# Всеволод Бобров – гений прорыва

Владимир Николаевич Пахомов

Известный спортивный журналист Владимир Пахомов, рассказывает о своем близком друге, легендарном советском футболисте и хоккеисте, а впоследствии и замечательном тренере, Всеволоде Михайловиче Боброве.

Книга иллюстрирована фотографиями.

> 80-летию со дня рождения Всеволода Боброва посвящается

## «На поле памяти народной»

Когда не стало Всеволода Боброва, в некрологе, опубликованном в «Советском спорте», были поэтические строчки, принадлежавшие перу Евгения Евтушенко. Они впервые увидели свет за 10 лет до смерти Боброва на страницах еженедельника «Футбол-Хоккей»:

…и вечно – русский, самородный на поле памяти народной играет Всеволод Бобров.

«Он был из числа тех спортсменов, о которых складывают легенды», – писал «Советский спорт», сообщая о его смерти.

Некоторые цифры весьма красноречиво напоминают, как играл В. Бобров. В 1950 году, играя за ВВС, он забросил в ворота ленинградского «Динамо» 8 шайб, а спустя сезон в одной из игр с той же командой – 10. Во встрече второго круга чемпионата СССР 1949 года с московским «Спартаком» он забросил также 8 шайб, но подряд. Наверное, мог бы добиться в тот вечер и большего, но сказалась давняя травма: из-за нее после второго периода при счете 8:1 ему пришлось покинуть площадку (армейцы тогда победили со счетом 9:2).

В 115 матчах на первенство страны по футболу в 1945–1953 годах В. Бобров забил 97 мячей. В 17 матчах чемпионата 1948 года, принесшего армейцам в первенствах СССР третью победу подряд, на счету этого футболиста оказалось 23 гола. В среднем за встречу – это 1,35 мяча. И эти достижения пока не превзойдены.

За сборную СССР по футболу В. Бобров, будучи ее капитаном, сыграл на Олимпиаде 1952 года всего три раза и забил пять мячей. Нетрудно представить его среднюю результативность в каждой игре. Выше ее нет ни у кого из футболистов, приглашавшихся в главную команду страны!

– Всеволод был гений, – вспоминал однажды о Боброве замечательный футбольный тренер Борис Андреевич Аркадьев. – Я был влюблен в него, как институтка. Совершенная человеческая конструкция. Идеал двигательных навыков. Чудо мышечной координации. Он не думал, не знал, почему надо действовать так, а не иначе. То было наитие. Поистине Всеволод – всем володел. Ему не было равных не только в футболе и хоккее. Он впервые взял в руку ракетку для пинг-понга, и в тот же час ему не стало равных в пинг-понге.

Однажды к корту ЦДКА, где играли теннисисты, подошел Бобров. Он с интересом следил за поединком, а потом попросил разрешения Выйти на корт. И что же? Чуть ли не впервые в жизни стал играть на равных с известным теннисистом.

Примерно такая же история случилась в бассейне. Едва попав к ватерполистам, он повел себя среди них так, словно вода и мяч всегда были его стихией.

Известный тренер по фехтованию Виталий Аркадьев, подготовивший немало чемпионов СССР, Европы, мира, Олимпийских игр, брат близнец Бориса Андреевича, был убежден, что из Боброва вышел бы первоклассный фехтовальщик.

Дважды Герой Советского Союза Борис Волынов рассказывал мне, как однажды космонавты, находясь на отдыхе, увидели на Черном море воднолыжника, искусно мчавшегося за катером. Велико же было удивление Волынова и других летчиков-космонавтов, когда они узнали, что это – Бобров, которому тогда шел 48-й год.

«Бобров жил в спорте, как птица в воздухе» – афоризм Виталия Аркадьева, в 30-х работавшего футбольным тренером (занимался, например, с московской командой мастеров «Буревестник»).

Юрий Зерчанинов и Александр Нилин в книге «Лимит чистого времени» заметили, что общее представление о Боброве немедленно, с энергией сотни эпитетов, вложилось в необыкновенную емкость обыкновенного усечения фамилии до болельщицки-панибратского, однако возвышенного до истории – «Бобер». «И имя, присвоенное ему трибунами, мог вместить, выдохнув его из себя при высшем проявлении связанных с футболом эмоций, все свое знание об игре и самый неискушенный ценитель, и профан, неожиданно просвещенный, неожиданно посвященный в суть самим присутствием в мире Боброва – «Бобра», то есть».

Боброва любовно называли еще «Курносым», в основном за глаза, близкие друзья, кое-кто из партнеров. Известный хоккейный тренер Николай Эпштейн, через всю жизнь пронесший уважение к Боброву как к спортсмену, тренеру, да и просто как к человеку, произнося «Курносый», всегда заметно теплеет.

И все же «Бобер» прижился больше. Когда Всеволод перешел из одной команды Вооруженных Сил (ЦДКА) в другую (ВВС), то зрители, в те времена неодобрительно относившиеся к перемещениям игроков, особенно кумиров, для него не сделали исключения – его появление в форме спортсмена ВВС трибуны встречали, особенно поклонники хоккея, скандированием: «Боб-pa с по-ля! Боб-pa с по-ля!» И никто не кричал: «Курносого с поля!»

## Родом из курносого детства

Антонина Михайловна Боброва, сестра Всеволода, убеждена, что всему хорошему ее младший брат обязан детству и юности, проведенному в Сестрорецке. Сам Всеволод ценил помощь, которую оказали ему в детстве отец и другие старшие члены славной рабочей семьи. Он нежно любил родителей, сестру, брата. Но никто никогда не слышал, чтобы Бобров повел разговор о роли семьи в своей жизни, или вдруг сказал бы, что воспитание спортсмена начинается в семье, ибо он никогда не произносил лозунгов, какими бы важными они ни были. Ему казалось, что даже самые правильные фразы в его устах могут выглядеть пустыми, заезженными. Он умел говорить без громких слов, и это позволяло ему, став тренером, доходить до сердца каждого спортсмена.

Отец Боброва – Михаил Андреевич, был потомственным рабочим на прославленном Путиловском заводе. Несколько раз участвовал в стачках, от призыва в царскую армию спасался дезертирством. В Петрограде встретил Октябрьскую революцию. Спустя два года по состоянию здоровья переехал в Подмосковье, вполне понятно, захватив семью. Но было не до лечения. По призыву столичного пролетариата Бобров отправился в Тамбовскую губернию заниматься продразверсткой.

Перефразируя поэта, можно сказать, что Бобровы учили революцию не по Гегелю. Дети слышали воспоминания родителей о революции, в их рассказах упоминались империалистическая и гражданская войны, разруха, голод, биржи труда, беспризорные, банда Антонова.

Однажды в Островку, это между Сасово и Моршанском, куда Бобровы приехали из Подмосковья, около двух часов дня ворвалась одна из антоновских банд. По малейшему неудовольствию чем-либо, по навету недовольных советской властью, напавшие могли убить каждого, кто попадал в поле зрения, не щадя ни женщин, ни детей. Среди погибших в тот день оказались добрые друзья Бобровых – бухгалтер с женой. Вся вина его была в том, что он вел строгий учет хлебу, отправлявшемуся по всей стране голодающим, в первую очередь детям.

Нетрудно представить, что ждало бы Лидию Дмитриевну с Тосей и Володей (Всеволод еще не родился), узнай головорезы, что привело ее мужа на Тамбовщину Едва антоновцы умчались из Островки, как Лидия Дмитриевна, подхватив детей, пошла в сторону Сасово. Испуганная, оказавшаяся свидетельницей чудовищного разгула бандитов, она стремилась как можно скорее оказаться под защитой советской власти, В пути мать с двумя детьми неожиданно увидела стремительно мчавшихся навстречу ей конников. Она понимала, что второй раз за короткое время судьбе не смилостивиться над ней, но всадники оказались красноармейцами, среди которых был и Михаил Андреевич. Узнав о появлении антоновцев, он, очень встревоженный за жизнь жены и детей, оставшихся в Островке, присоединился к конникам, которым было поручено восстановить порядок, нарушенный бандитами.

Позднее семью Боброва поселили в Моршанске, на окраине которого, неподалеку от лесопильного завода и детского приюта, на берегу Цны, и родился 1 декабря 1922 года Всеволод Бобров.

Из Моршанска Бобровы позднее переехали в Гатчину, потом на станцию Тайцы, а оттуда в Сестрорецк. Михаил Андреевич устроился электриком в один из санаториев, а позднее перешел на завод имени Воскова.

У дома, где жили Бобровы, был большой двор. Здесь зимой заливалась площадка. В порядок ее приводили и взрослые, и дети. Будущему заслуженному мастеру спорта и заслуженному тренеру СССР было 7 лет, когда он с лопатой начал чистить лед. Глядя на взрослых, курносый мальчишка работал всегда усердно. Отговорить его от работы никто не мог.

По соседству с хоккейным полем устраивали ледяную горку для катанья, в заливке которой участвовали все обитатели двора. В теплую пору года во дворе неизменны были всевозможные игры с мячом.

Великодушие считается категорией нравственности, оно не передается по наследству, какими бы великодушными ни были родители. Но великодушие воспитывается ими.

У Лидии Дмитриевны и Михаила Андреевича, замечательных русских людей, была большая родня. Внутри каждого родственного клана считалось в порядке вещей приходить на помощь друг другу, независимо от расстояния, чрезвычайных событий в стране (война, голод, разруха). Помогали советом, дружеским сочувствием, устройством на работу, делили кров. Рады были бы помочь и материально, но не было среди Бобровых или Ермолаевых (девичья фамилия Лидии Дмитриевны) богатеев.

Внутри семьи Бобровых непременной обязанностью считалась забота старших о младших. Тося трогательно помогала Володе, тот в свою очередь души не чаял в братишке, которому со временем достались заботы о Борисе, племяннике Лидии Дмитриевны, перенесшем в войну ленинградскую блокаду, потерявшем родителей и усыновленном Михаилом Андреевичем.

От Лидии Дмитриевны и Михаила Андреевича, их ближайших родственников исходило столько тепла, ласки, что это не могло не сказаться на окружающих, в первую очередь на детях, которые подрастали послушными, прилежными, добрыми.

Бобровы поддерживали у детей любовь к спорту, помогали регулярным занятиям. Михаил Андреевич в юности увлекался футболом, русским хоккеем. Но не всем желающим был открыт путь в спортивные клубы. Руководители одного из них – «Коломяги», считавшегося в Петербурге одним из ведущих, однажды обратились к своим футболистам с призывом: «Будем и впредь заботиться, чтобы семья наша избежала притока нежелательных элементов».

После Октябрьской революции на предприятиях недавние «нежелательные элементы» организовывали спортивные команды. Не стал исключением и завод имени Воскова. Михаил Андреевич играл в хоккей с мячом правым защитником за первую заводскою команду. Его постоянно избирали капитаном.

На стадион, как и все в Сестрорецке, Бобровы шли «болеть» всей семьей. После матча капитан приглашал к себе друзей. К этому времени был готов вкусный обед, потом вместе пили чай с вареньем, играл патефон. Едва хозяйка убирала стол и уходила на кухню, а Тося шла помогать маме мыть посуду, начинался своеобразный разбор матча. Братья внимательно слушали разговор старших.

Традиция после игры собираться с партнерами сохранилась у Бобровых и после того, как Михаил Андреевич закончил играть, с той лишь разницей, что на пироги к Лидии Дмитриевне стали со временем приходить друзья Володи и Севы. Но также за чаем обсуждались перипетии поединков, текли бесконечные рассказы о недавнем матче.

Бобров на всю жизнь сохранил привязанность к мальчишникам, своеобразным послеигровым посиделкам с друзьями. В течение почти трех лет партнеры приходили к нему, особенно после матчей, в 420-й номер гостиницы ЦДКА, где до сентября 1947 года жил Бобров. А потом они стали съезжаться в квартиру № 8 дома около станции метро «Сокол», который молва окрестила генеральским из-за высоких воинских званий многих его жильцов.

Были бы в какой-то мере понятны такие посиделки известных футболистов у Боброва, будь он капитаном. Но избирали на эту роль Федотова, а потом Гринина. А тянулись к Боброву по нескольким причинам. По неписаной традиции на бобровских посиделках шел неофициальный разбор матча. Точка зрения Боброва считалась самой объективной, самой справедливой. Молодым людям, особенно еще не успевшим обзавестись семьей, нравилась обстановка, окружавшая Боброва. После смерти Лидии Дмитриевны обязанности радушной, гостеприимной хозяйки на долгие годы приняла Антонина Михайловна.

