом странного? – спросил он.

Я тоже пожал плечами.

– С технической точки зрения, конечно же, ничего. А вот если взглянуть на это в сочетании с вполне аналогичным случаем с известными акциями офшора…

Я намеренно не закончил фразу. Пусть как бы повисит в воздухе. Так скорее дойдет.

Дункан нервно сглотнул.

– Откуда у тебя это?

Но я, само собой разумеется, ничего не ответил. Только постарался довести до его сведения: если он не снимет свою кандидатуру, я буду просто вынужден поделиться имеющейся у меня информацией с некоторыми коллегами по партии, с налоговым управлением, отделом по борьбе с финансовыми нарушениями, ну и так далее, и тому подобное…

– Вообще-то, если у тебя там, как ты утверждаешь, все честно и чисто, в чем лично я совершенно не сомневаюсь, то тогда нечего и огород городить, – невинно заметил я, хотя тут же продолжил: – Но дело в том, что обо всем этом должны знать и американцы. Равно как и Корона Ее Величества…

Он медленно допил свой бокал. Очевидно, оттягивая время, чтобы подумать.

– Там не было ничего незаконного или предосудительного.

Не самое убедительное отрицание собственной вины.

– Тем лучше, – радостно заметил я. – Если ты так считаешь, значит, можно спокойно говорить обо всем этом. С чистой совестью и открыто. Со всеми, кому это может показаться интересным. Сделать это, так сказать, достоянием общественности.

Тут Дункан явно запаниковал.

– Минутку, минутку, – чуть ли не истерически воскликнул он. – Джим, неужели ты не понимаешь? Ведь любые финансовые дела можно интерпретировать и в ту, и в другую сторону! Как палку, которую можно взять с любого конца. Сам знаешь: закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло.

Я отпил из своего бокала и терпеливо подождал. Впрочем, совсем не долго. Оказалось, что стать премьером Дункану, по большому счету, не очень-то и хотелось. Лично для него МИД куда как лучше. Во всех отношениях! А Номер 10 ему был нужен только для того, чтобы не пустить туда Эрика.

– И главное, Джим, я ни за что на свете не буду поддерживать Эрика! – с пафосом закончил он свою страстную тираду.

После чего я намекнул ему, что Эрику, скорее всего, в любом случае придется снять свою кандидатуру.

– Ну а как насчет того, чтобы поддержать кого-нибудь другого?

– Кого? – удивленно спросил Дункан.

– С этим нет никаких проблем: просто надо найти того, кто умеет и готов по достоинству оценить способности своих верных друзей, кто приложит все свои силы, чтобы один из них оставался министром иностранных дел. То есть человек, готовый «забыть» и о «Континенте», и о «Дженерал», человек, которому можно доверять, ну и все такое прочее. Короче говоря, старый и верный друг.

На какой-то момент мне вдруг показалось, что тут я несколько переигрываю. Во-первых, я, конечно же, старый знакомый Дункана, но вряд ли его старый и верный друг, а во-вторых, он совсем не из тех, кто способен хоть кому-либо доверять. Вообще никому!

Последовало долгое молчание, когда мы тупо смотрели друг на друга, а потом стало видно, что до него постепенно начинает доходить смысл нашего разговора.

– Ты что, имеешь в виду… себя?

Я, как мог, изобразил самое искреннее удивление.

– Себя? С чего это? Да у меня никогда не было и не может быть никаких амбиций в этом направлении.

– Нет, ты имеешь в виду себя, – прошептал он.

Естественно. Кому, как не ему, знать правила игры!

А может, во мне на самом деле сидит тот самый пресловутый «инстинкт киллера»?

6 января

Сегодня мне удалось избавиться еще от одного коллеги и соперника. Оказывается, это совсем не так трудно, как представлялось.

Мы встретились с Эриком «за рюмкой чая» в баре палаты общин. На этот раз я не стал ждать и сразу же взял быка за рога. У киллеров это называется почувствовать вкус крови. Правду говорят: трудно убить только в первый раз. Потом становится все легче и легче…

Поэтому я ему практически сразу же дал понять, правда, в общих словах, что у меня есть некая информация. Касающаяся лично его. Он сильно побледнел и залпом выпил свой бокал с виски. Я тут же предложил ему еще. Он благодарно кивнул головой.

– Да, Джим, конечно… Спасибо. Только побольше, пожалуйста. Пальцев на шесть… Думаю, сейчас мне это совсем не помешает.

С чем, с чем, а уж с этим проблемы не было. После чего я тактично поинтересовался, понимает ли он… так сказать, всю серьезность своего положения.

Эрик мрачно ответил, что не только понимает, а, к сожалению, понимает слишком хорошо.

– Значит, поддерживать меня ты теперь не будешь, так ведь?

– Да.

– Извини, Джим, не совсем понял: да «да» или да «нет»?

– Да, Эрик, – сказал я и торопливо добавил: – Да, я конечно же поддержу тебя. Но только не на пост ПМ.

– Но ты же сам обещал!

Боже мой, неужели он не видит, что все изменилось? Причем изменилось принципиально! Я как можно терпеливей объяснил ему, что мое обещание поддержать его было дано мной до информации о той самой «сомнительной даме» из Аргентины. Ну и всех остальных…

– Послушай, Эрик, как у председателя нашей партии, у меня, естественно, есть определенные обязательства. Которые не подлежат обсуждению. Поэтому если бы ты стал ПМ, а потом все это вдруг всплыло наружу, это, поверь, стало бы самой настоящей катастрофой для партии. А может быть, даже и для страны! – Тут до меня дошло, что в моих словах мог прозвучать совершенно ненужный намек, поэтому я тут же торопливо добавил: – То есть я имел в виду, что совсем не обязательно буду сообщать детали твоей личной жизни Короне Ее Величества. Хотя…

– Не надо, я снимусь, Джим, – растерянно пробормотал он.

Давно бы так. Если бы он научился сниматься чуть раньше, то не оказался бы в такой ж… ну, скажем, в таком положении, как сейчас. Впрочем, я честно попытался успокоить его, заверив, что больше об этом никому говорить не буду. Никому!

Он с мерзкой гримасой на лице сердечно меня поблагодарил и злобно прошипел:

– Значит, теперь Даунинг-10 достанется этому ублюдку Дункану?

– Вряд ли, – успокоил я его. В отличие от него, с милой улыбкой на лице. – Лично я постараюсь этого не допустить.

– Вряд ли? Постараюсь этого не допустить? Как все это понимать? Если не он, то тогда кто?!

Я поднял свой бокал, улыбнулся и предложил выпить за успех нашего дела.

Похоже, до него постепенно начало доходить. Поскольку нижняя челюсть буквально отвалилась

– Ты что, имеешь в виду… себя?

Я снова изобразил на своем лице самое искреннее удивление.

– Себя? Да что ты! Ведь наши дети уже подходят к возрасту, когда нам с Энни пора подумать о том, чтобы уделять друг другу побольше времени.

Он все прекрасно понял. И, удивленно покачивая головой, почти прошептал:

– Нет-нет, Джим, ты имеешь в виду именно себя.

Да, это на самом деле становится все более и более забавным!

9 января

События развиваются на редкость стремительно. Эрик и Дункан уже не участвуют в гонке, но об этом пока еще толком никто не знает, кроме меня, сэра Хамфри и, естественно, моего главного личного секретаря Бернарда. Впрочем, остается еще одна маленькая проблема: хотя оба моих друга добровольно снялись с дистанции, я-то на нее еще не заявлен! Для этого от меня требуют какой-то эффектной, впечатляющей публичной акции. Чтобы партия мной гордилась и в самый решающий момент проголосовала, как надо. Чтобы остальные возможные кандидаты даже и не подумали выставляться…

Кроме того, нерешенной была также и моя главная проблема – эта чертова еврососиска! Ну и что с ней теперь делать? Вопрос на редкость щекотливый. Интересно, можно ли из него извлечь для себя выгоду? Особенно в данной ситуации.

Вообще-то, один важный шаг в этом направлении мы уже сделали. Во многом, должен признаться, благодаря помощи старины Хамфри.

Как мне стало известно, вчера в Лондоне проездом был Морис, тот самый сельхозкомиссар ЕЭС, который со своей дурацкой «еврососиской» надолго стал моей головной болью. И благодаря отложенному вылету самолета даже нашел время встретиться с секретарем Кабинета.

Правда, меня тоже пригласили поприсутствовать на этом почему-то срочном совещании, которое происходило в кабинете Хамфри. Причем настолько срочном, что я чуть не опоздал и прибыл всего за несколько минут до появления там Мориса, не имея ни малейшего понятия, ни чему оно посвящено, ни тому, что, собственно, требуется от меня. Зато секретарь Кабинета успел прошептать мне на ухо, что он надеется уговорить Мориса положительно решить нашу маленькую проблему с «еврососиской», что весь разговор будет вести он сам, и что от меня требуется только поддерживать его, и только когда он сам попросит об этом.

Морис вошел в кабинет и, увидев меня, почему-то сразу же засиял, как новый шиллинг.

– Джим, какой приятный сюрприз! И чему же я обязан такому удовольствию?

Я, конечно, не знал, что на это ответить, однако Хамфри тут же пришел мне на помощь.

Усадив нас за столик для переговоров, он прежде всего сообщил Морису, что это я попросил его устроить нашу совместную встречу, чтобы уладить одну небольшую проблему. В общем-то, это была не совсем настоящая ложь, а скорее, не совсем настоящая правда, поскольку одно из неписанных правил нашего правительства заключается в том, что когда в голову государственных служащих приходит хорошая идея, то заслуга приписывается министру. И это справедливо. Раз нас обвиняют за все их ошибки, неужели мы не заслуживаем похвалы за их хорошие идеи? Даже если такое случается совсем не часто!

Я согласно кивнул и подтвердил, что да, у нас возникла небольшая проблема. Морис сказал, что он готов оказать любую помощь.

– Суть проблемы заключается в том, – мягким тоном продолжил Хамфри, – что ЕЭС становится у нас весьма и весьма непопулярным. – Он повернулся ко мне. – Разве нет, господин министр?

Ну с чем, с чем, а с этим никаких проблем.

– Да, – не раздумывая, подтвердил я.

– Возможно. И вы, само собой разумеется, хотели бы реанимировать любовь и уважение британцев к нашему Союзу? – поинтересовался Морис.

– Да! – позабыв о предупреждении, первым ответил я.

– Нет, – твердо возразил сэр Хамфри.

Поняв свой невольный промах, я торопливо повторил:

– Да-да, конечно же нет!

А про себя твердо решил не произносить больше ни слова, пока не станет ясным, что именно хотелось бы услышать от меня секретарю Кабинета.

Впрочем, Хамфри, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Проблема, собственно, заключается в том, что, по мнению господина министра, если мы станем на сторону тех, кто выступает против ЕЭС, то получим куда больше голосов, чем в случае, если будем пытаться его защищать.

Тут он бросил на меня выразительный взгляд. Я с нескрываемым удовольствием согласился. Тем более, что так оно и было на самом деле! Однако очень странным показались те удивление и даже страх, которые наша завуалированная и в общем-то довольно незначительная угроза вызвала у Мориса. С чего бы? Вряд ли для него это было чем-то новым.

– Но… но ведь ваше правительство приняло на себя твердые обязательства оказывать нам всяческую помощь и поддержку! – чуть ли не выкрикнул он, сверля меня горящими глазами. – Разве нет?

Я не знал, что отвечать, так как не уверен, чего конкретно ожидает от меня секретарь Кабинета. Но тот, как и раньше, снова пришел мне на выручку.

– Насколько мне известно мнение господина министра, обязательства нашего правительства ограничиваются концепцией Союза и соответствующего договора.

– Да, договора! – уверенно подтвердил я.

– Но они не включают в себя обязательства, связанные с определенными институтами власти… Или с их практической деятельностью. Или даже с деятельностью отдельных министров… Кажется, вы буквально несколько минут назад приводили мне конкретный пример, господин министр, не так ли? – Он выразительно на меня посмотрел, но, очевидно, заметив явную панику в моем взгляде, тут же добавил: – Связанный с производством еды… Неужели не помните?

Вот оно что! Теперь понятно.

– Конечно же, помню. – Я, слегка прищурившись, бросил на Мориса пронзительный взгляд. – Видите ли, недавно мне совершенно случайно довелось узнать, что один из ваших функционеров тратит все свое время только на то, чтобы платить фермерам хорошие деньги за производство как можно большего количества пищи, а его коллега, сидящий буквально в соседнем кабинете, тратит все свое время только на то, чтобы платить хорошие деньги тем же самым людям, чтобы они эту еду уничтожали!

Моя совершенно правдивая констатация абсолютно реального факта, похоже, еще больше разъярила Мориса.

– Это неправда!

Мы с сэром Хамфри оба были искренне удивлены. Столь откровенное отрицание очевидных фактов? Ведь они стали нам известны из, так сказать, первых уст.

– Действительно неправда? – поинтересовался Хамфри.

– Да, неправда, – подтвердил Морис, правда, как-то слишком охотно. – Его коллега не сидит «буквально в соседнем кабинете». И даже не на том самом этаже!

– Что ж, вполне возможно, – столь же охотно согласился Хамфри.

– Но у господина министра имеются сотни аналогичных примеров достаточно бессмысленной деятельности функционеров ЕЭС.

– Да, сотни, – повторил я, честно говоря, изо всех сил пытаясь припомнить хотя бы еще один…

– Да, вот еще что, Морис. Господин министр уже подумывает о том, что некоему члену Кабинета следовало бы начать сообщать о них британскому народу.

Вот теперь Морис, похоже, рассердился по-настоящему.

– Но это же недопустимо! – воскликнул он. – До такого не опустились бы даже итальянцы!

Прекрасно, подумал я и решил нанести ему убийственный удар.

– Но ведь итальянцев не заставляют называть «салями» «эмульсифицированной кишкой, набитой требухой с высоким содержанием жира».

Итак, карты выложены на стол. Интересно, примет ли Морис столь «крутую» подачу? Да, судя по всему, наживку сельхозкомиссар ЕЭС все-таки заглотил. Вместе с крючком! (Путанные метафоры Хэкера в очередной раз помогают нам понять интеллектуальный уровень одного из наших великих политических деятелей. – Ред.)

– Ну и что вы хотите предложить? – тщательно подбирая слова, поинтересовался Морис. – Мы ведь в любом случае обязаны проводить политику гармонизации, разве нет? Против чего, собственно, вы возражаете?

Против чего я возражаю? Понятия не имею. Наверное, все дело в названии: что вообще можно считать сосиской, если ее нельзя называть «сосиской»? А мы, британцы, должны иметь право называть ее «сосиской», только и всего…

Впрочем, Хамфри, оказывается, предусмотрел и это.

– Главное в политике – это правильно все представить, – назидательно произнес он. – Кто нам мешает называть нашу сосиску, скажем, «Британская сосиска»?

Прекрасная мысль! Просто отличная, ничего не скажешь. Морис тоже представил себе, как это будет звучать на языках ЕЭС, даже попробовал это озвучить и, похоже, вполне одобрил.

– М-м-м… да. Что ж, думаю, это вполне можно рекомендовать нашей Комиссии.

Не только можно, но и нужно. Отказываться от такого предложения было бы совсем неразумно.

На этом встреча закончилась. Мы пришли к единодушному соглашению, что ЕЭС все-таки на редкость правильная организация. На прощанье я даже расцеловал сельхозкомиссара в обе щеки.

После его ухода Хамфри и Бернард предложили мне провести пресс-конференцию для западноевропейских журналистов и сообщить им, что я наконец-то решил проблему «еврососиски».

В этом, конечно, есть определенный смысл, но у меня появилась идея получше. Ведь уже решенные проблемы никогда не «делают» новостей. Не говоря уж о том, что для прессы хорошая новость – это плохая новость.

Так зачем же мне подставляться? Удачно решенная проблема с «еврососиской» не поднимет мой рейтинг – народ о ней ничего даже не знает, поэтому им вообще нет никакого дела, решил я ее или нет. Нет, завтра я преподнесу журналистам настоящий сюрприз – поделюсь плохими новостями о какой-нибудь катастрофической проблеме. Не сомневаюсь, им это понравится. А еще через несколько дней, когда сообщу о ее триумфальном разрешении, сразу же стану героем!

10 января

Сегодня утром провел неофициальную встречу с европейскими корреспондентами.

Нет, лоббизм, на самом деле, на редкость полезный, если не сказать бесценный, инструмент власти. Газетные писаки всегда хотят первыми получить любые сенсационные новости, но при этом умудряются с крайней настороженностью принимать то, чем мы готовы с ними поделиться. Собравшись с духом, я, не скрывая удовольствия, проинформировал их о назревающем скандале с Брюсселем. А поскольку они в любом случае рано или поздно об этом узнали бы, пообещал рассказать им все, что знаю. Прямо сейчас. Не откладывая этот «горячий» материал на потом. Они тут же клюнули на приманку!

– В соответствии с новыми правилами ЕЭС, господа журналисты, Брюссель твердо намерен упразднить нашу британскую сосиску.

Услышав это, Бернард явно забеспокоился и тут же подсунул мне записку, напоминая, что ЕЭС планирует не упразднить британскую сосиску, а всего лишь запретить нам называть ее сосиской.

Я бросил на него неодобрительный взгляд. Бернард ничего не понимает в политике. (Зато прекрасно понимает различие между правдой и ложью. – Ред.)

Закончив свое выступление, я предложил им задавать вопросы. Первый был на ту же тему:

– Господин министр, что конкретно вы имели в виду под словом упразднить?

– Под словом упразднить я имел в виду привести ее в соответствие с требуемыми стандартами на законных основаниях, – не раздумывая, ответил я. – В свиных сосисках должно быть не меньше семидесяти пяти процентов постной свинины. Равно как и в говяжьих.

Кто-то из газеты «Сан» поинтересовался, должно ли быть не менее семидесяти пяти процентов постной свинины и в говяжьих сосисках тоже. Типичный парламентский лоббист. Если бы он был единственным участником конкурса на сообразительность, то все равно занял бы только третье место.

Я терпеливо объяснил: настойчивое требование, чтобы сосиски в обязательном порядке содержали не менее семидесяти пяти процентов постного мяса, автоматически переведет их в категорию дорогих товаров. Соответственно, последствия для среднего обывателя не вызывают сомнений.

Затем один из них спросил, когда это решение будет официально обнародовано.

– В течение следующего месяца, – ответил я. И коварно добавил, что на данном этапе ЕЭС наверняка будет всячески отрицать это. Скорее всего, они будут изо всех сил стараться убедить британскую прессу, что сейчас речь идет всего лишь об изменении названия сосиски, только и всего.

В самом конце пресс-конференции мне задали вопрос о том, что со всем этим намерено делать наше правительство. Я изобразил на своем лице патетическое отчаяние, беспомощно развел руками и сказал, что не имею ни малейшего понятия, что проблема весьма серьезная и что не в моих правилах делать вид, будто мне известен ответ, но я по каким-то причинам не хочу его сообщать прессе.

После чего я отправил их всех в холл приемной, где мой пресс-атташе и его аппарат должны были хорошенько угостить уважаемых журналистов различными напитками и прочими вкусными вещами. Когда они наконец-то ушли, меня вдруг остановил Бернард. Причем на редкость настойчиво.

– Господин министр, вы отдаете себе отчет, что пресса завтра же опубликует то, что не является правдой?

Я притворно ужаснулся.

– На самом деле? А знаете, Бернард, в это просто трудно поверить!

12 января

Как я и ожидал, все прошло, как по нотам. Последние два дня история с «упразднением» британской сосиски была на первых страницах почти всех утренних газет. И вызвала крупный политический переполох – большинство комментаторов и экспертов сходились в одном: с обезглавленной партией и правительством проблема сосиски может привести к серьезнейшему политическому кризису!

Очень много также пишут и говорят об абсолютной неясности с преемником. И практически во всех статьях и разговорах в течение последней недели непременно мелькало имя Джефри. Кем только его не называли: и «неофициальным представителем», и «хорошо информированным источником», и «щупальцами партии», и «источником, близким к руководству партии», и даже «выразителем общественного мнения»… Его «следы» просматриваются практически во всех эпизодах. По мнению прессы, это означает только одно – партию все больше и больше беспокоит тот факт, что оба наиболее вероятных кандидата представляют ее два диаметрально противоположных крыла. Причем крайне радикальных!

Должен признаться, я тоже подлил немного масла в огонь. Чтобы вынудить и Эрика, и Дункана побыстрее снять свои кандидатуры в пользу… некоего компромиссного претендента. К сожалению, у этих газетных писак, с которыми я совсем недавно так откровенно и вполне по-дружески беседовал, не хватило ума, чтобы догадаться – я и есть тот самый компромиссный претендент… Вместо этого они несли какую-то чушь. Мол, ни один из возможных кандидатов пока еще не вызывает особых симпатий избирателей и, значит, вряд ли имеет сколько-нибудь серьезные шансы на победу. Поразительно, но этим журналистам приходится все буквально разжевывать. Более того, они не только не способны делать должные выводы, но даже правильно меня процитировать! На самом деле я ведь имел в виду совсем не «компромиссный», а всего лишь «умеренный»!

На завтрашний вечер назначено мое публичное выступление в Ист-Бирмингеме. (Избирательный округ Хэкера. – Ред.) Мы позаботились, чтобы оно было должным образом освещено в большой прессе. Включая даже такие телеканалы как «Би-би-си ньюс» и «Ай-ти-эн». Бернард спросил, с чего бы им проявлять такой интерес к рутинным проблемам нашего правительства.

Я ничего не ответил. Хотя уверен, он совсем не удивится, услышав, что в моем выступлении будут также затронуты и совершенно иные темы.

(Выступление Хэкера в его избирательном округе действительно вызвало большой резонанс не только в прессе, но также на радио и телевидении. «Источники, близкие к министру» еще до его выступления дали всем понять, что оно будет носить важный политический характер, что ясно и недвусмысленно намекало: Хэкер претендует на абсолютное лидерство в партии! Многое тогда зависело от того, как его речь будет воспринята как избирателями, так и, само собой разумеется, СМИ. Как ни странно, но все прошло точно так, как хотел и надеялся сам Хэкер. – Ред.)

13 января

Меня не покидает ощущение, что сегодня вечером я полностью добился своего и, значит, теперь Даунинг-10 – только вопрос времени. Кроме того, сегодня пятница, тринадцатое января, а число 13 всегда было для меня счастливым. (Но совсем не обязательно для Объединенного королевства. – Ред.)

Моя речь сопровождалась взрывами аплодисментов, которые иногда длились чуть ли не целую минуту, а в самом конце превратились в бурную овацию. Думаю, благодаря последней части моего выступления.

(Оригинальный текст этого выступления был утерян, поэтому воспроизвести его полностью мы, к сожалению, не имеем возможности, однако благодаря записи передачи девятичасовых новостей «Би-би-си» нам все-таки удалось восстановить его заключительную часть. – Ред.)


> «Прилагаемый ниже транскрипт был сделан с записи передачи, а не с оригинала, в силу чего „Би-би-си“ не может гарантировать его абсолютную точность.

> Передача: 13 января

> ДЕВЯТИЧАСОВЫЕ НОВОСТИ

> ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ДЖЕЙМС ХЭКЕР, член парламента:

> Я, как и все вы, самый обычный европеец. Я верю в Европу, верю в европейский идеал! Мы никогда не допустим повторения кровавой бойни двух последних мировых войн. Никогда и ни за что! Европа была и должна оставаться Европой…

> Но это совсем не означает, что мы обязаны с рабской покорностью следовать любой директиве какого-либо брюссельского бюрократа, которому нравится хоть немного побыть эдаким бонапартиком. Британия, слава богу, пока еще суверенная нация и… мы все гордимся этим! (АПЛОДИСМЕНТЫ)

> Наше правительство сделало достаточно уступок сельхозкомиссару ЕЭС. И когда я говорю „комиссар“, то употребляю это слово не случайно, а намеренно. Более чем намеренно! Мы уже выпили целое винное озеро, проглотили масляные горы, терпеливо смотрели, как наши французские „друзья“ зверски избивают британских шоферов только за то, что они перевозят туда британскую парную телятину.

