# Философия психологии. Новая методология

Андрей Владимирович Курпатов, Анатолий Николаевич Алехин

Монография посвящена методологии открытых систем, основанной на несодержательных принципах. В книге рассмотрены религиозная, философская и научная мировоззренческие системы, а также проведен методологический анализ развития психологического знания. Авторы дают свое определение существующей методологической ситуации, после чего представляют пути выхода из кризиса. Новая методология открытых систем – психософия – это эффективный инструмент работы со знанием.

Второе издание.

## Предисловие

Очень странное чувство испытываешь, когда возвращаешься к своим текстам десятилетней давности. Оттого, что эти тексты были написаны тобой в двадцать лет, а сейчас тебе, соответственно, тридцать, ощущение странности, какой-то, быть может, даже неловкости только усиливается.

В этой книге – с этого она начинается – речь идет о «способах думать», о том, как принципиально, сущностно менялось мировоззрение всего человечества от момента своего зарождения до наших дней. О том, что эти изменения происходили этапами, но при этом оставались незамеченными; мы так устроены, что заметить подобные перемены в себе действительно крайне сложно, а увидеть прошедшее «прежними глазами» и вовсе никак невозможно.

И вот ты сам возвращаешься к себе прежнему, десятилетней давности, и с ужасом понимаешь, что это не твой текст. «Не твой» в том смысле, что ты – нынешний так не думаешь, и он абсолютно твой – если ты остался там, в своем прошлом, двадцатилетним. Ты думаешь о том же, ты думаешь, если можно так выразиться, те же самые мысли, но по-другому. Исторический опыт всего человечества и опыт твоего личного, какого-то жалкого десятилетия…

Универсальность правил, доказанная личным психологическим опытом, – на этом, собственно, и стоит вся новая методология. Она ищет универсальные правила, правила, по которым в принципе живет все знание, но при этом она в значительной степени, если не сказать – главным образом, опирается на личный опыт, на индивидуальное знание. Это может казаться странным, критически ненаучным, недостоверным, бездоказательным и так далее и тому подобное. Но факт остается фактом – вон там человечество с его развитием отношений со знанием, а вот тут – ты, с твоим собственным принципиальным изменением прежнего видения жизни. Ведь речь идет об универсальных правилах, которые, раз они такие – универсальные, – должны работать всегда и везде, а значит, и в тебе, в твоей жизни и в твоих личных отношениях со знанием. И они работают. Работают.

Если бы меня еще месяц назад, до того как я сел за редактуру прежнего текста книги, спросили – о чем она? – то я бы, верно, ответил так: «Это книга, написанная как размышление над „вечными темами“ философии, но не с точки зрения философа, а с точки зрения психолога. Отсюда и название – „психософия“. Для психолога самое важное – это некая объективизация того, с чем он имеет дело, а дело он имеет с материей неосязаемой, неконкретной и трудно структурируемой. Но практика требует определенности, и поиски увенчались успехом. Получилось сформулировать принципы, которые позволяют подойти к „психической материи“ достаточно корректно с методологической точки зрения, а главное – по-деловому, с эффектом и с практическим выходом. Поскольку же инструментарий сразу подыскивался а) универсальный, б) для работы с открытыми системами, – то и выходит, что знание это, полученное в области психологии, вполне может быть основанием для работы с другими открытыми системами. Соответственно, полученный результат – новая методология для открытых систем, в чем давно уже нуждается наука».

Когда же я принялся редактировать текст, то понял, что книга совсем не об этом. Во-первых, их не одна (или одна с половиной, как мне раньше казалось), а три. Во-вторых, хотя она и написана как «размышление», автор размышляет только в целях аргументации материала, в действительности же это – вполне строгая, выверенная, где-то даже жесткая методологическая система. В-третьих, тут нет ни «философских вопросов», ни «вечных тем», тут предложение совершенно по-другому взглянуть на феномен знания – не в привычном для нас противопоставлении познающего и познаваемого, а с точки зрения самой природы знания. Наконец, автор не просто допускает возможность строить систему, исходя из человека, помещая его в центр мироздания, определяя его как высшую и суверенную ценность… Не просто. Он так думает, и строит, и помещает, и определяет.

Странное, парадоксальное чувство. Какая точка зрения верна – меня-прежнего или меня-нынешнего, – сказать невозможно. Читатель, впрочем, получит собственное представление от прочитанного, по-своему прочтет и поймет. Но, так или иначе, некий новый способ мышления заявлен, описанные методы, что проверено прошедшими десятью годами, работают и дают очень неплохие результаты, причем как при смене предмета исследования, так и при изменении идеологической парадигмы. Иными словами, принципы новой методологии позволяют конструировать знание как таковое, что, надо полагать, является наиважнейшим фактором всякого научного прогресса. В чем, в чем, а в информации недостатка мы теперь не испытываем, скорее напротив. Методологическая же проблема не в том, чтобы получить новые знания, а в том, чтобы структурировать те, которые уже есть в наличии. Структурировать, разложить по полочкам и оживить. Знание должно работать, оно должно быть полезным, его священный долг – служить человеку. И мне кажется, что психософия с этой задачей справляется.

Изначально, как я уже говорил, это была одна книга, точнее – одна с половиной. Первая называлась «Философия психологии. Начало психософии. Теоретические основы науки о душе человека», вторая так и не успела получить своего названия; речь в ней шла о сущности психотерапевтического процесса. Впоследствии, в 2002 году, то есть спустя семь лет после создания книги, мы получили возможность ее издать (первое издание произошло тремя годами раньше, книга была выпущена символическим тиражом). При подготовке второго издания полностью была переработана та часть книги, которая посвящалась «личности» (структура личности, процессы ее формирования и развития, феномен психотерапевтического сопровождения процесса развития личности). В этом, измененном варианте книга получила название «Психософия: методология, развитие личности и психотерапия». И уже тогда было понятно, что методологическая часть книги и психологическая, хоть они и дополняют друг друга (как могут и должны дополнять друг друга теория и практика), созрели для того, чтобы стать отдельными работами. Теперь же стало очевидно, что на самом деле этих самостоятельных частей, то есть книг – три. Одна посвящена именно методологии, методологии открытых систем, другая – личности, процессам ее формирования и развития, третья – феномену индивидуальных отношений. Все они выйдут теперь отдельными изданиями – «Философия психологии. Новая методология», «Развитие личности. Психология и психотерапия», «Индивидуальные отношения. Теория и практика эмпатии».

Книга «Философия психологии. Новая методология» – первая в этом списке. В новой редакции прежних текстов произведены самые незначительные изменения – текст «причесан», по возможности разъяснены некоторые путаные места. Неизменным остался и сносочный материал, поскольку дополнительные ссылки на литературу, появившуюся после 1995 года, сделали бы не совсем корректным ход авторского изложения. Мысли рождаются в том интеллектуальном и информационном пространстве, в котором они рождаются, можно сказать, связаны с ним своей пуповиной, и внесение каких бы то ни было уточнений и дополнений может травмировать текст да и сами мысли. Кроме того, надо сказать, что серьезной редакции тоже не производилось, хотя желание сделать ее было сильным. Но полноценная редакция этого текста превратилась бы в совершенно новую книгу – и содержательно, и структурно, что, наверное, было бы неправильно. А главное – вряд ли получилось бы хорошо, потому что думать по-другому – это не просто думать иначе, но еще и испытывать другой интерес. Соответственно, мы имеем ту, «старую» книгу, но чуть более аккуратную и более цельную.

В заключение мне бы хотелось поблагодарить своего соавтора – доктора медицинских наук профессора Анатолия Николаевича Алехина. В тот момент, когда зарождалась эта работа, он был моим научным руководителем, впоследствии мы стали коллегами, соавторами и друзьями. Только наши взаимные обсуждения, дискуссии сделали эту книгу возможной. Ее первый текст рождался в настоящем сократическом диалоге – мы обсуждали, спорили, изучали, проверяли свои гипотезы. Способ мышления, предложенный Георгием Петровичем Щедровицким, у которого Анатолий Николаевич имел счастье учиться, был использован нами в практическом применении и на все сто процентов. К сожалению, все реже случаются в науке такие споры и обсуждения. К сожалению…

Я благодарен Анатолию Николаевичу не только как соавтору, но и прежде всего как учителю, именно он показал мне, что значит смотреть на психологию с пытливым любопытством и настоящей исследовательской строгостью, то есть за самое важное – за науку быть ученым. Мы оба, в свою очередь, учились и работали под началом доктора медицинских наук профессора Олега Николаевича Кузнецова. Олег Николаевич был для нас примером научной смелости, открытости, увлеченности делом и воплощением внутренней свободы в отношении к «священной корове» под названием «наука» – в общем, всех тех качеств, без которых, как нам представляется, в науке делать нечего. Он, как и Лев Маркович Веккер, оценил эту работу очень высоко, за что мы им со своей стороны искренне благодарны. Впрочем, когда слышишь подобные оценки из уст таких ученых, кажется, что ты просто не можешь быть этого достоин.

И в довершение этого небольшого предисловия хочется высказать слова благодарности читателям, обратившим внимание на нашу с Анатолием Николаевичем книгу. Очень хочется думать, что она покажется вам интересной и даже полезной. Не секрет, что методологический остов науки давно нуждается в капитальном ремонте, но даже дискуссия на эту тему пока толком так и не открыта. Если же все мы так и продолжим ждать, откладывая на потом серьезный разговор о методологических принципах организации знания, то последствия этого пассивного бездействия предсказать трудно, точнее – страшно и потому не хочется. Возможно, данная работа придаст некоторый импульс этой давно назревшей дискуссии. Авторы со своей стороны очень на это надеются.


Андрей Курпатов

## Вместо введения. Вопросы и ответы

> Ведь если даже истина вообще доступна человеческому пониманию, она, несомненно, должна скрываться в очень большой и туманной глубине; и надеяться на то, что мы достигнем ее без всяких стараний, тогда как величайшим гениям это не удавалось с помощью крайних усилий, было бы, признаться, порядочным тщеславием и самонадеянностью. Философия, которую я собираюсь излагать, не претендует на подобное преимущество, и будь она слишком легкой и очевидной, я бы счел это сильным доводом против нее.

> Давид Юм

### 1. Зачем нужна новая методология?

Современная наука развивается по принципу дивергенции, с каждым днем растет количество новых отраслей знания, вопросы узкой специализации входят в моду во всех областях как собственно науки, так и практической деятельности. Разумеется, такой подход эффективен, особенно в условиях существующего информационного изобилия и исключительного многообразия потребностей рынка. Однако есть два «но».

Во-первых, тенденция к «узкой специализации» появилась, что называется, не от хорошей жизни. Человек просто физически не способен усвоить все знания относительно той системы, с которой ему приходится работать (будь то человек, атом или Вселенная). А об эффективном управлении этим знанием, о его полноценном использовании и вовсе можно забыть. Именно по этой причине возникают огромные сложности, нелепые казусы, а зачастую и крайне нежелательные, подчас трагические последствия.

Так, например, в медицине все чаще встречаются такие ситуации, когда узкий специалист допускает врачебную ошибку по той причине, что обратил внимание лишь на ту «часть» человека и патологических проявлений, которые соответствуют его «зоне» узкой специализации. Какой может быть цена врачебной ошибки? Этого, вероятно, объяснять не нужно.

Здесь же нелишним будет отметить увеличивающуюся степень поверхностности современного высшего образования. Ведь неустанное увеличение объема усвояемого студентами материала неизбежно влечет за собой снижение качества понимания сути изучаемых явлений.

Кроме того, узкая специализация – это способ подготовки «работников», но не ученых. И мы переходим ко второму «но».

Во-вторых, эмпирический материал в каждой отдельной научной отрасли в настоящее время настолько обширен и многогранен, что увидеть в этом бесконечном множестве разрозненных фактов нечто новое – новую мысль или идею – практически невозможно. Иными словами, мы наблюдаем ситуацию, при которой наука фактически лишается своей перспективы. Современная наука поясняет и дополняет саму себя, словно ходит по кругу. Причем центростремительные силы этого вращения опасно преобладают над центробежными. Мы словно бы вечно возвращаемся к одному и тому же, а подлинного расширения знания (не информации, а именно знания) не происходит.