Первый капитан сборной СССР по хоккею стал на коньки около девяти лет. Ему достались от брата старые «снегурки». Он прикреплял их к валенкам с помощью шпагата и карандашей, экспроприированных у сестры и брата. Кстати, Всеволод был убежден, что брат играл сильнее его – и в футбол, и в русский хоккей. Наверное, и он смог бы стать известным спортсменом. Но помешала война – Владимира Михайловича тяжело ранило.

Играли братья самодельными клюшками. Делали их по чертежам Володи, не по годам рассудительного, прозванного «головой» не только за умение мастерить клюшки. Избиравшийся, как и отец, капитаном, он подыскивал площадку для тренировок команды, заботился о форме, подбирал соперников. Подросткам нравились золотые Володины руки.

На конском дворе Сестрорецка мальчишки были готовы выполнить любую работу, лишь бы им отдали ненужные дуги, которые распиливались. Получившиеся крюки потом прикрепляли к палкам и плотно обматывали сыромятным ремнем.

Первые в жизни матчи Всеволод провел в кругу семьи, в которой, за исключением Лидии Дмитриевны, все любили играть в хоккей. Глава семьи одерживал легкие победы, но затем, когда подрос младший сын, ему крепко доставалось на льду, и он был вынужден объединиться с неплохо игравшей Тосей. Матчи нередко продолжались до тех пор, пока Лидия Дмитриевна не загоняла хоккеистов на ужин.

Михаил Андреевич старался приучить сыновей к заботливому отношению к хоккейной амуниции. Володя и Сева видели, как отец перед матчем прилаживал клюшку, точил коньки, аккуратно надевал форму, заботливо подготовленную женой. Уроки отца не прошли бесследно. Не было матча, чтобы у Боброва футболка вылезла из трусов, гетры были спущены… После хоккейного матча он прилежно снимал доспехи, коньки, клюшку непременно ставил на положенное место или связывал с запасными. Форму непременно вешал сушить, не забывая при этом посмотреть, нет ли нужды что-либо отремонтировать.

Бобровы – сестра и два брата – увлекались не только подвижными играми. Они хорошо плавали в Финском заливе, который все в Сестрорецке называли морем.

Поддерживая у детей любовь к спорту, Лидия Дмитриевна и Михаил Андреевич очень хотели дать им музыкальное образование. Накопив требуемую сумму, семья купила пианино. К двум мальчуганам и их сестре пригласили педагога. Но уроки музыки оказались для братьев сущей пыткой. Сначала они могли заниматься не больше пятнадцати минут, а затем отказались и от этого. Родителям не составило особого труда убедиться, что достаточных музыкальных способностей у сыновей нет, и они не стали заставлять их садиться за пианино.

Но не только двор с его бесконечными жаркими футбольными или хоккейными встречами звал Всеволода Боброва. Его с детства влекла природа. Из-за любви ко всему живому, растущему, он не стал черствым, холодным человеком, равнодушным к чужому горю.

Худенький парнишка, по росту едва ли не самый маленький среди сверстников, он подолгу пропадал в лесу. Собирал цветы, рано уяснив, какие букеты сохраняются долго, а какие быстро увядают. Ловил птиц, причем главным для него была не ловля, а сам процесс: азарт поимки заставлял быть искусным, смекалистым, требовалось проявлять немалое терпение и выдержку, прежде чем блеснуть взрывной реакцией. Не так ли, много лет спустя, Бобров будет ждать, когда ошибется кто-нибудь из соперников, в первую очередь опекавший его защитник, а он, внешне флегматичный, вроде бы ко всему равнодушный, взорвется и забьет гол?

Пойманную птаху юный птицелов помещал в одну из клеток, изготовлять которые он был мастер, и постоянно ухаживал за нею: регулярно приносил воду, корм, чистил клетку.

Он мог подолгу наблюдать за птичкой, словно стараясь понять ее поведение и доверительно поговорить о чем-то своем. Затаив дыхание, слушал пение, с годами комментируя его, будто научился понимать птичий язык.

Порой взрослые предлагали мальчику монетку на пирожное или мороженое, лишь бы он выпустил птицу на свободу. Паренек в таких случаях поражался взрослым – зачем нужны ему их деньги? Ведь он все равно выпускал пернатых без всякого выкупа. Любопытно, что некоторые птички, выпорхнув на свободу, возвращались к мальчугану, словно ценя его доброту и отодвигая момент окончательного расставания.

Случались и конфликты с родителями. Тут уж, как говорится, ни убавить, ни прибавить: в лес он мог отправиться порой в три часа ночи. Михаилу Андреевичу, к тому времени получившему диплом инженера-инструментальщика по холодной обработке металла и работавшему преподавателем в школе ФЗУ, казалось, что при его служебном положении не годится иметь сына, заядлого птицелова.

На ночь квартира Бобровых запиралась самыми хитроумными запорами, чтобы не убежал младший сын. Но он ухитрялся открыть замок с любым секретом, как бы ни сторожили его родители. Лишь бы в лес за цветами, ягодами, птицами!

Вот так же настойчиво, спустя десятилетия, Всеволод стал прорывать любую защиту, как бы его тщательно ни опекали самые искусные соперники. «„Насквозь" – вот был закон Боброва», – сказал со временем поэт, быть может, и не предполагая, что гений прорыва поступал так еще в детстве и юности, правда, не задумываясь над этим и принося определенные неприятности родителям.

Почти всю жизнь Бобров держал в московской квартире одну-две певчих птички, заботливо ухаживая за ними, прекрасно зная их повадки. Во всяком случае по каким-то только ему известным приметам Всеволод Михайлович определял причину хорошего настроения или грусти пернатых приятелей.

Помимо певчих птичек, Бобров любил голубей, прекрасно разбирался в почтовых, декоративных, спортивных, но никогда не гонял их по крышам. Когда ездил к брату в Косино, тогда на границе с Москвой, захватывал корм для его голубей. Уезжая от Владимира, брал несколько птиц с собой, чтобы с дороги выпустить назад.

По пути от брата Бобров любил заехать на Калитниковский рынок, который москвичи многих поколений называли Птичьим, или просто «Птичкой». Ничего не покупал, хотя и приценялся, заговаривал с продавцами, интересовался, какой корм они сегодня предлагают. Зато к домашним рыбам был равнодушен. Аквариумами, в отличие от клеток, не увлекался, считая, что Место любой рыбы в пруду, реке, море.

Из детства принес Бобров любовь к базарам. Однажды в Минске мы вместе пошли покупать яблоки. Осень выдалась урожайной. Продавцы ведрами предлагали дары садов. Глаза разбегались – на чем остановиться, у кого сделать покупку?

Бобров уверенно шел по яблочным рядам. Он быстро сходился с продавцами – шутил, кого-то незлобно упрекал, уверяя, что плоды не дозрели, кому-то с улыбкой предлагал сбросить цену, поскольку, мол, яблоки с кислинкой. В конце концов мы купили по ведру очень вкусных плодов. Через несколько дней я позвонил Боброву и сказал, что в семье все остались довольны привезенными из Минска яблоками. А он в ответ: «Скажи лучше об этом Михаилу Андреевичу, он у нас мастак яблоки выбирать, выходит, и меня научил…»

Но не только семья влияла на формирование характера Боброва. После семилетки Всеволод поступил в школу ФЗУ. Окончив ее, стал слесарем-инструментальщиком 4-го разряда. В рабочей среде будущий знаменитый спортсмен и тренер встретил немало людей, которые учили не только профессиональному мастерству, но и воспитывали у ребят трудолюбие, скромность. Они были живым воплощением рабочей чести, искреннего уважения, которое приносят золотые руки.

Среди первых наставников Боброву особенно запомнился Первухин. Случалось, что в уютной квартире Боброва, когда он уже стал знаменитым спортсменом, в тесном дружеском кругу заходил разговор о самых дорогих для собравшихся людях – один вспоминал первую учительницу, другой – старшину в армии, а хозяин дома в таких случаях называл Ивана Христофоровича. Видимо, удивительным мастером, замечательным педагогом был этот простой ленинградский рабочий, коль скоро прославленный Бобров пронес к нему любовь через всю жизнь.

Не мог Бобров забыть и токаря высшей квалификации Викторова, с которым каждый в Сестрорецке почитал за честь поздороваться, выслушать совет. У него было четыре сына – Семен, Павел, Владимир и Анатолий, которые трудились вместе с отцом (здесь же на заводе работали также братья Комаровы – Владимир и Иван, Шавыкины – Георгий и Василий). За исключением одного из братьев Викторовых – Семена, имевшего физический недостаток, все они успешно играли в футбол и русский хоккей (особенно преуспел из сестрорецких парней, помимо Боброва, Анатолий Викторов – со временем в составе хоккейной команды ВВС он стал трехкратным чемпионом СССР). Вполне понятно, молодые рабочие тянулись к игрокам своих заводских команд, при этом они не могли не отметить для себя, что их кумиры в спорте вместе с ними каждое утро направлявшиеся к заводской проходной, отлично трудились.

И вот настал день, когда Бобровы провожали Всеволода на настоящий матч – с судьей, при зрителях. Ему было уже 18 лет, и тем не менее родители собрали молодому хоккеисту сверток (чемоданчик считался тогда роскошью) с коньками и лыжным костюмом, в котором тогда выступали участники всех соревнований по русскому хоккею.

…Бобров не успел завоевать широкую популярность – началась война.

Годы, проведенные в славном трудовом коллективе завода имени Воскова, помогли Боброву в Омске, где оказался в начале войны завод, на котором он работал. Спустя много лет капитан сборных СССР по футболу и хоккею вспоминал, что уже на следующий день после прибытия была поставлена задача в кратчайший срок наладить на новом месте выпуск продукции.

Сложные задачи не пугали эвакуированных. Прибывшим всем чем могли помогали общественные организации и жители Омска. Но едва начался монтаж оборудования в цехах пока без крыш, как пошли обильные дожди. Вокруг непролазная грязь. И все же, несмотря на непогоду, смену климата, эвакуированные вместе с омичами работали по четырнадцать, а иногда и больше, часов в сутки.

Люди работали при свете факелов, не хватало жилья – спали прямо в цехах.

– Порой не было смысла ехать домой и возвращаться назад, – рассказывал мне Бобров. – Ночевали, кто на земляном полу, кто на соломе. Впрочем, ночевали – это не то слово: всего два-три часа тревожного сна, и снова на ногах.

Когда намного раньше срока завод дал первую продукцию, ликованию не было границ.

Всеволод сменил специальность, что было у эвакуированных обычным делом. Недавний слесарь-инструментальщик стал сборщиком-механиком в цехе, где изготовлялись артиллерийские прицелы. И ему всегда хотелось, чтобы прицелы, изготовленные в Омске, непременно попали к брату Владимиру, артиллеристу.

В эвакуации Бобровы оказались все вместе – Лидия Дмитриевна вела домашнее хозяйство (позже, здесь же в Омске она умерла), Михаил Андреевич возглавлял ОТК завода, а Антонина Михайловна работала сначала мастером цеха, а потом диспетчером.

Но как ни тяжела была работа, молодежь тянулась к спорту. Для разрядки по 20–30 минут играли в футбол на площадке, расчищенной посередине заводского двора.

В душе молодые рабочие, конечно, понимали, как важен их труд. И все-таки иногда им казалось обидным находиться в тылу. Несколько раз обращался в военкомат и Бобров, пока в августе 1942 года он не получил долгожданную повестку. Но вместо фронта его отправили в военное училище.

Будучи курсантом, Бобров играл в футбол. Приходилось выезжать на матчи и далеко от Омска. Играл он отлично, и слава о нем быстро дошла до Москвы. В какой-то мере этому способствовало то обстоятельство, что в командах эвакуированных в Сибирь предприятий оказалось немало футболистов, до войны выступавших на всесоюзной арене. В. письмах в родные города они рассказывали о появившемся в Омске незаурядном новичке. О курсанте омского училища стало вскоре известно и руководителям армейского спорта.

Примерно в конце 1943 года, когда на фронтах наступил перелом, в Центральном Доме Красной Армии имени Фрунзе начала возобновляться спортивная жизнь, нарушенная нападением фашистов. Отдел спорта ЦДКА в то время возглавлял Дмитрий Васильев, один из первых в стране заслуженных мастеров спорта. Прекрасный лыжник, неоднократный чемпион СССР, он хорошо знал приказ Реввоенсовета СССР № 6 от 10 января 1934 года. Начальнику ЦДКА предписывалось создавать у себя всеармейские сборные команды по важнейшим видам спорта и готовить их к выступлениям в первенствах страны. Приказ требовал «не только образцовой организации физической культуры, но и высших технических результатов по всем видам спорта».