> Мы кланялись и расшаркивались, снимали перед ними шляпу и подставляли вторую щеку, но теперь… теперь я со всей решительностью заявляю: хватит, надоело! (ДОЛГИЕ И ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ)

> Европейцы зашли слишком далеко. Теперь они угрожают даже нашей старой доброй сосиске. Хотят ее стандартизировать, то есть заставить британский народ есть немецкий братвурст и прочую инородную требуху, в которой нет ни чеснока, ни жира, и которая ЦЕЛИКОМ И ПОЛНОСТЬЮ ПРОТИВОРЕЧИТ британскому образу жизни… (ГРОМКИЕ ВОЗГЛАСЫ: „Точно, точно! Так оно и есть! Врежь им, Джим!“)

> Вы хотите на завтрак есть салями вместо нашего традиционного яйца и бекона? Лично я – нет. И не буду! (ВЗРЫВ АПЛОДИСМЕНТОВ)

> Да, им удалось переделать наши пинты в литры, наши ярды в метры, наши мили в километры, но мы никогда не допустим, чтобы они убили нашу британскую сосиску! (АПЛОДИСМЕНТЫ И ОДОБРИТЕЛЬНЫЕ ВЫКРИКИ ИЗ ЗАЛА)

> Во всяком случае до тех пор, пока я здесь с вами. (БУРНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ)

> Говоря словами Мартина Лютера: „На том стою, иного быть не может!“»

(Буквально на следующий день Хэкер дал интервью известному телеведущему Людовику Кеннеди, и нам посчастливилось получить его полную запись в редакции канала «Би-би-си». – Ред.)


> «Прилагаемый ниже транскрипт был сделан с записи передачи, а не с оригинала, в силу чего „Би-би-си“ не может гарантировать его абсолютную точность.

> Передача: 14 января

> КЕННЕДИ: Сильная речь, мистер Хэкер.

> ХЭКЕР: Что ж, я говорил о том, что меня сильно волнует. Более того, иногда у меня появляются сомнения: осознаете ли вы, люди СМИ, насколько сильно народ Британии озабочен судьбами нашей страны и нашего образа жизни? Мы патриоты и гордимся этим!

> КЕННЕДИ: Значит, вы не согласны с политикой правительства в отношении ЕЭС?

> ХЭКЕР: Нет-нет, сэр Людовик, то есть, простите, мистер Кеннеди, наоборот, согласен. Политика нашего правительства меня полностью устраивает. Она никогда не предусматривала запрета на британскую сосиску. Поскольку наши сосиски не только вкусные, но и на редкость питательные.

> КЕННЕДИ: Да, но Брюссель категорически отрицает, что у них есть какие-либо намерения запретить британскую сосиску.

> ХЭКЕР: Естественно, отрицают. И естественно, категорически. А что еще им остается делать? Сила британского общественного мнения им, слава богу, прекрасно известна. Причем, должен заметить, далеко не понаслышке…

> КЕННЕДИ: Господин министр, ваша сильная, простите за невольный повтор, в общем-то очень сильная речь получила весьма положительные отклики в наших СМИ и на самом деле заслуживает самого сильного одобрения. Но скажите: не была ли она вроде как приурочена к некоему значимому событию?

> ХЭКЕР: Что, собственно, вы имеете в виду?

> КЕННЕДИ: Только то, что ваша партия активно занимается поисками нового лидера. И в данном контексте ваше имя, мистер Хэкер, упоминается далеко не одним человеком.

> ХЭКЕР: Да, далеко не одним, целиком и полностью с вами согласен. Но я тут совершенно ни при чем. В этом смысле, поверьте, у меня нет ровно никаких амбиций.

> КЕННЕДИ: Вы имеете в виду, что не хотите слишком частого упоминания вашего имени в связи с этими событиями?

> ХЭКЕР: Видите ли, Людо… Всё, что я когда-либо хотел в этой жизни, это верой и правдой служить своей стране. Только и всего. Никакие должности, даже самые высокие, меня никогда не волновали и не волнуют. Но если моим коллегам удастся убедить меня в том, что наибольшую пользу Британии я принесу, находясь на Даунинг-10, то я, скорее всего, соглашусь взвалить на себя это тяжелое бремя ответственности, несмотря даже на свои личные устремления. Какими бы они ни были…

> КЕННЕДИ: Значит, поскольку вы сами не участвуете в этой гонке, то тогда позвольте поинтересоваться, за кого лично вы намерены голосовать.

> ХЭКЕР: Ну, пока еще, безусловно, слишком рано делать какие-то выводы. Зато настало время заявить во весь голос – пора подумать об оздоровлении нации! Пора искать то, с чем мы согласны, а не то, с чем мы категорически не согласны. Нам надо научиться видеть в наших оппонентах хорошее, а не выискивать в них плохое! Ведь в каждом из нас есть хоть что-нибудь хорошее, разве нет, Людо?

> КЕННЕДИ: За исключением французов.

> ХЭКЕР: Да-да, конечно же, за исключением фран… Нет-нет, Людо, даже во французах».

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

18 января

Все последние несколько дней ничего не хотелось делать. Даже начитывать на магнитофон свои собственные мемуары. А вот сейчас совсем другое дело – все получилось! Победа, победа… Моя победа!

Теперь можно спокойно и членораздельно восстановить события этой чертовой кампании за Даунинг-10.

Сегодня, как и положено, состоялось ежегодное заседание комитета. То есть специального комитета по выборам кандидатов на высшие руководящие посты. После ошеломляющего успеха моего выступления в Ист-Бирмингеме, который, само собой разумеется, сделал меня лидером в выборной гонке, и Эрик, и Дункан сняли свои кандидатуры. Теперь, конечно же, у них нет иного выбора, кроме как поддерживать меня и только меня одного… Тот факт, что я припер их к стенке, лично меня совсем не удивляет. А вот всех остальных удивляет, да еще как!

На повестке дня был всего один вопрос: имеет ли смысл парламентской фракции нашей партии выдвигать еще одного кандидата, кроме меня? Если «да», то нам в любом случае придется проводить выборы, если же «нет», то можно обойтись и без них.

Утром позвонил и Эрику, и Дункану, чтобы еще раз убедиться в том, насколько твердо они намерены меня поддержать. И тот, и другой отвечали достаточно двусмысленно. Значит, вполне можно ожидать, что сняв свои кандидатуры, они не захотят поддержать кого-нибудь еще. В таком случае я, скорее всего, стану ПМ. Но предвыборная агония продлится еще две-три недели, а в течение этого времени может произойти все, что угодно. Кто знает?! Ведь в политике одна неделя – всего лишь «долгое время», а вот три – уже целая вечность.

Я зашел в кабинет Хамфри, и во время всего ланча мы вместе с ним терпеливо ждали звонка. Господи, неужели телефон никогда не зазвонит? На письменном столе Хамфри стояли два аппарата, поэтому я, устав ждать, естественно, поинтересовался, какой из них должен зазвонить.

– Скорее всего, вон тот, – равнодушно ответил он, ткнув пальцем в левый. Затем, чуть подумав, добавил: – Или вон тот. – Он ткнул пальцем в другой. – Вообще-то, любой…

Ладно, не хочет говорить, не надо. Значит, придется просто сидеть и ждать… Но когда буквально через несколько минут зазвонил аппарат внутренней связи, я подпрыгнул чуть ли не на три метра вверх. И сразу же в кабинет вошел Бернард.

– Господин министр, – поздоровавшись, почтительно обратился он ко мне. – Нам только что позвонили от Короны Ее Величества.

– Из дворца?

– Они связываются со всеми возможными кандидатами на предмет встречи в пять часов во дворце. Полагаю, хотят прощупать, насколько можно рассчитывать на их лояльность в случае избрания. Вы найдете время пойти на эту встречу?

Я кивком головы подтвердил, что конечно же найду.

После чего мы сели и снова стали ждать. Тут я неожиданно для самого себя сделал Бернарду поистине щедрое предложение, о котором, похоже, уже начинаю сожалеть – стать главным личным секретарем ПМ.

Его ответ, как всегда, прозвучал весьма двусмысленно.

– О, господин министр! Боже мой! Разве такое возможно?

Но при этом он улыбнулся и даже слегка покраснел.

Довольный этим ответом, я повернулся к Хамфри и поинтересовался его мнением.

– Слово премьер-министра всегда закон, – кратко и однозначно ответил он. С каменным лицом…

В чем, в чем, а в этом он совершенно прав. Наверное, я несколько поторопился. Боюсь, Бернард еще не вполне готов к этому. Прежде всего потому, что слишком уж наивен. Хотя… хотя со временем, надеюсь, как-нибудь научится. И к тому же он ко мне весьма лоялен и никогда не плетет против меня никаких интриг.

(Называя Бернарда «наивным» в данном контексте, господин министр наглядно демонстрирует свое потрясающее недопонимание самой сущности лояльности: лояльности Бернарда Вули в отношении своего политического господина министра Хэкера и лояльности в отношении его хозяина на государственной службе сэра Хамфри Эплби. – Ред.)

В этот самый момент зазвонил телефон. Я тут же схватил трубку… Ничего… Полное молчание… Хамфри неторопливо снял трубку другого аппарата.

– Слушаю, – сказал он. – Да… да… Да, он здесь… Да, сейчас передам…

И положил трубку. Я выразительно посмотрел на него. Это обо мне? На самом деле? Все срослось? Неужели я все-таки вскарабкался на самый верх этого балаганного, смазанного жиром столба?!

– Да, господин… премьер-министр, – ответил сэр Хамфри, глядя на меня с явным уважением.

## 2. Великий почин

23 января

Последние несколько дней были на редкость впечатляющими. Я побывал на приеме во дворце, как мне кажется, в очередной раз должным образом подтвердив свою лояльность Короне Ее Величества, и уже на следующее утро переехал на Даунинг-10. Из мемуаров предыдущих премьер-министров мне было известно, что, согласно вековой традиции, когда ПМ въезжает в Уайт-холл впервые, весь персонал выстраивается вдоль парадной лестницы, восторженно аплодируя своему новому хозяину. Интересно, почему они не приветствовали аплодисментами меня? (Этот «обряд посвящения» неукоснительно соблюдается, только если новый премьер-министр победил на всеобщих выборах. – Ред.) Надеюсь, это не следует воспринимать, как дурное предзнаменование…

Весь переезд занял где-то около двух дней. Апартаменты ПМ располагаются в высшей части Уайт-холла. Топография этого величественного здания весьма запутанна, поэтому не заблудиться в нем вряд ли возможно. Снаружи оно выглядит, как обычное здание григорианского стиля. Относительно небольших размеров, довольно серое и невзрачное, но внутри… это нечто заслуживающее внимания. Внутри это в каком-то смысле даже мини-дворец!

Во многом такое впечатление создается потому, что на самом деле весь комплекс состоит не из одного, а из двух соединенных друг с другом зданий (в Номере 11 проживает канцлер казначейства); оба здания соединены единой системой коридоров, лестничных проходов и внутренних двориков. Одно из них пятиэтажное, а в другом шесть этажей, и в его задней части имеются большие и по-королевски роскошные залы. Очевидно, чтобы доставить королевское удовольствие моим высокопоставленным подданным. (Похоже, время от времени Хэкер на самом деле страдал чем-то вроде мании величия. – Ред.)

Впрочем, вполне вероятная возможность заблудиться в коридорах этого дворца даже сегодня, на пятый день моего пребывания в качестве ПМ, показалась просто мелочью по сравнению с тем, что мне пришлось испытать, когда меня привели в «спецотдел» под «спецэтажом» МО (министерство обороны – Ред.).

Внешне там все выглядело так, как и следовало ожидать: развешенные по стенам детальные карты всех пяти континентов; не обязательно симпатичные девушки, прилежно сидящие у мониторов; серьезные офицеры в штатском, сидящие за письменными столами… Экскурсию проводил сам сэр Джефри Говард, начальник Генерального штаба – высокий, щеголеватый генерал моложавого вида с песочного цвета волосами, мохнатыми бровями и отрывистым командным голосом. Сэр Хамфри и мой главный личный секретарь Бернард, само собой разумеется, были рядом. То есть прямо за мной.

Мой первый вопрос, естественно, касался «горячей линии».

– С кем именно, господин премьер-министр? – несколько озадаченно спросил генерал.

– Как с кем? С русскими, конечно.

– А-а-а, с ними… Это на Даунинг-стрит, сэр.

На Даунинг-10? Я с осуждением посмотрел на своего главного личного секретаря. Тогда почему же мне, премьер-министру, этого не показали? На лице Бернарда появилось выражение крайнего удивления. Судя по всему, ему тоже не показали. Ладно, проехали. Поточнее выясним потом.

– Значит, в случае чрезвычайных обстоятельств я смогу немедленно связаться с советским президентом? – продолжил я.

– Э-э-э… Теоретически, да, – осторожно ответил генерал Говард.

– Это что, означает «нет»?

– В каком-то смысле да, господин премьер-министр. Во всяком случае, так мы говорим журналистам. Хотя один раз нам все-таки удалось выйти на связь с Кремлем. Но только не дальше кремлевского коммутатора…

– Вы хотите сказать, оператор не смог соединить вас с кем надо? Интересно, почему?

– В общем-то, мы пытались найти ответ на этот простой вопрос, но нам так и не удалось. Кремлевский оператор на другом конце провода практически не говорил по-английски.

– А как часто вы пытались повторить подобную операцию? Ну хотя бы с целью проверки, насколько эффективно работает столь важная система.

Мой вроде бы простой вопрос сильно его озадачил. Проверять эту систему? Зачем? Похоже, такое ему и в голову никогда не приходило. Тут в наш разговор деликатно вмешался сэр Хамфри.

– Видите ли, господин премьер-министр, они стараются не очень-то злоупотреблять подобными проверками. Чтобы не сеять никому не нужную панику, так сказать, на другом конце… Особенно если речь идет в контексте ядерного оружия.

Что ж, предельно понятно и ясно. Тут никаких вопросов.

Поняв это, генерал, не теряя времени на излишние объяснения, подвел меня к телексному аппарату.

– А вот это, господин премьер-министр, и есть то самое! – со значением произнес он.

– То самое? – толком ничего не поняв, переспросил я.

– Да, то самое.

– Прекрасно, – бодро сказал я, но тут же понял, что совершенно не понимаю, что, собственно, он имеет в виду. – Э-э-э… а что это, собственно, такое? – вроде бы равнодушно, но с понимающим видом поинтересовался я.

– Это спусковой крючок, господин премьер-министр, – наклонившись ко мне, тихо пояснил сэр Хамфри.

У меня даже мурашки побежали по коже.

– Спусковой крючок?

– Да, господин премьер-министр. Только… ядерный. Та самая ядерная кнопка.

– Вот это? – Невероятно. Я долго с удивлением смотрел на самый обычный телексный аппарат. – Ну и что здесь такого? Это и есть тот самый спусковой крючок?

– Да, тот самый, господин премьер-министр. – Генерал, похоже, прочувствовал важность моего вопроса. – Только в определенном смысле. Видите ли, это вроде бы самая обычная телексная связь с «Нортвуд», специальной субмариной флота Ее Королевского Величества. Через него вы посылаете туда закодированный сигнал, а «Нортвуд» должным образом подтверждает аутентичность этого сигнала.

– Чтобы не было ни малейших сомнений в том, откуда он поступил, – снова пояснил сэр Хамфри.

– Получив нужное подтверждение и определив конкретную цель, «Нортвуд» пересылает команду одной из наших субмарин «Поларис», где, собственно, и нажмут ту самую настоящую «кнопку».

Господи, как же все это просто – я отдаю приказ, они его выполняют! Только и всего? Нет-нет, тут должно быть что-нибудь еще…

– Так они и сделают? Вот так просто? Только и всего?

– Да, сэр, только и всего, – не скрывая гордости, подтвердил генерал Говард.

– Сразу же, как только я отдам приказ?

– Да, сэр, сразу же, как только вы отдадите приказ.

– И что, никто не будет возражать?

Мой простой вопрос, похоже, его буквально шокировал.

– Как это возражать? Но это нонсенс! Господин премьер-министр, это же просто немыслимо! Наши офицеры выполняют приказы, а не обсуждают их. Иначе и быть не может…

– Ну а если мы в этот момент будем отмечать, скажем, ваш день рождения, и мне невольно придется оказаться, так сказать, не совсем в трезвом состоянии? – шутливо спросил я.

На что секретарь Кабинета с необычной для него серьезностью ответил:

– Вообще-то было бы лучше, если бы вы в таком состоянии не оказались. Даже невольно!

– Само собой, нет… ну а если у меня, допустим, вдруг возьмет и «поедет крыша»? Именно в этот момент…

– Полагаю, члены Кабинета смогут это заметить. Это не так уж и трудно, господин премьер-министр.

Хамфри явно хотел меня обнадежить. Само по себе такое желание, конечно, заслуживает похвалы, но у меня возникают большие сомнения, что мои коллеги будут в состоянии это заметить. Ведь по меньшей мере у половины из них самих если уже не «поехала крыша», то, выражаясь более корректно, произошел «сдвиг по фазе».

– Ну а предположим, я сначала отдал приказ нажать на «кнопку», а потом вдруг взял и передумал?

– Ничего страшного, господин премьер-министр, – хихикнув, ответил генерал. – Никто ведь об этом никогда не узнает.

Я тоже попытался хихикнуть, но почему-то не смог и вместо этого спросил, сколько у нас всего ядерных ракет. Генерал довольно улыбнулся.

– У нас? У нас четыре субмарины «Поларис», на каждой из них шестнадцать ракет. С тремя боеголовками на каждой.

Умение складывать и вычитать в уме никогда не было моей сильной стороной, а доставать свой карманный калькулятор было бы в тот момент не совсем желательно… То есть совсем нежелательно. Хорошо, что Бернард, заметив мои колебания, тут же догадался подсказать.

– Сто девяносто две, господин премьер-министр.

Значит, ему все-таки сказали!

Сто девяносто две ядерные ракеты! Господи, подумать даже страшно. А тут еще Хамфри, как бы мимоходом, добавил, что каждая из них раз в пять мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму. И принимать решение придется ПМ, то есть мне? Все молча смотрели на меня. Генерал – с сочувствием и даже пониманием.

– Я понимаю вас, господин премьер-министр, – мягко сказал он. – Всего сто девяносто две. Да, маловато, конечно…

Да, но это совсем не то, о чем я думал. Сто девяносто две ядерные ракеты – лично для меня вполне достаточно. Даже более чем достаточно. Генерал, естественно, не согласился.

– Извините, конечно, господин премьер-министр, – слегка прищурившись, возразил он, – но в нашем деле более чем достаточно никогда не бывает. Особенно если не забывать о нацеленных на Британию тысяче двухстах советских ракетах для нанесения мгновенного ответного удара.

Тысяча двести? Может, пренебрежительно отмахнуться? Сделать вид, мол, плевать нам на это. Мы их одной левой… Да, так и надо делать.

– Ну и что из этого? Британии всегда приходилось сражаться с превосходящими силами противника, разве нет? Достаточно вспомнить хотя бы Битву за Британию[19]. И мы всегда мужественно…

Я понял, что несу сущую чепуху, еще даже не закончив фразу. О каком мужестве можно говорить, если речь пойдет о ядерной войне?!

Однако генерал Говард понял это по-своему. Увидел в этом удобную возможность замолвить словечко в пользу «трайдентов». И тут же, не теряя времени, заметил, что чем скорее мы примем их на вооружение, тем больше повысим свою боеспособность. А значит, и репутацию в качестве мировой державы. Потому что…

– Ничего страшного, – перебил я его. – Слава богу, у нас хватает и обычных вооружений.

Генерал скептически хмыкнул.

– Господин премьер-министр, наши обычные вооруженные силы смогут сдерживать русских от силы семьдесят два часа, не более.

– Не более?

– Не более.

Отвечая на этот вопрос, генерал Говард почему-то встал по стойке смирно. Смотреть на это было просто забавно. Стоять по стойке смирно в гражданском костюме? Кстати, я только тогда обратил внимание на то, что моя, так сказать, «свита» полностью состоит из военных, хотя никто из них не был в военной форме. Если, конечно, не считать формой одинаковые костюмы в полоску…

Но костюмы костюмами, бог с ними, в конце концов, а вот информация, с которой меня только что ознакомили, или, скорее, возможные последствия, это серьезно. Более чем серьезно!

– Значит, в случае нападения русских мне придется моментально принимать решение, так?

Снисходительно улыбнувшись, генерал покачал головой.

– Нет-нет, господин премьер-министр, совсем не моментально. У вас будет что-то около двенадцати часов.

Двенадцать часов? Но для меня это и есть моментально! Я спросил, не следует ли нам что-нибудь сделать, чтобы хоть как-то исправить положение.

– Да, конечно же следует, – с готовностью согласился он. – Но, к сожалению, все последние тридцать лет политики твердили нам, военным, что обычные вооруженные силы не в состоянии сделать это.

Сэр Хамфри, стоявший за моей спиной, молча кивнул, как бы подтверждая это. И сразу же подтвердил это словесно.

– Дело в том, господин премьер-министр, что обычные вооруженные силы стоят жутко дорого. Куда дешевле просто нажать на «кнопку».

24 января

Сегодня чуть ли не всю ночь не мог заснуть. Вчерашний визит в МО весьма радикально изменил мое представление о способности нашей Британии защищаться от агрессии. А приведенные цифры просто ошеломили.

«Семьдесят два часа… всего семьдесят два часа…», даже не осознавая, как лунатик, пробормотал я, когда мы с Бернардом обсуждали тему предстоящих переговоров.

– Семьдесят два часа? Господин премьер-министр, вы на самом деле имеете в виду семьдесят два часа? – удивленно спросил он. – Но, боюсь, это слишком много даже для Верховного комиссара Новой Зеландии.

Это что, профессиональный юмор госслужащего? У них так принято шутить? Неужели не ясно, что я имею в виду время, в течение которого НАТО сможет сдерживать русских? Я, в каком-то смысле тоже шутливо, поинтересовался, не могли бы мы попытаться уговорить американцев (естественно, исключительно в качестве ответной меры) усилить их собственные обычные вооруженные силы.

По мнению моего главного личного секретаря, это все равно ничего не решит.

– Американские солдаты в Германии настолько обкурены, что нередко толком не знают, зачем они там вообще и на чьей они, собственно, стороне. Например, во время последних маневров НАТО американские офицеры рассредоточились и вместо полигонов предпочли рощи и ложбины, где куда как более приятно устраивать пикники с рядовыми и сержантами противоположного пола…

Я поинтересовался, как с этим обстоит дело у других натовских подразделений. Он ответил, что с этими все в порядке. Правда, только по будним дням.

Как это только по будним дням? А нельзя ли поточнее?

– На выходные голландцы, датчане и бельгийцы, как правило, уезжают домой.

Чудовищно, просто чудовищно! Другого слова просто не придумаешь. Такого мне еще никогда не приходилось слышать.

– Значит, если русские решат напасть на нас, то нам бы очень хотелось, чтобы они сделали это между понедельником и пятницей? Только так, и никак не в выходные!

Он одобрительно кивнул головой.

(Вообще-то, даже если бы силы Варшавского договора вдруг решили вторгнуться между понедельником и пятницей, НАТО это вряд ли помогло бы, поскольку ее армейские казармы настолько далеки от передовых позиций, что русские в любом случае оказались бы там намного раньше. – Ред.)

– И что, все об этом уже знают? – удивленно спросил я.

Под «всеми», само собой разумеется, имелись в виду русские. Бернард понимающе улыбнулся. Если об этом знает главный личный секретарь ПМ (то есть Бернард Вули – Ред.), то же самое, естественно, знают и русские.

– Как правило, большая часть информации о натовской обороне поступает сначала в московский кремль, а уж потом к нам на Даунинг-10. Правда, практически сразу же, – с довольным видом добавил он.

– Значит, в конечном итоге все сводится к «трайдентам»?

Бернард согласно кивнул.

– Да, господин премьер-министр. Если сводится, и когда…

– Если сводится, и когда, – задумчиво пробормотал я. – Ну и как это прикажете понимать?

Заметив мое недоумение, Бернард с готовностью пришел мне на помощь.

– Если это сработает.

Если сработает? Кто? Зачем? Кому все это надо?

– Вообще-то, господин премьер-министр, когда на вооружение поступают новые виды ракет, то боеголовки к ним не всегда соответствуют стандарту. Речь, само собой разумеется, идет о микронах, но… Вы же сами понимаете. Такое у нас уже было с «поларисами» и «крылатыми ракетами». Вот, смотрите. – Он пролистал несколько страниц досье. Которое уже лежало на столе прямо перед ним! Странно, что я даже не обратил на это внимание. Что ж, предусмотрительно. Даже очень предусмотрительно!

– «Неполадки с электропроводкой, с микрочипами, с частотными колебаниями от спутника, ну и так далее, и тому подобное…». Скорее всего, чего-то подобного следует ожидать и от «трайдентов».

– Ну и что нам теперь делать? Подать на производителей в суд?

Бернард, печально покачав головой, объяснил, что это в любом случае невозможно, поскольку мы не можем «выносить сор из ядерной избы». Слишком велик риск. Да, в этом он, конечно же, прав. На все сто процентов. Соображения безопасности превыше всего. И производители прекрасно это знают.

– Ну а если просто сменить производителей?

– Мы давно это делаем, только толку от этого все равно никакого. Вся проблема в том, что остальные производители тоже знают об этом. – Он тяжело вздохнул. – Наверное, именно поэтому та чертова ракета, слава богу, не ядерная, грохнулась прямо на игровом поле гольф-клуба «Сэндвич».