К этому же нужно прибавить и те терминологические конфузы, которые постоянно преследуют современных исследователей. Они все чаще называют разными именами одни и те же феномены, а в результате не могут интегрировать свои данные в единые теоретические схемы. При этом еще возникает иллюзия, что мы знаем много, все больше и больше, а на поверку оказывается – мы говорим об одном и том же, но разными словами. Хороший пример тому – психология и психотерапия. Давайте задумаемся: мы имеем одного человека и – более тысячи школ и направлений, описывающих его психическую деятельность! Как это возможно? Только по одной причине – из-за терминологической путаницы. Материала на все лады и вкусы – океан, а эффекта – пшик. Что уж говорить в таком случае о междисциплинарных дискуссиях!

Вот почему именно сейчас наука нуждается в новой методологической модели, по сути – новом гносеологическом остове, который, с одной стороны, позволит «расширить» возможности «узкого специалиста», а с другой стороны – даст возможность интегрировать знания науки в целостную, непротиворечивую систему, преодолев терминологические и не только терминологические внутри – и междисциплинарные препоны.

Именно такой подход и пытается реализовать новая методология (психософия).

### 2. Что такое психософия?

Психософия – это новая методология, которая основана не на результатах работы психического аппарата человека, то есть не на каких-то положениях, обеспеченных психологическим опытом, но на самом феномене этой работы; в основе ее – сущность самого психологического опыта. При этом, когда речь идет о психологическом опыте, нужно думать не о переживаниях человека, а о том, что весь мир, явленный ему, и есть этот его, человека, психологический опыт. Ничем, кроме психологического опыта, мы не располагаем и располагать не можем.

Психософия рассматривает психологический опыт человека целостно. То есть не человека, изъятого из мира, оторванного от фактического его существования, помещенного в абстрактную идеальную пробирку, стерильную лабораторию (пусть и существующую лишь в голове исследователя), а человека в его непосредственной, живой взаимосвязи с миром. Психософия, таким образом, не является каким-то частным знанием, освещающим какую-то отдельно взятую часть мира, но создает универсальную базу для целостного знания о человеке и его знании о мире.

Мир рассматривается психософией как, условно говоря, «сделанный» и «делаемый» человеком. Поскольку мир дан нам лишь через психический опыт – «невооруженный глаз» и «глаз вооруженный», воспринимаемое и мыслимое, – то думать о нем – о мире – иначе, отставив человека с его психическим аппаратом в сторону, было бы во всех смыслах неправильно. Думать же о человеке, «отрезая» от него действительность, им же перманентно созидаемую, и вовсе безумие.

В этом правиле – нет мира без человека и человека без мира – и заключается особенность психософического подхода.

Новая методология, созданная психософией, по сути – методология открытых систем. Она описывает открытые системы и за счет гибкости, несодержательности своих конструкций готова воспринять любой новый, «неожиданный» факт, не обрушившись под его «натиском». Последнее – то есть счастливое обретение фактов, противоречащих основным положениям той или иной теории, – как известно, регулярно травмирует как точные, так и гуманитарные науки. Новая методология устроена так, что подобные кризисы и картезианские перевороты в ней попросту невозможны – логика структуры научного знания другая.

С другой стороны, знание должно, просто обязано быть технологичным, иначе оно бесполезно. Однако технологичность может быть только естественной, в противном случае эта технологичность – иллюзорна. Как изучение физиологии органов на умерщвленном предварительно «препарате». Система – это нечто большее, нежели простая сумма ее частей, а значит, если она действительно «живая», а не искусственный муляж, она должна «рождать» новое. В этом-то и состоит действительная технологичность научного знания: не описывать систему, а видеть ее в развитии.

Поскольку же нам не дано другого познания, кроме психологического опыта, то есть мы всегда имеем дело с результатами работы психического аппарата, следовательно, познание этого психического аппарата в целом и позволяет обеспечить достоверность познания. Психософия, обеспечивая последовательность анализа, дает нам непретенционный взгляд на действительность, которая представляется теперь не какой-то не зависимой от нас «объективностью» (относительно которой всегда будет непонятно – доступна она для познания или нет), а реальностью, которую человек способен познавать, но несколько по-иному, в сравнении, например, с растением, клеткой или квантом.

Всем этим позициям психософия находит философское и методологическое обоснование, что переводит последние из бессмысленных игр пространными и умозрительными конструкциями в сферу научного знания, а это, в свою очередь, позволяет формировать новые позиции, уточнять прежние и, таким образом, развивать искомое психософией научное знание.

Наконец, как бы нас это ни смущало и ни печалило, факт остается фактом: никто не создаст модели для познания некой системы «изнутри» лучше, чем она сама, и никто не знает систему лучше ее самой (был бы только у нее инструмент для освоения этих знаний). А поэтому странно настаивать на объективности «внешнего наблюдателя». Мы или помещаем человека в мир, а мир в человека, что дает нам все шансы на продуктивность нашей познавательной деятельности, или встаем в сторонке и наблюдаем – пассивно и бессмысленно.

### 3. Каковы опорные точки «новой методологии»?

Психософия предлагает вспомнить испытанный еще Аристотелем и Эйнштейном способ построения научного знания: при создании системы отталкиваться не от закономерностей и системы утвержденных противоположностей, как это обычно происходит в современной науке, но от принципиально, даже диалектически неразрешимых философских, а значит, и сущностных противоречий.

Закономерность – это искусственный конструкт нашего сознания уже опосредованный реальности. Противоречие же – это то, что есть. Поэтому, если мы основываемся на противоречии, мы тем самым идем от познаваемой реальности к знанию, а не от представлений о познаваемой реальности к самой реальности. Что в общем-то представляется достаточно странной затеей, адекватной разве что для образовательного процесса.

Основываясь на закономерности, мы заранее создаем своеобразный, можно сказать – генетический дефект будущего знания. Закономерность, лежащая в основе гносеологического движения, – это прокрустово ложе, убивающее реальность.

Вряд ли кто-то, будучи, что называется, в здравом рассудке, примется подвергать сомнению то, что сам положил в основу своего учения. Так, никто не подвергает сомнению утверждение, что практика – критерий истины. Но стоит проанализировать психотерапевтическую практику, и с истинами в психологии становится все из рук вон плохо. Однако же мы продолжаем настаивать: «Практика – критерий истины». Что, в общем-то, вполне естественно, но не слишком корректно.

Итак, новая методология идет не от установленных или выведенных некогда закономерностей, а от противоречия – то есть от явленного нам незнания. Когда истинное противоречие найдено, мы наконец действительно открыты познанию, а не занимаемся объяснением неизвестного уже известным. С противоречием так просто нельзя поступить, белые нитки проступят немедленно.

Впрочем, одного только противоречия, конечно, недостаточно. Все имеющие место быть противоречия существуют ровно столько, сколько и познающее их мышление, но реальность, скрывающаяся под видимыми фактами и закономерностями, так и осталась пока неоткрытой и неисследованной. Что вполне объяснимо, ведь мы инстинктивно, не в переносном, но в прямом смысле этого слова, боимся неопределенности. Если же она появляется, мы привыкли тут же справляться с ней при помощи объяснений. Человек, испытывающий страх, способен найти объяснение любому факту, только бы добиться иллюзии понятности, определенности и надежности окружающего его мира и своих представлений о нем.

Объяснение же – смерть для противоречия. Едва появляется щель между реальностью и когнитивным конструктом, который отражает ее в нашем сознании, то есть едва возникает противоречие, как эта брешь немедленно закрывается объяснениями. Убедительными, но не достоверными. Речь идет о грубейшей методологической ошибке – произвольном смещении точки обзора.

Точка обзора показывает, чем мы действительно обладаем, вступая в процесс познания в качестве познающего, какими характеристиками отношений с познаваемым мы как познающие априори отягощены, что мы сможем утверждать по результатам познания, какого рода это могут быть утверждения и, наконец, что будет позволительно нам предполагать, то есть диапазон более-менее корректных допущений.

Точка обзора – это, с одной стороны, те глаза, которыми мы смотрим, с другой стороны – некий центр тяжести познавательного акта. Она не может быть смещена произвольно, иначе ошибка неизбежна. Но, как это ни парадоксально, эта наиважнейшая гносеологическая константа, как правило, нигде толком не определяется. И именно поэтому «человек познающий» до сих пор так успешно справлялся с тем, что, «перебегая» с места на место, меняя точки обзора, ловко скрывал сам от себя противоречия, которые существуют и требуют нашего осознания. Конечно, мы можем пожертвовать достоверностью в угоду «определенности», но это ведь не даст никакой действительной определенности, а главное – остановит познавательный процесс, сведя его к теоретическим ремиксам прошлых научных побед.

Итак, точка обзора обеспечивает естественную системность знания, задавая ему «точку отсчета», основывая его центр. Никакая система невозможна без центра, центр – это системообразующий фактор, все остальное в системе, образно говоря, отношения «центр – периферия». Определившись с центром, мы сразу решаем всегда проблематичные вопросы ценности, значимости, выбора, ответственности и проч., более того – система сама по себе становится динамичной, процессуальной, нарождающейся. Вот почему так важно однозначно определиться с центром при создании любой системы, что и сделала, например, психософия, определив своим центром человека.

### 4. Почему это новая методология?

Психософия и развиваемая ею новая методология, на наш взгляд, закономерный этап эволюции научного знания (в данной работе этот вопрос рассматривается достаточно подробно). Сейчас, кажется, уже все говорят о том, что назрела потребность в «интеграции» научного знания. Но, склеив разбившийся кувшин, мы вряд ли будем застрахованы от протечки. Интеграция – это такой склеенный кувшин. Мы же хотим – целостности, а целостность познания может быть обеспечена лишь по-настоящему философским осмыслением психологического опыта. И именно так свою задачу понимает психософия, и именно поэтому она именует себя двумя прекрасными греческими «корнями» – душой (psyche) и мудростью (sofia).

Новая методология исходит из положения, что существует нечто, что можно назвать системой (системами). Содержание, то есть, условно выражаясь, «вещественная начинка», этих систем различно. Однако если мы говорим «система», мы тем самым уже допускаем существование некой единой, универсальной формулы системы, чего-то, что было бы универсально для всех систем, определяло бы сущностную специфику самого феномена, что, в конце концов, позволяет нам так ее (их) называть.

Вопрос относительно того, как идентифицировать и описывать эту сущность системы, ее специфику, остается открытым. Исследователи на методологическом поприще вполне обучились тому, чтобы описывать какие-то конкретные системы, для данных работ созданы «специальные» и «узкоспециальные» рубрики: «методология науки», «методология культуры», «методология психологии» и так далее. Хотя очевидно, что во всех этих и других аналогичных случаях описывается методология не как инструмент идентификации систем и описания процессов, а как метод, обеспечивающий идентификацию содержания конкретной системы и описание конкретного, какого-то процесса.

Собственно система как феномен при соблюдении подобной тактики выпадает из поля зрения исследователей, они рассматривают содержание, а не систему как таковую. Этот подход представляется психософии ущербным, поскольку изучение самого феномена системы, самого феномена процесса может дать куда больше для прояснения конкретных вопросов в каждой конкретной области, нежели принятое сейчас в науке «кусочничество».

Для достижения заявленных целей содержательный подход, основанный на конкретных закономерностях и оппозициях, оказывается бесперспективным. И дело даже не в том, что методологи буквально тонут в этом случае в малосущественных деталях, а в том, что упускается самое главное: корректное описание системы возможно лишь в структуре несодержательных понятий. Любой другой подход, кроме несодержательного и составляющего сущность новой методологии, требует оговорок содержательных условий той или иной закономерности, которые и сами чем-то обусловлены. Содержательная методология позволяет формулировать свои положения либо как идеальный процесс (эксперимент в идеальных условиях), либо как частный процесс, что, разумеется, значительно снижает научную ценность открытий.