Вполне понятно, что в суровые военные времена начальнику ЦДКА и отделу спорта было не до создания армейских команд и подготовки спортсменов высокого класса. Но стоило измениться обстановке – на фронтах, как известный приказ Реввоенсовета СССР приобрел былую актуальность. Отдел спорта ЦДКА усиленно занимался поиском в частях и военных учебных заведениях талантливых спортсменов для лучшей армейской команды. Не остался без внимания и сигнал о мастерстве Боброва, выпускнике Омского интендантского училища.

Боброва, вызванного в Москву, встретил на вокзале Яков Цигель. Его хорошо знали футболисты и хоккеисты нескольких поколений. Он работал в разное время администратором, тренером команд, выполнял отдельные поручения спортивных работников. На встречу с Бобровым он приехал как служащий части генерала Василькевича.

Поздоровались. Бобров заметил встретившему, что ему, выпускнику Омского интендантского училища, велено прибыть в распоряжение Главного политуправления Красной Армии. Спросил как туда проехать.

– О твоих голах в Сибири все в Москве наслышаны, – заметил Яков Исаакович. – Тебя хотят направить в ЦДКА. А пока давай Поедем к нам, к Василькевичу. В ЦДКА ты еще успеешь. Но сейчас в состав тебе не пробиться. В команду пришел тренером Аркадьев из «Динамо». Пока он разберется что к чему, и на тебя, наконец, обратит внимание, знаешь сколько времени пройдет! Неужели хочется на скамейке запасных сидеть? А в команде авиаучилища – не слышал о такой? – недобор. Так что, давай прямо поедем к Виктору Эдуардовичу, мужик толковый, ждет нас…

Бобров, в ту пору не очень разбиравшийся в структуре армейского спорта, не видел никакой разницы, за какую команду Вооруженных Сил ему следует играть. Недолго думая, он отправился с Цигелем к Василькевичу, а спустя некоторое время появился на поле в составе команды авиаучилища, встречавшейся с «Динамо-2».

Впервые представители 1-го Московского Краснознаменного военного авиационно-технического училища – курсанты и преподаватели – появились на футбольных и хоккейных полях столицы еще накануне войны. В войну они участвовали в московских соревнованиях как «команда Василькевича», а затем, к моменту приезда Боброва в Москву, это была уже «команда авиаучилища».

В день своего дебюта прибывший в Москву Бобров, выступая в роли центрального нападающего, забил на стадионе «Динамо» два гола. На новичка обратил внимание «Красный спорт». В заметке за подписью Юр. Ваньята говорилось, что «это, бесспорно, игрок с большим спортивным будущим».

Скромная информация в спортивной газете привела к очередной перемене в судьбе Боброва. «Как это так? – удивились в ГлавПУРе, – почему Бобров играет за авиаучилище, а не за ЦДКА?» Василькевичу после этого крепко досталось, и он был вынужден отпустить нового футболиста, успевшего провести три матча в футболке авиаучилища.

Бобров оказался в ЦДКА. Но футбольный сезон уже закончился, и предстать перед Аркадьевым он поэтому не успел. Почти все армейские футболисты, как, впрочем, и игроки других команд, в то время зимой увлекались русским хоккеем. С наступлением заморозков начинались тренировки, первые товарищеские матчи. За будущими партнерами потянулся и Всеволод. Занимался он с большой охотой, чувствовалось, он соскучился по игре, хорошо знакомой с детства.

Так что перед поклонниками ЦДКА Бобров появился впервые в составе команды по русскому хоккею, или бенди, как еще тогда говорили. С его приходом мощь команды ЦДКА заметно возросла. Армейцы вышли в финал розыгрыша кубка СССР, где встретились с командой авиаучилища. Всеволод увидел среди соперников немало тех, с кем он успел познакомиться после приезда в Москву и с кем провел три матча на футбольных полях. Но это обстоятельство не огорчало, а, скорее, подзадоривало Боброва. Когда он выходил на любую спортивную площадку, ему было безразлично, кто оказывался перед ним – отец, брат, лучший друг, – он против любого соперника играл с полной отдачей сил, и чем лучше Всеволод знал соперников, тем азартней становился он в борьбе. Вот и в том финальном матче Бобров не делал никак поблажек недавним партнерам в футболе. Именно он забил решающий мяч, команда ЦДКА победила со счетом 2:1. Закончив хоккейный сезон, футболисты команд мастеров, включая армейцев, приступили к тренировкам в зале. Вот тогда впервые Аркадьев в футболке ЦДКА увидел Боброва о голах которого в русском хоккее, а главное, о его мастерстве, уже вовсю шла слава. Видимо, поэтому на склоне лет Борис Андреевич в одной из бесед сказал, что Бобров попал к нему в ЦДКА как хоккеист, явно забыв, как Всеволода, направлявшегося в Центральный Дом Красной Армии, перехватил Цигель, из-за чего будущий любимец Аркадьева не смог провести концовку футбольного сезона 44-го года в армейской команде.

Едва увидев, как Бобров занимается в зале, Аркадьев понял, что встретился с великим спортсменом.

Чемпионат СССР 1945 года стартовал 13 мая, а 19 мая команда ЦДКА встретилась с московским «Локомотивом». У зрителей, собравшихся на стадионе «Сталинец», исход матча не вызывал сомнения (на поле вышли далеко не равные по силам соперники – армейцы завершат чемпионат на втором месте, выиграют Кубок СССР, а железнодорожники окажутся в таблице на 12-м последнем месте). Многие болельщики ЦДКА пришли лишний раз полюбоваться эффектными голами любимцев, прежде всего Федотова, редко уходившего с поля без гола. Вот и в тот день он дважды поразил ворота соперников. Но матчу было суждено войти в историю по другой причине (игры, в которых Федотов забивал по два мяча, не были редкостью).

Примерно за 15 минут до конца матча при счете 4:1 в пользу ЦДКА зрители увидели, как высокий курносый парень с челкой поднялся со скамейки за воротами армейцев (до мая 1947 г., когда по ходу матча сталинградского «Трактора» с ВВС в игру вмешался тренер летчиков Анатолий Тарасов, которому не понравилось одно из решений арбитров; тренеры, врач и запасные игроки неизменно сидели за воротами своей команды). Никто, кроме вратаря Никанорова, не слышал, как Аркадьев незадолго до этого сказал: «Бобров, попрыгайте. Будете менять Щербатенко».

Боброву в тот миг голос тренера показался до обидного спокойным, а потому захотелось в ответ попросить выпустить его в другой раз. Это не был испуг перед первым в жизни выходом на поле, на котором играют мастера. Душевный, мягкий человек опасался, как бы из-за его появления не поломалась бы так хорошо сложившаяся игра.

Но Боброву повезло. И в том, что он попал под опеку мудрого тренера, и в том, что он оказался среди удивительно симпатичных больших мастеров, умевших поддержать толкового новичка. Раз-другой Бобров, выйдя на поле, ошибся. Но партнеры сделали вид, что ничего не произошло. Более Того. Вскоре новенькому последовал пас от Федотова, затем две прекрасные передачи сделал ему Николаев, заботливо перемещался рядом по полю Демин.

Бобров понял, что партнеры повели игру на него. Это было то, что надо, ведь прорыв всегда был его стихией. И новичок начал таранить оборону «Локомотива». С момента его выхода на поле прошло всего пять минут, когда он забил гол с великолепной подачи Федотова.

В то время футбол был немыслим без персональной опеки. Правые защитники, например, играли против левых крайних нападающих соперника, левые полузащитники против правых инсайдов и т. д., иначе говоря, каждый игрок имел своего персонального «опекуна». К Щербатенко железнодорожники прикрепили Николая Эпштейна, известного затем по работе с хоккеистами Воскресенского «Химика». Пожалуй, это был единственный игрок в «Локомотиве», к которому в тот день невозможны были претензии. С «опекой» Щербатенко, футболиста несколько медлительного, правда обладавшего сильным ударом с левой ноги, Эпштейн вполне справился. Поэтому, когда на поле вышел Бобров, «Локомотив» никаких перестановок не сделал.

Между тем Эпштейн сразу почувствовал, что незнакомый парень намного подвижней Щербатенко. Но это обстоятельство поначалу никого в «Локомотиве» не насторожило. Велик ли прок из того, что новичок стремительно перемещается по полю?! Ведь и внешне видно, что он моложе 25-летнего Эпштейна, да и вышел со свежими силами. Побегает, побегает и устанет. Лишь когда Бобров забил гол, «Локомотив» забеспокоился и выделил Эпштейну подмогу. Но куда там! Бобров, теперь уже с подачи Николаева, снова отличился, ухитрившись перед этим на скорости обвести одного за другим трех соперников. Эпштейн посчитал гол на своей совести.

Могли ли соперники армейцев в той игре, зрители, работники уютного стадиона в березовой роще, симпатии к которому Бобров сохранил на всю жизнь, предполагать, что они – первые свидетели дебюта в большом спорте самого, наверное, талантливого советского футболиста и хоккеиста. Шла вторая неделя после салюта Победы…

«Сталинец» считался в ту пору далеким от центра стадионом, ибо от него было рукой подать до тогдашней границы Москвы. Болельщики, отправляясь на этот стадион, ехали на метро до «Сокольников», потом на трамвае их путь лежал по Стромынке, далее через Преображенскую площадь по Большой Черкизовской улице, посередине которой лежала полоса чахлого сквера. Потом трамвай сворачивал влево, а болельщики шли по Большой Черкизовской дальше, через небольшую плотину, мимо заболоченных прудов, на месте которых со временем появилось искусственное озеро с кинотеатром «Севастополь» на берегу.

Несмотря на отдаленность от центра, стадион в Черкизове любили и футболисты, и зрители. Его трибуны вплотную подходили к футбольному полю. «Сталинец» открывал сезон раньше динамовцев, которым поручалось проведение более значительных матчей.

Хотя машин в первое послевоенное время в Москве было мало, но на улице Горького и Ленинградском шоссе всякий раз возникали пробки, когда на стадионе «Динамо» предстоял футбольный матч. Плотным потоком растекались болельщики из двух вестибюлей станции метро «Динамо», а сотни людей, которым не достался билет, терпеливо стояли у ограды динамовского комплекса, прислушиваясь к шуму переполненных трибун и словно переживая заодно с владельцами билетов.

А какие тогда болельщики приходили на трибуны «Динамо»! Генералы, руководившие взятием Берлина, офицеры, начинавшие войну рядовыми, бывшие солдаты в застиранных гимнастерках с орденами Славы и медалями «За отвагу» или «За боевые заслуги». А сколько зрителей было на костылях!

Люди, прошедшие войну, познавшие за неполных четыре года столько, что хватило бы в иное время на долю нескольких поколений, приходя на стадион, символ мирной жизни, любовались молодостью, порывом, жизнелюбием. Пожалуй, никогда еще у нас в спорте, в том числе и в футболе, не появлялось столько ослепительных самородков, как в первое послевоенное лето, словно восполняя тяжелые людские потери. В сезоне победного года впервые заиграли у московских динамовцев Хомич и Карцев.

Впервые появился Бобров, установив рекорд, державшийся несколько лет, – в чемпионате СССР 1945 года он забил 24 мяча. В каждом из двух матчей второго круга дебютант поражал ворота соперников один-два раза. Затем начался розыгрыш Кубка СССР и Бобров в пяти играх отличился шесть раз (с «Зенитом» четырежды).

Вчерашние фронтовики с восхищением смотрели на неудержимые прорывы Боброва. Защитники нещадно лупили его по ногам, хватали за футболку, а он все же убегал от них, чтобы забить мяч. Этот дерзкий нападающий со своими 30 голами в сезоне, в глазах зрителей, олицетворял отвагу русских парней, которые шли с гранатой на танк, закрывали амбразуру вражеского дота, выносили под свист фашистских пуль немецкого ребенка, оказавшегося на нейтральной полосе, поднимали красный стяг над рейхстагом.

Боброва трибуны сразу полюбили, он вызывал симпатии не только игрой. Нравилась его внешность: высокий, плечистый русский парень, курносый, со стрижкой под «бокс», популярной у бывших воинов. Он никогда не грубил, и это тоже нравилось. Единственный раз Боброва удалили с поля 3 июня 45-го года во встрече с «Зенитом». Видимо, тогда он что-то сказал арбитру Николаю Латышеву, который потом всегда категорично заявлял: «Я никогда не удалял Боброва». Но вот однажды, во время встречи ветеранов футбола с болельщиками в киноконцертном зале «София», Всеволод, слушая выступление Латышева, тихо произнес соседу: «Выгнал ведь, такой-сякой меня однажды с поля».