Сначала мне показалось, я просто ослышался. Боевая ракета грохнулась на игровое поле гольф-клуба? Неужели такое возможно? Тогда почему об этом не сообщали наши доблестные СМИ? Ни газеты, ни радио, ни, наконец, телевидение!

– Потому что мы сразу же нашли удобное «прикрытие». Поэтому на следующее утро члены клуба с некоторым удивлением, но, заметьте, не более того, обнаружили новую лунку на седьмом прогоне.

Не знаю, чего бояться больше – такого рода «прикрытий» или грохающихся не там, где надо, ракет? Бернард попытался меня успокоить. Оказывается, технические сбои происходят только с новыми типами торпед. Все остальные – то есть те, которые были произведены во время второй мировой войны – работают как надо, приземляются где надо и не доставляют особых хлопот.

Но они же сорокалетней давности! И почему, интересно, они работают лучше, чем наши суперсовременные? Ответ Бернарда был настолько очевидным, что не вызывал никаких сомнений. Вообще-то мне следовало бы догадаться и самому: во время войны ракеты вольно или невольно проходили многократные практические испытания и соответствующие доработки. Сейчас все иначе – мы просто не можем должным образом тестировать современное ядерное оружие из-за того, что в мирное время это слишком дорого, а соответствующей войны пока еще не было. Только и всего!

Тут мне невольно пришла в голову мысль, что совсем неплохо было бы порасспросить и про прочие военные секреты. А вдруг там тоже свои скрытые угрозы, опасные и для страны, и для ПМ! Поэтому я тут же поинтересовался у своего главного личного секретаря, чего еще я не знаю об обороноспособности Великобритании.

Бернард недоуменно пожал плечами.

– Не знаю, господин премьер-министр. Откуда мне знать, чего именно вы не знаете?

Никакой намеренной дерзости в его словах, похоже, не было, так как он сразу же дал мне полезный совет – переговорить на интересующую меня тему со старшим научным консультантом Кабинета. Вполне возможно, он видит эту проблему несколько иначе, чем военные в МО.

Не желая откладывать столь важное дело в долгий ящик, я попросил Бернарда немедленно пригласить его ко мне.

– Само собой разумеется, господин премьер-министр, но лучше не сейчас, а после работы, так сказать, «за рюмкой чая», – посоветовал он. – Лучше, чтобы сэр Хамфри ничего не знал об этом. Иначе он может очень расстроиться. Поскольку не считает старшего научного консультанта одним из нас.

Я не поленился заглянуть в «Кто есть кто». Оказалось, старшим консультантом Кабинета служит профессор Исаак Розенблюм, который был на нашей стороне в битве при Арленде[20] и даже был награжден Его Величеством «За храбрость». Ну и как же такому человеку можно не верить? Неужели сэр Хамфри стал таким подозрительным?

– Боюсь, с его австрийским акцентом ему вообще мало кто верит. – заметил Бернард. – И к тому же он вряд ли учился в Оксфорде или Кембридже. Или хотя бы в ЛШЭ (Лондонская школа экономики – Ред.).

Надеюсь, это всего лишь одна из дежурных шуточек моего главного личного секретаря.

25 января

Сегодня вечером, естественно, после работы, я пригласил профессора Исаака Розенблюма к себе домой. Как говорят, на «рюмку чая». После чего у меня чуть не «поехала крыша». Ведь в политике редко когда удается познакомиться и побеседовать с действительно интеллектуальным человеком! В свое время я сам читал лекции в политехническом училище, но даже там, в научной среде, не так уж часто встречал интеллектуалов. (Хэкер, похоже, вполне искренне считал преподавание в политехническом училище убедительным подтверждением своей принадлежности к академическому миру. – Ред.) Таковые, разумеется, встречаются и в политике, и в науке, хотя, честно говоря, и там и там их совсем немного. Но политики откровенно стыдятся в этом признаваться, а ученые по этому поводу почему-то мало беспокоятся.

Итак, профессор Исаак Розенблюм, старший научный консультант Кабинета. Низенький, жилистый человечек. Где-то за семьдесят. Но на редкость активный, с горящими глазами, и, главное, мозг по-прежнему как стальная мышеловка!

В какой-то момент я почувствовал себя абитуриентом, который готовится к встрече с безжалостным, неподкупным профессором на вступительном экзамене в самый престижный университет страны.

Зато потом… потом у меня вдруг появилось ощущение, что наша беседа будет иметь решающее значение для будущего моего, моего правительства и, может, даже для всей моей страны! Значит, грядут неизбежные перемены… (Джеймс Хэкер настолько возбудился, что, надиктовывая свои воспоминания, совершенно забыл о государственной службе. Которая была, есть и всегда будет! – Ред.)

Он пришел где-то после восьми, когда Хамфри уже давно ушел. Нашу службу безопасности Бернард предупредил, чтобы его провели через задний ход. Не дай бог эти чертовы журналисты пронюхают о его приходе…

Розенблюм сразу же начал разговор с вопроса, верю ли я в так называемую теорию «ядерного сдерживания».

– Да, верю, – не раздумывая ответил я.

– Интересно, почему? – поинтересовался он.

Не зная, что, собственно, сказать, я просто ответил, что мы все верим в теорию ядерного сдерживания.

– Интересно, почему? – терпеливо повторил он.

– Ну… ну потому, что это сдерживает.

– От чего? И главное – кого?

Честно говоря, лично мне никогда еще не приходилось иметь дело с людьми, которые умеют так коротко и емко, я бы сказал, даже слишком емко выражать свои мысли. И, тем не менее, к чему он клонит?

– Что, собственно, вы имеете в виду? – спросил я.

– Как что? – искренне удивился он. А затем попытался выразиться чуть подробнее и яснее. – Кого это должно сдерживать?

Не знаю, как ему, но мне все предельно ясно – естественно, русских! Чтобы они даже и не мечтали нападать на нас!

– Интересно, почему?

Он явно сомневался в том, что политика сдерживания способна удержать русских от нападения на нас. Пришлось уточнить.

– Потому что они будут знать: если они только попробуют, я нажму на кнопку, – твердо сказал я.

– На самом деле нажмете? – не скрывая некоторого нажима в голосе, спросил он.

– А что, вы думаете, не надо?

– Так вы на самом деле нажмете?

– Да, конечно же… В качестве самой крайней меры. – Я снова подумал. – По меньшей мере, думаю, что нажму. Да нет же, обязательно нажму! А как иначе?

– Простите, господин премьер-министр, но когда именно, по-вашему, можно применить эту самую крайнюю меру?

Как когда? Это же очевидно.

– Когда русские вторгнутся в Западную Европу.

Профессор Розенблюм снисходительно улыбнулся.

– Но тогда у вас будет всего только двенадцать часов, чтобы лично принять решение об этой, так сказать, самой крайней мере. Разве нет?

Неужели он прав? Но это же… Безумие какое-то!

Старший научный консультант Кабинета бросил на меня критический взгляд.

– Пожалуй, вам не следует так волноваться. С чего бы русским вот так взять и захотеть аннексировать всю Европу? Зачем? Им это не удалось сделать даже с маленьким Афганистаном. – Он многозначительно покачал головой. – Нет, если они что и задумают сделать, то это почти наверняка будет хорошо известная «тактика салями».

(«Тактика салями» – это на самом деле хорошо известный тактический прием, когда добычу отрезают кусочек за кусочком. То есть не всю Европу сразу, а постепенно. Сначала один регион, потом другой, потом третий, ну и так далее… Причем сначала, как правило, будет не захват территории как таковой, а публичные угрозы, мелкие нарушения границы, неизвестно откуда взявшиеся блокпосты на дорогах… – Ред.)

Розенблюм вдруг встал. Внимательным взглядом обвел мою гостиную. Затем, не выпуская из руки бокал с апельсиновым соком, с важным видом продолжил рассуждать на тему об оборонных проблемах. Прежде всего, упомянул об уличных беспорядках в Западном Берлине, о неизвестно каким образом возникших пожарах и неожиданно прибывших из Восточного Берлина пожарных бригадах, которые тут же пришли на помощь. Невзирая даже на государственную границу! Затем он остановился, бросил на меня пристальный взгляд и спросил, хватит ли у меня мужества нажать на кнопку в таких обстоятельствах.

– Конечно же нет!

Довольно кивнув, Розенблюм поинтересовался, нажму ли я на кнопку, если вместе с пожарными туда также прибудет и полицейский наряд. Я снова отрицательно покачал головой. Не начинать же ядерную войну из-за незначительного пограничного инцидента.

На лице старшего научного консультанта появилась кривая улыбка.

– Ну а если вместе с полицейскими восточные немцы пришлют военных? Для начала совсем немного, но потом еще и еще… Только для того, чтобы помочь прекратить беспорядки, не более того. А затем на смену им придут русские войска. В таком случае вы готовы нажать на кнопку?

Русские войска в Западном Берлине? Готов ли я в таком случае начать ядерную войну? Нет, нет, это же нелепость. Конечно же нет!

– Правильно, – с неожиданной готовностью согласился старший консультант. И тут же продолжил: – А что делать, если русских «попросят» не уходить? Чтобы, скажем, помочь гражданской администрации. И на всякий случай закрыть дороги. Равно как и международный аэропорт Темплхоф, тем самым отрезав Западный Берлин от внешнего мира. (Западный Берлин был всего лишь крохотным островком ФРГ внутри Германской демократической республики. «Демократической» в данном случае означает «коммунистической», не более того. – Ред.)

Так нажму ли я кнопку в этом случае? Не знаю. Мне надо подумать, мне нужно время…

– В вашем распоряжении всего двенадцать часов, господин премьер-министр. Или, по-вашему, целых двенадцать часов?

Двенадцать часов! Сначала я чуть было не запаниковал, но вовремя вспомнил, что все это не более, чем теоретические догадки. И напомнил ему об этом.

Он пожал плечами.

– Вы ведь премьер-министр. Причем не вчера, а сегодня. Телефонный звонок из штаб-квартиры НАТО может прозвучать в любую минуту.

Вы не поверите, но он… действительно прозвучал! Тут же! Я застыл на месте. Как завороженный. Бернард торопливо подбежал к письменному столу и снял трубку.

– Да? Приемная премьер-министра. Мы вас слушаем. Да-да, секундочку. – Прикрыв трубку рукой, он повернулся ко мне. – Это из штаб-квартиры НАТО, господин премьер-министр. Будете говорить?

Господи, неужели кошмарные сны воплощаются в реальность?! Неужели этот чертов научный консультант, пусть даже и старший, все-таки накаркал?

Слава богу, мой главный личный секретарь снова выручил меня, пояснив:

– Они спрашивают, не хотите ли вы выступить на ежегодном собрании НАТО в апреле.

Вообще-то я хотел, но теперь уже не был в этом уверен. Не уверен ни в чем! Поэтому не мог ничего ответить. Мой верный Бернард Вули коротко ответил за меня «да» и положил трубку.

– Прекрасно, – с довольным видом продолжил профессор Розенблюм. – Теперь давайте рассмотрим сценарий номер два. В ходе запланированных маневров русская армия «совершенно случайно» пересекает границы Западной Германии… В данном случае вы прибегнете к вашей самой крайней мере?

– Пожалуй, нет, – подумав, ответил я.

Крайняя мера тут, вроде бы, ни при чем. Во всяком случае, пока…

– Ладно, – с еще более довольным видом продолжил профессор. – Тогда сценарий номер три. Предположим, русские так или иначе уже вторглись в Западную Германию, в Бельгию, Голландию и Францию. Предположим, их танки и солдаты уже подошли к Ла-Маншу. Предположим, они намерены вторгнуться в Англию. Это станет для вас тем «крайним случаем»?

Я испытал крайнюю степень затруднения.

– Нет, наверное, все еще нет, – сказал я медленно.

– Интересно, почему? – не скрывая язвительности, поинтересовался он. – Почему нет?

А действительно, почему нет? В голове была сплошная каша. Я изо всех сил пытался разобраться, что к чему, но, честно признаюсь, как ни старался, так и не смог. Поэтому не совсем внятно пробормотал:

– Потому что… потому что мы готовы вступить в войну только для того, чтобы защитить самих себя. А разве можно защитить самих себя, совершая откровенное самоубийство?

– Так когда же для вас наступает «крайний случай»? – с ухмылкой спросил профессор. – Когда русские на Пикадилли? У Центрального вокзала? В Букингемском дворце? Когда именно? – Затем сел и с довольным видом откинулся на спинку кресла у камина.

Я долго смотрел на него, тщетно пытаясь сосредоточиться.

– Ну… если вы имеете в виду, что концепция ядерного сдерживания не имеет смысла, то… Кстати, профессор, не это ли именно вы имеете в виду?

Он покачал головой.

– Нет-нет, вот этого, заметьте, я не говорил. Если либо у русских, либо у американцев есть бомба, то и другая сторона должна ее иметь. Вот почему у нас должен быть свой «поларис». Так сказать, на всякий случай…

Что он хочет этим сказать? Что, собственно, предлагает?

– Отмените «трайденты», господин премьер-министр. Потратьте эти пятнадцать миллиардов на обычные вооружения. Поскольку вы в любом случае не нажмете на кнопку. Разве нет?

– Почему бы и нет? – осторожно спросил я. – А если у меня не будет другого выбора?

Он тяжело вздохнул.

– Увы, это мы уже проходили. Но пока еще никто и никогда не ставил нас в ситуацию, когда у нас не было выбора. Не забывайте: если они что и задумают, то, скорее всего, прибегнут к тактике «салями». Только так, господин премьер-министр. И никак иначе.

– Хорошо. Допустим, мы отменим эти пятнадцать миллиардов фунтов на «трайденты». И на что мы их потратим? На пушки и танки?

– Нет-нет. Мы потратим их на ГТ. – И, заметив на моем лице следы непонимания, с энтузиазмом пояснил: – Горячие технологии. Умные ракеты, умеющие сами находить цель, инфракрасные лучи и тому подобные навороты. Но находиться они должны будут на вооружении обычной армии. Но при этом, учтите, не только и не столько обычной, сколько мощной и сильной.

Вдохновение – это поистине великая сила. До меня вдруг дошло, что надо делать. Когда на тебя снисходит вдохновение, то «щелк!» – и все сразу становится на свои места. До нелепости просто, но на редкость эффективно. Значит так: прежде всего мы отменяем «трайденты» и не покупаем «крылатые ракеты», после чего вводим призыв на военную службу, который решит наши проблемы не только с созданием мощной и сильной армии, а значит, и с повышением обороноспособности страны, но и с угрожающе растущей безработицей. Потрясающе! Я поделился своей находкой с Бернардом, но тот почему-то заметно нахмурился.

– Господин премьер-министр, а вам не кажется, что призыв может оказаться довольно смелым решением?

Вот тут он не прав. Совсем не прав! Военный призыв был бы «смелым решением» в ситуации полной занятости, но сейчас… сейчас он прежде всего даст молодым людям возможность найти себе достойное применение, делать хоть что-нибудь полезное. И для себя, и для страны. Не говоря уж о жизненном опыте, приобретенных навыках, профессиях, ну и всем прочем. Многих из них армия заставит даже научиться читать! Ведь неграмотным оттуда пока еще никто не ушел.

Назовем же мы все это не службой в армии, а «Национальной службой» – пусть каждый британец знает, что молодые люди служат на благо нашего общества и всей нации в целом.

Великолепная идея, дающая колоссальный шанс для политического развития Британии и ее народа! Более того, я знаю, как все это назвать – Великий почин! Мой великий почин! Великий почин Джима Хэкера! Я уже сделал черновые наброски своего выступления в палате общин, где прозвучат основные мотивы концепции: «…в истории нашего великого островного государства время от времени возникают моменты, когда должен появиться хотя бы один человек, которому всевышний доверил вывести свой народ из долины теней на солнечную поляну мира и процветания…».

Интересно, почему эта мысль никогда не приходила ко мне раньше? (Одной из причин этого, возможно, является тот простой факт, что Хэкер и профессор Розенблюм встретились в первый раз. – Ред.)

26 января

Думаю, нет, просто уверен, что настало время перемен. И я тот самый человек, которому выпало претворить их в жизнь. (Побыв в должности ПМ всего лишь неделю, Джим Хэкер, похоже, уже возомнил себя чуть ли не небожителем. То есть, как это частенько случается, начал утрачивать связь с реальностью. – Ред.)

Почти все утро провел на заседании комитета Кабинета, назначая оставшихся членов моего правительства и младших министров[21]. Затем поднялся наверх немного перекусить.

Но, к моему глубочайшему удивлению, на столе ничего не было. А моя жена Энни уже застегивала плащ. Причем была явно не в самом лучшем настроении. На мой вполне невинный вопрос, куда это она собирается, она напомнила мне, что опаздывает на заседание ее благотворительного комитета.

Тогда я спросил, могу ли я рассчитывать на самый простой омлет. Всего из двух яиц. Или хотя бы на что-либо еще… Она, не отворачиваясь от зеркала, ответила, что яйца в холодильнике.

Невероятно! Моя жена хочет, чтобы я сам себе делал омлет! Нет-нет, не принимайте меня за шовиниста или даже антифеминиста. Упаси господь! Но ведь я премьер-министр, и у меня по горло других забот. Не менее важных… Кроме того, мне с этической точки зрения просто не положено обедать вместе с моими подчиненными в нашем служебном буфете.

Что ж, ее позиция в принципе мне вполне ясна. Мы ведь еще раньше договорились, что она будет продолжать свою благотворительную деятельность, даже когда я стану ПМ и нам придется переехать на Даунинг-10, несмотря на все связанные с этим неудобства. Похоже, теперь я начинаю понимать почему. Здесь нет и не может быть личной жизни. Вообще никакой! Например, когда мы с Энни, в общем-то вполне мирно, обсуждали проблему омлета, раздался вдруг стук в дверь и в гостиную, не дожидаясь приглашения, решительно вошла молодая, совсем не симпатичная женщина – курьер МИДа, с «зеленым кейсом» в руках. (Специальный чемоданчик зеленого цвета, в котором перевозят важные государственные документы министерства иностранных дел. – Ред.)

– Вам срочные материалы из МИДа, господин премьер-министр, – извинившись, сказала она. – Пожалуйста, примите и распишитесь.

Энни выразительно развела руками.

– Вот видишь? Видишь, каково это жить в стеклянном аквариуме? У меня должно, понимаешь, должно быть право ходить куда я хочу и жить своей собственной жизнью. А здесь? Стоит мне только захотеть выйти, чтобы купить сигареты, как приходится проходить через несколько десятков журналистов, телевизионщиков с камерами, посыльных, секьюрити в штатском у дверей. Не говоря уж о зеваках на улице. О какой личной жизни тут можно говорить? Оказывается, у меня на нее нет никакого права!

Я неуверенно заметил, что в случае необходимости всегда можно воспользоваться черным ходом.

– Какая разница, через которую дверь выходить? – рассерженно возразила она. – Личной жизни у нас нет даже здесь, в нашей квартире. Например, сегодня – звонок президента из Белого дома в два часа ночи. На целых сорок минут!

– Да, но в Вашингтоне было уже девять утра, – заметил я, думаю, не совсем умно.

Звонок был, конечно, важный, напрямую связанный с моей предстоящей встречей с американским президентом. Правда, сразу за этим в нашу спальню ворвались два охранника с громадными служебными собаками – они получили анонимный сигнал о возможном теракте и хотели немедленно принять соответствующие меры. То есть проверить помещение на предмет наличия взрывного устройства.

Помню, Энни тогда бросила на меня выразительный взгляд.

– По-твоему, это и называется «личная жизнь»?

По-моему, она не совсем права: ведь куда лучше перетерпеть неудобства с поисками бомбы, чем разлететься от нее на клочки, разве нет? А так называемой «личной жизнью» можно насладиться, просто погуляв… ну, скажем, в нашем внутреннем садике. Там вообще никогда никого не бывает. Идеальное место для того, чтобы отдохнуть душой…

– Джим, это я уже пробовала. И гуляла, и ходила. Или, если хочешь, наоборот, ходила и гуляла, – с явным вызовом выкрикнула она. – И за мной наблюдало человек шестьдесят, не меньше. Из кустов, из окон Номера десять, Номера одиннадцать, Номера двенадцать и даже из офиса Кабинета министров! Совсем как в тюремном дворике для прогулок, когда на тебя глазеют как собратья по заключению, так и псы-охранники. И при всем этом, обрати внимание, за нашу, с позволения сказать, «личную жизнь» платят не они, а мы сами! Хотя все должно было бы быть наоборот – именно они должны платить за то, что мы здесь живем.

Должен признаться, в каком-то смысле она права. Мне всегда казалось, что за особые заслуги перед отечеством таких как я можно было бы и освободить от квартплаты. Ведь они же не просто живут там вместе с семьей, но и работают… (Тем, кто не имеет прямого отношения к политике, трудно понять, что, взваливая на себя бремя ответственности за судьбы страны, человек совершает нечто вроде «самопожертвования». Хотя многие другие не менее искренне удивляются: с чего это Хэкер вообразил, что, придя к власти, он может не платить за квартиру? – Ред.)

Когда ищейки с полицейскими поводырями наконец-то ушли, кстати, ничего не найдя, я сказал Энни:

– Послушай, и все-таки жить здесь совсем не так уж и плохо. По крайней мере, район здесь достаточно тихий…

Говорить это было на редкость глупо, поскольку не успел я закончить фразу, как на улице загремел духовой оркестр, сопровождавший традиционный парад конных королевских гвардейцев. Во всю силу и прямо под нашим окном!

Взгляд, которым Энни одарила меня, был, мягко говоря, более чем выразительным.

– Это происходит с семи утра, Джим! – рявкнула она.

Да, это на самом деле парад королевских конных гвардейцев. И на самом деле традиционный. И им, само собой разумеется, надо где-то тренироваться. И мне, конечно же, крупно повезло, потому что мой рабочий день в любом случае начинается еще до семи утра.

Я, как мог, попытался ее успокоить.

– Энни, дорогая, ну будь ты хоть чуть-чуть более разумной. Служение обществу всегда предполагает… э-э-э… определенные жертвы.

– Определенные жертвы? Отлично. В таком случае, я жертвую своим сном, а ты своим обедом!

И с видом оскорбленной добродетели удалилась. Я выбежал за ней.

– Энни, Энни, а что ты ела на обед?

– Половину датского бутерброда!

Весь кипя от гнева, я вернулся в квартиру. Но второй половины нигде не нашел. В холодильнике, конечно, были яйца, но не готовить же их премьер-министру самому! Поэтому я мрачно спустился вниз, бесцельно пошатался по коридорам, зашел к себе в кабинет. Постоял у окна, голодным взглядом следя за тем, как духовой оркестр конных гвардейцев с британским упорством репетирует этот чертов традиционный парад, оставил в приемной записку Бернарду с настоятельной просьбой зайти ко мне сразу же после того, как он вернется с обеда…

Ровно через сорок пять минут мой главный личный секретарь с очень довольным и, главное, очень сытым видом, постучавшись, вошел в мой кабинет. Первым делом я поинтересовался, хорошо ли он пообедал.

– Да, как всегда, сэр, – несколько удивленно ответил он.

– И где вы сегодня обедали?

– Как всегда, в нашей столовой.

– Обед, как всегда, из трех блюд?

– Естественно.

– С вином?

– Да, как всегда, бокал «бордо», но… – Он на секунду запнулся, явно пытаясь понять, к чему, собственно, я клоню. – Вообще-то… если вас это так интересует, господин премьер-министр, то извольте: классический индийский суп с острыми приправами, телячья отбивная с картофелем «соте» и…

– Нет-нет, Бернард, не интересует, не волнуйтесь… Скорее наоборот! Скажите, а вас не интересует, что сегодня ел на обед ваш премьер-министр, то есть я, Джеймс Хэкер?

Явно почувствовав, что я чем-то расстроен, но не будучи полностью уверен, чем именно, Бернард сочувственно поинтересовался:

– Э-э-э… может, вам самому интересно поделиться?

– Да, интересно, – неожиданно для самого себя рявкнул я. – Так вот, к вашему сведению, ничего. Ни-че-го!

– Господин премьер-министр, вы что, сели на диету?

Я насколько возможно кратко объяснил, что диета здесь ни при чем, а затем выразил искреннее удивление тем фактом, что у нас на Даунинг-10 есть все условия, чтобы кормить Бернарда Вули, всех личных секретарей, помощников, наших оранжерейных дам[22] и даже курьеров, но… только не премьера, то есть меня. А ведь жить здесь, черт побери, приходится не им, а именно мне!