После решения этой основной задачи – выявления несодержательных принципов, конституирующих любую систему, чему и посвящена настоящая книга, – встает вопрос о том, каковы механизмы и правила использования этих несодержательных принципов в содержании, то есть применительно к конкретным задачам. В этой книге, кроме изложения основных позиций новой методологии, мы приведем лишь демонстрацию ее работы, остальные же задачи отнесены на долю последующих текстов и изданий.

### 5. Каковы задачи новой методологии?

Методология должна отвечать принципу технологичности, обеспечивать диагностику состояния систем, описывать процессы и обладать прагматической ценностью. Полагая в свою основу человека и опираясь на принцип несодержательности, новая методология может использоваться с этими целями в системе, а не только применительно к поведению человека. Однако исследования проведены авторами в области психологии, и потому значительная часть текстов, иллюстрирующих работу новой методологии, посвящена именно проблемам психики, в частности – «проблеме личности». В любом случае другого способа исследовать новую методологию, кроме как изучать человека, наверное, нет, поэтому психософия стала фактической правопреемницей философии и психологии, что и отражено в ее названии.

Методология – это всегда технология, по крайней мере должна ею быть. Технология – это средство производства, в данном случае интеллектуального. Для того чтобы использовать резервы совокупного мировоззрения, с одной стороны, и качественно развивать его – с другой, мы нуждаемся в технологии. Анализ общих тенденций этого целостного феномена по всем его направлениям – религия, философия, наука, психология – показывает, что найти для всех них единые основы – не плод воспаленного сознания, а реальная возможность, поскольку инвариантна их процессуальная динамика, а коли так, то и поиски единого источника – это не утопия, а к тому же еще и жизненная необходимость.

Кроме того, этот анализ показал, что новый уровневый переход требует и совершенно новой методологии, поскольку каждое из этих направлений готово изменить свою сущность. Так, религия перестала быть просто знанием о Боге, это знание о духовной практике человека, она готова теперь стать открытой системой, показывающей перспективы и пути развития индивидуального человека; философия становится знанием о человеке; наука перестает быть знанием человека о мире, она становится знанием человека.

Мы забыли, что такое философия, и говорим не о философии, а о «философских системах», мы не помним о душе, когда рассуждаем о «психотерапевтических направлениях». Вместе с тем философия – это прежде всего особенный уровень осознания, где значимость обретает то, что теряется в повседневной жизни в навязчивой погоне за интеллектуальным барышом от новомодных, но методологически пустых теорий. И в психологии, к сожалению, складывается аналогичная ситуация – сотни психотерапевтических школ думают лишь о техниках, используя теорию лишь как объяснительную модель, но не более того.

Именно поэтому психософия решается на объединение психологического знания и философского мышления, но на совершенно новом уровне, где методология предшествует знанию, а знание – практике. Психософия исходит здесь из двух основных положений, с которыми, как нам кажется, трудно не согласиться.

Во-первых, развитие философии есть по сути дела – развитие идей о человеке. Венцом, апофеозом этого стал XX век, когда феномен человека в философии оттеснил на второй план все, даже религиозную тематику. Экзистенциализм, философская антропология, феноменология, антропософия – вот современные религии в философии.

Во-вторых, очевидно, что психика человека – вся психика, взятая в ее целостности, в самом широком ее понимании (мы не выделяем здесь сознательное, бессознательное, индивидуальное и социальное – вся) – есть сам человек, а так как нет ничего, что бы человека не касалось и не было бы с ним связано,[1] то все, что существует, существует «через» человека, а следовательно, перед тем как делать заключение о чем-то через феномен познания, мы должны «оглянуться на человека» для того, чтобы понять: «что?» и самое главное: «как?» человек познает – и после этого наше познание реальности не будет замутнено абстрактными гипотетическими предположениями о том, что есть реальность и какое она имеет к нам отношение.

### 6. Как новая методология связана с онтологией и гносеологией?

Методология – это не просто целостная система методов познания, это еще и гносеологическая, а с ней и онтологическая системы. То есть методология – это не только то, «как познавать», но и то, «что познавать». Правда, существующая методология не считает необходимым структурировать познаваемое. Однако как можно без этого осуществить познание? Психософия считает, что познаваемое и инструмент познания должны быть определены непротиворечиво и только в этом случае методология может быть по-настоящему эффективной. Поэтому психософия определяет и предмет познания, и инструмент познания.

По материалам выявленных противоречий мы решаем несколько вопросов: о языке (и формулируем новый язык), о возможности и вероятности (и формулируем теорию принципа), все это обращает нас к миру процессов, а в итоге позволяет создать по-настоящему открытую систему научного знания. Таким образом, новая гносеологическая модель позволяет системно изучать феномен человека – эту поистине наисложнейшую открытую систему, а также оказывать конкретному человеку реальную помощь. Все это возможно потому, что новая методология и ухватывает сущность, и видит процесс, а без этого решение «проблемы человека» в принципе невозможно.

Теперь несколько слов по каждому пункту.

Мы не будем приводить здесь доказательств синонимичности логики и языка, поскольку это тема отдельного разговора. Но очевидно, что логика – это способ мышления, а язык – способ выражения мысли, не усмотреть здесь прямой взаимосвязи достаточно трудно. Вместе с тем не секрет, что нынешний наш язык на данном историческом этапе все меньше и меньше способен справляться со своими задачами, проявляет, так сказать, семантическую слабость. Наиболее явственна эта его «неполноценность», например, в сфере современной физики и, конечно же, в вопросах психологического толка. Мы анализируем причины этого и ясно осознаем, что, для того чтобы избежать всех возникающих сложностей, необходимо переходить от языка, называющего конкретные вещи и состояния, к процессуальному и нефактуальному языку, что технически представляется достаточно сложным, но решаемо с помощью теории принципа.

Как мы приходим к теории принципа? Здесь мы основываемся на очевидной аркаде противоречий: любой процесс по своей сути представляет собой гомогенную полипотентную возможность, она ограничена лишь условиями (поэтому мы обычно имеем дело с вероятностью), но, несмотря на эту гомогенность и полипотентность в основании, в результате мы имеем потрясающий мир – уникальный, разнообразный; и вместе с тем, несмотря на индивидуальность своих проявлений, он поражает своей целостностью и системностью. Как решить эти противоречия?

Очевидно, что простым мудрствованием этого сделать не удастся, и тут на помощь приходит опыт психотерапевтической работы. Анализируя динамику процессов личностного роста, процессов осмысления нового опыта пациентами и другие данные, мы оказываемся на пороге новой теории. Отличительные ее особенности заключаются в том, что она не работает ни с содержательными аспектами бытия (которых существует неограниченное множество, в связи с чем и решения представляются здесь весьма условными), ни с формой (практически по той же самой причине), а лишь с процессуальными структурами.

Мы называем эти процессуальные структуры – принципами, они всегда оказываются в основе любого знания и пронизывают все сферы бытия идентичным образом. Это кажется нам удивительным и ценным по целому ряду причин – эффективность, технологичность, достоверность результатов и простота, что, конечно, немаловажно. Принципы, осознаваемые не как факты действительности, а как инструмент познания, оказываются идеальным инструментом (способом, методом) получения нового знания. Все теоретические положения, кроме собственно опытного доказательства, имеют и логико-философское обоснование.

Принцип представляется нам не материальной и даже не идеальной реальностью, он обладает какой-то своей, доселе нам не известной сущностью и, проявляясь в различных сферах, каждый раз овеществляется по-разному. Таким образом, на практике, в жизни, мы имеем дело не с собственно «телом» принципа, а лишь с овеществленным принципом, многообразие же вещественного мира столь велико, что под этой мишурой вещей действительно трудно заметить сам принцип, но при соотнесении процессуальных паттернов вещественно отличных сфер это оказывается возможным.

Новая методология выстраивает гносеологическую модель мира, где эволюционно (относительно нашего способа познания), последовательно располагаются фундаментально отличные друг от друга гносеологические миры: сущностей, вещей и закономерностей, а уже соответственно им – гносеологические уровни, характеризующие формы научного познания. Коротко это можно представить следующим образом: взрослый человек в процессе познания акцентируется в первую очередь на закономерностях – мы смотрим на ручку и при ее описании прежде всего начинаем с ее функции, само название – «ручка» – семантически несет в себе прежде всего функциональный аспект: «ею можно писать на бумаге» и т. д. Итак, самый «высокий» гносеологический мир – это «мир закономерностей», для познания которого необходим системный подход (как мы увидим в теории – он закрыто-системен).

Что является основой «мира закономерностей»? Естественно – «мир вещей», с целью познания которого человеком используется частная форма научного познания, и это как бы второй пласт, или уровень, гносеологии. Только после того как преодолен барьер всплывающих перед нашим сознанием закономерностей, мы можем увидеть собственно «вещь». Но что лежит в основании, на чем основывается мир вещей? С точки зрения новой методологии, для существования вещи необходима возможность вещи, а это ее сущность; структура же возможности – это и есть система принципов. Именно принцип, таким образом, образует третий гносеологический уровень и обеспечивает открытое системное познание.

Выделение мира возможности и принципа как его структуры в союзе с вновь создаваемым языком позволяет решить давно уже поставленный в научном мире вопрос об открытом системном познании. Под открыто-системным познанием мы понимаем такое познание, которое будет иметь общую системообразующую основу, но вместе с тем определит и предуготованность этой системы к поступлению в нее совершенно нового, возможно даже непредсказуемого опыта.

В научном мире пока возможно только закрыто-системное познание, основой которого всегда является какая-то закономерность, будь то дарвиновская теория эволюции или любая из существующих космологических теорий. Но, как мы уже писали выше, мир закономерностей вторичен миру вещей, следовательно, появись в существующей системе, основанной на какой-то закономерности, вещь, которая не основана на данной закономерности, – и система даст трещину. Самый распространенный пример – кризис классической механики под напором предложенных Эйнштейном противоречий. И это не исключительная ситуация – закон Архимеда, например, не работает в невесомости, закон Ома недействителен в условиях низких температур и т. д.

Возможность вещи и, соответственно, принцип по определению и сути своей не принадлежат миру вещей, а лежат в его основе, «под ним». Нет и не может быть в мире такой вещи, которая бы противоречила системе, в основании которой лежит возможность, структурированная принципом, поскольку, с одной стороны – она ее возможность, а с другой – принцип инореален. Все это просто не позволяет системе и вещи противоречить друг другу. И более того, поскольку принцип процессуален и нефактуален, это и вовсе лишает вещь, а также закономерность, с одной стороны, и возможность с принципом, с другой, если так можно выразиться, – поля боя.

### 7. Какой видит новая методология свою роль в развитии знаний о человеке?

Новая точка обзора развивающегося общества – это человек. Но объявить об этом и соответственно изменить обстоятельства, способ думать – это не одно и то же. А ведь все, чем мы обладаем, – это человек. Все, что мы можем, – может человек. Все, что служит нам основой и перспективой, – человек. И самое главное, что нужно каждому из нас, – это человек. Человек – это золото, которое притаилось у нас под ногами и ждет своего часа, чтобы заблестеть в лучах восходящего солнца. И поэтому мы должны понять, что есть человек, как мы можем помочь ему реализовать себя, какими путями возможно актуализировать его резервы. Мы должны узнать его как конкретного индивида и как феномен, увидеть, каковы его перспективы и потенцирующие силы его развития. Вот почему мы обращаемся к тому, что составляет основное отличие человека от всего, с чем нам приходится сталкиваться в природе, – к его, человеческой, психологии.

Именно там в кратчайшие сроки реализуются всевозможные стратегии, процесс апробации достаточно скор, поскольку нет более пластичного материала в окружающем нас мире, сопоставимого по уровню организации, нежели душевная сфера человека. Там и проглядываются ростки новой методологии. Что же с необходимостью должна обеспечить новая методология?

Очевидный крах закрыто-системного познания обращает нас к поиску путей создания по-настоящему открытых систем. Блистательные философы и, что особенно ценно, выдающиеся психотерапевты, непосредственно работающие с человеком, приходят к выводу о существовании неких «живых понятий». Эти понятия несодержательны, неконтекстуальны, но закономерны по сути, а это позволяет наблюдать, как одно и то же «живое понятие» определяет существование совершенно отличных друг от друга систем.