Был еще один секрет популярности Боброва – он играл за команду, представлявшую Красную Армию. Тогда, в 45-м, была особая любовь к Вооруженным Силам.

Днем 9 мая 1945 года я был на Красной площади, от края до края заполненной народом. Есть снимок, сделанный там, ставший едва ли не хрестоматийным: над толпой ликующих москвичей взлетает военный. Отчетливо помню, как в разных местах Красной площади качали офицеров. А вот наград у них не помню. Быть может, их вообще не было, или они были, но очень скромные, неприметные, а потому мне не запомнившиеся. Наверняка, в тот день на Красной площади не оказалось ни одной знаменитости из участников войны, а откуда им было взяться, если с момента объявления об окончании войны прошло всего несколько часов. Еще кое-где в Европе гремели пушки – Красная Армия добивала гитлеровцев, не желавших признавать капитуляцию Германии, спешила в Прагу на помощь жителям восставшего города.

Но москвичам было совершенно безразлично, кто в этот день в военной форме оказался на Красной площади. В любом человеке с погонами они видели участника самой тяжелой в истории войны, одного из славных победителей.

Команда ЦДКА, за которую стал играть Бобров, тоже относилась к победителям. Правда, ее игроки, за редким исключением, не были на переднем крае, но в самые тяжелые месяцы 41-го они охраняли наркомат обороны, Генеральный штаб. Футболистов ЦДКА на трибунах окрестили «командой лейтенантов». После окончания войны лишь Федотов имел звание капитана, остальные были младшими лейтенантами, как, например, Бобров, лейтенантами или старшими лейтенантами. Они играли в красных футболках со звездочкой, что нравилось вчерашнему воину.

Писатель Василий Аксенов вспоминал: «Самым, конечно, любимым был лейтенант Сева Бобров, который на футболе мог метров с двадцати, перевернувшись через себя, вбить «дулю» в «девяточку», ну, а на хоккее, заложив неповторимый вираж за воротами, влеплял шайбу вратарю прямо «под очко». Да и внешностью молодой человек обладал располагающей: бритый затылок, чубчик на лбу, квадратная, наша, русская ряшка, застенчиво-нахальная улыбочка: Сева такой!».

А когда закончился сезон, Боброва из «команды лейтенантов», завоевавшей Кубок СССР, откомандировали в команду московского «Динамо» – чемпионы СССР отправлялись на родину футбола.

## Самый модный цвет в футболе

Духовный подъем победителей обязывал динамовцев выступить с честью. Но никто ничего конкретного не знал о будущих соперниках. Таинственным в то время представлялся весь зарубежный футбол, не только английский. Правда, первые контакты наших и зарубежных спортсменов начались уже в первые годы существования советского государства, но до войны мы встречались лишь с рабочими клубами. Иных соперников у нас и не могло быть, поскольку советских спортсменов не признавала ни одна из международных федераций. Любому спортсмену или клубу, который осмелился бы встретиться с нами, грозило строгое наказание вплоть до пожизненной дисквалификации.

То, что англичане первыми прорвали блокаду вокруг нашего спорта и пригласили советских футболистов провести четыре игры еще до принятия тогдашней секции футбола СССР в международную федерацию, было неслучайно. В первую очередь, сказались всемирно-исторические победы Красной Армии, разгромившей фашизм и освободившей народы Европы, включая английский, от нацистского порабощения.

В Англии преклонялись перед Советскими Вооруженными Силами. Сталинград, жителям которого в свое время король Георг VI подарил большой двуручный меч с инкрустированными ножнами, выкованный самыми опытными, потомственными английскими оружейниками, стал на Британских островах символом стойкости, мужества. В Англии с удовлетворением отмечали, что фельдмаршал Монтгомери после окончания войны был награжден советским полководческим орденом Победы. Первые демобилизованные из британской Рейнской армии тепло рассказывали о своих встречах с советскими воинами.

Англия, одна из стран антигитлеровской коалиции, стремилась играть активную роль в устройстве послевоенного мира. Английские дипломаты вместе с представителями Советского Союза, США и Китая на конференции в Думбартон-Оксе в 1944 году участвовали в разработке Устава ООН, который вступил в силу 24 октября 1945 года.

Правительство консерваторов и сменивших их летом 1945 года лейбористов не могло не считаться с преобладавшим не только в Англии, но и во всем мире настроением навсегда искоренить фашизм. С Лондоном связаны два события в истории международного молодежного движения. Здесь в 1942 году был образован Всемирный совет молодежи, а 7 ноября 1945 года Всемирная конференция (окончание ее работы совпало с прибытием московских динамовцев) провозгласила создание Всемирной федерации демократической молодежи.

Тогда в английской столице собрались 437 делегатов и 148 обозревателей, представлявших студенческие, скаутские, а также спортивные, религиозные, кооперативные, профсоюзные, политические и культурные организации молодежи 63 стран, включая 60 посланцев Советского Союза во главе с секретарем ЦК ВЛКСМ Николаем Михайловым.

Никто не испытал трудностей с получением въездных виз. Не возражали в английском правительстве и против прибытия советских футболистов. На Британских островах после победоносного окончания войны мечтали завоевать авторитет не только за столом международных переговоров или в залах конгрессов.

Если прежде контакты с советскими футболистами могли закончиться для их соперников дисквалификацией со стороны Международной федерации футбола, то в 1945 году англичанам уже не угрожало никакое наказание. Европа была разрушена войной, спортивная жизнь только начинала возрождаться, международные федерации, в том числе футбольная, существовали, скорее, на бумаге – за шесть военных лет кто-то из функционеров умер, кто-то погиб на фронте или под бомбежкой, в фашистских концлагерях или застенках.

Англичане приглашали играть в футбол союзников по войне – представителей страны, имевшей ставшую легендарной Красную Армию. Вот почему стало реальным невозможное еще несколько лет назад: футболисты, не входившие в ФИФА, ехали играть на родину футбола.

Наверное, никогда футбол не был у нас таким явлением национального человеческого духа, как в 45-м. Подобно тому, как родители заботливо собирают ребенка в первый класс, а потом внимательно осматривают, ладно ли сидит одежда, все ли необходимое взято в школу, хорошо ли прилажен ранец, красив ли букет цветов, так и динамовцев отправляли в дорогу, стараясь все предусмотреть и ничего не забыть.

Поначалу отъезжающих беспокоил внешний вид – какой костюм надеть, чтобы не посрамить соотечественников? Сейчас такой вопрос может вызвать удивление, а тогда он был вполне уместен, если учитывать жизнь в стране, только приступившей к залечиванию ран, оставленных войной. Всех нарядили в добротные одинаковые пальто и костюмы одного и того же цвета. Все надели модные шляпы. А потом долгие годы не только спортсмены, но и выезжавшие за рубеж в командировки деятели искусства, науки, а позднее – на учебу и студенты (в их числе со временем оказался и автор этих строк), могли за счет государства одеваться нарядно, красиво. Вдумаемся в тот факт: еще лежали руины после самой тяжелой в истории человечества войны, а страна проявляла заботу о том, чтобы ее сыновья и дочери, оказавшись за границей, не чувствовали себя бедными родственниками.

В своих костюмах динамовцы хорошо смотрелись, выглядели среди англичан, пожалуй, даже респектабельно. Постепенно наши футболисты настолько привыкли носить шляпы, что им порой казалось неловко появиться на улице без головных уборов. На снимке, которому редакция журнала «Смена» отвела почти разворот, были запечатлены динамовцы, кормящие голубей на Трафальгар-сквере. На головах у всех – шляпы. По внешнему виду, если не знать, кто изображен на фото, можно сказать, что это – дипломаты, вышедшие на прогулку в центре Лондона.

Из-за тяжелого продовольственного положения, сложившегося в Англии после войны, решили все заботы о завтраках, обедах и ужинах динамовцев возложить на повара советского посольства Сергея Горева. Для делегации почти в 30 человек, гостившей в Англии около месяца, потребовалось немало продуктов, которые регулярно доставлялись теми же двумя советскими самолетами, на которых москвичи перелетели из заснеженной Москвы в теплую лондонскую осень с посадкой в Берлине. Поэтому московские футболисты никогда не испытывали трудностей с потреблением мяса, овощей, фруктов.

В этой связи вспоминается случай, о котором мне рассказал Константин Андрианов, возглавлявший нашу футбольную делегацию в Англии. Во время одного из приемов мэр Лондона, когда подали кофе, полез в карманчик для часов и к удивлению гостей достал пакетик с сахарином, отсыпал немного в поданный несладкий напиток и тщательно убрал остаток. Видимо, для следующего приема. Для простых англичан кофе, да еще с сахарином, считался роскошью…

Динамовцы, собравшиеся, как тогда было в обычае, улетать с Центрального аэродрома, расположенного недалеко от их стадиона, несколько удивились, когда им сказали, что они полетят из Внукова. Тамошний аэродром тогда был мало известен. Это сюда в 61-м прибудет Юрий Гагарин. Прежде чем проследовать на Красную площадь на торжественную встречу с москвичами, он по ковровой дорожке внуковского аэродрома направится к первым лицам государства, чтобы доложить об успешном полете в космос, первом в истории.

Мелочей при сборах динамовцев в дорогу не было. Вроде не имело особого значения, кто поведет воздушный отряд, которому предстояло перебросить динамовцев в Англию, но тем не менее возглавить полет поручили опытнейшему летчику – Алексею Семенкову гвардии полковнику, кавалеру 14 государственных наград, командиру подразделения международных воздушных линий, в будущем первому заместителю министра гражданской авиации СССР, Герою России. На редкость скромный человек, он мало рассказывал динамовцам о себе, все больше говорил о своих летчиках. Каждый из них к тому времени преодолел расстояние, равное 50 рейсам на Луну и обратно. Алексей Иванович умолчал, что в 45-м году это он доставил в Москву Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

Тренер Михаил Якушин, дотошный до всего что касалось команды, интересовался, как она доберется до аэродрома. «Это недалеко от Москвы, – рассказывал Семенков. – Дорога из города хорошая, ровная, только в одном месте она резко пойдет вниз, не успеете прийти в себя, как так же быстро она поднимется вверх. Словно на самолете, потом направо повернете, а там до летного поля рукой подать».

Динамовцам по пути в Лондон и обратно запомнились посадки в Берлине. Город был полностью разрушен. В Клейст-парке чудом сохранилось здание, в котором год назад судили участников покушения на Гитлера, а теперь три раза в неделю собирался Контрольный совет с участием представителей четырех союзных держав.

На Александер-плац не было ни одного целого здания. По Унтер-ден-Линден мимо здания советского посольства, в которое возвратятся наши дипломаты в октябре 1949 года после провозглашения ГДР, шла узкоколейка. По ней берлинцы тащили вагонетки с щебнем, мусором, остатками зданий. Двигались велосипеды, бесконечные тележки. На окраине города было не так оживленно.

В городе уже работала «подземка». Конечно, ни о каком сравнении с московским метро не могло быть и речи. Из-за многочисленных разрушений поезда ходили редко, местами они бежали под открытым небом: перекрытия уничтожила война.

…Англия встретила советских футболистов с повышенным интересом. Предлагая при встрече традиционный крепкий чай с молоком, англичане с интересом присматривались к гостям. Что за игроков прислали русские, союзники в недавней войне?

Узнав, что Хомич – токарь, Бесков – слесарь, Семичастный – техник-строитель, а Блинков – инструктор физкультуры, обозреватель газеты «Санди экспресс» Поль Ирвин писал: «Все, что я хочу – это просить знатоков футбола не ожидать от русских слишком многого, когда они встретятся с «Челси». Московское «Динамо» возносят слишком высоко. Игроки этой команды просто неплохие любители, рабочие, которые ездят на игру ночью, используя свободное время».

После встречи в аэропорту москвичи неожиданно столкнулись с первыми трудностями на британской земле. Организаторы турне не удосужились заблаговременно заказать номера в одной из лондонских гостиниц. Отели были переполнены: гостиничному хозяйству фашистские бомбардировки нанесли большой урон. Находились небольшие номера в маленьких гостиницах, но разместить всю делегацию в одном месте англичане на первых порах не смогли. Наконец, гостям предложили огромные комнаты.