Бернард вежливо поинтересовался, не могла бы готовить для меня миссис Хэкер. Ведь все условия для этого имеются. Я напомнил ему, что у миссис Хэкер есть своя работа. В ответ он предложил мне нанять личного повара. А что, совсем неплохая идея, но… но только на первый взгляд – оказывается, ему придется платить. Из своего собственного кармана. Где-то около восьми-десяти тысяч в год. А этого я, увы, позволить себе не могу. Тогда мой главный личный секретарь посоветовал мне переговорить на эту тему с секретарем Кабинета. На мой вполне естественный вопрос, почему бы это не сделать ему самому, он, с искренним сожалением пожав плечами, ответил, что не в его привычках вести переговоры, если он сам «не в силах изменить систему».

Честно говоря, такая беспомощность начала меня раздражать. Я махнул рукой и молча отвернулся к окну.

Через некоторое время Бернард осторожно кашлянул.

– Э-э-э… секретарь Кабинета в любом случае будет здесь с минуту на минуту, господин премьер-министр. Так что, пока у нас есть немного времени, может, продолжим заниматься делами королевства?

– Чтобы заниматься делами королевства, нужно нормально питаться, – моментально отреагировал я. – Мне нужен повар!

Бернард пообещал вплотную заняться этим вопросом и через интерком попросил секретаря пригласить в кабинет нашего пресс-атташе Малькольма Уоррена. Крупный, простоватого вида йоркширец, профессиональный государственный служащий, но с пониманием того, что, собственно, происходит в реальном мире. Хотя Малькольм был человеком моего предшественника, я не стал от него избавляться, ценя его железную хватку в общении с парламентскими журналистами и вообще всей пиаровской братией Уайт-холла.

Я попросил его быть как можно короче, так как у меня назначена встреча с секретарем Кабинета. Причем начаться она может в любой момент.

– Само собой разумеется, господин премьер-министр. У меня, собственно, всего два маленьких вопроса. Первое и самое главное: нам нужно обсудить ваше первое выступление по телевидению в качестве премьер-министра.

Мое первое выступление по телевидению? Да, это действительно настолько важный вопрос, что я попросил его на день-другой отложить обсуждение, чтобы у нас было больше времени обговорить массу серьезных деталей.

Второе, что он хотел со мной обсудить, это предстоящий официальный визит в Вашингтон. Конечно же, это намного менее важно, чем мое первое официальное выступление по телевидению, кто бы спорил…

Впрочем, как оказалось, здесь присутствовал совершенно неожиданный для меня аспект. В Вашингтон меня хочет сопровождать целая толпа телевизионщиков и журналистов! Но это же очень хорошо.

– Да, конечно же, хорошо, господин премьер-министр, – с готовностью согласился Малькольм. – Но… очень дорого.

Пришлось терпеливо объяснить ему, что такой случай просто грех было бы упускать. Представляете? Премьер-министр Великобритании стоит вместе с президентом Соединенных Штатов на лужайке Белого дома! Национальные гимны, фотографии двух мировых лидеров! Он поведает всему миру о наших тесных и чуть ли не братских отношениях, о нашем единстве и готовности решительнейшим образом отстаивать человеческие ценности. Возможно, даже не забудет упомянуть о моем личном вкладе и высокой гражданской позиции. Поэтому важно, чтобы все это максимально широко освещалось и у нас в Британии. Гласность такого рода невозможно переоценить. Это жизненно важно для Британии. (Хэкер имеет в виду – жизненно важно для него. – Ред.) Жизненно важно для нашего престижа. (Его престижа. – Ред.)

– Да-да, конечно же, – довольно улыбнувшись, подтвердил Малькольм. – Жизненно важно. Особенно для успеха нашей политики. У нас не должно быть секретов от прессы, когда речь идет об успехах нашей страны.

Он прав. Тысячу раз прав! Мы должны, нет, просто обязаны быть предельно открытыми перед своими избирателями. Особенно в освещении достижений моего правительства. Мне надо выглядеть абсолютно честным перед своим народом! Британцы имеют право досконально знать о каждом успехе своего правительства…

Я также подсказал Малькольму, на мой взгляд, совсем неплохую тему для прессы. Сообщил ему, что не далее как сегодня мне пришлось самому готовить себе обед. И, как бы ненароком, поинтересовался, известно ли ему об этом. Оказалось нет, не известно. Поэтому пришлось также подробно рассказать, что у нас нет ни повара, ни домохозяйки, ни даже официанта, что моя жена Энни тоже очень устает от своей работы, а мы пока не можем позволить себе нанять их… Короче говоря, похоже на то, что скоро мне, премьер-министру великой державы, вполне возможно, придется самому мыть тарелки и стирать свои носки!

Малькольм, похоже, не сразу понял, что именно я имею в виду. Поэтому осторожно заметил, что для прессы такого рода информация вряд ли представит большой интерес. Я намекнул, что можно красиво преподать это под названием типа: «Джим Хэкер не небожитель! Ему прекрасно известны проблемы простых людей, поскольку он сам является одним из них. Самый простой британец, только и всего». Что-то вроде того…

Пресс-атташе попросил разрешения немного подумать. А затем сказал:

– Идея, конечно, хорошая, господин премьер-министр, но стоит ли представлять вас одним из них, то есть «самым простым британцем»? Даже если на самом деле так оно и есть.

Сначала мне показалось, будто я не совсем понял, что именно он имел в виду, но затем, после очередной паузы, последовало разъяснение.

– Я хотел сказать, что такого рода реклама может быть весьма контрпродуктивной, господин премьер-министр. Думаю, вы помните случай, когда на Джимми Картера[23] напал кролик.

Да, смутно припоминаю. На фотографиях, опубликованных во всех ведущих газетах, он действительно выглядел довольно глуповато. Возможно, искренне полагал, что снимки его обычной утренней пробежки вокруг лужайки Белого дома укрепят его имидж «самого простого американца», но на самом деле испуганный вид президента сослужил ему плохую службу – он потерял немало голосов, и, значит, пребывать в Белом доме ему оставалось совсем немного. А что, может, Малькольм не так уж и неправ? Осторожность в такого рода вещах никому пока еще не мешала…

Когда наш пресс-атташе, вежливо откланявшись, наконец-то ушел, Бернард практически сразу же ввел в кабинет нашего секретаря Кабинета. Я извинился за задержку, сказав, что был занят обдумыванием некоторых очень важных вопросов.

– Очень хорошо, – одобрительно заметил он.

– Вы же понимаете, я работаю премьер-министром всего неделю, причем…

– Причем, с вашего позволения, совсем неплохим премьер-министром, – перебил он меня.

Что ж, приятно слышать. Особенно когда одобрение исходит от таких твердолобых, как наш секретарь Кабинета. Я сказал ему, что не напрашиваюсь на комплименты, но дела на самом деле пока идут хорошо, и его объективная оценка моих усилий меня только радует.

Впрочем, мы сразу же обнаружили нашу первую ошибку. Нет, ошибку скорее не нашу, а их! Первую, но, похоже, достаточно серьезную. Я, вроде бы мимоходом, заметил, что хорошо, когда имеешь возможность награждать бывших союзников. И добавил, думаю, весьма кстати:

– Интересно, а Рон Джоунс доволен, что его сделали пэром?

– Естественно, – почему-то равнодушным тоном ответил Бернард. – Даже сказал, что все члены будут просто в восторге.

Члены? Какие члены? При чем здесь члены?

– Члены его профсоюза, господин премьер-министр. Национальной федерации…

До меня вдруг дошло. Это же чудовищно.

– Господи, кто угодно, только не он! – Я же имел в виду нашего заднескамеечника Рона Джоунса, а не того Рона Джоунса!

Бернард удивленно поднял брови.

– На самом деле?

По-моему, на редкость неадекватный ответ.

Мы сидели, молча глядя друг на друга. Да, обратного пути, похоже, уже нет. Мой главный личный секретарь попытался хоть как-то сгладить впечатление.

– Вообще-то, он был очень доволен, господин премьер-министр.

Еще бы! Доволен и очень, не сомневаюсь, очень удивлен. Я спросил у Хамфри, можем ли мы что-нибудь сделать для нашего Рона Джоунса. Например, сделать пэром его тоже.

По мнению секретаря Кабинета, вряд ли.

– При всем уважении к вам, господин премьер-министр, мы не можем посылать в верхнюю палату двух лордов Ронов Джоунсов. Это может выглядеть так, будто мы наладили нечто вроде серийного производства пэров.

Но ведь я ему обещал! Ну хоть что-нибудь… Какое-то время мы молча сидели, почесывая затылки. Затем у Хамфри, похоже, появилась идея. Поскольку у нашего Рона, судя по всему, нет ни малейшего интереса к телевидению – кажется, у него нет даже цветного телевизора, – мы сделаем его директором «Би-би-си»!

После чего мы перешли к куда более важным проблемам. Я объяснил секретарю Кабинета, что нам с Энни требуется личный повар. Он, очевидно, не совсем поняв сути вопроса, предложил дать объявление в газету. Пришлось терпеливо разъяснить, что нам нужен не простой повар, а правительственный повар. Который одновременно будет и домоправителем.

Хамфри, как, впрочем, я и ожидал после разговора с Бернардом, не очень-то горел желанием помочь. Сказал, что нанять правительственного повара и заодно домоправителя будет крайне трудно, поскольку Номер 10 – частная собственность, которая является всего лишь зданием правительства Ее Королевского Величества. Вот так: ни больше, ни меньше!

– Да, но там живет премьер-министр правительства Ее Королевского Величества, – резонно возразил я. – Причем вместе с семьей. Которые, как и все люди, вынуждены завтракать, обедать, а иногда даже и ужинать, разве нет? И почему, интересно, они не имеют права иметь правительственного повара?

– Нет-нет, господин премьер-министр, боюсь, это невозможно, – почему-то категорически заявил Хамфри.

Но это же нелепо. Секретарь Кабинета убеждает меня, что я имею полное право взорвать весь мир, но не могу требовать, чтобы мне и моей семье приготовили яичницу!

Будучи логиком по природе, я все-таки попытался выяснить причины этой несуразицы. Откуда у нее, так сказать, растут ноги.

– Ну а предположим, я приглашу на обед германского посла?

– Это совершенно другое дело, – с готовностью ответил Хамфри. – Официальное мероприятие, гостеприимство на правительственном уровне и так далее. Мы с превеликим удовольствием обеспечим стандартный обед, включающий пять блюд, три сорта французского вина и два – шотландского виски. Никаких проблем…

Значит, тем самым он хочет сказать, что обед германского посла – это государственное дело, а обед британского премьера – нет? Причем, конечно же, не только германского, а и всех остальных послов.

Поэтому я тут же попросил главного личного секретаря организовать мои встречи за обедом с германским послом в понедельник, с французским послом во вторник и с американским послом в среду. А затем, вспомнив о наших обязательствах перед Содружеством наций, вполне официальным тоном добавил, что в четверг мне предстоит обедать на Даунинг-10 с Верховным комиссаром Новой Зеландии.

– Кстати, Бернард, сколько у нас стран-членов ООН?

Естественно, ответ у него был, как говорят, на кончике языка.

– На данный момент сто пятьдесят восемь, господин премьер-министр.

– Отлично. – Я радостно посмотрел на секретаря Кабинета. – Теперь мы с женой обеспечены нормальными обедами как минимум на шесть месяцев. Ну а когда они закончатся… Когда они закончатся, пойдем по второму кругу…

Бернард с озабоченным видом перелистывал мой деловой ежедневник.

– Но, господин премьер-министр, у вас нет столько свободного времени, чтобы каждый день встречаться с послами. У вас должны быть и другие деловые обеды.

– Отлично, – довольно сказал я. – Тем лучше. С послами ведь можно обедать и в свободное время. Разве нет?

А вот Хамфри с озабоченным видом заметил, что у МИДа может быть иная точка зрения. (Так оно и есть. Как было принято говорить в госслужбе: «Один обед ПМ с послом нередко сводит к нулю два года терпеливой работы всего дипломатического корпуса». Поэтому МИД вряд ли с пониманием отнесется к столь частым обедам. – Ред.)

Мнение бюрократов из МИДа в данном случае мне, в общем-то, не очень важно. Намного важнее другое – почему, интересно, никого не интересует, сыты или голодны премьер-министр великой державы и его семья?! А ведь именно ему время от времени приходится принимать судьбоносные решения.

Впрочем, Хамфри смотрит на это совсем по-другому. Хотя вполне понятно почему – он ведь тоже обедает в «столовке» Кабинета министров. Так делается уже два с половиной века, многозначительно добавил он.

– Это можно считать убедительным аргументом? – как мне кажется, весьма иронично поинтересовался я.

– Вот именно. Уже два с половиной века. Более того…

Тут его совершенно неожиданно перебил Бернард.

– Э-э-э… при всем уважении к вам, сэр Хамфри, – без особого почтения начал он, но затем со свойственной ему настырностью и педантичностью продолжил: – Это вряд ли можно считать убедительным аргументом уже два с половиной века, поскольку полвека тому назад он был убедительным только целых два века, век тому назад только полтора века, а два века…

Хамфри бросил на него такой убедительный взгляд, что он моментально остановился. Хотя его формальная логика была по-своему безупречна и, как всегда, не имела никакого отношения к делу.

Я тут же использовал возникшую паузу, чтобы отвлечь гнев секретаря Кабинета от моего верного главного личного секретаря.

– Хамфри, простите, но вы меня не убедили. Мне нужен повар, и я хотел бы настоятельно просить вас организовать его оплату.

Всесильный секретарь Кабинета повернулся ко мне. С каменным лицом.

– В таком случае, позвольте мне настоятельно попросить вас посмотреть на вашу настоятельную просьбу с другой стороны. Как вам понравится, если пресса во весь голос объявит, что вашим самым первым шагом в качестве премьер-министра стало повышение своей собственной зарплаты ни много ни мало, а на целых восемь-десять тысяч фунтов стерлингов в год?

Вот это да! Такое мне даже в голову не приходило. Хотя не совсем понятно, а зачем, собственно, им говорить об этом? Это же наше внутреннее дело…

Хамфри, похоже, прочитал мои мысли.

– Кстати, мы в любом случае обязаны им это сказать. Другого выхода просто нет. Заработная плата и расходы премьер-министра должны быть абсолютно прозрачными. Таков неписанный закон.

– И что, нет никакого варианта как-то… ну, скажем, обойти это? – с надеждой спросил я. – Совсем никакой?

– Увы, господин премьер-министр. Открытое правительство, сами понимаете. Свобода информации. Мы должны всегда предельно честно и открыто сообщать прессе все, что они… могут узнать и без нас… Из, так сказать, других источников.

Нет, все равно не могу поверить. Никак не могу поверить, что нет способа решить столь маленькую проблему! Но раз секретарь Кабинета настаивает, причем весьма категорично, что эта проблема стала практически неразрешима с того дня, как Номер 10 стал официальной резиденцией первого ПМ, то есть два с половиной века тому назад, значит, так оно и будет. Во всяком случае, с точки зрения нашей государственной службы. Поняв мои сомнения, Хамфри переменил тему.

– Кстати, господин премьер-министр, до моего прихода вы, кажется, кое-что обдумывали. Это так?

– Да, обдумывал, вы правы. Мы все пришли к соглашению, что начало моего премьерства было достаточно успешным. Поэтому я невольно задал себе важный вопрос: что надо делать, чтобы успех нам сопутствовал и далее?

Хамфри одобрительно посмотрел на меня.

– Прекрасно. А вы, случайно, не рассматривали… как реальную возможность для продолжения успеха… так сказать, профессионально ничего не делать?

Ничего не делать? Нелепость какая-то. Но я сдержался. Секретарь Кабинета никогда просто так ничего не говорит.

– Нет, Хамфри, премьер-министр должен проявлять решимость и твердость.

– Да, безусловно, – с готовностью согласился он. – Ну а как насчет твердой решимости ничего не делать, господин премьер-министр?

– Нет. – Теперь можно было позволить себе снисходительно улыбнуться. Ведь за рулем государственной машины был я. – Нет, нет и еще раз нет! Но твердым я буду, не сомневайтесь.

– Прекрасно, – сказал сэр Хамфри.

– И решительным, – продолжил я.

– Само собой разумеется, – подтвердил сэр Хамфри.

– И самое главное – быть лидером!

– Лидером? Да, это здорово. И, конечно же, это самое главное.

– А поскольку премьер-министр сейчас я, значит, у меня есть и власть, и право делать это, разве нет?

– Кто бы позволил себе сомневаться в этом, господин премьер-министр? Вы наш законно избранный лидер, и мы, ваши верные подданные, покорно последуем за вами, куда бы вы нас ни повели…

Ну, раз так, то мне, очевидно, следует прежде всего посвятить его в главные моменты моей новой политики. Моего великого почина.

– Я принял решение отменить «трайдент», потратить высвободившиеся пятнадцать миллиардов фунтов на обычные войска и новейшие технологии, а также восстановить военный призыв, тем самым решив самые болезненные проблемы с нашей обороной, платежным балансом, системой образования и безработицей. Так сказать, одним махом.

От изумления у него чуть не отвалилась челюсть. Я бросил вопросительный взгляд на Бернарда, который с явным интересом смотрел на своего прежнего шефа.

Мы оба терпеливо ждали ответа Хамфри. Однако ответа так и не последовало. Во всяком случае, сразу. У секретаря Кабинета был такой вид, будто его только что укусила бешеная собака. Я дал ему пару минут, чтобы прийти в себя, но затем, устав ждать, развел руками и попросил его сказать хоть что-нибудь.

– Хоть что-нибудь?… Э-э-э… Видите ли, господин премьер-министр… Кстати, а кто именно подсказал вам эту, с позволения сказать, идею?

Не очень-то тактичный вопрос. Пришлось напомнить ему, что до его прихода я долго думал.

– Вам этого нельзя делать! Ни в коем случае! – категорически заявил он. Как ножом отрезал.

Сначала мне показалось, Хамфри имеет в виду, что я не могу думать. Или не должен… Но он, тяжело вздохнув, уже куда более спокойным тоном пояснил, что считает мой великий почин и недопустимо революционной, и, главное, абсолютно беспрецедентной новацией.

Итак, маски сброшены! Значит, война? Значит, всесильная госслужба в его лице намерена воспрепятствовать моему великому почину? Ну уж нет, кому-кому, а не ему решать это!

Впрочем, у секретаря Кабинета на этот счет было иное мнение. Лично он уверен – именно ему.

– Господин премьер-министр, простите, но, боюсь, не в ваших силах вот так одним махом реорганизовать всю оборонную систему королевства, – буквально отчеканил он. – Не говоря уж обо всем остальном.

Мой ответ был не менее решительным и простым:

– Премьер-министр здесь пока еще я один!

Кроме того, он ведь, кажется, обещал следовать за мной, куда бы я его ни повел, разве нет? Причем сразу же согласился с тем, что я должен быть не только решительным, но и твердым лидером, должен уверенно вести за собой весь народ. Так против чего же он, собственно, возражает?

(Скорее всего, сэр Хамфри имел в виду, что Хэкер должен быть решительным, только если принимаемые им решения были одобрены самим сэром Хамфри. То же самое относилось и к лидерству – только если таковое осуществляется в правильном, то есть «одобренном» направлении. – Ред.)

– И к тому же, за мной законная власть, – чуть подумав, добавил я.

Это ему явно не понравилось.

– Да, само собой разумеется, господин премьер-министр, но только строго в рамках закона и конституции, равно как и с учетом административного прецедента, бюджетной прозрачности и правил Кабинета министров. Писаных и неписаных! Кстати, вы поинтересовались мнением своих коллег по Кабинету? Что они думают по этому поводу…

– Я сам назначаю членов Кабинета, – со значением ответил я.

Хамфри холодно улыбнулся. Даже не скрывая явной иронии.

– Уверен, вам вряд ли захочется самому переназначать их, господин премьер-министр.

Весьма забавно. Так он обычно любил говорить, когда покровительственно поучал меня. Но я даже не улыбнулся. Даже ничего не сказал. Просто терпеливо ждал, когда он догадается, что иного выхода у него просто нет и что ему все равно придется капитулировать. К моему глубочайшему удивлению, однако, секретарь Кабинета тоже продолжал хранить молчание.

– Почему вы так упорно молчите, Хамфри? – не выдержал я.

– Вы дали мне слишком серьезный повод для молчания, господин премьер-министр. Даже для очень упорного…

– Неужели хотите сказать, что, по вашему мнению, «трайдент» отменять не следует?

– Не мне судить, господин премьер-министр.

Иного ответа от него нельзя было и ждать. И правильно. Он ведь всего лишь государственный служащий, не более того.

– Прекрасно, – великодушно согласился я. – Полагаю, мы, как всегда, договорились?

Как ни странно, оказалось, не совсем. Потому что он, слегка нахмурившись, сказал:

– В принципе да, но поскольку вас интересует мое мнение, то…

– Естественно, интересует. В принципе. И что из этого следует? Так в чем же состоит это ваше мнение?

– Только в том, что нам нужен «трайдент».

Лично я не вижу в этом особого смысла. Хамфри, думаю, вполне искренне пытаясь воззвать к моему здравому смыслу, спросил, нет ли у меня намерения потратить государственные деньги на «крылатые ракеты».

Я ответил, что отныне Соединенное королевство не должно иметь намерений тратить государственные деньги на закупку любых ядерных вооружений. Вообще никаких!

Он даже побледнел.

– Простите, господин премьер-министр, но… вы, случайно, не приверженец одностороннего разоружения?

При чем здесь одностороннее разоружение? У нас ведь остаются «поларисы», и мы совсем не собираемся от них избавляться.

Секретарь Кабинета с явным облегчением вздохнул – по крайней мере, безопасности страны не будет нанесен смертельный удар. И тем не менее, счел необходимым заметить, что в современных условиях «поларисы» уже недостаточно эффективны, что это устаревшая, в каком-то смысле уже допотопная система, а вот «трайденты» – просто супер. Во всяком случае, на данный момент времени – намного большая скорость, намного больше боеголовок, независимое самонаведение на цель, ну и так далее, и тому подобное… Их русские практически не смогут перехватить. А вот «поларисы» – смогут. Создав соответствующую многоуровневую систему ядерной защиты.

– Когда?

– В стратегическом смысле в любое время, господин премьер-министр. Начиная с сегодняшнего дня…

Уклончивый ответ можно увидеть, как минимум, за пятьдесят шагов. (Это уж точно. Тем более что Хэкер и сам был специалистом в подобного рода ответах. – Ред.) Тогда я спросил его, когда конкретно этого можно ожидать.

– Ну… скажем, к две тысячи двадцатому году. – Я только улыбнулся. – Впрочем, это может случиться намного раньше, чем можно ожидать, – торопливо добавил он.

– Хотите сказать, такая система противоядерной защиты будет способна перехватить все наши сто девяносто два «полариса»?

– Нет, нет, конечно же, не все, господин премьер-министр. Хотя… как минимум, девяносто семь процентов.

Я достал из ящика карманный калькулятор и проделал несколько простых вычислений.

– Значит, пять «поларисов» все-таки будут в состоянии прорваться через систему защиты, так ведь?

Хамфри расплылся в широкой улыбке.

– Вот именно! Всего лишь пять.

– Что ж, вполне достаточно, – тоже улыбнувшись, ответил я. – Достаточно, чтобы стереть с лица земли Москву, Ленинград и Минск.

– Да, конечно. – Он как-то странно ухмыльнулся. – Но, увы, только и всего…

Интересно, правильно ли я его понял?

– По-моему, этого вполне достаточно, чтобы заставить русских подумать и остановиться, разве не так?

Но похоже, любовь сэра Хамфри к «трайдентам» не знает границ.

– Господин премьер-министр, неужели вы не видите? Ведь имея «трайденты», мы могли бы стереть с лица земли всю Восточную Европу! В прямом и переносном смысле.

Да, но зачем ее стирать?! Лично мне это совершенно не нужно. О чем я ему сразу же и сказал. Глядя прямо в глаза. Секретарь Кабинета нетерпеливо кивнул. Конечно же нет! Ему показалось, будто я ничего не понимаю.

– Это станет мощным сдерживающим фактором, господин премьер-министр, только и всего.

– Возможно, но это же самый обычный блеф, не более того. Кроме того, я вряд ли решусь прибегнуть к такой мере.

– Но они ведь не знают, что вы вряд ли к ней прибегнете, не так ли?

– А если все-таки догадаются?

– Да, пожалуй, – был вынужден согласиться он. – Возможно, они и догадаются. Но абсолютно уверены не будут. Это исключено.

В этом он прав. А им и не надо быть абсолютно уверенными. Вполне достаточно просто знать, что я вряд ли сделаю это.

– Правильно, – снова согласился он. – Но даже если они, возможно, знают, что вы вряд ли сделаете это, то все равно у них не будет абсолютной уверенности в том, что вы не прибегнете к этому.

Все это время мой главный личный секретарь усердно делал пометки в своем специальном блокноте. Как же удачно, что он практически в совершенстве владеет искусством стенографии. Поэтому уже в конце рабочего дня я получил полную запись нашей беседы.