Но это уже второй шаг, а первый – это определенность в точке обзора, но эта методологическая четкость редко осознана и продиктована в большинстве случаев гордой убежденностью в своей жизненной позиции носителей этого мировоззрения.

Фредерик Пёрлз, обосновавший точку обзора своей теории в личности человека, так характеризует свое жизненное кредо: «Я ответственен только за себя. Я возмущаюсь вашими претензиями ко мне, поскольку я возмущаюсь любыми вторжениями в мой образ жизни».[2] Такая же точка обзора у Карла Роджерса, хотя в его теории все большее место отводится другому человеку – Другому – и отношениям с ним. Вот как Карл Роджерс пишет о себе: «Я нахожу, что добиваюсь большего успеха в отношениях с другими людьми, когда я могу воспринимать себя и быть самим собой, принимая себя таким, каков я есть».[3] У Якоба Морено точка обзора уже полностью перенесена в «других», в «социум», его точка обзора – это отношение, без которого человек невозможен: «Между мной и другим нет посредника. Я непосредственен в общении. Я не один только в общении, будь я Богом, дураком или глупцом. Я освящен, я исцелен, раскрепощен в общении».[4] Что это, как не убежденность в собственном мировоззрении первого, второго и третьего – воплощенная в теориях?

Они подобны пророкам, и им можно только верить, но научиться этим идеям, основанным на «живых понятиях», – невозможно. Если же эта вера оказывается осознанной нами, их системы словно бы с дискет виртуальной реальности воспроизводятся в нашем сознании, разворачиваясь в нем пронизывающими наше бытие голограммами, далее дело лишь за нашими личностными качествами. Но для осознания необходимо понимание, нужны и эти «дискеты», и способы считывания, то есть наши головы должны быть «отформатированы» соответствующим образом, в них должны быть соответствующие «дисководы». Именно этим целям в психологии и служит новая методология.

## Часть первая. Эволюция мысли

### Глава первая. Мировоззрение

#### Общие положения

Этапы развития человечества характеризуются в числе прочего определенной картиной мира: тем, как ее видит человек, и тем местом, которое он себе в ней отводит, – это мировоззрение конкретной эпохи, которое выстраивается в соответствии с господствующей парадигмой, то есть способом восприятия явлений и событий действительности. Парадигма пронизывает все многообразие форм общественного сознания: науку, культуру, религию и философию и прочее. Но мировоззрение эпохи определяет не только настоящее, оно проецирует себя и в прошлое, и в будущее человечества. Таким образом, оно «видит» историю и перспективы своего развития, что подчас делает оба этих заключения скорее необходимыми, нежели верными.

В определенные периоды человечество, чувствуя явное несоответствие своего мировоззрения наличной действительности, объявляет этот этап «духовным кризисом». Общественное сознание во время таких «кризисов» до предела поляризовано, вследствие чего ему смутными кажутся всякие перспективы, а неопределенность пугает и тормозит деятельность. Но далеко не всегда в таких случаях мы оказываемся перед действительным «кризисом развития». Подчас в «смутные времена» меняются только политическое устройство государства, идеологии, иногда даже научные и культурные парадигмы, но сам человек остается прежним, а значит, и его мировоззрение меняется лишь содержательно, а не сущностно. Вряд ли можно ожидать от таких эпох «эпохальных перемен», оценить же, каким был на самом деле этот «кризис», можно лишь ретроспективно.

Наша с вами современность также вписывается в данное только что определение «духовного кризиса»: ни одно из направлений общественной мысли не способно взять на себя ответственность и стать основанием нашего мировоззрения эпохи, очертить дальнейшие перспективы эволюции человека (а не своей только отрасли). Наука в погоне за решением утилитарных задач переполнена эмпирией и замкнута в собственных построениях, она с парадоксальной нелепостью противопоставляет себя культуре, не желает знаться с философией и религией, открещивается от гуманизма. Более того, она сама лишена целостности, будучи полуофициально разделена на естественнонаучные (математические) и общественные (гуманитарные) науки. И хотя эти части роднит формально общая методология, акценты в ней стоят на диаметрально противоположных полюсах.

Философия же развалилась на огромное количество персональных философских систем и, несмотря на настойчивые призывы к единению, продолжает ими только пополняться. Уже мало кто может определиться с тем, что же представляет собой философия как таковая, вопрос в научной дискуссии, как правило, ставится теперь так: «Какую философию вы имеете в виду?» Вопрос кажется странным, потому что философия может быть только одна, если мы говорим о философии… Хотя, конечно, существует множество философских систем. Но это уже принципиально иной вопрос. Впрочем, никто не занимается подобными уточнениями. Все мы уже постфактум приняли, что философий несколько – несмотря на то, что это даже забавно звучит: «несколько философий». Причем живут эти философии недолго. Иногда лишь до первого опыта приложения их к практике, поэтому самые живучие – как раз те, которые к практике вообще неприменимы, другие же умирают, едва успев народиться.

Системообразующую для общественного сознания функцию традиционно выполняла культура. Но и она не избежала сегодня участи дифференциации. Благодаря техническому прогрессу, обеспечивающему новые формы реализации культурной деятельности, появляется множество доселе неизвестных автономных культурных течений, никак не взаимодействующих между собой. Усилия малой части интеллектуальной элиты в поисках неких средств интеграции, к сожалению, не могут приниматься серьезно – они осуществляются вне пространства жизни основной массы людей, а внутренние противоречия самой культуры и так очевидны.[5]

Религия к исходу XX столетия и вовсе вытеснена на задворки общественного сознания. Несмотря на отчаянные попытки «общественной реабилитации» – появление шоу-проповедников, массы непритязательных доступных церквей, некой специфической «политкорректности», – религиозный взгляд на мир остается прибежищем лишь определенных, достаточно узких слоев населения. В остальном же мы верим, но эта наша вера уже не имеет ровным счетом никакого отношения к нашему восприятию мира. Иными словами, вера современного человека не равна религиозной картине мира. В силу ряда социально-исторических и этнопсихологических условий религия сохраняет часть своих мировоззренческих функций на Востоке, но и там она лишь организует целостность восточного мировоззрения, не являясь при этом системообразующим началом.

Идеи гуманизма, напротив, еще далеко впереди человечества. Тут вспоминается шутка Конрада Лоренца: «Недостающее эволюционное звено между обезьяной и человеком – это как раз мы». К сожалению, в этой шутке не так много юмора, как хотелось бы. Хотя заявленные гуманизмом принципы, объявляющие человека высшей ценностью, и озвучены, приживутся в общественном сознании они еще не скоро.[6] А до тех пор пока гуманистические идеи не достигнут основания каждого из нас, не станут истинным мотивом деятельности общества и конкретных людей – вся совокупность гуманистических идей будет восприниматься как причудливые иллюзии «группы товарищей». Вспомним GreenPeace, правозащитников, антиглобалистов, недовольных распределением финансовых средств на планете.

Есть в мировоззрении нашей эпохи и стоящая особняком область паранормальных явлений – парапсихология, экстрасенсорика, эзотерика. Категоричность существующих точек зрения в отношении данного феномена столь очевидна и жестко оформлена, что может показаться даже забавной: эти феномены и соответствующая идеология либо безоговорочно допускаются, либо так же безоговорочно отрицаются и более того – порицаются как необычные, а значит, ненормальные и несуществующие. И хотя группа энтузиастов настойчиво ищет «нормальные» объяснения «ненормальным» явлениям, их достижения остаются доступны лишь им самим, никак существенно не влияя на традиционное мышление.

Таково мировоззрение нашей эпохи, такова в общих чертах картина «духовного кризиса» человечества, как о нем любят говорить. Господствующая на сегодня парадигма познания – неясная, неэффективная, регрессирующая – теснит и искажает действительность, препятствуя осознанию прошлого и незамутненному взгляду в будущее.

Необходимость системного подхода кажется очевидной. Если точки соприкосновения не будут найдены, если знание не станет эффективным инструментом взаимодействия человека с действительностью, нас ожидает мировоззренческий хаос.

Позиция «Это ваше мнение, а это – мое мнение. Каждый имеет право на свое мнение» – хорошая позиция, если бы речь в данном случае шла о мысли, – но ведь нет! Эта фраза призвана защитить субъективность оценки, а не истинность суждения. Истинность суждений все меньше и меньше нас интересует, мы уже, кажется, и не верим в то, что она возможна. Поэтому, когда мы говорим о грядущем хаосе, это отнюдь не апокалипсические настроения, а нечто более серьезное.

Наука раздумывает о системном подходе, нельзя сказать, чтобы в этом направлении ничего не делалось. Системный подход даже заявляется иногда в качестве новой парадигмы научного познания. Но методы существующего «системного подхода» пока не расширили возможностей познания, а вот дополнительные проблемы уже возникли, потому что исходные позиции «метода» определены не были. Системный подход обернулся интегративным. Вместо постройки нового здания на его место стали свозить части уже бывших в употреблении.

Более того, мы как-то не задались очень важным вопросом. Ведь мир целостен, а целостность предполагает системность, но системность и целостность не тождественны друг другу. Целостность – это то, что есть, и в этом смысле она неизменна, а система – это то, что пребывает в развитии. Таким образом, система всегда больше, чем открыто познанию сейчас. И это необходимо иметь в виду. Образно выражаясь, в нашей таблице всегда должны быть пустые клетки. Мы же привыкли думать: есть пустые клетки, значит, работа не доделана. Почему?.. Но традиционное мышление есть традиционное мышление. Оно опирается на элементы целостности и их отношения, порождая тем самым замкнутые системы, в которых все ячейки таблицы заполнены. Внешне все замечательно – система все объяснила. Но познанию будут открываться новые и новые отношения между элементами целостности, будут возникать новые элементы, потому что возникшие отношения – это тоже самостоятельные элементы. И все это будет противоречить уже созданной системе. Таким образом, создание закрытой системы – это что-то вроде водружения надгробной плиты. Мы расписываемся в том, что сказанное «было верно», но более таковым не является и употреблено в будущем быть не может. Впрочем, может, конечно. Но без особой гарантии на успех.

#### Необходимое методологическое отступление (введение понятия «точка обзора»)

Закрытые системы (системы, основанные на ограниченном числе содержательных закономерностей, положенных в ее основу) возможны только в области мысли, экстраполирующей определенные закономерности (суждения) на действительность (целостность), в природе же подобных конструктов не существует. Поэтому исходным пунктом любой теории познания, претендующей на истинную системность, на признание развивающейся целостности без определения ее границ, является «точка обзора».

Точка обзора – это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания, непременный его атрибут. Она определяет прежде всего самого познающего – то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его удобоваримым, грубо говоря, понятным или, иначе, – доступным для себя, для собственного познания. Точка обзора открывает то, чем мы действительно обладаем, вступая в процесс познания в качестве познающего, то, какими характеристиками отношений с познаваемым мы априорно отягощены, то, что мы сможем утверждать по результатам познания, то, что будет доступно лишь нашему описанию, и, наконец, то, что нам будет позволительно предполагать.

Если же благодаря точке обзора результаты познания будут нами соответствующим образом классифицированы, им будут присвоены коэффициенты значимости и достоверности – это избавит нас от столь привычного теперь смешения известного и предполагаемого, доступного познанию и желаемого, убедительности и объяснительности, терминологической путаницы.

Если же точка обзора не определена, то возникают неправомерные смещения и неоправданные компиляции: данные познания, полученные разными элементами познающего аппарата, разными познающими и в разных системах, произвольно группируются, смешиваются без учета реальности, всегда скрытой от познающего. Поэтому познание, осуществленное без четкого определения точки обзора, вследствие этих смещений и компиляций заведомо недостоверно. И только определение точки обзора позволяет последовательно и правомерно формировать познавательную работу. При этом «белые пятна» закрашиваются не произвольно, но проясняются с уяснением всех иных положений системы.