– Это были самые настоящие казармы, – вспоминал позднее Якушин. – Пока искали ключи, я заглянул в большую замочную скважину. Вижу – в ряд стоят железные койки. Мне сразу стало ясно, что жить в таком помещении мы не можем. Об этом я тут же сказал сопровождавшим нас после встречи в аэропорту. Им ничего не оставалось, как предложить поехать дальше. В конце концов динамовцы разместились в «Империал-отеле», но до этого им пришлось изрядно помотаться по Лондону в поисках крыши над головой.

За каждым шагом московских футболистов внимательно следили газеты. Одна из них – «Ивнинг ньюс» – сразу отреагировала репликой по поводу мытарств динамовцев: «28 русских спрашивают Лондон: „Где мы будем сегодня спать?" Едва вышла газета, как в наше посольство стали звонить рядовые лондонцы. Извиняясь за руководителей национальной федерации, не сумевших организовать размещение гостей, они предлагали принять московских футболистов у себя дома.

Нашлись газеты, которые после прибытия футболистов «Динамо» стремились найти факты, рассчитанные привлечь внимание неискушенных в футболе людей, потчевали читателей развесистой «клюквой». «Дейли мейл» однажды сообщила: «Сегодня у советских динамовцев перерыв для водки и икры. Молчаливые русские футболисты будут петь под дикие, надоедливые звуки балалайки и кричать «ура!» или другие слова, выражая свой восторг». Эта газета попалась москвичам на глаза, когда они уходили в один из лондонских театров…

Руководители «Челси» незадолго до приезда динамовцев пригласили трех игроков, включая Лаутона из «Эвертона», которого тогда в Англии называли иногда лучшим в стране нападающим. Вместо двух футболистов, получивших травмы в недавнем матче с «Бирмингемом», играли двое из «Фулхэма». Один из них, Бакуцци, ухитрился сыграть против москвичей дважды – сначала он предстал в футболке «Челси», а затем как игрок «Арсенала». Всего же в составе «Челси» против динамовцев на поле вышли игроки, еще недавно выступавшие за четыре других клуба. Переходы футболистов в команды, с которыми динамовцы собирались помериться силами, сопровождались контрактами на невиданные прежде суммы. Так, приглашение только одного Лаутона обошлось хозяевам «Челси» в 14 тысяч фунтов стерлингов.

На родине футбола еще никогда не видели, как русские играют в национальную игру англичан. Но все трезво мыслящие на Британских островах понимали, что русские не должны, не смогут в год окончания войны, в год триумфа их военного искусства прислать слабую футбольную команду.

За сутки до игры «Челси» – «Динамо» все места для сидения ценой в полфунта стерлингов на стадионе «Стамфорд-бридж» были распроданы, а в день матча стоимость билета на черном рынке подскочила до 30 фунтов. Уже с 9 часов утра, хотя матч начинался в 14.30, трибуны стали заполняться. Некоторые зрители перелезли через барьер, чтобы расположиться прямо на траве, позади ворот, вдоль лицевых линий, из-за чего по ходу игры, когда дело доходило до угловых, полисменам приходилось расчищать площадку у угловой отметки.

Давно лондонское метро не работало с такой нагрузкой, как в день матча «Челси» – «Динамо». В вагонах из-за тесноты вполне можно было задохнуться. Пассажирам, которым предстояло выйти, не доезжая до стадиона, не удавалось это сделать – настолько плотной была масса болельщиков. В ответ на возмущение застрявших раздавалось: «Кому не нужно на футбол, просим нам не мешать!»

Машин, автобусов, велосипедов, доставивших зрителей на матч, оказалось так много, что все обширные стоянки оказались переполненными. Тогда владельцы домов, расположенных вблизи стадиона, за плату стали принимать на хранение велосипеды или разрешали, тоже за плату, оставлять машины в палисадниках.

В Англии до прибытия москвичей никто не появлялся на матче с цветами, но динамовцы нарушили традицию и на матч с «Челси» вышли с большими букетами. Поначалу зрители с недоумением смотрели на гостей, но когда москвичи протянули цветы соперникам, на стадионе возникла овация. А перед следующей игрой с «Кардифф-Сити» по ходу предматчевого короткого церемониала в центральном круге вовсю замелькали цветы, которыми обменялись соперники. А местные футболисты дополнительно преподнесли каждому динамовцу шахтерскую лампочку.

В Англии динамовцы получили в целом восторженную прессу, восхищение искушенных в футболе болельщиков, но, думается, завоевывать симпатии англичан они начали еще до первого удара по мячу. Прежде всего не остались без внимания цветы соперникам-футболистам «Челси».

В наше время спортсмены начинают путешествовать, встречаться с зарубежными соперниками очень рано, в составах детских, юношеских, юниорских команд, о чем тогдашние поколения наших соотечественников и мечтать не могли. К зрелому возрасту за плечами нынешних спортсменов насчитывается немало выступлений в ответственных турнирах в чужих странах, проделан путь в тысячи и тысячи километров.

Сейчас спортсмены рано познают вкус заморских яств, они умеют держаться на приемах у королей и миллионеров, им не страшен град вопросов на пресс-конференциях со стороны самых задиристых, а порой и бестактных журналистов. Словом, посланцы нашего спорта не робеют, оказавшись на соревнованиях за рубежом. Все вроде заранее учтено, взвешено, предусмотрено ратью научных работников, психологов, методистов, тренеров для успешного выступления наших посланцев на международной арене. Но увы! Сколько раз наши спортсмены терпели и терпят досадные поражения.

Чем только ни объясняются неудачи – непривычной обстановкой, трудными климатическими условиями, невозможностью проводить в гостях полноценный тренировочный процесс, а чаще всего предвзятым, необъективным судейством. Послушаешь, прочитаешь иной рассказ о поездке и диву даешься, сколько же существует факторов, которые могут привести к поражению!

По-человечески нетрудно понять людей, которые были руководителями какой-либо спортивной делегации, неудачно выступавшей за рубежом. Хочется верить в искренность их рассказов, даже посочувствовать. А каково было тем, кто впервые представлял нашу страну на чемпионатах мира или Европы в первые послевоенные годы, скажем, легкоатлетам, штангистам, участникам футбольных турне. Вот уж кому, действительно, было трудно. В 1945 году почти все игроки московского «Динамо» впервые попали за рубеж. И сразу – на родину футбола.

Первый матч проходил в непривычной для динамовцев обстановке. Треск трещоток, начавшийся едва ли не с первым свистком судьи, продолжался все 90 минут. Необычно было слышать в сопровождении гвардейского оркестра исполнение гимна «Правь, Британия, морями!», своеобразным хором из нескольких десятков тысяч человек. Пели не только зрители на трибунах, но и поклонники футбола, разместившиеся на крышах близлежащих домов, расположившиеся, привязавшись ремнями, на рекламных щитах и фонарных столбах.

В первом тайме динамовцы показали игру, про которую англичане говорят – «плохая удача». Они вроде бы ни в чем не уступали соперникам – ни в розыгрыше комбинаций, ни в борьбе за мяч, более того, они имели шансов для взятия ворот не меньше, чем футболисты «Челси». Не случайно корреспондент Ассошиэйтед Пресс по ходу первого тайма при счете 2:0 в пользу англичан передавал, что динамовцы, несмотря на пропущенные мячи, выглядели равными большинству первоклассных команд Англии.

Восторгу зрителей, казалось, не было предела. Один болельщик на радостях после первого мяча, забитого москвичам, провалился через стеклянную крышу, повисшую над одной из трибун, правда, благополучно (оказалось, что это был фронтовик, не раз в войну прыгавший с большой высоты), а вот 13 болельщиков в тот день в давке пострадали.

Бобров поначалу не мог найти свою игру. Он не использовал хорошую передачу от Архангельского, специально приглашенного москвичами из Ленинграда, – в выгодном положении позволил одному из соперников выбить мяч из-под ноги. В другом эпизоде остался один на один с вратарем Вудли. Сколько раз он умел до этого выманивать голкипера навстречу и посылать мимо него мяч в ворота, а тут он примерно с восьми метров ударил выше планки.

И как это бывает, один-другой промах лидера расстраивает его партнеров. Леонид Соловьев, всегда считавшийся отменным пенальтистом «Динамо», если не считать его промаха за месяц до этого в финальном матче на Кубок СССР против ЦДКА, когда он не использовал порученный ему 11-метровый удар, промахивается теперь и в Лондоне. Как и в октябрьском поединке с армейцами, он в матче с «Челси» попадает в штангу.

На 67-й минуте Карцев наконец забил первый ответный мяч; через четыре минуты Архангельский сравнял счет. После этого на поле устремился какой-то зритель в длиннополом желтом пальто. Он решительно догнал Карцева, пожал ему руку, а потом, весь сияя, удалился на трибуну, с которой выбежал, в гущу болельщиков. В то же время в одном из секторов появился советский флаг, которым начала размахивать группа англичан.

При счете 2:2 трибуны начали скандировать: «Лау-тон! Лау-тон!», «Фор-тен-тау-зенд, фор-тен-тау-зенд», напоминая знаменитости, сколько фунтов стерлингов заплатил клуб «Челси» «Эвертону» за то, чтобы Лаутон сменил одну футболку на другую.

Надо отдать должное известному нападающему – он честно отрабатывал хлеб у новых хозяев. За восемь минут до финального свистка англичанина Клерка, кстати, отлично проведшего матч, Лаутон головой забил третий гол.

Подобно тому, как в суровую военную пору, едва раздавались позывные московского радио, все в нашей стране стремились услышать сообщение Советского информбюро или приказ Верховного Главнокомандующего, так в ноябре 1945 года приникали к черным тарелкам репродукторов, чтобы не прозевать очередную передачу из Англии.

Репортажи вел Вадим Синявский. Его популярность в первое послевоенное время была потрясающей. Но мало кто знал, что он – участник битвы за Москву и обороны Севастополя, во время которой получил ранение в глаз. Его голос звучал из Сталинграда и с Курской дуги, из освобожденных от гитлеровцев городов Прибалтики и от белорусских партизан. Он рассказывал о знаменитом параде на Красной площади 7 ноября 1941 года, присутствовал при капитуляции Паулюса, в составе большой группы писателей и журналистов участвовал в трансляции Парада Победы, рассказывая о том моменте, когда на брусчатку Красной площади к Мавзолею Ленина падали знамена поверженного врага.

Константин Ваншенкин, глубокой осенью 45-го года несший воинскую службу в Венгрии, однажды написал о Синявском такие строки:

Может быть, я слыхал его прежде,
Но забыл, и в другой уже срок,
В сорок пятом году в Будапеште,
Я расслышал его говорок.

По ходу неудачно складывавшегося для нас матча с «Челси» глуховатый, временами задыхающийся голос Синявского всех уверял, что еще не все потеряно. И как после бодрящих слов комментатора хотелось верить, что динамовцы проявят присущую нашему народу выносливость, неукротимую волю к победе! А потом голос Синявского стал прерывающимся от радостного волнения. Он полетел, по словам того же Ваншенкина, через атмосферные разряды Европы ликующим. За шесть минут до конца игры Бобров сравнял счет. В оставшееся время результат 3:3 не изменился.

Всеволод в тот день впервые оказался в центре внимания иностранных журналистов. Едва Синявский закончил репортаж, как обступившие его коллеги поинтересовались, видимо, по аналогии с приходом в «Челси» Лаутона, какова цена Боброву. «Простите, я вас не понимаю, – ответил спортивный комментатор «Последних известий», – что вы имеете в виду?». И тотчас услышал в ответ: «Игру Боброва в клубе «Динамо». Вы можете его, Боброва, продать?» «Боброва? Так это же человек. Он не продается», – заметил Синявский». – «Но он же футболист», – не успокаивались англичане. – «Да, футболист, но он – советский футболист. А советский футболист не продается».

После матча Лаутон на вопрос Семичастного, кто играл лучше – «Челси» или «Динамо», не ответил, а Синявскому признался, что очень сердит на мистера Семичастного за то, что тот не дал ему играть…

«Если мое лицо стало красным после того, как московские динамовцы опровергли мое утверждение, что они не что иное, как неплохие любители, – что же, красный цвет теперь самый модный в футболе», – писал уже упоминавшийся Ирвин в той же газете «Сэнди экспресс».