Впрочем, Хамфри достаточно умен, чтобы вовремя понять – его аргументы насчет так называемого «фактора сдерживания» не производят должного впечатления. Соответственно, он предпринял еще одну попытку убедить меня не отказываться от «трайдентов». На этот раз при помощи банальной лести и попытки сыграть на моем тщеславии. С чего бы, интересно, ему надеяться, что такой, с позволения сказать, «примитив» поможет ему добиться желаемого?

– Послушайте, господин премьер-министр, в принципе, все это сводится к одной простой истине. Постарайтесь ее понять. Вы – премьер-министр, премьер-министр Великобритании! Неужели вам не хочется, чтобы наша великая страна имела все самое лучшее?

Как это не хочется? Конечно же хочется!

– Прекрасно. – Он довольно улыбнулся. – Тогда, господин премьер-министр, давайте представим себе некую ситуацию. Допустим, вы заходите на некую элитную выставку ядерных ракет. Вам, не сомневаюсь, тут же захочется купить «трайдент». А что – красивый, элегантный, короче говоря, самый лучший. А Британии нужно только самое лучшее, не так ли? Ведь в мире ядерных вооружений «трайдент» – это практически то же самое, что костюм, пошитый на Савиль-Роуд, Ролс-Ройс «Корниге», бутылка «Шато-лафит» урожая 1945 года. Предложение, от которого, так сказать, невозможно отказаться. Как от покупки чего-нибудь в «Хэрродс»[24].

– За одним маленьким исключением: оно стоит пятнадцать миллиардов фунтов, при этом не очень-то нам и нужно, – выдержав должную паузу, спокойно возразил я.

Хамфри печально покачал головой. Наверное, счел, что я чего-то недопонял.

– То же самое, господин премьер-министр, можно сказать в отношении практически любой покупки, которую совершаешь в «Хэрродс», – заметил он.

Что ж, в каком-то смысле это вполне разумно…

30 января

Официальный прием на Даунинг-10. С шести тридцати до восьми. Мой первый прием в качестве премьер-министра. Хотя многие из гостей еще не успели отойти от прощания с предыдущим режимом… Я их, конечно, прекрасно понимаю, но поскольку мы все-таки члены одной и той же партии, на данный момент это не имело особого значения.

Вообще-то меня это совершенно не интересовало. Особенно после на редкость долгого и утомительного рабочего дня. Но, как это часто случается, в ход событий вмешалось нечто совершенно неожиданное. Произошло это во время случайного разговора на том самом приеме. Среди приглашенных был генерал Говард, который всего неделю тому назад водил меня по, так сказать, секретным «закромам» МО. Во время приема я отвел его в сторону и негромко сказал, что хотел бы передать ему, возможно, не совсем приятную информацию.

– Говорите прямо, господин премьер-министр, не стесняйтесь. Даже самое худшее, – ответил он, горделиво выпятив подбородок.

Что я, естественно, и сделал. Как, собственно, он и просил. Сказал ему, что, хотя для соответствующих служб это будет серьезным ударом, а для избирателей крайне непопулярным шагом, я, тем не менее, твердо намерен отменить «трайденты» и направить освободившиеся деньги на иные, но не менее важные нужды.

В ответ он пробормотал что-то не совсем вразумительное. Тогда я попросил его не слишком спешить с выводами, не возражать и, главное, не… Тут я остановился, поскольку до меня дошло, что я, похоже, не совсем разобрал, что, собственно, он сказал.

– Простите, генерал, что вы сказали? – на всякий случай переспросил я.

– Отличное решение, господин премьер-министр, – не задумываясь, ответил он. Как всегда, коротко и предельно точно.

Не будучи полностью уверен, что понял его правильно, я снова переспросил:

– Вы хотите сказать, что вы «за»? За отмену «трайдентов»?

– Естественно.

Ну и дела! Второй раз всего за одну неделю мои обоснованные и, как мне казалось, вполне разумные представления об обороноспособности страны перевернулись с ног на голову!

Какое-то время я стоял, молча глядя на этого представительного, почти двухметрового гиганта, рыжеволосого, с нависшими бровями. Наконец пришел в себя.

– А почему?

– Потому что нам они не нужны, – коротко ответил он. – Пустая трата денег. Никому не нужная. Вообще никому.

Невероятно! Один из высших армейских офицеров страны соглашается со мной, что «трайденты» – это пустая трата денег. Причем никому не нужная! Я сказал ему, что зато твердо намерен сохранить «поларисы», американские военные базы и усилить наши обычные войска.

– Вы совершенно правы, господин премьер-министр.

Интересно, он что, такой податливый? Или оригинальничает…

– И что, такого же мнения придерживается весь наш генеральный штаб? – многозначительно поинтересовался я.

Он отрицательно покачал головой.

– Никак нет, господин премьер-министр. ВМФ очень хотели бы получить «трайденты». Они ведь запускаются с их подлодок. Без них адмиралы потеряли бы все свое значение.

– Значит, они будут против?

– Само собой разумеется. Моряки всегда против. Они ведь чуть не помогли нам проиграть вторую мировую, возражая против морских конвоев.

– Ну а ВВС? – с надеждой спросил я.

– Да как вам сказать? А знаете, лучше спросить их самих. Особенно если вас интересует мнение ангарных техников. Хотя, боюсь, они все равно предпочтут «трайденты». Но только если те будут запускаться не с субмарин, а с воздуха. Как, скажем, «Эксосет».

В голове неожиданно «кликнуло», и до меня вдруг дошло: с чего бы это разным видам вооруженных сил одинаково смотреть на одно и то же? А действительно, с чего бы? С чего бы им иметь общую точку зрения?

Генерал попытался, надеюсь, вполне искренне, объяснить логику мышления военных летчиков.

– Они хотят, чтобы ракеты запускались с их самолетов, господин премьер-министр. Им хочется парить там, в высоте и сбрасывать бомбы или ракеты на здания, на людей… Но вся беда в том, что этого-то они и не умеют грамотно делать. Прикажи им нанести ракетный удар по Москве, и совсем не факт, что они смогут ее найти. Более того, даже если все-таки найдут, то, скорее всего, промахнутся.

Итак, проблема предельно ясна. Как провести мой великий почин через МО, если за него готова выступить только армия? Я довел это до сведения генерала, но у него, оказывается, уже имелось готовое решение.

– Как вам, полагаю, известно, господин премьер-министр, должность министра обороны скоро станет вакантной. В принципе, она должна принадлежать ВМФ. Их очередь, ничего не поделаешь. Но решение принимать вам. И если вы назначите солдата…

Он намеренно и вполне выразительно не закончил предложение, хотя кем именно станет этот «солдат», лично мне было понятно. Значит, если я назначу его, то на моей стороне будет министр обороны. Не уверен, что этого будет достаточно, и как отреагирует на это ВМФ, но подумать об этом, думаю, стоит. Определенно стоит!

(На том приеме сэр Хамфри Эплби тоже нашел время перемолвиться парой слов с генералом Говардом. Однако их разговор, в отличие от беседы с премьер-министром, в каком-то смысле изменил вероятный ход событий. – Ред.)

> «Генерал выглядел необычно довольным после своей короткой беседы с ПМ, за которой я наблюдал, стоя с бокалом виски совсем неподалеку. Когда мы, совершенно случайно, оказались наедине и смогли поговорить, он прежде всего выразил явное удовольствие от встречи с премьер-министром, у которого есть хоть немного здравого смысла.

> Я поинтересовался, какой именно стране повезло иметь такого ПМ. Мне, конечно же, было понятно, что он имеет в виду Хэкера, но на всякий случай я все-таки переспросил, о чем конкретно они говорили. Оказывается, всего только об отказе от „трайдентов“, а совсем не о возвращении военного призыва. Когда же я перечислил ему возможные последствия, он, как и следовало ожидать, пришел в ужас.

> Военный призыв нужен Хэкеру, чтобы хоть как-то облегчить проблему занятости и таким образом добавить себе голоса избирателей. Генералам же такой призыв не нужен и никогда не был нужен! Они вполне искренне гордятся профессионализмом и элитностью своей армии. Крепкой, дисциплинированной, возможно даже, лучшей в мире. Генштаб категорически против призванных на военную службу нечесаных панков, обкуренных наркоманов и безработных дебилов, короче говоря, четверти миллиона никчемных хулиганов, способных разве что чистить картошку на кухне гарнизонного штрафбата. Генералы категорически не хотят, чтобы призыв превратил их элитную армию в обычную.

> Их также очень беспокоит новый закон о „равных возможностях“. Американцам прекрасно известно, что натовские командиры никогда толком не знают, кого к ним пришлют на службу – мужчин или женщин, пока те не прибудут к месту назначения. Причем не всегда даже по прибытии…

> Учитывая, увы, вполне реальную возможность возврата военного призыва, генерал Говард явно предпочитал „трайденты“. Несмотря даже на все их очевидные недостатки. Поэтому настоятельно попросил меня употребить все влияние, чтобы „остановить“ премьер-министра.

> Я терпеливо объяснил, что „остановить“ премьер-министров практически невозможно. К нашему глубочайшему сожалению. Но зато их можно „притормозить“. Причем фактически до нуля! Более того, большинство новых ПМ готовы пойти на это уже через несколько месяцев.

> Прежде всего, как мне кажется, надо деликатно переговорить с американским послом. Генерал Говард, не раздумывая, согласился с моим предложением».

31 января

Сегодня новости и хорошие, и плохие. Плохие, как всегда, были первыми.

В ходе моей утренней встречи с секретарем Кабинета Бернардом и пресс-атташе Кабинета Малькольмом мы, само собой разумеется, затронули вопрос о конкретных деталях моего предстоящего визита в Соединенные Штаты. В задачу Малькольма входит обеспечить для корреспондентов «Би-би-си» и «Ай-ти-эн» не просто хорошие, а очень хорошие места на лужайке Белого дома. Откуда они смогут сделать крупные снимки – меня вместе с президентом.

Включая, естественно, фотографии начала второго дня переговоров и сцены прощания, где он обнимает меня за плечи. Совсем как в прошлом году с западногерманским канцлером.

Но когда я попросил Малькольма как можно быстрее утрясти все эти вопросы с нашим посольством в Вашингтоне, он, почему-то пожав плечами, сказал, что с этим наверняка будут проблемы.

Ну а для чего тогда вообще все эти посольства? Нелепость какая-то: как только требуется сделать что-либо действительно важное для Британии (то есть для Хэкера – Ред.), они тут же, как нарочно, придумывают проблемы. Просто вредители какие-то!

И дело совсем не в том, что я преследую какие-то свои собственные политические интересы, хочу выглядеть более важным в глазах избирателей или что-нибудь в этом роде. Нет, это важно прежде всего для Британии! Важно, чтобы весь мир видел ее как равного партнера Соединенных Штатов, только и всего.

Хамфри почему-то не захотел продолжать обсуждение этого, на мой взгляд, совсем немаловажного вопроса, а предложил заняться текущими проблемами. И буквально сунул мне под нос листок с повесткой дня ближайшего заседания Кабинета. Интересно, почему?

Совсем не обязательно быть Эркюлем Пуаро, чтобы сразу же заметить: да, над ней явно поработали. Причем весьма основательно. Например, убрали вопрос об отмене «трайдентов»! Я попросил Хамфри объясниться. Ведь это именно его, секретаря Кабинета, обязанность составлять повестку.

– Конечно же, мы собирались обсудить вопрос о «трайдентах», господин премьер-министр, кто бы возражал. Но затем мне пришла в голову, как мне кажется, вполне здравая мысль, что, может, лучше отложить его на потом. Более детально его изучим, подумаем о возможных последствиях, подготовим требуемую документацию, скоординируем наши усилия с соответствующими ведомствами, постараемся предусмотреть непредвиденные обстоятельства. Не стоит забывать – речь ведь идет о безопасности королевства!

Господи, неужели ему на самом деле кажется, что мне можно задурить голову такими дешевыми приемчиками?!

– Конечно же нет, господин премьер-министр, – с невинным видом возразил он. – Просто Кабинет должен проанализировать все возможные факторы, только и всего.

Я ухмыльнулся.

– Все возможные? Это что-то новое.

Его это почему-то не развеселило.

– По-настоящему государственные решения требуют времени, господин премьер-министр.

Лично мне, честно говоря, было не совсем понятно, к чему он, собственно, клонит. «Откладывание дела на потом» – старейший трюк в мире. К тому же всем прекрасно известно – чем дольше откладываешь, тем труднее начать! Истина, не требующая возражений…

А затем последовала плохая новость. Взрыв бомбы, иначе не назовешь. Похоже, Хамфри удалось узнать от американского посла – неофициально, само собой разумеется, – что наша отмена «трайдентов» совсем не обрадует Соединенные Штаты. Если, конечно, мы не попросим поставить нам какую-нибудь другую из их ядерных боеголовок.

Сначала я был против. Категорически против! Потому что обязан думать прежде всего о Британии. Но они выдвинули по меньшей мере два существенных соображения. Первое – им нужны надежные партнерские отношения, так как нести бремя ядерной защиты в одиночку, честно говоря, трудновато. Что ж, по-своему, это вполне разумно, но поскольку у нас все-таки остаются «поларисы», то… Впрочем, второе куда как более серьезно – потеря миллиардов долларов в бизнесе и, как минимум, десятков тысяч рабочих мест в американской аэрокосмической промышленности.

Но главное, тем не менее, заключается в следующем: что конкретно мне удастся сделать с противостоянием наших союзников моему великому почину? Я твердо заявил Хамфри, что не имею намерений изменять свою политику. Американцам, увы, придется с этим примириться. У них просто нет иного выбора!

– Как вам угодно, господин премьер-министр, – спокойно ответил он. С вежливым полупоклоном. Но затем продолжил: – Вообще-то мне казалось, что если бы нам удалось не затрагивать проблему с «трайдентами» до вашего возвращения из Америки, это в любом случае помогло бы нам избежать определенных, мягко говоря, неудобств.

Я довольно резко возразил ему:

– Знаете, Хамфри, если такие проблемы возникнут, мне лучше всего обсудить их с американским президентом непосредственно во время нашей личной встречи.

В ответ секретарь Кабинета печально покачал головой.

– В этом-то все и дело, господин премьер-министр. По протоколу, который ни в коем случае нельзя нарушать, повестка вашей личной встречи с президентом Соединенных Штатов должна быть полностью согласована заранее. Ведь беседовать вы будете, надеюсь, не только о личных делах, не так ли?

– А почему бы и нет?

– Почему бы и нет? Хороший вопрос, господин премьер-министр. Дело в том, что… как бы это попроще сказать… Не исключено, что вам просто не о чем будет говорить. А если ваши планы насчет «трайдентов» станут известны американцам раньше времени, то, как мне представляется, произойдут некоторые изменения и в повестке.

– Интересно, какие?

– Вас будет принимать не президент, а вице-президент.

Его слова буквально ошеломили меня. Не президент, а вице-президент? Неужели такое возможно? Я не поверил своим ушам. Может, он шутит? Оказалось, нет. Совсем не шутит…

Но это же нелепо. Просто смехотворно! Более того, похоже на оскорбление. Великой нации! Даже премьер-министра какой-то ср… Ботсваны встречал сам президент США! (Правда, тогда Ботсвана не имела возможности отменить госзаказ на покупку «трайдентов». – Ред.)

Хамфри постарался объяснить ситуацию как можно тактичнее.

– Не сомневаюсь, они проведут это по, так сказать, «мягкому» варианту, господин премьер-министр. Придумают что-нибудь вроде внезапной зубной боли, как было с Никитой Хрущевым. Или катара верхних дыхательных путей, как было с ливанским премьером, или сильного ушиба во время утренней пробежки. Или случайно проспал, как было с…

Он ведь прекрасно понимал, что главная цель моего визита в Соединенные Штаты заключалась в том, чтобы весь мир увидел меня вместе с президентом США. На лужайке Белого дома и внутри него. Я поинтересовался, какой у меня есть выбор.

– В общем-то, никакого, господин премьер-министр – коротко ответил секретарь Кабинета. А затем добавил, что если я хочу, чтобы меня принимал сам президент, то для начала должен забыть об отмене «трайдентов». Хотя бы на время…

Удар ниже пояса. И решать это надо было как можно скорее и желательно напрямую. Лучше всего в ходе моего официального визита. Более удобная возможность представится не скоро. Так что… пусть будет как будет, а там посмотрим.

Впрочем, оставалась еще одна не менее важная проблема: поднимать ли мне вопрос с «трайдентами» в Кабинете или не поднимать. Сэр Хамфри посоветовал мне не торопить события и подождать до возвращения. На случай утечки информации. Возможно, он и прав. Кто-то ведь уже «слил» эту конфиденциальную информацию американскому послу! Вот только кто?

– Послушайте, Хамфри, разве новому ПМ не следует прежде всего показать всем, что он уже за штурвалом, что кое-чего уже добился и что у него твердая рука?

И вот тут секретарь Кабинета преподнес мне по-настоящему хорошую новость. Судя по всему, я все-таки добился того, чего не имел ни один из моих предшественников. За все два с половиной века! Вы не поверите, но ни много ни мало, а… личного повара! Причем, так сказать, за счет заведения. Который будет готовить для нас с Энни, когда нам захочется и когда нам надо. За исключением, конечно, выходных и праздников.

Вот это здорово! Почти как запись в книге рекордов Гиннеса. Значит, я правильно начал и так же буду продолжать. Я – настоящий лидер, и пусть госслужба даже не сомневается в этом! Теперь на Даунинг-10 новые веяния и твердая рука. Только так и никак иначе!

Да, в отношении «трайдентов» моя политика останется прежней. Равно как и мои намерения. Со временем, конечно, посмотрим, но пока… лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы отложить решение вопроса до моего возвращения из Америки. Соответственно, я дал Хамфри твердое указание исключить вопрос о «трайдентах» из повестки завтрашнего заседания Кабинета.

– Да, господин премьер-министр. Само собой разумеется, господин премьер-министр, – с готовностью согласился секретарь Кабинета.

## 3. Обращение ПМ к народу

6 февраля

События сегодняшнего дня вспоминаются, честно говоря, с большим трудом. Мы прилетели из Америки вчера поздно вечером, но когда я рано утром пришел на работу, чтобы переговорить с секретарем Кабинета, оказалось, что мог бы и не торопиться – сэр Хамфри еще не пришел и, судя по всему, сегодня вряд ли появится. Бернард сказал, что особых новостей, равно как и запланированных встреч, пока еще нет. Поэтому мы ограничились обсуждением реакции прессы на мой американский визит и поздравили друг друга с его явным успехом.

Вспоминает сэр Бернард Вули:

«Да, действительно, воспоминания премьер-министра о его возвращении из Соединенных Штатов были несколько туманными. Возможно, из-за разницы в часовых поясах. Во всяком случае, выглядел он, так сказать, „на редкость усталым“.

Бледный, с красными глазами, ПМ пошатываясь спустился по лестнице вниз из своей квартиры и прежде всего заявил, что, как ни странно, толком не помнит, что собственно президент сказал ему там, в Белом доме. Вообще-то совсем не удивительно, поскольку президент тоже был „на редкость усталым“ и вряд ли говорил что-либо, достойное запоминания.

Затем Хэкер, часто и протяжно зевая, попросил срочно пригласить к нему сэра Хамфри Эплби, который, в отличие от ПМ, выглядел „на редкость свежим“. (Потому, наверное, что не принимал участия в вашингтонском визите премьер-министра. – Ред.) Видимо, понимая, что выглядит „не совсем свежим“, Хэкер прежде всего выразил сожаление, что государственным мужам (так политики обычно любят называть сами себя – Ред.) приходится тратить так много времени, разъезжая по всему миру и ведя важные государственные переговоры, что от усталости рано или поздно становятся чем-то вроде „зомби“. А это совсем не безопасно для решения глобальных вопросов, которые могут иметь самое серьезное значение для будущего человечества.

Сэр Хамфри терпеливо объяснил, что именно поэтому глобальные переговоры практически всегда готовятся и, главное, решаются заранее, причем смиренными государственными служащими. Такими, скажем, как секретарь Кабинета. Не доверять же такое „зомбированным“ ПМ! Это ведь было бы крайне неразумно, разве нет?

По счастью, Хэкер даже не заметил этого замечания сэра Хамфри, поскольку просто плавно кивал головой в ответ, похоже, даже не слушая, что ему говорят. Возможно, даже не совсем понимая, что сэр Хамфри уже перед ним.

Мы попробовали разбудить премьер-министра, и нам это вроде бы удалось. Он приоткрыл глаза, протерев их, привстал и сказал:

– А, это вы, Хамфри… Доброе утро…

К сожалению, он так и не вспомнил, зачем, собственно, ему пришло в голову срочно вызвать секретаря Кабинета, ибо он тут же уснул, так ничего и не объяснив мне. Я прикрыл его пледом и тоже ушел.

После обеда ПМ позвонил мне в приемную и попросил зайти, чтобы вместе просмотреть срочные материалы, которые, как ему казалось, наверняка накопились за время его отсутствия.

Мне пришлось объяснить ему, что премьер-министру нет особой необходимости заниматься так называемой „накопилкой“, поскольку у него – в отличие от общепризнанного мнения – есть все вообще, а не конкретное собственное министерство.

Следовательно, и забот меньше. Значит, нечего и голову ломать…

Вообще-то это правильно. Все, что каждый день пишут в газетах о том, как много приходится работать премьер-министрам, не более чем миф, весьма усердно продвигаемый нашими регулярно меняющимися пресс-атташе. Вот главные дела, которыми ежедневно предстоит заниматься премьер-министру:

1. Председательствовать на заседаниях Кабинета. (Два с половиной часа в неделю.)

2. Председательствовать на заседаниях двух или трех специальных комитетов Кабинета. (Четыре часа в неделю.)

3. Отвечать на вопросы в Палате общин. (Полчаса в неделю.)

4. Аудиенция у королевы. Максимум один час (если, конечно, ей не надоест раньше).

Все вместе это составляет восемь часов в неделю. Кроме этого, премьер-министр должен просматривать все текущие деловые бумаги, протоколы совещаний, официальные запросы, срочные телеграммы МИДа, и так далее, и тому подобное. Кстати, секретариат старательно заботится о том, чтобы ПМ как можно чаще перемещался с места на место, пожимал руки важным людям, красиво улыбался, говорил разные умные слова… Но несмотря на огромное количество самых разных вещей, которых ожидают от премьер-министра, равно как и то, что он теоретически может сделать, есть еще больше того, что ему приходится делать. Ведь в конце концов премьер-министр и есть главный хозяин!

(Вообще-то, о принципе „ничегонеделания“, принятом на вооружение одним из президентов Соединенных Штатов в середине восьмидесятых годов, можно говорить сколько угодно, однако в данном случае вопрос следовало бы поставить иначе: делал ли Хэкер это сознательно или предпочитал засыпать, чтобы этого не делать? – Ред.)

Поскольку срочной „текучки“ на рабочем столе не было, премьер-министр занялся просмотром газетных вырезок о его недавнем визите в Америку. Последние три дня, когда он был в Вашингтоне, его показывали практически во всех теленовостях и к тому же по всем каналам, включая элитную программу „Панорама“. Больше всего ПМ понравилась подборка, подготовленная Малькольмом Уорреном, нашим пресс-атташе: 1269 газетных и журнальных ссылок плюс 31 фотография. Не говоря уж о шестнадцати радиорепортажах. Так сказать, „с места событий“.

Я спросил ПМ, доволен ли он своим вашингтонским визитом. Хэкер не совсем понял вопрос, хотя, на мой взгляд, он получил все, что хотел – прежде всего рекламу.

Мои вопросы были вызваны возможными соглашениями с американцами. Хотя лично у меня сложилось впечатление, что на этом фронте нам пока похвастаться нечем. И, похоже, вряд ли будет чем…»

(Позже, в тот же самый день, Бернард Вули встретился с сэром Хамфри Эплби в его рабочем кабинете. Нам повезло найти подробности их беседы в личных дневниках сэра Хамфри. – Ред.)

> «Секретарь Кабинета принес мне детальный отчет о визите ПМ в Вашингтон и еще раз подтвердил, что премьер-министр на самом деле даже не упомянул президенту о своем великом почине. Лично мне, должен признаться, это принесло большое облегчение.

> Тем не менее, нам предстояло решить одну серьезную проблему. Под словом „нам“ я имел в виду всех нас, то есть Кабинет, Казначейство, МИД, МО, ну и все прочее, только рангом поменьше. ПМ по-прежнему хочет упразднить „трайденты“ и „крылатые ракеты“, но сохранить „поларисы“ и возвратить военный призыв. Чтобы у Британии была большая и сильная обычная армия.

> БВ, как и положено главному личному секретарю, предпочел поддержать своего премьер-министра и аргументировано заявил, что экономия денег налогоплательщиков, уменьшение безработицы и усиление обороноспособности – вполне достойная цель. Что ж, он заслужил пятерку за лояльность, но… меньше чем двойку за здравый смысл!