Вопрос этот не раз уже поднимался в философии. Так, Рене Декарт, например, определялся в этом вопросе через представление о «сомневающейся субстанции», Иммануил Кант спрашивал: «Что я могу знать?» Но акцент всякий раз ставился на «могу», а не на «я», на «сомневающейся», а не на «субстанции». На выходе же получалась методологическая спекуляция с указанием на некое априори с привлечением в совокупность своего знания не подлежащих познанию фактов – «трансцендентального» и других неверифицируемых феноменов.

Любая форма научного познания действительности есть в конечном счете лишь некая модификация или, точнее сказать, форма собственно человеческого познания, а не какое-то эксклюзивное, с налетом магического таинства священнодействие. Научное познание, как бы мы ни пытались настаивать на некой его исключительности, не может преодолеть те ограничения, которые продиктованы особенностями, свойствами самого человеческого познания, – оно перенимает их, так сказать, по наследству.

Если выразить эту мысль кратко, следует сказать так: точка обзора ограничивает человека в познавательном процессе (каким образом, мы скажем ниже), а поскольку именно человек осуществляет научное познание, то такое ограничение, как точка обзора, свойственно и собственно человеческому познанию, и научному познанию (как разновидности человеческого познания). Но если в отношении обыденного познания мы говорим – «каждый смотрит со своей колокольни», то, реализуя научное познание, мы почему-то перестаем об этом помнить. В обыденном познании каждый человек имеет свою точку обзора, но в научном познании само человечество имеет свою точку обзора, и было бы странно забывать об этом. Да, человек – мера всех вещей, но правда в том, что и любая вещь является мерой всему остальному миру. Так имеем ли мы право дезавуировать это универсальное ограничение? Научное познание – есть «объективный взгляд» на мир, это «такой взгляд» на мир. Но согласиться с этим – значит принять на себя огромный груз, связанный с феноменом «достоверности» (недостоверности). С другой стороны, отказаться от этого груза – значит встать на путь методологических ошибок.

Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому. Говорить о методологии и не говорить о точке обзора невозможно. Обратим внимание на то, что есть «опыт».

Рис. 1. Точка обзора


Мы с абсолютной серьезностью говорим об опыте, полученном в результате некого исследования (слово «исследование» в данном случае имеет самое широкое толкование), но редко берем в расчет тот опыт, который до этого определил возможность как данного исследования, так и возможности самого исследователя, а также возможность постановки вопроса исследования и многое-многое другое. Несмотря на то что опыт, который должен быть получен в результате исследования, еще скрыт от исследователя, некий иной опыт уже имманентно присутствует в данном исследовании и является первичным, хотя, возможно, и без прямой зависимости в отношении конкретных целей и задач данного проводимого исследования. Иногда мы, правда, говорим, что для проведения исследования необходима «некая система координат», но ведь очевидно, что нет системы координат без «первичного» относительно нее опыта. Так, если системой координат является, например, «время», то для появления такой системы координат у исследователя должен существовать опыт неких двух процессов (условно говоря – прошлого и настоящего), чтобы «время» как система координат проявило себя. И это само по себе уже очень серьезное уточнение, не говоря уже о том, что есть в этой задачке «исследователь» как носитель этих координат. Итак, не исследование и получение некого опыта, а опыт и его познание – вот основа методологического вопроса.

И мы возвращается к точке обзора, ведь изменение точки обзора приводит к изменению опыта. Так, например, один и тот же результат, осмысленный с позиций классической физики (одна точка обзора) и с позиций квантовой физики (другая точка обзора), получит совершенно разные определения. Тот же самый «объективный мир» стал совсем другим из-за простого смещения точки обзора. И ведь нельзя даже сказать, что «новый опыт» (квантовой физики) дополняет «старый» (классической физики). Он уже ничего не дополняет, он существует сам по себе. Если же мы начнем суммировать, следует ли нам ожидать, что мы получим большую целостность, нежели прежде? Нет. Непосредственно «расширять» познаваемое мы можем только через увеличение «зоны охвата», «дальности обзора» из данной конкретной «точки». В противном случае мы получаем сумму, а не систему. Мы получаем здания, стоящие на разных фундаментах, которые, в свою очередь, стоят еще и на разных почвах. Гарантировать устойчивость подобной конструкции сложно, а жить в ней опасно.

Однако же точка обзора – не есть только ограничение, призванное указать нам на наше место и на несостоятельность наших интегративных амбиций (желания объединить все со всем). Нет, она, напротив, указывает нам на то, что можно было бы назвать скрытыми резервами познания. Конечно, куда легче провести одно исследование (находясь на какой-то определенной точке обзора), потом другое (с другой точки обзора), а потом отойти в третью и сложить полученные результаты. Но эта простота обманчива. Мы получаем мертвую систему некоего понятийно-гносеологического Франкенштейна.

Когда мы переходим к другой точке обзора, существуют уже только те результаты познания, которые осуществлены «из нее». Все остальное не сможет служить методологически оправданными компонентами новой системы, в лучшем случае – некими техническими дополнениями, их можно учитывать, причем с оговорками, и то лишь при условии, что это «одноуровневые» точки обзора.

Тут существуют очень тонкие отличия, и скоропалительные решения здесь крайне неуместны. Поэтому при решении таких задач следует помнить о существующих ограничениях. Во-первых, не следует считать, что опыт одинаков в любой точке обзора. Во-вторых, недопустимо конструировать за кого-то его точки обзора с позиции своих точек обзора. В-третьих, необходимо помнить о том, что ни одна точка обзора не является лучше или хуже другой (можно говорить лишь о предпочтительности той или другой в данной конкретной ситуации, но все они совершенно равноправны). Наконец, в-четвертых, не следует додумывать результаты, полученные в определенной точке обзора, исходя из концептуальных схем других точек обзора, – на них можно ссылаться, ими можно аргументировать и проч., но не более того. В общем, другая точка обзора в отношении реальности данной точки обзора обладает лишь «правом совещательного голоса».

Точка обзора определяет как путь достижения какой-то информации в процессе познания, так и избирательность в отношении информации – что-то ее «заинтересует», относительно чего другая точка обзора окажется равнодушна, и наоборот.

Определившись с тем, что является отправным пунктом, – точкой обзора, мы очерчиваем тем самым перспективность познания и одновременно закладываем (или не закладываем) в него потенциальные ошибки. Воспользуемся образными аналогиями для пояснения сути этого вопроса.

Представим себе, что мир можно созерцать из котлована, а можно с горной вершины. Конечно, и то и другое познание, при наличии исключительного усердия и тщательности исследования, в конце концов приведет нас к схожим выводам, поскольку познанием будет один и тот же путь, только в одном случае он пролегает из котлована к вершине, в другом – с вершины в котлован. Но при определенных выборах точки обзора возможны и более серьезные отличия, и большей оказывается вероятность ошибки. Например, мы можем познавать мир как из салона автомобиля, так и находясь вне машины. Кроме того, что точка обзора определит в данном случае весь набор наших практических представлений, теоретических знаний о мире, она же определит и нашу избирательность, наши интересы, а также и возможности реализации заложенных в нас, вне зависимости от точки обзора, потенций. Если мы познаем мир лишь из салона автомобиля, то есть ни разу не побывав снаружи, многое останется для нас неизведанным просто потому, что из автомобиля это невозможно «познать». С другой стороны, нас будут кровно интересовать определенные вещи (например, качество дорог, правила дорожного движения, расположение пунктов ГАИ, бензоколонок, авторемонтных станций, погодные условия и т. д.), тогда как многие другие вещи оставят нас абсолютно равнодушными. И совершенно естественно, что особенным (специфическим) будет в данном случае наше представление о мире, наша концепция, его описывающая, и сам наш опыт. Если же мы будем изучать мир, так ни разу и не увидев его из окон автомобиля, наш опыт, наши представления, концепции и интересы будут совершенно другими. Колоссальные отличия! Но и в том и другом случае объект исследования был одним и тем же – мир, а различие точек обзора и вовсе смехотворное – из автомобиля и не из автомобиля.

Теперь следует сделать небольшую оговорку. Когда мы говорим о «целостности», это вовсе не обязывает нас к разговору или размышлениям о частностях. Напротив, если мы говорим, например, об «общности», семантически совершенно отчетливо возникает вопрос о частностях, элементах, составляющих: «Общность кого или чего?» А понятие целостности вовсе не ставит перед нами вопрос о необходимости какого-либо суммирования. Существует ли насущная необходимость в суммировании результатов различных точек зрения? Нет, причем по той простой причине, что нет такой точки обзора, которая была бы ограничена в доступе к собственному опыту (хотя возможен вариант, что какая-то реальность практически не способна к трансформации в необходимые формы, то есть не может стать опытом для данной точки обзора).

Соответственно, для суммирования нет особенных предпосылок – это раз. А во-вторых, каково общее количество возможных точек обзора? Их неограниченное множество. Как бы мы ни наращивали наш потенциал знаний, извлекая его из огромного количества различных точек обзора, мы никогда не исчерпаем «резервов», мы вряд ли даже достигнем критической массы знаний. И даже если мы предпримем попытку суммировать полученные результаты, то ни на шаг не сдвинемся в смысле обретения целостности, скорее наоборот. Положение Платона о том, что система – это нечто большее, нежели простая сумма ее частей, правомерно и при обратном прочтении: сумма элементов – это всегда меньше, нежели система этих элементов.

Итак, с одной стороны, точка обзора разрешает вопрос о первичности: любое познание из данной точки обзора первично, и оно – это познание – будет системно. С другой же стороны, когда будет утеряна непосредственная связь между точкой обзора и познаваемым, оно – это знание – утеряет и системность. Итак, точка обзора актуальна для понимания как при системном, так и при частном познании. Теперь можно перейти к более конкретным вещам.

Современный исследователь (за весьма нечастым исключением) злоупотребляет своей способностью, как он считает, к абстрактному анализу, данной ему системным подходом. Абстракция представляется высшим достижением научного познания. Но попробуем во всем этом разобраться.

Что предполагает абстрактная форма познания? В первую очередь необходимо говорить о некой условной независимости от «субъективной» точки зрения, а значит, во многом и от своей точки обзора. Но возможно ли это? Не является ли это совершенной проформой? Попробуем предположить, что это возможно. Тогда все факты бытия для осуществления этого познания должны предстать перед нами как перед исследователями, что называется, «на равных правах». Наше отношение ко всем фактам должно быть одинаковым. Казалось бы, абстрактное познание предполагает такую возможность, поскольку оно не делает отличий по «конкретным» позициям. Итак, все факты в определенном смысле равнозначны, и мы можем исследовать их «непредвзято». Но кто исследует? Мы забыли о самом исследователе, о самом себе. А в данном случае – это наиглавнейший пункт! Так можем ли мы увидеть себя непредвзято? Очевидно – нет. Доказательства этого – в основном психологического плана, но они и в таком виде здесь совершенно уместны.[7]

Добавим также, что абстрактное познание требует знаковой системы опосредования результатов нашего познания и познаваемого. Иными словами, познаваемое, будучи познанным, представляется в виде некой знаковой системы, которая устроена по своим собственным законам и предполагает те связи, которых не было в изначальном акте познания, а также очевидно игнорирует значительное число отношений, в которых находится познаваемое. Физико-математические науки создали богатейший язык специальных знаков, при том что никто никогда не видел интеграла в природе. Что, собственно, мы познаем, вычисляя интеграл? Это игра внутри замкнутой системы, где все абстрактные символы поясняют сами себя.

Итак, скажем проще. Чтобы познать нечто «абстрактно», необходимо познать все факты, при этом субъект познания сам не может быть фактом и должен находиться где-то вне их, но на равном удалении от каждого из них (не говоря о тех динамических и информационных способностях, которыми должен обладать познающий, чтобы объять, во-первых, неограниченное множество фактов, а во-вторых, еще большее, если так позволительно будет выразиться, количество их взаимоотношений).