Ничья в матче «Челси» – «Динамо» вызвала в английской прессе поток статей и заметок. Суть их сводилась к тому, что москвичи удивили всех своим искусством. Уже больше никто не называл наших динамовцев ординарными футболистами, наоборот, обозреватели были вынуждены называть москвичей, в первую очередь Боброва, игроками высокого класса. Подчеркивалось и такое обстоятельство, на которое в нашей стране вряд ли кто обратил внимание. Успешно сыграв 13 ноября, москвичи опровергли истину, популярную в Англии, что 13 – несчастливое число. Впрочем, если вспомнить, что в Лондоне собирались 13 ноября выиграть, то это действительно так – 13 вновь оказалось для англичан несчастливым числом.

Из Лондона москвичи отправились в Кардифф. Газеты уже с уважением писали о гостях, отдавая должное и тактике, и стилю их игры.

На вокзале в Кардиффе развевался советский флаг, на перроне и на улицах города висели приветствия на русском языке: «Добро пожаловать, дорогие друзья!» Завидев динамовцев, приостановили работу докеры. Шахтеры тоже тепло приветствовали гостей, вручив им шахтерские лампочки, макет торгового судна, тетрадь со своими стихами о Советском Союзе. Самодеятельный хор исполнил наши песни. Большая группа шахтеров пришла на игру с советским флагом.

Опять не было недостатка в предматчевых прогнозах, но теперь спорили не о том, кто победит, а насколько сильнее «Динамо» проведет второй матч. Москвичи выиграли с редким счетом 10:1. «Это машина, а не обыкновенная футбольная команда», сказал о динамовцах менеджер «Кардифф-сити» Снайерс.

Бобров в тот день играл с большим вдохновением и забил три мяча. Он никогда ни в футболе, ни в хоккее не разделял игры на трудные и легкие, нужные и необязательные. Выходя на поле, безразлично какое – футбольное или хоккейное, особенно, когда у него еще не были удалены оба мениска и его левое колено не подверглось полной реконструкции, он всегда шел в атаку. Думается, в этом его игра выгодно отличалась от игры многих мастеров, как тех, кто выступал в одно время с ним, так и тех, кто пришел на смену его поколению.

В мировой практике у игроков, что в футболе, что в хоккее, прежде всего ценят бомбардирские качества. Однажды я спросил Андрея Васильевича Старовойтова, долгие годы представлявшего нашу страну в Международной лиге хоккея на льду, почему высококлассный Харламов долгое время игнорировался при определении лучшего нападающего на очередном чемпионате мира. Ведь его назвали в числе трех лауреатов мирового турнира лишь в 1977 году, когда он провел свой девятый чемпионат! «А это неудивительно, – ответил Старовойтов. – Харламов, будучи ярким, заметным игроком, на чемпионате мира и Европы в любом сезоне забивал мало. Да, на его счету случались шайбы в ответственных играх, но он уходил без гола или забрасывал мало (одну-две шайбы) во встречах сборной СССР с аутсайдерами соревнования». Иное дело Бобров в футболе или хоккее.

Крупная победа динамовцев над «Кардифф-Сити» повергла в уныние руководителей английского футбола, и они решили дать бой москвичам в третьем матче, на карту поставив престиж национального вида спорта. Поскольку менеджер «Арсенала» Джордж Алиссон признался, что его парни не готовы успешно защищать честь британской нации, то на подмогу очередным соперникам «Динамо» поспешили семь клубов, и не только лондонские. Капитан московской команды Михаил Семичастный перед матчем выступил с заявлением для' прессы – динамовцам хотелось добиться от организаторов турне признания в том, что под флагом «Арсенала» выступает сборная команда.

Нелишне сказать, что не все англичане разделяли стремление Алиссона и руководителей национальной федерации спасти репутацию родины футбола путем приклеивания сборной команде имени «Арсенал». Боб Скрипе, обозреватель «Дейли экспресс», считал, что если даже русские будут побеждены командой, названной «Арсеналом», то будет больше вреда, чем если бы подлинный «Арсенал» был побежден со счетом 10:0. «И какое удовлетворение получит «Арсенал» от такой победы?»

Динамовцев вдохновляли напутствия, постоянно поступавшие с Родины, особенно от тех, кто, не щадя жизни, участвовал в кровопролитной войне, приближал мирную жизнь, счастье грядущих поколений, занятия спортом.

Война напоминала о себе москвичам на каждом шагу: разрушенными зданиями, зияющими пустыми окнами. Дружеская встреча в Кардиффе с шахтерами и моряками состоялась в тесном полуподвале здания, большую часть которого разбила фашистская бомба.

Конечно, потери англичан не шли ни в какое сравнение с тем, что досталось нашему народу. Сколько ярких, самобытных талантов, в том числе и в спорте, погубила война, так и не дав им раскрыться. И вот теперь московским футболистам приходилось отстаивать честь Отчизны, воинов-победителей. Один матч оказывался труднее другого.

Трудность игры с «Арсеналом» усугублялась тем, что над Лондоном спустился необычайно сильный и густой туман. Поначалу шли разговоры о переносе матча, но все же он состоялся.

Счет открыл Бобров примерно через 40 секунд после начала встречи. Ответный мяч на 12-й минуте забил Мортенсен («Блэкпул»), он же отличился еще раз, а потом Рук («Фулхэм») послал в ворота «Динамо» третий мяч.

Позднее, вернувшись в Москву, динамовские нападающие уверяли, что они не видели ни одного гола в наши ворота, а защитники «Динамо» – ни одного гола, забитого «Арсеналу», в том числе и в эпизоде на 40-й минуте, когда отличился Бесков и счет стал 3:2.

Поначалу Синявский вел репортаж из ложи, расположенной примерно в 20 метрах от поля. Отсюда все неплохо просматривалось, но как только игра откатывалась к противоположной трибуне, комментатору становилось нелегко – фигурки игроков превращались в силуэты. Но если своих динамовцев он еще мог узнать, то кто из соперников ударил по мячу, определить становилось по ходу игры все труднее. И не только одному Синявскому. Во всяком случае во всех английских газетах переврали фамилии наших игроков, перепутали, кто бил по воротам или забивал мячи. За исключением Боброва. Даже в «молоке» его манеру игры, ладно скроенную фигуру англичане смогли отличать.

Во втором тайме Синявский вооружился длинным шлангом и с микрофоном вышел к боковой линии поля. Едва раздавались аплодисменты в одном из секторов стадиона, наиболее близкому к борьбе за мяч или к воротам, как комментатор подбегал к кромке поля и, пользуясь тем, что за шумом трибун не слышен его голос, кричал Семичастному: «Миша! Что?». А фраза динамовского капитана «Хома взял» или «Бобер ударил» расшифровывались в эфире так: «В блестящем прыжке в правый верхний угол Алексей Хомич забирает мяч! Отличный прыжок, ему аплодирует весь стадион!»

«Бобров, снова Бобров без всякой подготовки наносит удар по воротам «Арсенала». Молодец, Бобров! Поцелуйте его, товарищи!» «И миллионы наших радиослушателей в этот момент были готовы расцеловать самого Вадима Синявского», – писал позднее писатель Лев Кассиль.

При счете 3:1 Алиссон предложил прекратить поединок, сославшись на сильный туман. Но атмосферное явление было здесь ни при чем. Как позднее стало известно, Алиссон заключил пари, что счет будет 3:1.

Якушин, услышав предложение Алиссона, выразительно показал на часы и заметил, что игра будет продолжаться, как положено, 90 минут, а в тот момент еще не истекло время первого тайма.

При счете 3:2 туман еще плотнее окутал стадион, играть стало вдвойне тяжело, поэтому Алиссон в перерыве вновь продолжил покончить с игрой.

Спустя три минуты после отдыха Сергей Соловьев забил третий мяч. Даже ничья с сильным соперником в условиях усиливавшегося тумана была бы для наших футболистов успехом, но иначе считал Бобров, который и в тех трудных условиях лондонского тумана остался Бобровым. Он ухитрился в «молоке» увидеть, как Бесков оставил ему мяч, полученный от Карцева (игра в этот момент пошла за счет коротких пасов – так можно было не ошибиться и понять, кто в пяти метрах от тебя – партнер или соперник) и без промедления, с ходу, примерно с 15 метров пробил. Мяч влетел в верхний угол. 4:3! Это был самый красивый гол Боброва на английской земле.

Рассказывая о мячах, забитых Бобровым, Синявский всегда старался найти новые образные словосочетания. Так появились в обиходе его выражения, ставшие крылатыми: «золотые голы Боброва», «золотые ноги Боброва». Из-за этих золотых ног у Синявского случались неприятные минуты, например, спустя три года.

За четыре минуты до конца заключительного матча чемпионата СССР 1948 года Бобров забил решающий гол в ворота «Динамо». После этого Синявский сказал, что у Боброва золотые ноги. А на следующий день в связи с этим ему предстоял неприятный разговор. С комментатором долго разговаривали, пытаясь выяснить, откуда он взял выражение «золотые ноги». Синявский долго, а главное, терпеливо молчал, но перед тем, как отметить у приглашавших пропуск, спросил: «А «золотые руки» можно сказать?». Все как-то смутились, отметили Синявскому пропуск и больше его не беспокоили…

«Динамовцы победили сборную семи английских клубов. Поздравьте их, друзья!» – так закончил Синявский свой репортаж о третьем матче динамовцев.

В Шотландии динамовскую команду встретили дружелюбно, хотя и не скрывали желания стать свидетелями победы над чемпионом СССР. Особенно это почувствовали москвичи во время поездки по реке Клайд, разрезающей Глазго пополам. На пароходах, баржах, буксирах виднелись крупные надписи: «„Рейнджерс" – только победа!», «„Рейнджерс" – „Динамо" – 2:0» и даже «„Рейнджерс" – „Динамо"» – 10:0». Думается, авторы этих и подобных надписей нисколько не хотели обидеть «Динамо», просто им очень хотелось, чтобы именно шотландцы, футболисты Глазго, победили гостей из Москвы. По-человечески это нетрудно понять, если учесть давнее соперничество англичан и шотландцев на футбольных полях. Поклонники «Глазго Рейнджерс» надеялись доказать, что их команда играет лучше англичан, если нанесет поражение динамовцам.

Приезд гостей, победивших перед этим «Арсенал», а фактически это был один из вариантов сборной Англии, привел к тому, что Шотландию буквально охватила футбольная лихорадка, предматчевые прогнозы накалили атмосферу до предела. Полиция была вынуждена предупреждать об опасности поддельных билетов. Несмотря на строгий контроль при входе на стадион, на трибунах «Айсбрукспарка» зрителей оказалось намного больше, чем было продано билетов.

Матч закончился вничью – 2:2. Это была единственная игра динамовцев, в которой Бобров не смог отличиться, – в начале второго тайма его, получившего серьезную травму, заменили. И оказалось, что в команде «Динамо» не нашлось больше футболиста, способного забить решающий мяч.

Москвичи еще несколько дней провели в Лондоне. 1 декабря они собрались на товарищеский ужин в советском посольстве. Бобров никому не говорил, что он родился в первый день последнего месяца года, но руководители делегации отлично знали, кто когда именинник. Поэтому не случайно они по ходу ужина вручили Всеволоду вазу с цифрой «23», напоминавшей, сколько лет исполнилось ему в тот день.

Спустя много лет, вспоминая, как в 45-м году все мы в великой и необъятной стране дружно, независимо от клубных привязанностей и симпатий, «болели» за динамовцев в Англии, Евгений Евтушенко писал: «На непривычных чужих полях футболисты подтвердили убеждение многих болельщиков-фронтовиков: страна первого фронта должна выиграть у страны второго фронта, и она это сделала».

К теме поездки динамовцев в Англию позднее охотно обращались писатели, драматурги. Театр оперетты поставил «Одиннадцать неизвестных» (текст Бориса Ласкина, Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, музыка Никиты Богословского). Некоторые эпизоды динамовского турне использовали авторы картины «Спортивная честь», выпущенной Мосфильмом в 1951 году. Успехи земляков на футбольных полях Англии вдохновляли поэтов, композиторов – одних сразу после динамовского турне, других позже – на создание произведений, славящих спорт, воспевающих гармонию прекрасного тела и прекрасной души.

Огромная слава обрушилась на молодого Боброва. Он оказался главной фигурой во всем напечатанном о динамовской поездке, показанном на экране или прозвучавшем по радио. Когда он приходил в театр, то публика смотрела на него, забывая порой об актерах, о действии на сцене. Тогдашний редактор журнала «Искусство кино», уже прославленный Иван Пырьев, человек строгих правил, посылал к Боброву корреспондента, чтобы узнать мнение нападающего о последних советских фильмах.

Люди, известные всей стране, сами познавшие славу, считали за честь познакомиться с 23-летним Бобровым, а потом приглашали его в гости, на банкеты, бенефисы и вернисажи.