> Похоже, Бернард искренне верит в то, что основная цель нашей оборонной политики заключается в защите Британии. А это, в современном контексте, просто невозможно. И, значит, основная цель нашей оборонной политики должна заключаться в том, чтобы заставить людей поверить: Британия будет надежно защищена!

> Некоторые из защитников политики сдерживания верят в это, но предполагают, что главная цель нашей оборонной политики – заставить русских поверить в нашу защищенность. Что, конечно же, является полнейшим абсурдом. Наша главная цель – это заставить поверить в такую защищенность британцев. Русские и без нас прекрасно знают, что это совсем не так…

> Соответственно, наша оборонная политика должна производить впечатление, прежде всего и в основном, на самых обычных, по большей части полуграмотных британских граждан, которые каждый день входят и выходят из своих домов, автобусов, баров и пивных, фабрик и заводов, и… даже из здания Кабинета министров. Мы просто обязаны заставить их почувствовать себя в безопасности!

> Но БВ и ПМ пытаются найти путь получше, что, само собой разумеется, достойно самой высшей похвалы. Хотя слово „получше“ само по себе обычно предполагает изменения, то есть является, на мой взгляд, понятием весьма нежелательным, а может быть, даже и очень опасным.

> Сейчас у нас пока еще, слава богу, есть волшебная палочка под названием „трайдент“. Стоит она, ни много ни мало, целых пятнадцать миллиардов фунтов, и значит, должна быть просто потрясающей. В прямом и переносном смыслах. Нам надо только подписать чек, и мы все сможем облегченно вздохнуть. Но если члены правительства начнут говорить об этом, они рано или поздно начнут думать об этом. А затем начнут понимать неизбежные проблемы, связанные с этим, реально увидят в них нечто большее. В результате – волнения в обществе.

> После того, как я доходчиво объяснил эти потенциальные опасности Бернарду Вули, он, как и положено, быстро их понял и тут же поднял вопрос о предстоящем телеобращении ПМ к народу. Его явно беспокоило, что сразу же после его обсуждения в Кабинете и палате общин наш премьер наверняка захочет объявить о своем „великом почине“ публично. Тем самым выводя дискуссию за рамки коридоров власти и сделав ее фактически общенациональной! Что стало бы плохим прецедентом. Ни в коем случае нельзя открывать такого рода дискуссию до того, как правительство придет к соглашению по данному вопросу. Иначе последствия могут стать просто непредсказуемыми. И даже необратимыми!

> По мнению Бернарда, премьер-министр, судя по всему, уже принял решение. И если это так, значит, надо заставить его перерешить. Я поручил ему проследить за этим.

> БВ выразил сомнение, что сможет выполнить мое поручение. Заметил, что ПМ это ПМ и в качестве такового обладает определенными правами и полномочиями.

> Да, права премьер-министра, само собой разумеется, безусловны и весьма обширны. Ему предоставляется собственная машина с личным водителем, неплохой дом в центре Лондона, загородная резиденция, практически бесконечная реклама во всех СМИ и пожизненная пенсия. Что еще может хотеть ПМ?

> – Думаю, он хочет управлять Британией, – ответил Бернард.

> А вот этого ни в коем случае нельзя допускать! Не тот уровень компетентности».

7 февраля

Сегодня я чувствую себя намного лучше и наконец-то переговорил с Хамфри, с которым после своего возвращения из Америки, как ни странно, пока еще не виделся. Встреча с ним оказалась на редкость приятной и по-своему даже плодотворной.

Прежде всего мы пригласили нашего пресс-атташе Малькольма, чтобы обсудить детали моего первого обращения к народу. Причем выяснилось немало интересных вопросов и проблем, о которых я, будучи простым членом Кабинета, даже и не подозревал.

Он начал с вопроса о том, в какой форме мы хотели бы проводить обращение. Как обычное интервью или прямо «на камеру»? Не сразу поняв различие, я просто сказал «да».

– Нет-нет, господин премьер-министр, вместе нельзя. Либо то, либо другое, – покачав головой, объяснил он. – Иного не дано.

Тогда я предложил обычное интервью. Так, наверное, будет полегче. Однако Малькольм тут же поинтересовался, кого я предпочитаю в качестве интервьюера: Робина Дея, Брайена Уолдена, Терри Вогана или Джимми Янга? (Хорошо известные тележурналисты во время премьерства Джима Хэкера, но сейчас, к сожалению, почти совсем забытые. – Ред.)

– Многое зависит от того, господин премьер-министр, кем вы хотите выглядеть: мыслителем, властелином, другом простых людей или просто хорошим, нет, очень хорошим парнем? Так сказать, своим!

– Вообще-то и тем, и другим, и третьим, – не совсем уверенно сказал я, но он почему-то неправильно меня понял, потому что, недоуменно пожав плечами, заметил, что одновременно все они взять у меня интервью, увы, просто не смогут.

Да, но мне совершенно не нужны все они одновременно… То есть мне нужны не они сами, а все эти качества! И если они будут должным образом продемонстрированы народу, то никаких проблем не будет.

Малькольм понимающе кивнул головой.

– Да, создание имиджа политического деятеля во многом зависит от выбора интервьюера, – многозначительно заметил он. – На что именно, господин премьер-министр, вам хотелось бы сделать упор?

Я, как мне казалось, высказал вполне логичное предположение, что раз меня надо прежде всего представлять мыслителем, то честь брать у меня интервью, думаю, принадлежит Брайену Уолдену. Оказалось, Малькольм придерживался иного мнения.

– К сожалению, Брайен слишком много знает, господин премьер-министр. Не забывайте, когда-то он ведь и сам был членом палаты общин.

– Ну и чем это плохо?

– Только тем, что если вы не ответите на его вопрос, он повторит его. И так будет снова и снова. А после третьего раза Брайен заявит в открытом эфире, что вы почему-то так и не ответили на его вопрос, хотя он задавал его целых три раза.

Что ж, немного подумав, я пришел к выводу: да, наверное, Брайен Уолден – действительно не самый оптимальный вариант. Может, лучше представлять меня не столько мыслителем, сколько властелином? Тогда почетное право на интервью надо предоставить Робину Дею…

По мнению Малькольма, в таком случае мне придется взять инициативу в свои руки. Самым решительным образом. Без компромиссов. Что с Робином совсем не просто. Но если этого не сделать, премьер-министром на экране, скорее всего, будет выглядеть он, а не я.

БВ тактично заметил, что с Робином Деем вообще-то немного попроще, поскольку у него уже есть рыцарское звание. Так-то оно так, но, пожалуй, лучше не рисковать.

– А может, мне лучше побыть просто очень хорошим парнем? – предложил я.

– Значит, Воган, – коротко ответил Малькольм. – Но вам придется с ним спорить. В жестком режиме. Иногда даже в очень жестком, господин премьер-министр.

В очень жестком режиме? Что это значит?

– Это значит, что вы должны быть сообразительным, – пояснил Бернард. – Время от времени даже очень сообразительным.

Ну, с этим проблемы не будет. Чего-чего, а сообразительности мне не занимать. Но Малькольм и Бернард почему-то выглядели озабоченными. Очень озабоченными. С чего бы это?

– Видите ли, господин премьер-министр, дело в том, что ему нравится грубо шутить. Вплоть до оскорбительных замечаний.

Невероятно.

– Даже в отношении премьер-министра?

– Вообще-то, он готов оскорбить любого. Если, конечно, сочтет для себя нужным.

– Ну а если ему тоже предложить рыцарство? – подал я идею.

БВ удивленно поднял брови.

– Сэр Теренс Воган? Нет, нет… Вряд ли, господин премьер-министр…

Ничего не поделаешь, пришлось согласиться. Рыцарство для него, само собой, многовато. Хотя… Если ему удастся обойтись без оскорблений, то кто знает, может и стоит попробовать?

Бернарду моя идея, похоже, не очень понравилась.

– Да, но он… Господин премьер-министр, он ведь ирландец! А они, как мне кажется, не совсем правильно воспринимают наши почести. Во всяком случае, в торфяных болотах, откуда он родом. Особенно рыцарство королевства Ее Величества.

В каком-то смысле он, может, и прав. Значит, остается всего один выбор: надо выбирать Джимми Янга.

– Да, но с ним тоже могут возникнуть проблемы, – слегка улыбнувшись, заметил Малькольм. – Рано или поздно он наверняка затащит вас в обсуждение проблем финансовой отчетности, ДТП, потребительской корзины, ну и тому подобной, с позволения сказать, «бытовухи».

Бернард с готовностью согласился.

– Джимми, конечно, ужасно обаятельный парень, но в политическом смысле выглядит, увы, легковесом. К тому же работает только на радио.

К этому времени мне уже полностью разонравилась сама идея с интервью, и я окончательно решил выступать прямо на камеру. Тогда, по крайней мере, ход событий буду определять я сам, а не все эти неудавшиеся депутаты или самоуверенные клоуны.

Малькольм предложил, чтобы мое выступление носило партийно-политический характер. Но это же нелепо! Это же чистейшая агитка! Причем на редкость занудная. Во всяком случае, на мой взгляд. Нет, это должно быть обращением премьер-министра к своему народу!

– Да, но в таком случае это будет правительственным выступлением, и тогда лидер оппозиции будет иметь право на немедленный ответ, – заметил Бернард.

Абсурд какой-то. Ответ на что? На то, что премьер-министр желает обратиться к своему народу?

Однако, по мнению моего главного личного секретаря, с конституционной точки зрения лидеру оппозиции такое право должно быть предоставлено. Я, нахмурившись, поинтересовался, на чьей он стороне.

– Ни на чьей. Я просто пытаюсь думать на два шага вперед, господин премьер-министр, – уклончиво ответил он. – Лидерам оппозиции всегда хочется иметь право на ответ…

Но у меня нет ни малейшего желания снова становиться лидером оппозиции. Во всяком случае, в ближайшем будущем. Однако определенный смысл в его словах, видимо, есть. Значит, придется уступить. Я сказал Бернарду, что мое выступление будет носить партийно-политический характер.

– Но вы же сами говорили, что это чистейшая агитка. Причем на редкость занудная.

Мне все это начинало несколько надоедать.

– Но ведь я, кажется, не говорил, что лично я буду на редкость занудливым, разве нет? – Последовало молчание. – А что, кстати, об этом думаете лично вы, Бернард? – Он снова ничего не ответил.

Тут в разговор вмешался Малькольм. Спросил, часто ли мне приходилось выступать в прямом эфире. Я отрицательно покачал головой. Тогда он предложил провести одну или даже две репетиции. Что ж, совсем неплохая идея!

Затем наш пресс-атташе задал мне последний вопрос:

– Господин премьер-министр, а о чем вы, собственно, собираетесь говорить в своем обращении?

На какой-то момент я, честно говоря, даже растерялся. Как это о чем? Обо мне, конечно! Он, надо отдать ему должное, сразу же уловил суть проблемы, но, тем не менее, предложил прояснить одну небольшую деталь: что именно я собираюсь сказать и какие именно политические цели должны стать приоритетными? Я терпеливо объяснил, что все будет, как всегда: вместе пойдем вперед к лучшему будущему; вместе потуже затянем пояса; сплочение нации; будем вместе зализывать раны; ну и тому подобная партийно-политическая шелуха…

В принципе, его это вполне устроило, но он, тем не менее, настоятельно попросил меня уточнить, на чем я намерен поставить особенное ударение. Но я же точно выразился: в каком-то смысле потуже затянем пояса; в определенном смысле будем вместе зализывать раны… По-моему, яснее некуда.

А Малькольм продолжал давить на меня. Требовал, чтобы я сказал хоть что-нибудь по-настоящему новое. Честно говоря, о по-настоящему новом я никогда и не думал. Но затем до меня вдруг дошло: господи, это же просто уникальная возможность поведать нации о моем великом почине! Я тут же сказал нашему пресс-атташе, что передам ему текст своего выступления в должное время. А он в ответ сказал, что, как только я передам ему тот самый текст, он также в должное время найдет нужного продюсера для нашей телепередачи и организует должные репетиции. В принципе, все это выглядит вполне многообещающе. А почему бы и нет.

8 февраля

Сегодня трудная встреча с самого утра. С секретарем Кабинета. По его настоятельной просьбе. Причем как можно раньше. Поэтому не успел я войти в свой кабинет, как он тут же там появился. Очевидно, ждал меня у нижних ступеней лестницы.

– А, Хамфри, вы уже здесь? Доброе утро.

– Да. Полагаю, вы хотели бы обсудить ваше телеобращение.

Его неподдельный интерес к этому событию меня несколько озадачил.

– Неужели это так срочно? – удивился я.

– Совершенно не срочно, – возразил он. – Можно даже сказать, что не очень-то и важно.

Мне совсем не понравилось, что секретарь Кабинета называет мое первое телеобращение к народу «не очень-то и важным». Он, очевидно, заметил выражение моего лица, поскольку торопливо добавил, что имел в виду совсем другое: «конечно же, это ужасно важно, но никак не повод для кризиса или даже серьезного беспокойства».

Из его слов стало ясно – Хамфри беспокоит не само выступление как таковое, а, скорее, мой великий почин. Ему совсем не хочется, чтобы я упоминал о нем в открытом эфире.

– Если вас интересует мое мнение, господин премьер-министр, то, на мой взгляд, это ошибка, – сухо заметил он.

– Что, политика? – переспросил я.

– Нет-нет, не сама политика, а официальное объявление о ней по телевидению. Это слишком преждевременно и рискованно…

– Значит, вы все-таки одобряете саму политику?

Хамфри понял, что оказался в ловушке. Не мог же секретарь Кабинета выразить несогласие одновременно и с политикой ПМ, и с его выступлением по телевидению! Государственным служащим просто не положено одобрять или осуждать решения премьер-министра. Он явно заколебался. Я молча ждал. Впрочем, совсем недолго. Поскольку буквально через несколько секунд Хамфри нашел нужные слова.

– Э-э-э… вообще-то лично мне эта политика представляется… м-м-м… ну, скажем, достаточно интересной, вполне креативной и, главное, продуктивной. То есть, на редкость продуктивной. В каком-то смысле даже живительной. Новый взгляд на старые проблемы, смелый вызов всем основам государственного мышления… Как минимум, за последние тридцать лет.

Что ж, смысл более чем понятен. Смелый вызов всем основам государственного мышления может бросить разве что полный идиот! Поэтому я дал ему еще одну возможность высказать свое мнение. Только более конкретно.

– Значит, вы все-таки не одобряете мою новую политику?

Он, как всегда, был не очень-то откровенен.

– Это совсем не так, господин премьер-министр. Просто надо принять во внимание возможные последствия, отклики, обратную реакцию, эффект отторжения… Требуется время, чтобы проверить информацию. Изучить варианты. Проанализировать аргументы. Исследовать тенденции. Провести должные консультации. Подвести итоги…

В ответ я любезно помог ему, сказав, что поскольку это прямая обязанность секретаря Кабинета, пусть он всем этим и занимается. Ну а я тем временем объявлю народу о своей новой политике.

– Ни в коем случае! – воскликнул он. – Это невозможно! Во всяком случае, пока…

Интересно, почему? Но четкого объяснения он, как всегда, не дал.

– Ну хотя бы потому, что мы должны… нет, просто обязаны сначала поставить в известность об этом наших американских союзников.

Все, хватит! Меня это уже начало раздражать. Всего неделю тому назад, за день до моего отъезда в Америку, он сам настоятельно посоветовал мне ничего не говорить им, а теперь, оказывается, все наоборот. Как же так? Как прикажете все это понимать?

– Видите ли, господин премьер-министр, – необычно медленно протянул он, видимо, старательно подбирая выражения. – Конечно же, вы правы. Да, именно так, но это имело место до вашего визита, и момент тогда был не совсем подходящий.

– А сразу же после моего возвращения вдруг оказался подходящим. Интересно, с чего бы это? – не скрывая откровенной иронии, спросил я.

Однако секретарь Кабинета, похоже, и не думал сдаваться.

– А с того, что подобного рода явления всегда чреваты самыми серьезными, если не сказать угрожающими, последствиями. На их решение обычно уходит, по меньшей мере, несколько месяцев терпеливой дипломатической работы. Деликатные вопросы требуют деликатного подхода, господин премьер-министр. Это азы государственного управления, – назидательно закончил он.

Что ж, похоже, пора ему напомнить, кто здесь хозяин.

– Скажите, Хамфри, кому, по-вашему, принадлежит последнее слово в управлении страной? Кабинету министров Великобритании или президенту Соединенных Штатов?

Слегка нахмурившись, он откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, подумал.

– А знаете, это весьма и весьма любопытный вопрос, господин премьер-министр. Мы нередко его обсуждаем. Причем, как правило, должен заметить, с большим интересом.

– И к какому выводу обычно приходите?

– Да как вам сказать, – тут же ответил он и снова ненадолго замолчал. Затем так же неторопливо продолжил: – К сожалению, должен признать, что в определенной степени меня можно считать еретиком. Лично мне кажется, Кабинету министров, но в этом вопросе я, увы, практически всегда остаюсь в меньшинстве.

Я с довольной улыбкой сообщил ему, что у меня тоже есть для него кое-что новое – отныне он уже в большинстве!

– Да, но ведь во время вашей поездки в Америку с президентом у вас все было хорошо. Даже очень хорошо! – с искренним удивлением сказал он.

Да, тут Хамфри совершенно прав. Именно так оно и было. Вообще-то, в самом начале наших переговоров я зачитал ему краткое резюме своего официального заявления для прессы, а он мне свое. После чего мы оба решили, что будет намного проще обменяться ими и потом полностью зачитать их. Лично друг другу. И… заняться перемыванием косточек наших друзей французов. Превосходно!

А вот сейчас медовый месяц, похоже, подходит к концу. Я в самых решительных выражениях заявил Хамфри, что отныне политика Британии будет направлена только на интересы британцев и никого другого. Не говоря уж об американцах.

Но секретарь Кабинета с этим не менее решительно не согласился.

– Господин премьер-министр, вы действительно уверены, что сможете провести ваши гениальные реформы без одобрения американцев? – поинтересовался он.

От таких возражений я предпочел просто отмахнуться, сказав ему, что мы начнем отстаивать независимость Британии при помощи моего великого почина.

– Что ж, неплохо, совсем неплохо, – ответил он, но почему-то без особого энтузиазма. – И, тем не менее, являясь секретарем Кабинета, я просто обязан выступать в защиту конституционных интересов этого Кабинета.

Поистине нелепый аргумент! Пришлось ему напомнить, что членов Кабинета назначает не секретарь, а премьер-министр. Это мое правительство!

– При всем уважении к вам, господин премьер-министр, должен заметить, что это правительство Ее Величества.

Ну нет, это уже слишком, его надо поставить на место. Причем немедленно!

– При всем уважении к вам, Хамфри, – не скрывая иронии, ответил я, – мы обсудим этот вопрос на заседании комитета Кабинета по проблемам внешней и оборонной политики, а затем представим его Кабинету. С большинством его членов я уже переговорил, так сказать, в частном порядке. По их мнению, мой новый почин станет настоящим вкладом в укрепление обороноспособности нашей страны, нисколько не сомневаюсь, будет очень популярным в массах. (То есть прибавит голосов. – Ред.)

Да, мои слова его, похоже, не на шутку рассердили. Потому что он ледяным тоном сказал:

– При самом большом уважении к вам, господин премьер-министр, до Кабинета, как вам, надеюсь, известно, этот вопрос сначала должен быть озвучен в палате общин. Вы ведь, полагаю, все еще один из ее членов, разве нет?

С чего бы напоминать об этом мне, члену парламента? Если это намек, то, интересно, на что? Поэтому пришлось еще раз поставить его на место.

– При самом большом уважении к вам, Хамфри, я тем не менее твердо намерен объявить о моем великом почине не далее как в сегодняшнем вечернем телеобращении к народу. А до того, само собой разумеется, сообщу о нем палате общин.

– Извините, господин премьер-министр, но даже при самом допустимом уважении к вам…

– Ну хватит, – перебил я его. – Хватит этого высокомерия госслужбы! Иначе… Вы можете пожалеть о своих словах, сэр Хамфри. Не боитесь?

10 февраля

Сегодня мы, наконец-то, приступили к репетициям моего эпохального телеобращения. На редкость трудный и, в каком-то смысле, даже несколько неуютный день.

Меня посадили за репортерский столик и попросили говорить прямо на камеру. Телесуфлер поставили где-то чуть справа от меня. Поэтому, чтобы прочитать текст, приходилось время от времени слегка косить глазами.

Начало было, надо признать, не совсем удачным. Я произнес несколько привычных расхожих фраз типа «давайте прямо скажем: мы не можем позволить себе платить больше, чем зарабатываем, нам никто ничего не должен, надо быть готовыми приносить жертвы», ну и так далее, и тому подобное. Клише за клише. Короче говоря, глупость за глупостью…

Я прервал свое выступление и категорически потребовал, чтобы мне сказали, кто автор всей этой чуши. Бернард несколько смущенно ответил, что, насколько ему известно, автором являюсь я сам. Невероятно, но факт: да, оказывается, это было мое давнее выступление, написанное лично мною, в самом начале моей политической карьеры.

Ну и что? Мало ли что! Но ведь репетировать надо не с тем, что было, а с тем, что предстоит, разве нет?

Однако мой главный личный секретарь стоял на своем, упрямо настаивая на том, что это всего лишь репетиция, которую надо делать, как положено. Не говоря уж о конфиденциальности информации в отношении моего великого почина, отмены «трайдентов», возвращения военного призыва и всего прочего…

Не совсем поняв, почему Бернард так упорствует и в чем, собственно, проблема, поскольку у всех в студии имелся требуемый допуск, я в категорическом тоне потребовал, чтобы на телесуфлер вывели реальный текст моего обращения. И заодно поинтересовался у нашего консультанта Годфри Эссекса – очень приятный парень, высокий, худощавый, седоватый, в очках и «бабочке», бывший продюсер «Би-би-си», – как у меня получается. На его взгляд, совсем неплохо. Можно продолжать так и дальше.

Но одна задачка все-таки оставалась. Как оказалось несколько позже, далеко не последняя: Годфри спросил, буду ли я зачитывать свое обращение в очках.

– А вы как считаете? – спросил я.

– Решать вам, господин премьер-министр, – осторожно ответил он. – В очках вы будете выглядеть властным и решительным, без них – честным и открытым. Выбирайте.

Выбирать-то я выберу, это само собой. Но что?

– Вообще-то мне хотелось бы выглядеть властным и честным, – сказал я Годфри.

– Одновременно это невозможно, – не задумываясь, ответил он. – Тут либо то, либо другое.

– Ну а, предположим, – я на пару секунд задумался, – предположим, во время своего выступления я буду их то надевать, то снимать?

– Тогда вы будете выглядеть нерешительным.

Нерешительным? Нет, нет, чего-чего, а этого нам не надо. Я снова задумался, взвешивая все за и против.

– А что если монокль? – предложил Бернард.

Приняв это за одну из его не совсем удачных шуточек, я сказал, что решение вопроса об очках или монокле я приму попозже, за несколько минут до телепередачи.

Телесуфлер наконец-то «зарядили» новым текстом, и репетиция началась. Годфри, Бернард Вули и Фиона – очаровательная гримерша – сгрудились вокруг монитора, внимательно наблюдая за каждым моим движением. Довольно странное ощущение – будто я экзотическое насекомое, которое рассматривают под микроскопом.

Сам текст мне понравился. Особенно его начало: «„Трайденты“ – слишком дорогое удовольствие. Отказавшись от них, мы сэкономим миллиарды долларов и сможем направить их на решение важнейших социальных проблем Британии…».

Я начал его произносить, но тут Годфри перебил меня. Сказал, что все это очень хорошо, но при этом явно имел в виду что-то другое. Бернард тоже попытался вмешаться, но я выразительным жестом попросил его подождать.

По мнению Годфри, я слишком далеко наклоняюсь вперед, что может произвести впечатление, будто это дешевый рекламный клип, в котором премьер-министр пытается уговорить сограждан купить какой-то на редкость дорогой страховой полис.

Я покорно попытался принять несколько различных поз, наклоняясь то вперед, то назад, то из стороны в сторону, но Годфри все равно ни одну из них не одобрил. Бернард и Малькольм, которые все это время о чем-то шептались в углу студии, предложили мне несколько иную версию текста: «В поисках наиболее оптимального решения мы, само собой разумеется, будем внимательнейшим образом рассматривать широкий круг вариантов государственных расходов на оборону».

– Бернард! – возмущенно воскликнул я. – Это же ни о чем не говорит!

– Благодарю вас, господин премьер-министр.

Похоже, он чего-то недопонял. Пришлось повторить еще раз:

– Бернард, в этом ведь нет никакого смысла.

– Вы очень добры, господин премьер-министр, – слегка покраснев от удовольствия, ответил он.

– Нет-нет, Бернард, боюсь, вы меня не так поняли. Ваш вариант мне не нравится. Просто совсем не нравится!