Может показаться, что проблема надумана, поскольку зачем познавать все факты? Почему бы не сделать некоторые исключения? Но вопрос не представится таким абсурдным, если мы отдадим себе отчет в том, что все факты бытия так или иначе соотносятся друг с другом, образуют события (отношения), которые все являются причинно-следственными отношениями![8]

Несколько поясним вопрос о причинно-следственности всех отношений (этому будут позже посвящены целые разделы, поэтому здесь мы останавливаемся только на сюжетно важных моментах). Все в природе находится в каких-то взаимоотношениях друг с другом, хотя бы потому, что нет ничего в мире, чего нельзя было бы соотнести с чем бы то ни было иным. Почему мы не видим этого в действительности? Мы «не видим» этого в действительности, потому что в действительности человек по самой природе своей видит только логичные или, иначе, «целесообразные» для себя отношения. Это результат эволюции – видеть только то, что имеет смысл «видеть» (именно здесь исток феноменов «видимого спектра» и т. д.).

Самым же важным доказательством данного положения представляется яркий психопатологический симптом, носящий название «актуализация латентных свойств». Он заключается в том, что некоторые люди (преимущественно шизоидного склада) при выполнении определенных заданий, направленных на установление взаимоотношений тех или иных предметов друг с другом, предлагают нам экстравагантные и, как правило, более чем неожиданные решения. Например, при необходимости разбить карточки с картинками, на которых изображены предметы, растения, животные и люди, на группы вместо стандартного для подавляющего большинства людей деления на предметы, растения, животных и людей они осуществляют нечто весьма необычное: такой испытуемый может разложить эти карточки на десяток групп по весьма незаурядным признакам, – одной группе могут оказаться рисунки с растением, молотком, песцом, спортсменом и портрет человека с бородой. Он таким образом объясняет свой выбор: «Я выделил эту группу, потому что все в ней имеет отношение к железу. Во-первых, оно есть в почве на этой картинке, – и указывает на рисунок с растением, где изображена и почва, но обычно испытуемые видят именно растение, а этот обратил свое внимание на узкую полоску земли под ним. – Во-вторых, из железа сделан молоток, в-третьих, песец водится в Сибири, где много железа, в-четвертых, у спортсмена в крови много гемоглобина, где есть железо, а вот у этого старика борода как у Менделеева, который придумал периодическую таблицу элементов, в которой также есть железо». Вероятно, нам эти отношения покажутся не слишком логичными. Действительно, в предложенной группе картинок были куда более очевидные и, казалось бы, целесообразные отношения, но это для нас. А нашему испытуемому более очевидными и целесообразными показались совершенно иные отношения. Причем (по крайней мере на момент обследования) он еще не страдал тяжелым психическим заболеванием.

Итак, нестандартные «ассоциации», отношения – плохо это или хорошо? Однозначно ответить сложно, но что касается научного познания… Только один пример: около одной трети сотрудников физико-математических вузов, по данным различных исследований, имеют подобные особенности, как у представленного нами выше испытуемого. Можно без преувеличения заключить, что прогрессом цивилизации мы во многом обязаны тому, что кто-то увидел ранее не замеченные отношения, которые были не «естественны» и предполагать их существование было бы верхом «нецелесообразности».

Учитывая следующие позиции: фактов неограниченное множество, все факты находятся в причинно-следственных отношениях друг с другом, создавая таким образом события, все определяет все и это все неограниченно, – следует заключить, что абстрактное познание есть необходимый компромисс, позволяющий человеку осуществлять научное познание, а отношения познающего и познаваемого невозможны без опосредующих систем, вносящих вместе с тем определенное искажение.

Далее, так как само по себе абстрактное познание возможно лишь при условии равнозначности восприятия фактов и событий, подвергающихся познанию, его приходится расценивать как надуманное хотя бы потому, что основной компонент его – познающий – не может быть равноценным по восприятию с другими фактами или быть не фактом. Таким образом, научное познание должно строиться, исходя из представлений о точке обзора, иное же – предмет методологической спекуляции. Это накладывает на нас как на познающих некие ограничения, точнее – это определяет те «результаты» познания, которые невозможно получить с соблюдением истинной научной строгости.

Теперь мы можем построить модель познания, где познающий действительно является центром. Она будет напоминать положение звездочета, стоящего под звездным куполом. Одни звезды кажутся ему больше, другие меньше. Но что это, если не эффект перспективы? Расстояние между звездами кажется меньше, чем оно есть на самом деле. Купол двухмерен, хотя это не так. Возможно, одни звезды загораживают друг друга, сильно удалены друг от друга по отсутствующему третьему измерению – в глубину. Другие кажутся ему некими «комплексами», «системами», хотя в действительности ими не являются. И еще множество других деталей, которые делают результаты подобного познания смехотворными.

Но ведь перед нами классический познающий в отношениях с познаваемым![9]

Такой – критичный и непредвзятый – взгляд на отношения познающего и познаваемого позволяет нам разрешить ряд вопросов методологического плана, например вопрос о неправомочности непосредственного суммирования результатов познания из различных точек обзора. А также философские вопросы, например вопрос о противоположностях, поскольку становится понятно, как они рождаются. Противоположность – это лишь отношение к точке обзора, а не некая изначальная и абсолютная данность, и, таким образом, эти противоположности можно нивелировать. Мы видим на примере данной модели, что многие казусы и контекстуальные противоречия в результатах познания связаны с особенностями самой точки обзора, но воспринимаются наблюдателем как объективные черты сущего и факты бытия. В каком-то смысле мы имеем здесь некую аналогию проекции, где под проекцией понимается не столько некий перенос свойств познающего на познаваемое, сколько простое вынесение ошибки вовне, дабы потом интегрировать это «вне» со своей собственной структурой, которая изначально и содержит данную ошибку. Отметим, что за такое «вынесение» – проекцию – ответственна сама познающая система.

Мы обращаемся к методологическим вопросам, рассматривая научное знание. И видим, что точка обзора, как это ни парадоксально, нигде толком, за исключением разве отчасти «точных» наук, не определена. При этом надо отметить, что, если точка обзора не фиксируется, теряются сущность и целостность первичного опыта, ассоциации представляются занятием несерьезным, а последовательность действий, как следствие, продиктована внутренней определенностью положений самой дисциплины, где каждое из положений, в свою очередь, «очевидно» исследователю, иначе его исследование становится попросту невозможным, а сам исследователь – совершенно беспомощным. Такая система поддерживает саму себя, но фактически ни на чем не основана. Когда же в такую систему добавляется новая закономерность, в процессе ее интеграции в знание вероятность ошибок, связанных с неопределенностью в точке обзора, многократно возрастает, и скорее не столько в сфере самих закономерностей, сколько в области результатов.

Человек – это самая настоящая точка обзора. И если мы разберемся с феноменом познания, уясним для себя, откуда рождаются все сложности, продиктованные существованием точки обзора и ее отношениями со всей сферой познания как таковой, узнаем, где рождаются противоречия, – многое станет понятно и относительно самого человека. С другой стороны, если мы определим сложности и сущностные характеристики феномена познания, связанные с точкой обзора, мы найдем и способы эффективно использовать такую позицию.

Любая психотерапия необходимо должна начинаться с установления точки обзора в действительное место – в пациента.[10] Психотерапевт (психолог-консультант) не в силах решить проблем своего клиента, их сможет разрешить только сам клиент (пациент). И это не вопрос перепоручения ответственности. Сколько потребуется психологу времени, чтобы досконально изучить внутренний мир пациента – то несчетное число мыслей и связей, которые он установил за всю свою жизнь? Образно выражаясь, пациент обладает таким «стратегическим арсеналом», что любая «разведка» здесь в каком-то смысле только путает «карты», причем с обеих сторон. Тогда как тот резерв, которым обладает каждый из нас, есть ли у нас проблемы или нет, более чем достаточен для того, чтобы значительно повысить наше психологическое качество жизни. Но это становится понятно только в том случае, когда точка обзора находится там, где ей и надлежит быть.

Как ведет себя на приеме ипохондричная и депрессивная пациентка? «Все плохо. Перспектив – никаких, сил – нет. Все кончилось, ничто и никто не может мне помочь…» – таким образом она выносит свою точку обзора в дальние пределы и «ответственно» заявляет, что ее «болезнь неизлечима, никто не сможет поставить правильного диагноза, я никому не нужна…» И, решая так за всех и каждого, за саму природу и жизнь, она полагает, что рассуждает правильно. И помочь такой пациентке нет никакой возможности до тех пор, пока мы не вернем ее в ее же собственную точку обзора. Только это позволит ей увидеть, сколько «сил и средств» сосредоточено в ней самой, увидеть, на что она их тратит – а это думы о болезни и тревога, связанная с отсутствием внешней помощи. Кроме того, там же, в основании себя, она найдет и свои желания, там же она увидит и действительную цель. И для этого нет необходимости что-то рассказывать, доказывать. Достаточно спросить… По-настоящему заинтересованный вопрос, обращенный от человека к человеку, затрагивающий его сущность, подобен указателю на дороге к дому – к его собственной точке обзора.

Нам еще предстоит вернуться к феномену точки обзора, но уже сейчас, имея лишь эти предварительные представления, мы вполне можем осуществить методологический анализ совокупного мировоззрения эпохи. Поскольку же эпицентр психософии – человек, мы уделим особенное внимание именно тем системам, где человеку познающему, а значит, и развивающемуся отведена центральная роль.

#### Религия

Изначально спонтанно зарождающаяся религия была, естественно, открытой системой, принимая в себя все то новое, с чем сталкивался человек, входящий в пространство создаваемой им культуры. Все находило в его мировоззрении свое место – таковым было язычество, одухотворенное мифом. Свободный и пластичный каркас человеческого мировосприятия не сопротивлялся ничему из своего первичного психологического опыта, ведь, собственно, пока только он и имел место быть. Человек одновременно ощущал себя и центром, и частицей мира. Он был занят своим существованием, удовлетворением своих потребностей и желаний, и его боги были всегда рядом и благосклонно (или не очень) взирали на него с портиков античных зданий.

Миф, обладая поразительной целостностью, мог соединить в себе все и извлечь из этого толк. Мир античного человека не требовал объяснений себя – он требовал созерцания и довольствовался простым описанием.[11] При колоссальном количестве богов и божков античных мифов, отвечающих за различные сектора человеческой деятельности и доступной глазу природы, мы имеем дело с одним и тем же Богом, имя ему – «Миф». Человек этого времени так и поклонялся этому «целостному Богу», всякий раз называя его по-разному. Например, виноградарь благодарил Диониса, который соответствует его «профессиональной» деятельности, однако для древнего грека «конкретный бог» (как, впрочем, и для индуиста, но тут несколько иная ситуация) – это лишь своеобразная эманация одного, единого Бога. Для древнего грека в этом смысле Бог был даже более един, нежели для христианина, – по крайней мере, он ничему не был противопоставлен. Нет ни Ада, ни Сатаны, а тем более греха, как его понимает христианство.

Для древнего грека не существовало таких «различий», как мы их с вами понимаем. И верно, если бы мы спросили его, то он вряд ли смог бы найти сущностные отличия и ограничился бы лишь внешними характеристиками того, чего он никогда в жизни не видел, что в целом делает эту ситуацию забавной. По сути же отличия бы отсутствовали. Возможно, впрочем, что настоящий древний грек и вовсе бы не понял нашего вопроса; ведь это только современный человек, лишенный естественных отношений с миром, способен увидеть различия там, где их изначально не было да и не могло быть. Именно поэтому история и не сохранила, а вероятнее всего, и не имела конфликта на почве «неподеленного» бога – ни религиозных войн, ни внутриконфессиональных. Персы, как известно, ничуть не меньше ценили советы дельфийского Оракула, нежели сами греки.

В этом смысле «забавными» представляются войны католиков с протестантами, православия с католичеством, когда Бог и вовсе один и тот же! В такой ситуации древний грек просто не понял бы воюющих, принял бы их за полоумных. И дело тут не в компромиссе – единство Бога-Мифа очевидно и делить здесь совершенно нечего. А то, что существует такая строгая иерархия значимости, родственные отношения между античными богами – это во многом надуманная и искусственно воссозданная структура, излишне конкретизированная и извращенная нашим «членящим» сознанием. Что бы мы тут ни говорили, как бы ни пытались воспроизвести ощущение единого Бога-Мифа, наше сознание не в состоянии приблизиться к той наивной эпохе, когда разделение не было разделением. Даже тогда, когда мы прикасаемся к документальным фактам той эпохи, мы нашим изощренным аналитическим аппаратом так «форматируем» эту информацию, что понять ее такой, какой она была в оригинале, уже совершенно невозможно.