Хорошо помню, что среди мальчишек, игравших во дворах, на пустырях, возникших на месте засыпанных воронок, или среди разобранных развалин и остовов домов, пострадавших от бомбежек, обязательно были свои «Бобровы». Игра Боброва с момента его дебюта никого не оставляла равнодушным. Некоторым болельщикам манера действий Боброва порой казалась ленивой и рассчитанной на то, что черновую работу обязаны выполнять партнеры. Вот и во дворах иные мальчишки слышали упреки в свой адрес – «дорвался, как „Бобер!"» Те, кто не «болел» за армейцев, обижались – быть похожим на «Бобра» им казалось зазорным. Но став взрослыми, иные стали даже гордиться такими упреками.

## Звездочки на красных футболках

После возвращения из Англии Бобров переключился на хоккей с мячом. Он по-прежнему любил этот вид спорта, немало перенеся в него из футбола. А великолепный дриблинг футболиста Боброва, по мнению Аркадьева, – явно хоккейного происхождения.

Хоккеисты ЦДКА, как и в предыдущем сезоне, вышли в финал Кубка СССР. Незадолго до решающего матча с командой «Крылья Советов» они выиграли первенство Москвы (чемпионат страны тогда не проводился).

Героем решающего кубкового матча стал Бобров. Он почти непрерывно угрожал воротам «Крылышек», появляясь внезапно то в центре, то на краю поля. Лишь уверенная игра вратаря профсоюзной команды Бориса Запрягаева, лучшего в том сезоне, не позволяла Боброву забить гол. И все же на 23-й минуте эффектным ударом он открыл счет.

Вторая половина матча не изменила картины на поле – больше атаковали армейцы. Опять отлично играл Запрягаев, но на 80-й минуте он вновь был бессилен после удара Боброва, забившего 30-й гол в сезоне. В дальнейшем счет 2:0 не изменился, и армейцы второй год подряд совершили с Кубком круг почета на Малом стадионе «Динамо».

На следующий день после победы в розыгрыше хоккейного Кубка СССР Бобров уже тренировался в зале с футболистами ЦДКА. Не за горами был летний сезон, который принес армейцам первую победу в чемпионатах страны. Они сильно стартовали, набрав в семи матчах 13 очков. Правда, впереди шли тбилисцы – 14 очков. В 8-м туре предстоял матч между ними. Но об участии в нем Боброва не могло быть и речи.

«Киевляне аплодируют гостям» – гласил заголовок отчета в «Советском спорте» о встрече 7-го тура между киевскими динамовцами и армейцами. Отлично играли в тот день футболисты ЦДКА. Как ни «болели» киевляне за своих игроков, они не могли не отдать должное четкой обороне гостей, а главное, их атакам. Трибуны то и дело взрывались аплодисментами. Два гола в тот день забил Федотов, в один из моментов отличился и Бобров. 3:0.

Однако, как ни радовала победа в гостях со счетом 3:0, армейцы возвратились из Киева грустными. Получив по ходу игры травму, покинул поле Федотов (его заменил Щербатенко). Не успели увезти в больницу носилки, на которых находился капитан ЦДКА, как от медиков опять потребовалась серьезная помощь. Поединок Махиня – Бобров закончился тем, что, как потом вспоминал Аркадьев, на колено Боброва было страшно смотреть.

Оставшись без главных нападающих, армейские футболисты тем не менее в следующем матче сумели остановить победное шествие тбилисцев, выиграв со счетом 2:0. Став лидером, команда ЦДКА не уступила первого места до конца соревнования.

Хотя Бобров из-за травмы не мог. участвовать в большинстве матчей, но все же его вклад в победное выступление команды был велик: в семи играх он забил восемь мячей. По полю, пока не получил в киевском матче тяжелейшую травму, он передвигался легко, непринужденно, мяч словно прилипал к его ногам. Вратари могли опасаться ударов с любой дистанции, с любого положения. Чувствовалось, что игра, процесс обводки, удары по воротам доставляли Боброву удовольствие. Он выходил на матч, как на праздник.

Обманные действия, финт, обводка и всякая маскировка, которые демонстрировал Бобров в составе ЦДКА, делали футбол искусством. Не будь у него травмы в Киеве, он, наверное, вот так красиво и грозно играл бы долгие годы. Правда, Всеволод и в дальнейшем забил еще много прекрасных голов, в том числе и решающих, но его манера несколько изменилась по сравнению с игрой до злополучного киевского матча. Он стал меньше двигаться, реже вступать в единоборство, правда, больше проявлял сноровки в штрафной площади соперников (поездка в Англию, конечно, сказалась, обогатила опытом).

Травма, полученная в конце мая 46-го года, надолго вывела Боброва из состава. Считается, что впервые после травмы он появился в начале октября, когда футболисты ЦДКА в 1/8 финала Кубка СССР принимали ленинградский «Зенит». Но на самом деле он сыграл один раз в июле, правда, провел на поле всего несколько минут. Об этом мне сравнительно недавно рассказал свидетель того появления Всеволода – Борис Бобров.

Армейцы приехали в Ленинград на календарную встречу с местными динамовцами. Местные болельщики, считающие Боброва своим земляком, откуда-то узнали, что он собирается играть, из-за чего к матчу проявлялся повышенный интерес. Особый ажиотаж наблюдался в Сестрорецке, откуда делегировали большую группу поклонников футбола, включая бывших партнеров и сверстников Всеволода.

Боброву все это было известно, а потому он буквально упросил Бориса Андреевича выпустить его на поле. Тренер дал согласие, но уже в самом начале встречи схватился за голову – ничто не напоминало прежнего Боброва, он еле передвигался по полю, едва ли не хромал. Чтобы не портить впечатления зрителям, испугавшись, что этот выход на поле усугубит последствия травмы, Аркадьев быстро увел Боброва с поля.

В те немногие минуты, что он находился на поле, Всеволод был ближе к трибуне, противоположной той, на которой располагались журналисты. Поэтому они и не заметили появления Боброва. Лишь спустя несколько лет один из них поведал известному футбольному статистику Акселю Вартаняну о выходе Боброва против ленинградских динамовцев. Тот засомневался в правдивости рассказа ленинградца, пока я не привел свидетельство Бориса Боброва, еще одного очевидца. Кстати, тогда Всеволод рассердился на Аркадьева, возмутился, что ему не дали поиграть перед болельщиками, приехавшими из Сестрорецка. Но тренер считал себя правым – зачем показывать мастера травмированным, неприглядным?

Нетрудно представить, как выглядел Бобров в ленинградском матче, если спустя еще три месяца, уже как следует подлечившись, он был во встрече с «Зенитом» все-таки малоподвижен (вполне понятно, давало знать больное колено, а многочисленные консультации у медицинских светил, порой неутешительные, оказались сильным психологическим грузом). Лишь на последней минуте Бобров напомнил прежнего Боброва, когда исполнил свой «коронный номер» – протолкнул в сетку мяч мимо замешкавшегося вратаря Леонида Иванова.

Как это ни парадоксально, но гол, забитый Бобровым, сослужил армейцам плохую службу. Если перед игрой с «Зенитом» еще не было ясно, как на самом деле чувствует себя Бобров, то накануне следующего матча все сомнения вроде бы ушли прочь: коль забил мяч в привычной своей манере, то, видимо, выздоровел и готов вновь идти в прорыв. Даже Аркадьев, выкованный, высушенный футболом, как написал о нем однажды журналист Станислав Токарев, оказался под впечатлением мимолетного успеха Боброва, продемонстрировавшего, как и прежде, до травмы, великолепную технику владения мячом. Поэтому Борис Андреевич вновь решил дать возможность Боброву сыграть в течение всего матча, что было со стороны тренера определенным риском.

Перед началом кубкового турнира армейцы Не скрывали своей мечты выиграть хрустальный приз и тем самым стать третьей советской командой, сумевшей в одном сезоне победить в чемпионате и в розыгрыше Кубка СССР. Возвращение в строй Боброва, казалось, поможет осуществлению планов.

После победы над «Зенитом» армейцы встретились с «Торпедо», командой, которая успешно противостояла футболистам ЦДКА в соревнованиях военных лет, сумевшей в чемпионате 1946 года нанести победителям турнира первое из двух поражений.

Аркадьев не мог не видеть, как Бобров на протяжении почти всего матча с «Зенитом» чуть ли не пешком перемещался по полю. В то же время Аркадьев сам себе внушал, что не способен Бобров перестать быть Бобровым, несмотря на долгий перерыв, вызванный нешуточной травмой.

Но Бобров против торпедовцев не сумел сыграть так, как от него ожидали – прорваться и забить гол, ибо на передачи партнеров бомбардир, ставший малоподвижным, плотно опекаемый соперниками, опаздывал. Временами он просто стоял на месте, из-за чего создавалось впечатление, что армейцы играют вдесятером. Линия нападения, фактически потерявшая одного футболиста, недостаточно поддерживалась полузащитниками.

Футболистам «Торпедо» на протяжении 90 минут основного времени тоже не удалось распечатать ворота соперников, хотя они действовали острее армейцев – до поры до времени выручал команду ЦДКА вратарь Никаноров. А в дополнительной 30-минутке автозаводцы забили четыре безответных мяча.

Это был редкий случай, если не единственный, когда вполне понятная и желанная надежда тренера и всей команды на Боброва обернулась горькой для коллектива неудачей.

Борьбу за первенство страны в 1945–1950 годах вели две примерно одинаковые команды – ЦДКА и «Динамо», имевшие в составах немало сильных футболистов. За это время динамовцы дважды стали чемпионами, армейцы – четырежды, добавив еще две победы в Кубке СССР. Обозреватели и тренеры сходились во мнении – динамовцам оказалось не под силу проявлять в должной мере волю, стойкость, физическую выдержку, присущие команде ЦДКА.

Вспоминая финал Кубка СССР в 1945 году, Аркадьев рассказывал: «Если ни одна команда не переиграла другую тактически, то армейские футболисты в этом матче проявили больше воли и стойкости и физической выдержки в перипетиях борьбы, чем наши противники». Той же осенью он говорил: «Мы провели сезон 1945 года, может быть, не так ровно, как динамовцы, но у нас были подлинные взлеты, которыми те не могли похвастаться».

По мнению известного журналиста Александра Переля, в ряде встреч, когда требовалось изменить тактику, динамовской команде не хватало гибкости и маневренности, характерных для ЦДКА.

Ни в одной команде не было столько игроков, умевших сыграть с вдохновением, как у Аркадьева.

Игроки, составлявшие в ЦДКА великолепную пятерку нападения, жили в одном доме. Глядя на их слаженные действия, неискушенный зритель мог подумать, что они с утра до вечера тренируются вместе и, наверняка, дружат домами. На самом деле они занимались вместе столько, сколько и все, а вот связывала ли их крепкая дружба, – вопрос. Про них нельзя было сказать «не разлей водой», они приятельствовали, вот это уж точно.

Демину Бобров много помогал, но делал это, скорее, не из особо дружеских чувств, а потому, что поддержать любого человека, попавшего в беду, всегда было для него вроде потребности. Правда, Демин и Бобров в молодости немало попроказничали вместе, но это не могло и не стало основой дружбы.

После поездки в Англию наркомат обороны выделил Боброву платяной шкаф – роскошную по тому времени вещь. Ни у кого из футболистов, проживавших, как и Бобров, в гостинице ЦДКА, такого шкафа не было. «Везун-«Бобер», – то ли в шутку, то ли всерьез говорил Демин, – шкаф имеет. Вот что значит – сыграл в Англии».

Бобров был на шесть лет моложе Федотова. Для него, воспитанного на уважении к старшим, особенно к имевшим безграничное уважение окружающих, это было существенное обстоятельство для соблюдения определенной дистанции между собой и Федотовым, которого в 30-летнем возрасте называли в команде не иначе как Григорием Ивановичем. Тот приезжал на предматчевые сборы на Ленинских горах с женой и маленьким сыном. Общих интересов за пределами футбольного поля у семейного Человека и молодого человека, расположенного к определенным проделкам, свойственным для его возраста, не было.

Боброва, когда он стал тренером, чаще всего можно было видеть с Грининым, они жили в одном доме, там же, где и Николаев, а также рано скончавшиеся Федотов, Демин, Чистохвалов. Но Николаев после окончания игровой карьеры много лет служил в войсках, а потом работал в команде ЦСКА, в хабаровском СКА, снова в родном клубе, да еще одновременно в сборной СССР. Неудивительно, что Валентину Александровичу приходилось часто и надолго отлучаться из дома – на матчи, на сборы, а Гринин с конца 60-х годов почти всегда работал в Москве.