Мой главный личный секретарь, не скрывая удивления, просмотрел текст еще раз. Чтобы увидеть, где его можно еще усилить.

– Тогда как насчет: мы рассмотрим их в самое ближайшее время?

Увидев мои сердито нахмуренные брови, он слегка занервничал, но сдавать позиции, похоже, не собирался.

– Господин премьер-министр, нам на самом деле кажется, что ваше выступление надо слегка смягчить.

Я вопросительно посмотрел на Малькольма. Он тут же, не ожидая подтверждения, предложил свой вариант: «Программа „трайдент“ обернется для вас тяжелым налоговым бременем. Пятнадцать миллиардов – это немалые деньги, поэтому мы самым тщательным образом проанализируем, насколько этот проект стоит таких денег».

Это, безусловно, несколько размывало содержательную часть моего выступления, но я решил пойти на компромисс. Политика есть политика, ничего не поделаешь. Но все-таки спросил у Годфри, следует ли упоминать конкретные цифры.

– Да, конечно же, – не задумываясь, ответил он. – Практически никто их не понимает и не запоминает. Есть, конечно, и такие, кто все-таки понимает или запоминает, но им в любом случае просто не верят. Зато будет создаваться впечатление, что вы полностью владеете ситуацией. К тому же не забывайте: люди ведь не знают, что вы не говорите, а всего лишь считываете текст с телесуфлера.

Хорошая мысль. Он также посоветовал мне читать чуть-чуть побыстрее. Да, так оно и есть, но темп диктую не я, а телесуфлер.

– Не совсем, господин премьер-министр, – успокоил меня он. – Телесуфлер настроен на скорость вашей речи. Автоматически. Вы говорите быстро, он тоже. Вы замедляете темп, он тоже. Никаких проблем.

Я решил проверить и медленно, очень медленно произнес: «„Трай…ден…ты“ – слиш…ком до…ро…гое удо…воль…ствие». И тут же практически скороговоркой: «Программа-„трайдент“-обернется-для-вас-тяжелым-налоговым-бременем. Пятнадцать-миллиардов-это» И тут же снова очень медленно продолжил «не…ма…лые день…ги». И, представляете, сработало! Что ж, отлично. На самом деле звучит так, как будто я не читаю готовый текст, а говорю его собственными словами.

Впрочем, Годфри отметил еще одну незначительную деталь в этой фразе.

– Господин премьер-министр, а стоит ли говорить «тяжелым налоговым бременем для вас»? Звучит так, будто вы не один из нас. Правитель снисходит до разговора со своими кроткими подданными. Они и мы.

Они и мы? Что ж, еще одна неплохая мысль. Совсем неплохая. Действительно, лучше сказать налоговым бременем для нас. Я ведь тоже плачу налоги. Точно так же, как и они!

Но Бернарда по-прежнему беспокоило то, что эта часть моего выступления, по его мнению, чересчур прямолинейна и, более того, даже слишком откровенна. Ну и что? Тоже мне проблема…

Однако он, перебив меня, напомнил, что от «трайдентов» зависит огромное количество рабочих мест для наших британцев. Поэтому без предварительных консультаций и согласований с озвучиванием этого проекта лучше пока не торопиться.

Вообще-то, возможно, он и прав. Тем более, что Малькольм практически сразу же предложил новый вариант: Наше правительство намерено самым тщательным образом и, главное, конкретно проанализировать все расходы на оборону с целью достижения не менее высокого уровня обороноспособности страны, но при существенно меньшем уровне расходов.

Лично мне этот вариант понравился. Хотя, по мнению Годфри, фраза несколько длинновата и ее можно выразить двумя короткими предложениями.

– Господин премьер-министр, как показывает наш опыт, если фраза состоит из более чем двух строк, то когда ее договаривают до конца, слушатели чаще всего забывают ее начало. Иногда включая и того, кто ее произносит.

Так мы и сделали. Разбили ее на два коротких предложения.

А Годфри по-прежнему беспокоила моя поза за столиком. Покачивая головой, он сказал, что я снова начал слишком наклоняться вперед.

– Так делают, когда хотят выглядеть откровенными, – объяснил я ему.

– Дело в том, господин премьер-министр, – возразил он, – что в таком случае вы выглядите как человек, который хочет выглядеть откровенным. А вот если вы откинетесь назад, то будете выглядеть спокойным и уверенным в себе. Настоящим лидером, у которого все под контролем.

Хорошо, лидером так лидером. Я послушно откинулся назад.

– Нет-нет, не так сильно, – поправил меня Годфри. – А то у вас будет такой вид, будто вы съели что-то не то.

А вот этого нам совсем не надо! Я немедленно выпрямился, невольно подумав, как же тогда выглядеть откровенным, если нельзя наклоняться вперед…

Впрочем, у Годфри на это имелся готовый ответ.

– Нет проблемы. Мы специально отметим в тексте те места, где вам хотелось бы выглядеть откровенным. Жирным шрифтом. И тогда вы слегка нахмуриваетесь и произносите слова чуть помедленнее. Только и всего.

Ладно, пусть будет так. Надеюсь, хуже от этого не будет.

Затем мы перешли к урокам актерского мастерства. Прежде всего, он сказал, что у меня слишком каменное лицо. Такого мне еще никто и никогда не говорил! Ну и как прикажете это понимать?

Годфри, не скрывая удовольствия, объяснил, что во время публичного выступления все нормальные люди обычно мотают головой, шевелят бровями, надувают щеки, ну и так далее, и тому подобное. Боюсь, они точно хотят сделать из меня зомби.

Мои искренние попытки работать мышцами лица «как надо» вызвали отчетливые смешки в дальнем конце студии, где работали техники, визажисты и уборщики. По мнению Годфри, на этот раз я просто несколько перестарался. Ничего страшного…

Но моего главного личного секретаря по-прежнему продолжала беспокоить та самая фраза: Наше правительство намерено самым тщательным образом и, главное, конкретно проанализировать все расходы на оборону. Он считает, это все-таки слишком откровенно.

– Непосредственное упоминание о сокращении военных расходов может вызвать сильное беспокойство в таких местах как, скажем, Девенпорт, Портсмут, Розит, Альдершот и Бристоль, господин премьер-министр. О возможных политических последствиях этого, полагаю, вы и сами догадываетесь.

Ах, вот оно в чем дело. До меня наконец-то дошло: ведь все эти города – маргинальные избирательные округа! Я попросил его подумать над более приемлемой трактовкой, и мы перешли к следующему эпизоду моего выступления.

Он звучал приблизительно так: Скорее всего, вам придется услышать много самой настоящей чепухи со стороны оппозиции, подобной тому, что мы, дескать, выбрасываем государственные деньги на ветер, продаемся американцам… Вот что я скажу вам в ответ на это. Вспомните их дела, когда они были у власти! Только представьте себе, какой ущерб они принесли нашей стране!

Как ни странно, решительное возражение на этот раз последовало не от Бернарда, а от Годфри.

– С вашего позволения, господин премьер-министр, не стоит трогать оппозицию. Во всяком случае, так агрессивно. Знаете, как у нас говорят: Не бей лежачего, он ведь может и встать…

Ничего себе ответ! Хотя, надо признать, именно такие штучки наша партия и любит.

А Годфри продолжил:

– Не волнуйтесь, господин премьер-министр, партия проголосует за вас в любом случае. А резкие нападки на оппозицию только оттолкнут колеблющихся избирателей, которые наверняка увидят в этом только «гроздья неправедного гнева и плоды мелкого интриганства».

Если он прав, делать этого, само собой разумеется, ни в коем случае не надо. Годфри также посоветовал мне избегать любых упоминаний о критических замечаниях, которые когда-либо делались в мой адрес. Действительно, а с какой это стати делать им бесплатную рекламу? Да, но как же в таком случае быть с оппозицией? Что про них говорить? Его ответ оказался, по-моему, очень правильным и на редкость простым.

– Лучше вообще ничего, господин премьер-министр. Все, что говорите, должно производить впечатление тепла и дружелюбия. Вы, конечно, должны выглядеть властным, но и достаточно любящим тоже. Отцом нации. И постарайтесь говорить чуть более низким и глубоким голосом. Мы считаем, так будет выглядеть намного убедительней.

Чуть более глубоким голосом? Интересно, как это можно сделать, чтобы не звучало фальшиво! Бернард, слегка усмехнувшись, порекомендовал мне взять несколько частных уроков у кого-нибудь из королевского шекспировского театра, который, как известно, славится великолепной постановкой речи.

Ладно, уговорили. Я максимально возможным глубоким голосом начал зачитывать следующий параграф: Они разбазарили наши золотовалютные резервы… они довели до ручки нашу экспортную политику,… они способствовали заключению целого ряда позорных соглашений… Тут до меня дошло, что в моем реальном выступлении эту по-настоящему сильную фразу тоже придется выкинуть. Какая жалость!

Пошептавшись с Малькольмом, бывший продюсер «Би-би-си» предложил внести в текст чуть более оптимистическую нотку относительно меня и будущего. А что, он действительно прав. Особенно в отношении меня. Кто бы спорил? Всегда куда лучше говорить о светлом будущем, чем о печальном прошлом, правда же? Мы хотим построить светлое будущее для наших детей! Мы хотим построить мирную и процветающую Британию! Британию с высоко поднятой головой! Особенно среди других членов Содружества наций…

Совсем неплохо. Я поинтересовался, откуда они эту фразу взяли. Оказалось, из последнего выступления лидера оппозиции. Естественно, нам придется ее, так сказать, несколько «осовременить».

Годфри почему-то решил снова вернуться к вопросу о моем внешнем облике. На этот раз о моей одежде.

– Что на вас будет одето, господин премьер-министр? – спросил он.

– А что вы предлагаете?

– Темный костюм наводит на мысли о традиционных ценностях.

– Хорошо, пусть будет черный, – сказал я.

– Хотя, с другой стороны, светлый воспринимается скорее как деловой.

Господи! Еще одна дилемма. Как же мне все-таки выглядеть: традиционным или деловым? Лучше, конечно, и тем и другим.

– А нельзя ли светловатый костюм с темноватой жилеткой? – спросил я.

– Нет-нет, господин премьер-министр, тогда у вас могут возникнуть проблемы с идентификацией личности. Вообще-то можно, конечно, попробовать и твидовый костюм. Он будет предполагать основательность простых британцев. Окружающая среда, образ жизни, ну и так далее, и тому подобное…

Да, в общем-то совсем не плохо, однако у Годфри, как оказалось, имелись и другие варианты. Например, спортивный пиджак, в котором владыка будет выглядеть более неформальным и, значит, более доступным. Так сказать, более одним из них.

Я объяснил Годфри, что обладаю практически всеми этими качествами. Как сейчас принято говорить, «все в одном флаконе». И очень хотел бы, чтобы все их увидели.

Он, довольно кивнув, сказал, что окончательное решение можно принять чуть попозже, и дал мне еще несколько полезных советов.

– Если у вас, как вы полагаете, «все в одном флаконе», господин премьер-министр, то в таком случае надо специально выделить что-нибудь, чего там нет. Иначе люди могут подумать, что это совсем не так. Или не совсем так. Что, собственно, одно и тоже. Поэтому лучше всего подойдет темный костюм на фоне дубовой мебели и толстых книг в солидном кожаном переплете. Но если в своем выступлении вы не собираетесь сказать чего-либо нового, то вам, скорее всего, нужен светлый современный костюм с абстрактной расцветкой.

Фиона отвела Годфри в сторонку, наверное, чтобы пошептаться насчет моего макияжа. Интересно, зачем? Честно говоря, вообще-то хорошо, когда о тебе так заботятся, суетятся, вытирают пот, подкрашивают веки, но… До меня донеслись отдельные фразы их разговора, которые для моего слуха явно не предназначались.

– Годфри, вас не смущают его седые волосы? Может, лучше их подкрасить?

– Думаю, нет. И так сойдет. Он ведь не мальчик.

– А его залысины?

– Какие еще залысины? – не удержался я, давая понять, что все прекрасно слышу.

Годфри круто обернулся.

– Она имеет в виду ваш высокий лоб, господин премьер-министр.

Фиона согласно кивнула головой.

– Что ж, в таком случае пусть так оно и будет.

Их следующее предложение тоже вряд ли можно было назвать приятным, но ведь Годфри предупреждал меня, когда соглашался на эту работу, что ему придется быть предельно честным и искренним со мной, иначе от него будет мало толку. Они оба внимательно посмотрели сначала на меня, затем на мое лицо в мониторе, затем снова на меня.

– М-м-м, слушай, Фиона. А можно что-нибудь сделать с его глазами? Скажем, чуть-чуть их расширить. Чтобы они не выглядели такими узко посаженными…

– Нет проблем. Кроме того, по-моему, стоит слегка осветлить мешки под глазами и затемнить бледноту щек. Как ты считаешь? – Годфри согласно кивнул головой. – Больше всего проблем, боюсь, будет с его носом.

– С моим носом? Проблемы? – снова не выдержал я.

Годфри тут же заверил меня, что с моим носом никаких проблем нет. Как с таковым… Проблема всего лишь в освещении. Картину портит какая-то непонятная тень.

Мне все это начинало порядком надоедать, и я напомнил им, что надо не заниматься моим носом, а репетировать. Но Годфри, как бы не обращая на меня внимания, спросил Фиону, есть ли у нее что-нибудь еще. Правда, предварительно заверив меня, что все это делается исключительно в моих интересах: чем лучше я буду выглядеть на телеэкране, тем больше у меня будет шансов победить на следующих выборах. В этом он прав, ничего не скажешь.

– Ну и, конечно, надо что-то делать с зубами, – сказала Фиона и повернулась ко мне. – Не могли бы вы улыбнуться, господин премьер-министр? – попросила она. – Как можно шире, пожалуйста.

Я улыбнулся. Они мрачно посмотрели на меня. Затем Годфри, печально вздохнув, протянул:

– Да… – и подошел к моему письменному столу. – Простите, господин премьер-министр, но мы думаем, вам надо немного поработать с нашим дантистом.

– Поработать с дантистом? Для чего?

– Для того, чтобы чуть выправить зубы, только и всего. Люди, то есть избиратели, всегда обращают на это внимание. Вспомните, например, чудесное превращение Гарольда Вильсона (премьер-министр Великобритании в периоды 1964-1970 и 1974-1976, лейборист – Ред.), без которого он вряд ли бы выиграл выборы.

Мы наконец-то продолжили нормальную репетицию. Я откинулся назад, но не слишком далеко. Говорил, по-моему, достаточно глубоким голосом, стараясь всячески изменять темп речи, изо всех сил шевелил мышцами лица и бровями:

– Мы, само собой разумеется, рассмотрим самый широкий диапазон мнений по всему диапазону государственных расходов… – а затем подумал, а с чего, собственно, я начал?

Ужасно, просто ужасно! Я спросил Бернарда, не ходим ли мы по некоему замкнутому кругу.

– Да, господин премьер-министр, ходим, – с готовностью согласился он. – Но ведь это же наиболее удобный, наиболее приемлемый путь…

– И наиболее бессмысленный, – перебил я его.

Он удивленно поднял брови.

– Простите, господин премьер-министр, но, на мой взгляд, не такой уж бессмысленный. Скорее, разумно-уклончивый…

Не совсем поняв, что такое разумно-уклончивый, я попросил Годфри высказать свое мнение.

Он, само собой разумеется, отказался его высказать. За что, кстати, я его совсем не виню, это не его проблема.

– Решать это вам и только вам, господин премьер-министр, – даже не улыбнувшись, ответил он. Тем самым, как у нас принято говорить, «перекинул мяч на мою сторону». – Просто если это именно то, что вы хотите сказать, я бы предложил самый модерновый костюм. На самом модерновом фоне с суперэнергичными ярко-желтыми обоями и круто-абстрактными рисунками. Чтобы хоть как-то скомпенсировать отсутствие чего-либо нового в вашей программной речи.

Я сказал, что всегда могу вернуться к ее первоначальному варианту.

Он одобрительно кивнул головой.

– В таком случае вам нужен темный костюм в полосочку на сером фоне. И что-то вроде дубовых обоев.

А вот Бернарда мое предложение вернуться к первоначальному варианту, похоже, явно расстроило. Потому что он тут же с кислой миной попросил меня подумать и, если возможно, пересмотреть это, с его точки зрения, не совсем «своевременное» решение.

Значит, пора с предельной четкостью определить свою позицию. И для моего главного личного секретаря, и для всех присутствующих вообще.

– Послушайте, поскольку это мое первое обращение к нации в качестве премьер-министра, оно должно быть посвящено какому-нибудь жизненно важному вопросу. Нельзя ведь вот так просто выйти в эфир и нести всякую несущественную чепуху, правда ведь? Моя речь должна иметь смысл! Должна иметь последствия! Должна всем запомниться!

Бернард целиком и полностью согласился (что, впрочем, вряд ли), но вежливо поинтересовался, не мог ли бы я посвятить ее чему-нибудь, так сказать, менее противоречивому.

Я терпеливо объяснил, что так называемые «менее противоречивые темы» обычно производят намного меньшее впечатление, чем… более противоречивые.

– Господин премьер-министр, а вы уверены, что так называемые «менее противоречивые темы» не производят большего впечатления? – почему-то поинтересовался он.

– Например, какие? – не скрывая интереса, поинтересовался я.

– Ну, скажем, специальные средства в качестве туалета для домашних животных. – Он что, серьезно? – Мощный удар по тем, кто позволяет своим питомцам гадить на наших улицах. А еще можно обрушиться на злостных нарушителей дорожного движения. Или пьяниц. Или выступить в защиту «зеленых», то есть защитников окружающей среды. Или… В общем-то, таких тем сколько угодно, господин премьер-министр.

Годфри поднял еще один, слава богу, последний вопрос. Музыкальная заставка: Бах – свежие идеи, Стравинский – ничего нового. Ну и что лучше?

Я предложил Годфри найти что-нибудь у наших родных британских композиторов. Что лучше бы отражало мой патриотический образ. Ему это явно понравилось.

– Тогда, может, Элгар?

– Да, но только не «Земля надежды и славы». Ни в коем случае!

– Тогда как насчет «Загадки века»? – предложил Бернард. – Ведь…

Я одним взглядом заставил его замолчать.


(Ровно через три дня Бернард Вули направил сэру Хамфри Эплби служебную записку, касающуюся содержания телеобращения Хэкера к народу. Приводим ее оригинал ниже. – Ред.)


> «13 февраля

> Сэр Хамфри!

> Боюсь, телеобращение ПМ не выглядит многообещающим. Наш премьер-министр почему-то предпочел темный костюм в полосочку и дубовые обои. Практически это означает, что он намеревается говорить в прямом эфире о чем-то новом и, возможно, даже радикальном. Отсюда и желание выглядеть традиционным, обычным, вселяющим уверенность в простых людей.

> Догадываюсь, что это может вызвать у вас определенную озабоченность, но он, похоже, твердо намерен именно так и поступить.

> С уважением, Б.В.».

(На следующий день Бернард Вули получил ответ. – Ред.)


> «14 февраля

> Бернард!

> Намерение нашего премьер-министра затронуть тему „великого почина“ в своем телеобращении к народу не может не вызывать самой серьезной обеспокоенности.

> Сам по себе этот факт, конечно, не имеет особого значения. Ничто не происходит только из-за того, что премьеры намерены с чем-то к кому-то обратиться. Невилл Чемберлен[25], например, тоже обратился к народу, торжественно заявив, что „принес им мир“. Что из этого вышло, миру известно. Именно этого, как мы искренне надеялись, вам удастся избежать. Почему же это все-таки произошло?

> Прошу разъяснений.

> X.Э.».

(Ответ Бернарда Вули, само собой разумеется, последовал незамедлительно. – Ред.)


> «14 февраля

> Сэр Хамфри!

> Самое простое объяснение состоит в том, что, по мнению премьер-министра, его „великий почин“ прибавит ему голоса избирателей.

> Партия уже провела опрос общественного мнения, и, судя по всему, избиратели „за“ возврат военного призыва.

> Б.В.».

Вспоминает сэр Бернард Вули:

«Да, я хорошо помню те служебные записки. Хамфри Эплби действительно был весьма недоволен тем, что мне так и не удалось отговорить Хэкера от его „великого почина“. Хотя, честно говоря, я старался, как мог.

Хамфри попросил меня срочно заскочить к нему, „чтобы, так сказать, обсудить ситуацию“: больше всего его интересовали результаты партийного опроса общественного мнения, которые, на мой взгляд, во многом и стали причиной неуспеха в попытке переубедить нашего премьер-министра.

Его решение оказалось на редкость простым: провести еще один опрос, который покажет, что избиратели против военного призыва.

Тогда я был все еще достаточно наивен. Не понимал даже, как избиратели могут быть одновременно „за“ и „против“. Впрочем, старина Хамфри довольно быстро разъяснил суть вопроса.

Оказывается, весь секрет заключается в том, что когда к усредненному обывателю подходит молодая привлекательная девушка с опросной анкетой и задает серию нужных вопросов, этому усредненному обывателю невольно хочется не выглядеть дураком, а произвести на нее хорошее впечатление. Ей, этой молодой привлекательной девушке, само собой разумеется, надо, чтобы этот самый усредненный обыватель дал ей те самые нужные ответы.

Сэр Хамфри тут же на мне самом продемонстрировал, как работает эта система:

– Мистер Вули, скажите, вас, конечно же, беспокоит рост преступности в среде подростков?

– Да, конечно же беспокоит, – ответил я.

– Вам не кажется, что в наших общеобразовательных школах сильно хромает дисциплина и недостаточно требовательности?

– Естественно, кажется.

– Как вы считаете: молодым людям нужен порядок и сильный лидер?

– Да, нужен.

– Как вы думаете, хотят ли они добиться в жизни чего-нибудь большего?

– Да, хотят.

– Значит, как нам кажется, вы за военный призыв?

– Да, само собой разумеется.

Вольно или невольно, но на все эти вопросы я, так или иначе, ответил „да“. А что еще можно сказать, чтобы не выглядеть недотепой? А в итоге публикуется только последний вопрос и только последний ответ.

Самые популярные опросы, конечно, до такого не опускаются или, во всяком случае, стараются не опускаться, но их, в общем-то, совсем немного. Наверное, именно поэтому Хамфри предложил провести новый опрос, но не партийный, а целенаправленный – для министерства обороны. Что мы, соответственно, и сделали. Причем часть ключевых вопросов придумал он сам:

– Мистер Вули, вас тревожит угроза войны?

– Да, конечно, – вполне честно ответил я.

– А рост вооружений?

– Естественно.

– Вы видите опасность в том, чтобы давать молодым людям оружие и учить их убивать?

– Да.

– Считаете ли вы неправильным вынуждать людей брать в руки оружие против их воли?

– Да.

– Готовы ли вы возражать против введения обязательного военного призыва?

И я ответил „да“, прежде чем сам осознал это, представляете?

Хамфри был просто в восторге.

– Вот видите, Бернард, вы и есть тот самый настоящий усредненный британец, – довольно сказал он.

У него на редкость творческое мышление, поэтому быть рядом с ним лично мне всегда доставляло и доставляет истинное удовольствие.

Например, он тут же предложил кое-что еще. А именно, чтобы премьер-министр сделал свое обращение не через три-четыре недели, как планировалось, а через ближайшие одиннадцать дней.

– А что если премьер откажется? – спросил я.

Оказывается, секретарь Кабинета предусмотрел и это. Он тут же посоветовал мне сказать Хэкеру, что мне стало известно о намерении оппозиции выступить со своим политическим заявлением ровно через одиннадцать дней. Так что премьер-министру лучше первым сделать свое обращение. Иначе он будет вторым, что, конечно же, нежелательно.

Интересно, так ли это на самом деле, подумал я и попросил Хамфри сказать мне, так ли это на самом деле.

– Да, так, – коротко ответил он. И с легкой улыбкой добавил: – Если вы подождете с этим хотя бы до утра…

Причина этого незамысловатого маневра была весьма проста – „обойти“ Хэкера. Если убедить его сделать свое „историческое“ телеобращение к народу не позже, чем через одиннадцать дней, то он не сможет объявить о так называемом „великом почине“, поскольку больше одного заседания комитета по обороне за столь короткий период ему вряд ли удастся собрать, а этого явно недостаточно для того, чтобы окончательно выяснить с коллегами по Кабинету свои отношения по этому вопросу.

Кстати, первоначально его коллеги были, в общем и целом, согласны с основными положениями его новой политики. Но только в личном и политическом плане, а никак не в официальном!

Что же касается остальных министров, их точка зрения зависела от конкретных рекомендаций, которые они получат от соответствующего источника (то есть от секретаря Кабинета – Ред.)».