Сложно предположить, что древний грек, поклоняющийся какому-то богу, который отвечает, например, за вопросы скотоводства, всегда имел при себе мысль, что, мол, «хоть я и поклоняюсь тебе, Аристей, как покровителю пастухов, но я-то помню, что ты вовсе не такой уж божественный, не чета Зевсу, а в лучшем случае только внук его или даже правнук. И хоть я тебе, Аристей, молюсь, тебя почитаю, я-то помню, где твое место…» Аристей, несмотря на «дальнее родство», связующее его с великими божествами, так же велик для почитающего его древнего грека, как и Зевс, поскольку между ними не было того разграничения, как мы думаем.[12] Наконец, если мы говорим об иерархии античных богов, неужели же мы можем думать, что в Древней Греции кто-то специально акцентировал внимание на родственных связях Олимпа, которые в мифологии хронически инцестуозны? Коли так, то все рассуждения Фрейда по поводу табу просто бессмысленны – если это само собой у богов, то о каком табу может идти речь в грешной человеческой жизни?

Понятно, что такая система мировоззрения подобна пластилину и мало к чему была пригодна. Эта религия проистекала из жизни и не могла обеспечить дальнейшего развития социальной системы. Она была результатом познания мира, а не средством его изменения. Поэтому она и не выдержала амбициозности устремлений одних и отказа от ее простоты других. То и другое, как известно, происходило параллельно, а частенько было делом одних и тех же рук. Так, например, император-полководец Марк Аврелий воевал с варварами за свою «античную веру» и одновременно с этим писал стоические книги, которые ставили вопрос о личной ответственности перед некой высшей добродетелью. И все это естественным путем развития вылилось в дальнейшие системные трансформации мировоззрения.

На смену «греческой свободе» уверенно всходила заря «еврейского прагматизма». Так постепенно шел второй этап в развитии религии. Человечество обязано иудаизму действительным созданием единобожия, что укрепляло государственность и структурировало жизнь. Сначала иудеи объявляли Иегову лучшим богом, а потом, обособившись от других племен, назвали Единственным. Сработали два основных рычага: прагматизм и дихотомность. Как писал тот же Эрнест Ренан, «народ, призванный к высшему предназначению, должен представлять из себя полный маленький мир и вмещать в своих недрах противоположные полюсы».[13] Сама форма проявления религиозного культа внешне и не очень разнится: там – храмы богов, здесь – синагоги. Только «там» – мифологичное причастие, таинство. А «здесь» – сухое, не трогающее душу говорение (что потом так будет раздражать Иисуса). Теперь не священнодействуют, не ощущают, а думают. Дохристианский иудаизм переходен по своей исторической сути. Собственно, сам мировоззренческий кризис произойдет позже, пока же сознание к нему только подготавливается.

Что составляет «каркас» религиозной концепции мира и человека, формирующийся на данном этапе?

Во-первых, это Ад и Рай, которые, понятно, не доступны человеку, но «есть» и, соответственно, могут быть «познаны». Ну а раз познаны, значит, и верны, а если верны, то надо одного бояться, другого хотеть; а значит, есть право на перспективу, а если есть право на перспективу, есть самое главное – «смысл жизни», то нечто, что так и не давалось древним грекам.[14] Конечно, не «значит» и не «если», но только в том случае, когда мы смотрим на эту логическую цепочку со стороны. В рамках же самой религиозной системы, заручившись даже критическим взором, увидеть эти допущения не представляется возможным. Жизнь человека конечна, а потому есть и творение мира, и апокалипсис, и чем-то необходимо заполнять пробелы.

Во-вторых, введение категорий «добра» и «зла», реальность отношений которых оказалась вне конкуренции и обеспечивала равновесность системы. Реальность, продиктованная позиционными (хотя это только до поры до времени) боями, образно говоря – «темных» и «светлых» сил, представляется весьма естественной. Тем более, учитывая практику жизни, которая всегда мало кого устраивает и, безусловно, вызывает мысли о лучшем – где-то там, впереди. И тут возникают соответствующие трактовки: «Это все временно, будет лучше. Всем „грешникам“ воздастся, надо чуть-чуть потерпеть, и придет царствие небесное». Здесь же вводятся очередные допущения, основанные на представлениях о загробной жизни: наслаждение – страдание, в зависимости от того, чьи позиции (ангела или же падшего ангела) занимает человек «в миру» (с каким усердием зарабатывает он улучшение будущих «жилищных условий»). Ну и плюс ко всему идеи о том, что справедливость воссияет, потому что она просто обязана это сделать.

В-третьих, определение человека «по образу и подобию» снимает вопрос о сущности человека. Впрочем, именно эта проекция впоследствии и породила цепочку: «по образу и подобию» – «богочеловек» – «человеко-бог» – «Я – Бог!» Причем заметим, что последнее может сказать только религиозный, верующий человек, а не нигилист, как это может показаться. Не будь человек религиозным, ему бы и в голову не пришло наименовывать себя Богом, а вот после того как он сделал это, он становится нигилистом, организуя еще один способ веры.

Вот тут-то как раз и обнаруживает себя кризис мировоззрения. Отметим: именно гносеологические допущения, положенные в основание религиозной концепции мира, порожденные дихотомичностью и прагматичностью сознания, определили ее кризис и сроки ее существования. И теперь она либо должна реформироваться, причем кардинально, либо, что называется, уйти со сцены.

Попробуем вычленить основные узлы религиозной концепции второго этапа развития человеческого мировоззрения. Тем более что, как мы увидим дальше, они – эти этапы – инвариантны для различных систем научного знания и реализуют теоремы системного подхода, к анализу которых мы приступим также позже.

Во-первых, было осуществлено «познание» вещей, не имеющих места в чувственном опыте: «Ад» и «Рай», которые определяют смысл и направление человеческой жизни. Фиктивное познание недоступных познанию вещей, зафиксируем это.

Во-вторых, созданы реальность и деятельность, отсутствующие в опыте (мнимая): борьба сил «Света» и «Тьмы», которая движет миром и результат которой – история человечества.

В третьих, это проекция своих знаний человеком в мир, в реальность (творение, изгнание, подобие), что «естественно», потому как – другого не дано.

Надо сказать, что жесткость единобожия, точнее, жесткость установок соответствующей религиозной доктрины относительно системы человека определяет ее практичность. Поскольку чем меньше места для сомнения – тем крепче вера. Но, с другой стороны, сам факт постулированных отношений человека и Бога делает возможным «еретические» толкования этих отношений. А идея выбора веры предполагает нигилизм чем-то вроде подпункта «против всех» в общем списке политических партий.

Таким образом, само христианство, разумеется, не заостряя на этом внимания и, конечно, не собираясь этого делать, самолично дает нам максимально демократические посылки: ведь, по сути, здесь человек становится Богом. До тридцати лет Христос несведущ в своем происхождении и предназначении, преображение, связанное с крещением, открывает ему перспективы, и именно с этого момента и начинается деятельность Иисуса в роли «Бога-сына». Кроме того, Он зачат в утробе смертной женщины, которая в последующем, причем безоговорочно (особенно в православной традиции), получает божественные приоритеты. Он даже имеет смертного отца (!) – Иосифа, ну и, кроме всего прочего, умирает, как и должно человеку, в мучениях и страданиях.

Поэтому нет ничего странного в том, что система человека допускает в христианском мировоззрении различные отхождения, отклонения от доктрины. В том числе и представленную выше цепочку трансформации «человека» в «Бога». В противовес христианству ислам, например, ограничивается земным представлением лишь Пророка, чем обеспечивает непререкаемость авторитета Бога. Аллах в результате не скомпрометирован человеческими слабостями, он оказывается однозначно «над» и непоколебимо стоящим. Ислам, таким образом, помещает самого человека в безусловно подчиненное положение, что на заведомо более длительный срок лишает человека даже «надежды» на крамольные мысли и на нигилистическую независимость. Итак, чем жестче структура отношений внутри религиозных субстанций, чем определеннее место человека.

Тем эффективней работает и то, что можно назвать «религиозной психотерапией», когда кризисные состояния рассматриваются в рамках церковной доктрины. Рассвет подобной религиозной директивной психотерапии приходится, конечно, на соответствующий период. И именно эта ее директивность постепенно разрушает ее же собственную жесткую закрытую систему. Благо все необходимые посылки, как мы только что выяснили, есть в самой доктрине. В религиозном мировоззрении возгорается пламя нигилизма.[15]

Единобожие в конечном итоге привело к жесткому противопоставлению Бога и человека. И с тех пор как точки напряжения были определены, психотерапевтическая ценность религии пошла на убыль. Построение системы на дихотомии привело к флотированию точки обзора (когда происходит смещение точки обзора, но без отказа от нее), возникла необходимость в большом количестве привнесенных идей, что впоследствии и обеспечило разрушение религии;[16] фактически она разрушилась сама.

Отказ от религии поставил перед человеком задачу решить ту массу вопросов, которые решила для себя (и для него, конечно) религия, – это все те же вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали (которая подчас теряет в такой компании всякий смысл), «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта. Для многих такое испытание оказалось тяжелее, чем можно было представить. Современному человеку чрезвычайно тяжело понять – что страшного в том, что кому-то когда-то пришлось разувериться в Боге? Но мы возьмем на себя смелость утверждать, что в тех условиях (двухвековой и более давности) отказ от Бога значил отказ от всего – абсолютный нигилизм (а не обычный и совершенно безобидный атеизм, столь привычный сегодня), ни с чем не сравнимое разочарование во всем! Да что там «двухвековая давность»! Сергей Есенин – почти наш современник (по крайней мере, мог им быть) – пишет строки, которые отражают глубину этой трагедии:

«Стыдно мне, что в Бога я верил.
Горько мне, что не верю теперь».

Нигилизм отказался от всего религиозного, всего, что было связано с этим, прежним мировоззрением, в том числе и от религиозной модели человека. И бывшие прежде решенными проблемы, проблемы подчас даже не стоявшие, поскольку все было ясно с раннего детства, теперь высветились столь ясно, что не заметить их было уже невозможно. Ни законченность гегелевской диалектики с ее «Абсолютом» и «мировым духом», ни уловки «творческой эволюции» Анри Бергсона с опорой на естествознание, ни что-либо иное не могло справиться со страхом, который, подобно тени, никогда не расставался с нигилизмом, сопровождавшим человека на уровне полусознательном, более эмоциональном, нежели интеллектуальном, – на уровне, где ничто не может «убедить» нас в том, что это лишь «иллюзия» и «дурной сон».[17]

Так завершается второй этап развития религиозного знания. Но сейчас все более и более явственно проявляет себя третий уровень этого развития, который характеризуется терпимостью мировых религий друг к другу, сближением конфессий. Само по себе религиозное знание становится менее строгим, и наблюдается тенденция к сближению ранее бесконечно далеких друг от друга, даже противопоставленных направлений – Востока и Запада. И если «западники» несут на эту встречу интеллектуально-мировоззренческие системы, способные дать наполнение социальной жизни, то религия Востока обогащает Запад духовной практикой, то есть фактически обращает нас к индивидуальной жизни. Здесь появляются серьезные перспективы.[18] На Востоке у человека точка обзора стоит там, где ей положено быть, – в человеке, и это обеспечивает ему системность мировоззрения. Запад же перещеголял Восток по содержательному наполнению – и здесь ничем не придется жертвовать. Так что теперь в принципе ничто не мешает их соединению, переходу на принципиально новый уровень развития религиозного взгляда человека на мир.

#### Философия

Если религия до некой поры справлялась с психотерапевтическими функциями – через исповедь, то философия была проповедником и своей проповедью открывала новые направления движения. Если религия шла в мировоззрение через религиозное чувство и на нем основывалась, то философия шла из потребности человека в осмыслении действительности и именно такое место отвела себе в мировоззрении человечества.