Бывало, спешит Бобров домой после тренировки, а во дворе Гринин о чем-то беседует с друзьями – Николаем Шкатуловым, Олегом Лопатто. Он обязательно замедлит шаг или, закрыв машину, которую часто на ночь оставлял у подъезда, остановится: «Ну что, Алексей Григорьевич? Как дела? Что обсуждаете? «На троих» что ли соображаете? Какие планы? Если есть время, заходите…» И уже через некоторое время компания Гринина, включая капитанов Германа Никитина и Петра Карасиди, двух офицеров из АХО ЦСКА, входила в квартиру Боброва.

Всеволод Михайлович любил бывать в кафе «Сокол» на углу Ленинградского проспекта и улицы Вальтера Ульбрихта. Его здесь хорошо знали все, начиная от подсобных рабочих до администраторов, а директором на протяжении десятков лет был Леонид Михайлович Казарминский, с которым Бобров дружил.

Нередко Бобров еще не успеет сделать официантке заказ, а перед ним уже – бутылочки импортного пива, запотевшие, прямо из холодильника. И почти сразу же, словно невзначай, в дверях показывались знакомые лица – Гринин, Лопатто, Никитин, Карасиди. Добродушный Бобров делал жест, означавший приглашение к столу.

А вот представить, чтобы Бобров будто бы мимоходом заглянул «на огонек» к Гринину или к кому-то из работников армейского клуба, просто невозможно, ибо таких случаев не было.

На 50-летие Гринина ждали Боброва и меня. Знали, что мы приедем позже других – из Лужников, где футболисты ЦСКА, которых тренировал Бобров, встречались с торпедовцами Москвы. Армейцы в том сезоне выступали неплохо, но, как только дело доходило до игры с автозаводцами, терпели неудачу. Вот и тогда они проиграли, не выполнив по ходу матча несколько наказов своего старшего тренера.

Всеволод Михайлович сильно переживал поражения, по-моему, иногда даже сильнее иных футболистов. Вот и в тот вечер, изрядно расстроившись, он решил не ехать на юбилей бывшего капитана. Он меня подвез к ресторану «Берлин», где проходило торжество, какоето время смотрел через полуоткрытые окна ресторана на веселящихся (почти всех он хорошо знал), а потом сказал: «Иди и передай Грининым, что Мишка меня ждет, наверняка, еще не спит. Я так скучаю, когда долго его не вижу, – сам знаешь, сборы, поездки. Пусть Леша и Зина не обессудят меня за неявку. Подними рюмку от моего имени». И он уехал на дачу к Мишке, к сыну, которому шел шестой месяц…

Зинаида Ивановна и слушать меня не хотела, когда я начал объяснять, почему нет Боброва. «Не думала я, что Сева так обидит нашу семью. Ну, Бобер, погоди! Пусть не надеется, что мы будем продолжать дружбу с ним!»

Гринин в последующем как ни в чем не бывало встречался с Бобровым – во дворе, в кафе «Сокол». Идя на чествование футболистов ЦСКА в связи с их победой в чемпионате СССР 1970 года, Алексей Григорьевич зашел к Боброву и предложил идти вместе. Всеволод отказался, ему было обидно, что никто не пригласил его на церемониал вручения золотых медалей игрокам, с которыми он до этого занимался два с половиной сезона (получилось, что чемпионский состав скомплектовал он, Бобров). Гринин пошел чествовать один.

Прошло еще два с половиной года. После торжественного собрания в ЦТСА, посвященного 50-летию ЦСКА и награждению его орденом Ленина, ветераны отправились, перейдя площадь Коммуны, в ресторан ЦДСА. За одним столом расположились игроки «команды лейтенантов», рядышком с женами сидели Гринин, Бобров. По всему чувствовалось, что Зинаида Ивановна простила Всеволоду его неявку на 50-летие своего супруга…

Нападающие ЦДКА, совершенно разные в повседневной жизни люди, надев красные футболки со звездочкой, выходили на поле, напрочь забывая о недомолвках, обидах, если они иногда и появлялись, отрешаясь от забот о родителях, о молодых своих семьях. Они становились необычайно послушными в руках Аркадьева, строго подчиняясь его тактическим замыслам. В ЦДКА родилась идея со сдвоенным центром нападения, благо для осуществления замысла у Аркадьева имелись прекрасные исполнители. Когда же в 47-м году Федотов из-за травм часто пропускал матчи, то в ударной связке вместо него появился Николаев, ставший партнером Боброва. Соседи по дому забили по 14 мячей, оказавшись самыми результативными игроками чемпионата.

Удивительной выносливостью обладал на поле Валентин Николаев, правый полусредний, которого тогда в любой команде называли правым инсайдом. Словно не одно сердце работало в его груди, настолько много, причем полезно, двигался он по полю на протяжении всей игры, временами оттягиваясь в глубь поля, становясь в интересах команды третьим полузащитником, завязывавшим многие комбинации.

Николаева легко можно было отличить в массе игроков. И не только потому, что он почти всегда играл под номером 8. После войны не было у нас другого такого игрока, у которого уже в самом начале матча на футболке выступали бы огромные пятна пота – так выглядел на поле Николаев.

Как никто другой, Николаев за счет своих неповторимых рывков успевал выходить на «линию огня». Немало голов он забил просто красиво. Так, в финале кубкового матча 1948 года Николаев совершил прыжок, распластавшись низко над землей, падая, достал головой мяч и точно ударил по воротам.

Аркадьев в 47-м году пробовал сделать из Боброва, как говорится, «чистого» центрального нападающего, из-за чего тот в некоторых матчах появлялся на поле под девятым номером, отданным центрам нападения. В таких случаях у Боброва проявлялось великолепное взаимопонимание с Деминым, левым крайним. По ходу кубкового турнира в 47-м году, состоявшегося летом, между первым и вторым кругами чемпионата, московские динамовцы, лидеры первенства, потерпели первое в сезоне поражение, проиграв со счетом 1:4 команде ЦДКА. По два мяча забили Бобров и Демин.

Кстати, о Демине. Вот что однажды писал о нем очень известный в свое время журналист Александр Вит: «Играет весело. В его манере освободить противника, а делает он это блестяще, сквозит озорное мальчишеское желание оставить противника в неловком положении. В значительной степени ему обязана команда мажорным стилем игры. Его быстрота и стремительность придают игре какой-то неунывающий, бодрый, захватывающий характер».

Стремительный Демин, выступая на левом краю, умел наводить панику в защите соперников не хуже Боброва, поскольку он в одинаковой степени умело и пасовал, и бил по воротам, причем, как и все в пятерке ЦДКА, с обеих ног.

Часто судьбу матча решали удары именно этого нападающего. В некоторых играх он умел по несколько раз поразить ворота соперников, например, в чемпионате 47-го года во встрече с «Зенитом» (8:1) дважды, а в матче второго круга с московской командой «Крылья Советов» и вовсе трижды (в итоге – 5:0).

Гринин, правый крайний ЦДКА, бил очень сильно с обеих ног. Как и Демин, он умел реализовать пенальти. Но в отличие от Демина наводил ужас на защитную линию соперников, не прибегая к особой изворотливости. Это был футболист-боец, напористый, энергичный, не боявшийся никого из опекунов, а среди них встречались и настоящие разбойники. Внешне простая, прямолинейная игра Гринина не нарушала комбинационный стиль всей пятерки, ибо этот футболист не только был способен забивать голы из самых трудных положений, но хорошо умел принимать пасы и не менее искусно сам делал передачи.

Боброва в те годы, когда команда ЦДКА становилась чемпионом, ждали не только овации. Отчет в «Советском спорте» 24 июня 1947 года о матче первого круга ЦДКА – «Крылья Советов», который закончился со счетом 2:2, назывался «Бобров для команды или команда для Боброва?» Его автор – Юрий Ваньят, отметив, что еще в предыдущем году Боброва неоднократно предупреждали о необходимости вести игру для осуществления общих замыслов команды, добавил, что прошло несколько игр с участием Боброва, но его присутствие не прибавило силы нападению. «Ведь дело не в двух-трех голах, забитых этим способным нападающим, а в том, что Бобров ведет игру так, словно не он работает для команды, а команда работает только для него. Позволительно ли молодому игроку столь безучастно относиться к стараниям Демина, Николаева, Гринина и разрешать себе такую «роскошь», как промахи в 7-10 метрах от ворот противника? Ведь команда ценой больших усилий пробивалась туда и доверяла Боброву завершающий удар!»

Возмущению футболистов ЦДКА, прочитавших написанное Юрием Ваньятом, не было предела. Демин и Портнов предлагали отправить письмо маршалу Булганину, министру Вооруженных Сил СССР и заместителю Председателя Совета Министров СССР. «Как можно о «Курносом» написать подобные грязные строки? Особенно возмущался Портнов – одно время слушатель Военно-юридической академии.

То ли автор корреспонденции не разобрался, как в действительности играл Бобров, то ли не захотел по каким-либо причинам это сделать, но журналисту явно изменила объективность.

Многое вызывало недоумение. Трудно представить, что кто-то, тем более «неоднократно, годом раньше», предупреждал Боброва о необходимости вести игру в интересах команды. Повод даже для одного серьезного разговора не могла дать прекрасная, вдохновенная игра Всеволода в семи первых играх, пока он не получил тяжелейшую травму в киевском матче. О каком разговоре могла идти речь осенью, когда Бобров, после многомесячной разлуки с футболом, участвовал всего в двух встречах?

Ни у кого в 46-м году не могла даже появиться мысль, что гений прорыва мешает команде, ее замыслам. Он справедливо считался лидером ЦДКА (наряду с Федотовым), а, если верить Юрию Ваньяту, получалось, что этот нападающий играет не так, как следовало бы.

Вся прелесть манеры Боброва как раз и заключалась в том, что его индивидуальные действия очень хорошо служили интересам команды. Когда он выходил на поле, то словно встряхивались партнеры – те же Демин, Николаев, Гринин, к стараниям которых, как считал Юрий Ваньят, Бобров относился безучастно. Если играл Бобров, то по-иному выглядели молодые нападающие, ибо одно присутствие бомбардира заставляло их играть с полной отдачей сил.

В чемпионате 47-го года Бобров впервые предстал перед зрителями в четвертом матче ЦДКА. Он словно напомнил лишний раз о себе, открыв счет в игре (соперник – команда ВВС). Затем дважды отличился Алексей Водягин, всего второй раз в сезоне выступавший за армейцев. Действуя рядом с Бобровым, он уже ничем не 'напоминал себя в своей дебютной игре – робкого, не всегда понимавшего опытных партнеров, многие из которых в свою очередь тоже не могли взять в толк, чего же хочет дебютант.

В шестом своем матче футболисты ЦДКА победили «Зенит» – 3:1. Третий гол в ворота ленинградцев забил Бобров, а счет открыл Михаил Дидевич. Повторилась картина, наблюдавшаяся во встрече с летчиками, – теперь уже другой молодой игрок расцвел, подобно Водягину, получая щедрую помощь от Боброва.

Футболисты ЦДКА, вспоминал Аркадьев, уяснив цену Боброва, общими усилиями создавали ему возможность сыграть индивидуально. «Его вклад был еще и в том, что он рисковал собой на переднем крае, его валили, сшибали». Когда в ЦДКА, по словам того же Аркадьева, увидели, как Боброву с его исключительным талантом в обводке достается, все поняли, что лучше ему отдавать мяч, а он пусть завершает.

И Бобров отлично завершал атаки. Он участвовал в матче «Трактор» – ЦДКА, который, завершая чемпионат 47-го года, стал историческим.

Армейцы перед игрой в Сталинграде имели 38 очков, а у динамовцев, завершивших турнир, было на два очка больше. В случае равенства очков у двух команд, претендовавших на звание чемпиона, в расчет предстояло брать соотношение забитых и пропущенных мячей. Этот показатель у армейцев был хуже, но для выигрыша незадолго до этого установленных золотых медалей чемпионов СССР шанс у них имелся – предстояло победить «Трактор» либо со счетом 5:0, либо – 9:1. И они добились желанного, забив пять безответных мячей! Четвертый из них пришелся на долю Боброва, который при этом действовал в излюбленной манере – пошел в прорыв, обыграл двух соперников и пробил в нижний угол. Еще один мяч Бобров послал в сетку «Трактора» при счете 2:0, но московский судья Николай Латышев гол не засчитал, полагая, что Бобров был в «офсайде».

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Notes