(В Уайтхолле все заседания протоколировались. Все без исключения. Не только правительственные, но даже простые, как принято говорить, «рабочие». Каждое заседание должно быть полностью зафиксировано на бумаге. Стенографировались также абсолютно все принимаемые решения и конкретные способы их исполнения. Это делалось прежде всего в целях сохранения преемственности политики последующих правительств. Впрочем, одно из них обычно проводилось без должного стенографического отчета – неформальная встреча постоянных заместителей министров, которая еженедельно проводилась в офисе секретаря Кабинета по средам, ровно за день до заседания Кабинета. И называлось оно всегда одинаково: «Ознакомление с повесткой дня».

К счастью для историков, сэр Хамфри все-таки делал собственные записи о некоторых из них. Вроде бы только для самого себя. И действительно, в течение всей его жизни никто не имел возможности ознакомиться с ними. Но теперь леди Эплби любезно предоставила их в наше полное распоряжение. Включая запись той самой неформальной встречи в среду 15 февраля. – Ред.)

> «Беседа оказалась весьма полезной. Присутствовали Дик, Норман, Джил и Дэвид. (Сэр Ричард Уортон, постоянный заместитель министра иностранных дел; сэр Норман Копит, постоянный заместитель министра обороны; сэр Джил Бретертон, постоянный заместитель министра образования и науки; и сэр Дэвид Смит, постоянный заместитель министра занятости. – Ред.)

> Мы в непринужденной обстановке обсудили так называемый „великий почин“ нашего премьер-министра и единодушно пришли к выводу, что его идея отказаться от „трайдентов“ и крылатых ракет, заменив их военным призывом, сильно попахивает и откровенной новизной, и на редкость необычной креативностью. (Эти два определения наглядно показывают всю глубину враждебности и даже презрения, с которой высшие руководители государственной службы встретили амбициозные попытки Хэкера проводить свою государственную политику. – Ред.)

> Все также согласились, что, будучи лояльными постоянными заместителями, мы просто обязаны делать все возможное для разумной государственной политики и ее практического осуществления.

> Вместе с тем, однако, нам всем показалось, что наши политические господа не до конца подумали о возможных последствиях. В силу чего мы обсудили эти последствия в деталях, чтобы своевременно предупредить о них, когда ПМ поднимет вопрос об этом завтра на заседании Кабинета министров.

> По мнению Дика, у МИДа неизбежно возникнут определенные вопросы. Ведь американцы просто не потерпят таких перемен. Нет-нет, дело совсем не в том, что они определяют политику Великобритании – Упаси господи! – Но на самом деле, мы же все знаем, что, когда речь идет о любых креативных инновациях, всегда имеет смысл посоветоваться с Вашингтоном. В последний раз мы этим пренебрегли, и результаты, как оказалось, были довольно печальны. (Суэцкий кризис 1956 года. – Ред.)

> Я предупредил Дика, что поскольку ПМ, вполне возможно, не очень в курсе деталей этого кризиса, то он, скорее всего, даже не обратит на него внимания. Более того, ему совсем не захочется выглядеть так, будто он раболепствует перед американцами.

> Тогда Дик, согласно кивнув, поднял еще один вопрос: отказ от „трайдентов“ в самом начале премьерства может быть воспринят, как слабость. Как потакание Советам. Как недостаток воли и решимости. Мы все согласились, что именно это и должно лечь в основу точки зрения МИДа. Наш премьер-министр обожает восторгаться проявлениями воли и решимости, но… только глядя на это со стороны. Так сказать, на безопасном расстоянии. Я поинтересовался, высказывает ли он точку зрения своего министра. Дик заверил меня, что так оно и будет не позднее завтрашнего дня.

> Больше всего „новая политика“ ПМ беспокоит Нормана, поскольку она непосредственно касается министерства обороны. Его министр оказался в довольно затруднительном положении. Проблема заключается в том, что мнения армии, ВМС и ВВС в этом вопросе, к сожалению, не всегда, так сказать, совпадают. Они, само собой разумеется, едины в главном, но им не с кем спорить о своих воинственных намерениях, кроме как только друг с другом. Впрочем, у них есть и то, что их безусловно объединяет – они все категорически против обязательной воинской повинности! Ничего не имея против британской молодежи вообще, они, тем не менее, совсем не хотят, чтобы их элитные, высокопрофессиональные подразделения „разбавлялись“ всякими там недоумками, обкуренными панками и прочим уличным сбродом. Британские офицеры считаются лучшими в НАТО!

> Я заметил Норману, что ПМ может не принять противостояние трех родов войск друг другу как достаточно убедительный аргумент.

> Он ответил, что примет, только для этого аргумент должен быть предельно простым: „трайденты“ сейчас – это самое лучшее, а Британия всегда должна иметь только самое лучшее. Против этого не будет возражать даже сам министр обороны. Он парень довольно простой и охотно последует этому совету. Надо только его к этому достаточно аккуратно подвести.

> Затем мы обсудили вопросы, связанные с министерством образования и науки (МОН – Ред.). По мнению Джила, и у МОН военный призыв может вызвать большие проблемы. Наша образовательная система добилась потрясающих успехов в подготовке социально интегрированных и более чем созидательных молодых юношей, которые великолепно владеют… техникой самовыражения. Нет сомнения, МОН вполне может гордиться этим – первоклассная работа, ничего не скажешь. И вместе с тем Джил считает, что всеобщая воинская повинность наглядно продемонстрирует тот самый печальный факт, что многие из выпускников наших школ фактически не умеют ни читать, ни писать, ни даже производить простейшие арифметические действия. Поэтому национальный союз учителей (НСУ – Ред.) наверняка будет категорически возражать против военного призыва.

> Более того, существует, хотя и отдаленная, но в каком-то смысле вполне реальная возможность того, что военные ведомства подомнут под себя большинство государственных колледжей. Якобы для специализированных учебных целей. Мы все согласились с тем, что такое откровенное вмешательство произведет шокирующий эффект.

> Да, всеобщий военный призыв не имеет и не может иметь прямого отношения к сфере образования и науки. Это факт, который трудно оспорить. Но НСУ может наложить неформальное вето на решение министра, тем самым сделав его жизнь практически невыносимой. Начнутся массовые акции протеста, появятся публикации в самых различных СМИ, ну и так далее, и тому подобное…

> Я спросил Джила, какой совет он собирается дать своему политическому господину. Его ответ прозвучал несколько странно: „Хотя всеобщий военный призыв в строгом смысле слова трудно причислить к сфере образования, он, тем не менее, вполне может способствовать обучению молодых людей различным полезным вещам. Значит, выступать против него вроде как не совсем логично, и вряд ли многие из нас готовы пойти на такое“.

> Норман тактично поинтересовался, нельзя ли отложить рассмотрение этого вопроса на более позднее время, поскольку времени на его обдумывание осталось слишком мало, а торопить события – всегда чревато никому не нужными последствиями.

> – А может, поставить под вопрос компетентность того, кто выдвинул эту никому не нужную идею? Скажем, профессора Розенблюма, – предложил я.

> Джил был в восторге. Точность расчетов профессора, конечно же, можно поставить под сомнение, а значит, и компетентность Розенблюма в данной области. Это и станет точкой зрения его министра. Кстати, Джил вовремя припомнил, что, насколько ему известно, уже на подходе некий документ, вполне аргументировано оспаривающий саму суть научных воззрений профессора Розенблюма. Он будет готов не позже чем завтра утром. (Государственные служащие подобного рода технологию применяют в соответствии с одним из принципов футбола: „играй не в мяч, а в игрока“. – Ред.)

> Этот документ будет подготовлен (в данном случае сэр Хамфри, судя по всему, намеренно оговорился, ему следовало бы сказать „уже подготовлен“. – Ред.) одним из профессоров, которого не назначили на пост главного научного консультанта. Причем дело здесь совсем не в зависти, нет, просто он всегда был абсолютно уверен, что назначение на эту ответственную должность его коллеги Розенблюма принесет не столько пользы, сколько вреда.

> По нашему единодушному мнению, знакомить с этим документом профессора Розенблюма не имеет смысла – зачем оскорблять его чувства? Джил доведет его содержание до сведения своего министра в виде личного совета.

> (Когда играешь по правилу „играй не в мяч, а в игрока“, крайне важно, чтобы человек, с которым вы так поступаете, даже не догадывался об этом. – Ред.)

> Затем мы обсудили не менее важные вопросы занятости или, точнее говоря, безработицы. С одной стороны, существенным элементом новой схемы, конечно, следует считать так называемую „альтернативную службу“, когда молодых людей можно привлекать к общественно полезным работам, но с другой, это, без сомнения, вызовет серьезные проблемы с профсоюзами. Стоит только отдать рабочие места не членам профсоюза, и ты переступаешь опасную черту. Не успеешь послать пару молодых альтернативников три раза в неделю прибирать в домах престарелых, как все каменщики, штукатуры, маляры, сантехники, электрики, столяры и плотники, которые искренне считают, что правительство лишает их работы и зарплаты, поднимут такой шум, что мало не покажется…

> Да, общество от этого, скорее всего, не выиграет. Хотя остается большая вероятность того, что ПМ будет настаивать на том, что если молодые парни будут честно зарабатывать на жизнь, а пожилые будут ими довольны, то ничего плохого не произойдет. Подобного рода аргумент, естественно, является сильным упрощением, но нашего премьера такие упрощения никогда особенно не волновали. Он их просто не замечал.

> Дэвид предложил поистине великолепную идею. Его министр занятости практически наверняка не будет возражать, что безработные молодые люди не имеют должной подготовки, не приспособлены к жизни и в высшей степени недисциплинированны. Но они представляют собой всего лишь проблему, а никак не угрозу! В силу чего всеобщий военный призыв неизбежно приведет к тому, что со временем на улицы Британии будет выпущена целая армия молодых сильных людей, профессионально обученных в основном убивать.

> Единодушно признав, что это ответственный и дальновидный подход, мы порекомендовали Дэвиду проследить за тем, чтобы завтра его министр обязательно поднял этот вопрос на заседании Кабинета.

> В заключение мы все пришли к соглашению, что никто из нас даже и не думает выступать против новой политики премьер-министра, которую мы все считаем поистине новаторской и по-настоящему креативной. Единственно против чего мы все возражаем, это против излишней поспешности в столь важных делах».

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

16 февраля

Сегодня днем состоялось заседание комитета Кабинета, но мои коллеги почему-то отреагировали на мой «великий почин» совсем не так, как я ожидал.

В повестке дня этот вопрос стоял одним из последних. Я сообщил, что собираюсь объявить о нем в своем телеобращении к народу в пятницу, и если комитет его одобрит, то представлю мой «великий почин» сначала Кабинету – утром в четверг, а уже днем – палате общин.

Последовало необычно долгое молчание, которое я, как обычно, принял за молчаливое согласие и уже был готов перейти к следующему пункту, когда совершенно неожиданно слово попросил Дункан (Дункан Шорт, министр иностранных дел – Ред.).

– Господин премьер-министр, у меня есть превосходная идея, – начал он.

Я довольно кивнул головой.

– Что ж, отлично. Излагайте.

– Боюсь, с «великим почином» нужно повременить. Все, конечно, прекрасно, но дело в том, что… отказ от «трайдентов» в самом начале вашего премьерства может быть воспринят Советами как признак слабости.

Хамфри невнятно, но, похоже, намеренно хмыкнул, задумчиво кивнул головой и молча повернулся ко мне с вопросительным выражением лица.

Я даже несколько растерялся. Ведь когда мы с Дунканом говорили «тет-а-тет», он был полностью «за».

– Послушайте, вы ведь, кажется, полностью одобряете мой «новый почин», разве нет? Наши надежные обычные вооруженные силы, помимо всего прочего, позволят нам значительно усилить НАТО…

Дункан понимающе кивнул, но, похоже, не совсем согласился.

– Да, само собой разумеется, господин премьер-министр, но… но это может выглядеть, как отсутствие решимости и политической воли, может быть воспринято, как желание ублажить противника.

Я сказал Дункану, что приму во внимание его «особую точку зрения», хотя это мнение всего одного члена комитета.

Боюсь, я поторопился, потому что сразу за ним слова попросил Поль (Поль Сидгвиг, министр обороны – Ред.).

– Вообще-то эта мысль мне тоже кажется вполне разумной, господин премьер-министр. Действительно, на данный момент «трайденты» – это лучшее, а Британия всегда должна иметь только самое лучшее…

– Но, Поль, – удивленно перебил я его. – Мне казалось, вы хотели избавиться от «трайдентов». «Бессмысленная трата государственных средств, выбрасывание денег на ветер…» – это ведь ваши слова, разве нет?

– Да, мои, – почему-то смущенно ответил он. – Я на самом деле придерживался такого мнения, но теперь, боюсь, не очень уверен. Мне тут совсем недавно довелось ознакомиться с кое-какими бумагами, и там некоторые вещи трактуются не совсем так, как мне представлялось. – Я холодно посмотрел на него. – Вообще-то, лично мне кажется, что вряд ли стоит объявлять об этом раньше времени, только и всего, господин премьер-министр.

– Я тоже против преждевременных заявлений, господин премьер-министр, – неожиданно заявил Патрик (Патрик Снодграсс, министр образования и науки – Ред.).

– Интересно, почему? – спросил я.

– Потому что весь этот план основан на цифрах профессора Розенблюма. А его, насколько мне известно, подозревают в научной некомпетентности. Кстати, совсем недавно я получил некий весьма авторитетный документ, в котором серьезнейшему сомнению подвергается сама суть всех его аргументов, и к тому же…

– Но послушайте, Патрик, – перебил я его с нарастающим беспокойством. – Вы же сами были полностью согласны с тем, что всеобщая воинская повинность поможет нам решить не только проблему занятости молодых людей, но и заметно усилить обороноспособность наших вооруженных сил, разве нет?

Вместо Патрика совершенно неожиданно ответил Дадли (Дадли Беллинг, министр занятости – Ред.):

– Да, совершенно верно, господин премьер-министр, но, знаете, после этого до меня вдруг дошло: ведь тем самым мы создадим целую армию тренированных и дисциплинированных молодых людей, которые через два года службы снова окажутся на улице. Без работы, зато хорошо обученные убивать… Просто идеальный материал для организованной преступности.

Я недоуменно посмотрел на него.

– Так вы что, тоже против?

– Нет, господин премьер-министр, я только против чересчур поспешных решений. Мне кажется, нам нужно немного подождать, поглубже разобраться в деталях…

Странно все это. Ведь всего неделю назад они были полностью согласны, что моя новая политика принесет нам много голосов. Что ж, похоже, надо серьезно подумать.

В заключение Хамфри пообещал лично оформить протокол нашего заседания, чтобы, так сказать, оставить двери открытыми. Огромная помощь, ничего не скажешь.

20 февраля

Сегодня утром получил от Поля из МО данные их последнего опроса – 73% высказались против обязательного военного призыва. Странно, ведь наш партийный опрос показал, что 64% населения за него! И как это прикажете понимать?

А ближе к полудню принесли стенограмму того самого заседания комитета Кабинета.

> Пункт 7: «Великий почин»

> В принципе, члены комитета Кабинета полностью согласны с тем, что новая политика ПМ, безусловно, заслуживает всяческого одобрения. Однако в виду некоторых высказанных сомнений было принято решение: после тщательного рассмотрения вопроса комитет считает, что, несмотря на безусловное одобрение предлагаемой новой политики в принципе и полное понимание того, что некоторые из ее принципов имеют достаточно принципиальный характер, а определенные соображения настолько неординарны и практически настолько тонко сбалансированы, что не могут не заслуживать самого глубокого изучения, с учетом высокой важности базовых аргументов в принципе было предложено считать наиболее разумной и приемлемой практикой ее дальнейшее, более детальное рассмотрение, включая, само собой разумеется, требуемые согласования с соответствующими ведомствами с целью подготовки и предложения более всеобъемлющего и масштабного предложения, при этом делая упор на очевидно менее противоречивые аспекты проблемы и обращая особое внимание на преемственность нового предложения в соответствии с существующими принципами, которые должны быть должным образом представлены сначала на рассмотрение парламента, а затем, если, конечно, потребуется, на публичное обсуждение в СМИ и, если, конечно, потребуется, в соответствующих опросах общественного мнения, когда для такового общественного мнения будет создан достаточно подготовленный общественный климат, чтобы адекватно рассмотреть как сам подход к должному рассмотрению, так и сам принцип принципиальных аргументов для принятия сбалансированного решения.

(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)

Перечитал эту стенограмму несколько раз подряд. Похоже, комитет Кабинета не хочет, чтобы в своем телеобращении к народу я даже упоминал о «великом почине».

У меня нет ни малейшего намерения отказываться от моего «великого почина», но, судя по всему, за него предстоит драться. И еще как драться!

Я немедленно проинформировал Бернарда, что для своего телеобращения предпочитаю светлый костюм, современную обстановку, экстремально-желтые обои, несколько абстрактных картин на стенах и, само собой разумеется, Стравинского.

## 4. Ключ

27 февраля

Первым, кто пришел ко мне в кабинет сегодня утром, была Дороти Уэйнрайт, мой главный политический советник. Весьма привлекательная блондинка лет сорока, стройная, элегантная, деловитая и на редкость прагматичная.

Хотя я говорю «мой» главный политический советник, это вряд ли соответствует действительности, поскольку она занимала этот пост при моем предшественнике, и мне не советовали ее менять. Но сэр Хамфри Эплби откровенно дал понять, что толку от нее мало. Ну нет, мне нужны, очень нужны люди, которые не зависят напрямую от секретаря Кабинета. Однако с тех пор, как я предложил ей остаться, ее нигде не было видно. Каково же было мое удивление, когда я увидел ее сегодня утром, причем вызвано оно было не столько тем, что она вошла в мой кабинет без стука и приглашения, сколько обращением к премьер-министру, то есть ко мне.

– Послушайте, Джим, если я не нужна вам как политический советник, лучше так и скажите, – свойственным ей отрывистым тоном вместо приветствия отчеканила она.

Поразительно! А зачем же тогда я предложил ей остаться? Ведь она была по сути единственной, которой удалось удержать моего предшественника от утраты контакта с реальным миром. Неужели у нее сложилось ложное впечатление, что ее собираются лишить персонального кабинета и отправить на «чердак».

– Мой кабинет всегда находился рядом с вашим, разве не так?

Это что, риторический вопрос, или он требует ответа?

– Да, – на всякий случай осторожно ответил я.

– Значит, это вы распорядились перевести меня на «чердак» в другое крыло здания: три этажа выше, вдоль по коридору, две ступеньки вниз, за угол, четвертая дверь справа? Рядом с фотокопировальной лабораторией!

Для меня это новость. А кстати, где она пропадала?

– Вообще-то мне казалось, что вы в отпуске или что-то в этом роде. – Честно говоря, я был настолько занят все это время, что даже не заметил ее отсутствия. (Что вряд ли следует считать причинно связанным. – Ред.)

– Может и была, – резко ответила она. – Но когда через неделю вернулась, то увидела, что мой кабинет превратили в приемную для членов Кабинета, министров и прочих визитеров, а все мои вещи были перенесены туда, на «чердак». Хамфри сказал, что это было сделано по вашему прямому распоряжению. Ну и как прикажете все это понимать?

Как это понимать? Неужели я на самом деле давал такое распоряжение? Нет-нет, вряд ли. И тут я вспомнил. Да, давал! Не прямое, конечно, а, так сказать, в своем роде.

– Видите ли, Дороти, Хамфри действительно приносил мне на утверждение план, как он тогда сказал, более эффективного использования офисных помещений, ну и…

Она покачала головой. С явным осуждением.

– Неужели вы до сих пор не поняли, что госслужба вот уже три года пытается выгнать меня из этого кабинета. Любыми средствами!

Откуда мне знать?

– А почему?

– Потому что топографически этот кабинет занимает ключевое, стратегическое положение во всем нашем здании.

Я пожал плечами.

– Не вижу здесь никакой разницы. Вы же все равно в Номере 10.

– Не более того, – поджав губы, ответила она.

– Вы получаете все необходимую документацию.

– Да, получаю. Кое-какую, – признала она.

– Вы можете сколько угодно говорить по телефону.

– Только когда коммутатор мне это позволяет.

Мне показалось, что у нее приступ самой обычной женской неврастении, о чем я ей честно и откровенно сказал. В ответ Дороти почему-то начала объяснять мне разницу между Албанией и Кубой. Первая, по ее мнению, практически не имеет никакого влияния на политику Соединенных Штатов, а вторая имеет, причем достаточно сильное. Почему? Да потому что Албания далеко, а Куба рядом! Номер 10, по ее мнению, тоже что-то вроде зарубежья, где степень влияния напрямую зависит от расстояния.

– А меня, главного политического советника премьер-министра, взяли и отселили на самую обочину политической жизни! – раздраженно воскликнула она.

– Но вы не в Албании, – заметил я.

– Нет, на «чердаке»! Вот, смотрите! – и мой главный политический советник начала двигать все, что находилось на моем письменном столе. – Перед вами схематический план Номера 10. Эта папка – кабинет, в котором мы с вами сейчас находимся. Там, за дверью, – она приложила первую попавшуюся книгу к одной из сторон папки, – ваша комната для отдыха. Эта линейка – коридор. Этот коридор, – Дороти схватила нож для резки бумаги и положила его вдоль папки и книги, – идет от вашего кабинета к закрытой светло-зеленой двери, за которой находится кабинет секретаря Кабинета, которым будет вот это пресс-папье. Эта кофейная чашка будет лестницей к вашему кабинету, это блюдце – мужской туалет, а вот это – мой кабинет, то есть было моим кабинетом, – она поставила пепельницу рядом с папкой, изображавшей рабочий кабинет ПМ.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Рядовой член парламента – (прим. пер.).

2

Премьер-министр – (прим. пер.).

3

Министерство иностранных дел – (прим. пер.).

4

Кейсы красного цвета с замком-шифром предназначены для переноски важных и секретных государственных документов – (прим. пер.).

5

Сэр Арнольд Робинсон – (прим. ред.).

6

Секретарь Кабинета, он же АР – (прим. ред.).

7

В принципе, такую рекомендацию должен давать небольшой комитет, включающий в себя постоянного заместителя канцлера казначейства и главу государственной службы, а на практике ПМ, скорее всего, последует личному совету сэра Арнольда, особенно если последний заверит премьер-министра, что коллеги целиком и полностью его поддерживают – (прим. ред.).

8

Премьер-министр Великобритании (1945-1951). Сформировал лейбористское правительство, организовал систему медицинского страхования, сделал все возможное и даже невозможное для предоставления независимости сначала Индии (1947), а затем и Бирме (1948).

9

Элитный лондонский клуб преимущественно для ученых и писателей. Основан в 1824 г. Буквально означает «храм Афины» – (прим. пер.).

10

«Мандаринами» в Великобритании называют высших государственных чиновников – (прим. пер.).

11

Служба национальной безопасности (контрразведка) Великобритании – (прим. пер.).

12

Бывший Госсекретарь США (прим. пер.).

13

Балаганный аттракцион: надо добраться до самого верха столба, обильно намазанного жиром, чтобы получить приз – (прим. пер.).

14

Центральные графства Великобритании – (прим. пер.).

15

В греческой мифологии два чудовища, жившие по обеим сторонам узкого пролива и губившие проплывающих между ними мореходов; в реальной жизни, как правило, означает «подвергаться опасности и с той, и с другой стороны» – (прим. пер.).

16

Здание ратуши лондонского Сити; известно огромным банкетным залом, в котором устраиваются официальные приемы в особо торжественных случаях; там имеются также картинная галерея и библиотека – (прим. пер.).

17

Объявив о своей отставке, премьер-министр тут же отправился в длительный заграничный вояж. Официально с «визитом доброй воли», а на самом деле чтобы «установить нужные контакты и подзаработать немного денег публичными лекциями и политическими консультациями» – (прим. ред.).

18

Джон Стюарт, маркиз Бут (1713–1792) – шотландский аристократ, первый министр Шотландии в составе Великобритании, менее года бывший британским премьер-министром (май 1762 г. – апрель 1763 г.). Имя используется как нарицательное, свидетельствующее о крайней непопулярности – (прим. пер.).

19

Решающее воздушное сражение над Лондоном 15 сентября 1940 года – (прим. пер.).

20

Город в восточной части Голландии, где в сентябре 1944 г. британские ВВС потерпели сокрушительное поражение – (прим. пер.).

21

Парламентский заместитель министра – (прим. пер.).

22

Высококлассные девушки из секретариата Кабинета – секретарши, машинистки и т.д., работающие в полуподвальной зале, дверь из которой выходит во внутренний садик – (прим. пер.).

23

Джимми Картер – 39-й Президент США. (1977–1981 гт.) – (прим. пер.).

24

Один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона – (прим. пер.).

25

Н.Чемберлен (1869–1940), премьер-министр Великобритании в 1937–1940; консерватор. С 1922 г. многократно входил в правительство. Сторонник политики умиротворения фашистских держав; подписан Мюнхенское соглашение 1938 года. В обстановке военных неудач Великобритании вышел в отставку (май 1940) – (прим. пер.).