Сейчас наша задача вовсе не в том, чтобы подтвердить или опровергнуть какую-либо философскую систему, – отнюдь. Нам бы хотелось просто показать философскую ось в мировоззрении как таковом. И конечно, мы не претендуем на изложение всех, тем более новейших, философских течений и тонких полемик. Мы попытаемся лишь усмотреть некие тенденции, которые привели философию к нынешнему ее состоянию, поскольку если и научен исторический метод, то сфера его употребления как раз где-то здесь – в области развития самой философии. Причем будем понимать здесь под философией прежде всего процесс развития философской мысли и только потом – философские методы познания.

Если подвергнуть философскую мысль весьма грубой систематизации, то, на наш взгляд, правомерно выделить два фундаментальных направления. Первое посвящено исследованию процесса познания, это первый вопрос Канта: «Что я могу знать?» Второе раскрывает особенности индивидуальных мировоззренческих установок разных мыслителей, и тут все три оставшиеся вопроса от Иммануила Канта: «Что мне надлежит делать?», «На что я смею надеяться?» и «Что такое человек?»

Надо отметить, что последнее из этих двух направлений ныне наименее популярно, причем по ряду причин. Во-первых, современные темпы жизни и способы обмена информацией – чем короче, тем лучше – никак не способствуют длительному процессу кристаллизации философских систем, а тем более их представлению: целиком и томами.[19] С другой стороны, создано уже достаточное количество «принципиальных» мировоззренческих моделей в философии, чтобы в общем-то удовлетворить любой, даже самый изощренный и взыскательный вкус. Так что более-менее актуальными остаются пока только гносеология и ее современные разновидности.

Что ж все-таки относительно мировоззрения? Очевидно, что это скорее психологический вопрос, нежели философский. Робот не нуждается в мировоззрении, и, вероятно, глупо рассматривать систему закономерностей, обеспечивающих его работу, как аналог мировоззрения. Скорее, это аналог условно-рефлекторных дуг, где нет места индивидуальности и сомнению. Впрочем, может быть, мировоззрение – это чудачество, неужели не бессмысленно создавать целые системы «принципов», затрудняющих естественное течение жизни, и все ради того, чтобы почувствовать себя уверенным? Что это за патологическое желание чувствовать себя уверенным, свойственное человеку? Откуда неуверенность и что это за странный комплекс неполноценности? Зачем мировоззрение? Невозможно обосновать необходимость мировоззрения и с собственно социальных, социологических позиций, поскольку это было бы равноценно попытке вывести необходимость Вселенной из нужд Homo Sapiens. Со странной настойчивостью мировоззрение проявляет себя как имманентно присущий индивидуальному человеку атрибут.

Философия, как и религия, начиналась с целостности. Целостным было мировоззрение античного человека, и целостность эта универсальна, там еще нет места для «главного вопроса философии», нет места ни для идеализма, ни для материализма. Постфактум мы, конечно, можем выделить «предвестников» материализма и идеализма в структуре античной философии, но это только постфактум. Мировоззрение же этих философов целостно и непротиворечиво. Идеализм Платона – это мир сущностей, которые наполняют бытие, обнимают его, а его так называемое «идеальное государство» не предполагало развития. Целостность и единство во всем. А вот уже неоплатонизм готовит кризис, за которым откроется новый уровень мировоззрения.

Так что буря разыгралась. Мировоззренческий хаос развала великой империи, период весьма непростого становления новой религии. Время безвременности. И философское мировоззрение, склонив голову, последовало за религией – простой и незатейливый идеализм шел с человеком рука об руку вплоть до второй половины нового тысячелетия. Именно к этому времени назрело «вольнодумство», причем в самом идеализме – о Боге стали «рассуждать». Ренессанс дал новый толчок науке, та обзавелась материализмом, и под давлением этой силы двери философского мировоззрения распахнулись. И возникло два полюса – материального и идеального, они поравнялись силами, поставили свои «следственные эксперименты».

Так обозначилось начало третьего периода в процессе развития философии. Борьба и настойчивое противоборство этих мировоззренческих систем, где представители каждой были уверены в своей правоте, но, кроме этой уверенности, ничего не могли предложить. Все это естественным образом привело к простой смене предмета изучения – она вновь вернулась к человеку, с чего по сути и началась. Вернулась и принялась за осмысление психологического опыта – экзистенциализм, феноменология, философская антропология и антропософия; список можно продолжать. Говорить о том, что произошла смена этапа, преждевременно – на вопрос «о человеке» ответить так и не удалось, хотя было сделано многое. Однако не изменилось отношение к человеку – точка обзора все еще блуждает в тщетных поисках своего места.

Что-то толкает человека думать о вечных вопросах бытия, и это не бесплодное мудрствование – это жажда (недаром современная нам философия – впрочем, с этого она и начиналась – подчеркивает, что являет собой духовно-практическую форму освоения бытия). Философия же, рожденная без этой жажды, – мертвая система тщеславия, которой далеко до того, чтобы быть истинным мировоззрением человека. Мировоззрение – это живой организм, а не закрытая интеллектуализированная система, это производное нашего индивидуального отношения к жизни.

И мировоззрение – это не только вопросы: зачем бытие? достоверно ли мое бытие? Это еще и – почему я так поступил? чего я хочу? люблю ли я? Истинное мировоззрение – это внутренняя жизнь каждого человека. Но она подчас скрыта от нас же самих плотным покровом убеждений, привнесенных верований и проч., и проч. Мы не ратуем здесь за принятие кем-либо каких-либо философских концепций, а пытаемся подвести читателя к мысли о том, что философия появилась на свет не по чей-то нелепой прихоти, не просто так – «философия ради философии». Нет, это естественный процесс выражения сущности самого человека, и он никоим образом не может быть от него оторван.

Рассуждая о материальном и идеальном, философы позабыли о своем истинном предмете, устремившись в мир иллюзий. Философия – это далеко не праздная любовь человека к мудрости, рожденная по жизненным показаниям. В философии, как и в религии, человек ищет психологической помощи, и она должна, просто обязана обеспечить эту помощь, но до тех пор пока она не определится с приоритетами и точкой обзора, возможность такого ее воздействия практически скрыта.

Что произошло с философией? Почему она напоминает сейчас некоего полуживого, с трудом реанимированного субъекта без всяких надежд на будущность? Философия, если смотреть на нее целиком, все больше превращалась в софистику. Она достаточно четко определилась со своими «вопросами», бодро на них ответила (самым разным образом) и остановилась, оставив за нами право удовольствоваться симпатичными для нас вариантами ответов. Она словно бы выбрала весь спектр возможных тем и дала максимально возможный перечень ответов. Количество «доказательств» бытия Бога давно сравнялось с количеством «опровержений» оного. А что такое доказательство философской идеи или концепта?.. Если бы критерием доказательности умозаключения являлось убеждение, то ни один из философов ни разу даже бы не упомянул само слово «доказательство». А с другой стороны, что есть «доказательство», не обладающее силой убеждения? Возможно ли вообще что-либо «доказать», если это «доказательство» не убеждает? В итоге «доказательность», блуждавшая по кругу, оказалась запертой в этом круге вопросом Людвига Витгенштейна о «достоверности».

В целом философская полемика мировоззренческого толка лишена какого-либо серьезного смысла. И если изначальной сущностью философии была некая психологическая помощь человеку (с этого, собственно, и начиналась философия, будучи диалогом, развивающим представления человека о мире и о самом себе), то впоследствии эта функция, к сожалению, была ею утрачена. Экзистенциализм дошел до крайности в осмыслении человеческого начала и его положении в бытии, а дальше – остановка. И сейчас абсолютно закономерен экспорт философского знания в психологическое. От философии должно остаться то лучшее, что было в ней сделано, – в вопросе о человеке и для человека, но главное – это лучшее должно стать действительным подспорьем, инструментом, психотерапевтическим средством, помогающим и развивающим каждого из нас.

Впрочем, кроме мировоззренческой части в философии есть, как мы говорили выше, и гносеологическая. И теперь мы переходим к схематичному анализу этого второго направления – философии познания.

Теряя время от времени предмет своего рассмотрения – человека, – философия тем не менее постоянно, но несколько косвенным образом к нему возвращалась, имея целью раскрыть вопросы познавательного процесса. А как это сделать, если не оговорить особенности собственно познающего? Кажется, что никак. Но на самом деле мало кто давал себе труд хотя бы оговорить эти «особенности». Они, как правило, просто постулировались и всегда были самым большим и чуть ли не злонамеренным допущением любой гносеологической модели.

Без четкого определения самого познающего (его возможностей, тех систем опосредования информации, которыми он пользуется, и проч.) ни один гносеологический вопрос не может быть решен удовлетворительно. И здесь философия уподобилась религии, утонув в своей классической раздвоенности. Но если религия занялась решением вопроса об отношениях Бога и человека, не определившись прежде с тем, что такое Бог, а что – человек, чем и обеспечила свое будущее фиаско, то философия потерялась в противопоставлении субъекта и объекта, не удосужившись прежде определиться с тем, что же такое «субъект» и что представляет собой «объект». И это несмотря на то, что «субъект-объектные» отношения всегда были главным вопросом гносеологии. Безапелляционность рассуждений о том, как нам является мир – в «представлении», или дан в «ощущении», или таким, какой он есть, то есть как бы «объективно», – на самом деле восхищает. При этом, например, физик Альберт Эйнштейн не считал лишним при создании своих теорий начать решение математических головоломок с обращения к «особенностям» познающего,[20] то есть заняться гносеологическими вопросами, с чем, как это следует из данного примера, философия не справилась.

Проблема, видимо, в том, что сам путь, избранный философией в деле определения «субъект-объектных» отношений, был неверным. Пытаясь найти собственную тень, не определив источника света, можно рассчитывать только на удачу.

Эмпиризм Давида Юма требовал признания активного начала «объекта», по мнению философа, фактически действовавшего на «субъекта». По причине особенностей такого подхода сам «субъект», к сожалению, совершенно затерялся. Блестяще занимаясь «человеческой природой», Юм позабыл посмотреть на самого человека.[21]

Иммануил Кант предоставил «объекту» своеобразное право неприкосновенности – трансцендентной непознаваемости. Но «субъекту» при такой расстановке сил перепало также недостаточно – система представлений, мир иллюзий, совершенно новая трактовка платоновского мира идей без экстраполяции вовне. Кант предложил говорить о представлениях, знаках, но не о сущностях… Пессимистичность этого этапа в полной мере перенял впоследствии Артур Шопенгауэр.

Следующим эпохальным этапом для гносеологии стали труды Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Допуская тождественность познания и самопознания, философ полагал возможным абсолютное «поглощение» «субъектом» «объекта» через интеллектуальность. Это феноменальное допущение способно восхитить даже не посвященного в вопросы достоверности. Впрочем, он был настоящим кумиром своего времени и, видимо, мог себе это позволить.

Теоретические построения Гегеля интересны. Завораживает мысль о единстве «объекта» и «субъекта», завораживает определение Бога через «самосознание» и идея возможности быть Богом, «рассуждая». Но неустанно всплывает вопрос о достоверности. Язык играет злую шутку: определив понятие «объекта» через его функцию как «объект изучения»,[22] он породил языковую игру. Но неужели же не очевидно различие между простым «объектом» – внешним, относительно субъекта – и «объектом», где «объектом изучения» является сам «субъект»? Неужели не очевидна разница между познанием и самопознанием? Если она не очевидна, то нет разницы между ролью психоаналитика и должностью его анализанта. Но, на самом деле она есть, и более чем существенная! С другой стороны, Гегель любит говорить: «В-себе-бытие». К чему же это относится в означенной выше паре «объектов изучения»? Создается странное ощущение, что, займись мы изучением достоверности гегельянской гносеологии, мы бы не нашли ничего нового в сравнении с Кантом. А все его попытки подмены «объекта» «субъектом» – не более чем допущение, окутанное магическими словами «абсолют», «свобода», «истина» и «примирение». Гегелю хотелось бы, наверное, верить. Но нельзя.

«Противоположность» – еще одно столь любимое Гегелем слово. Но что такое «противоположность», если не две крайние стороны одного качества, делающие это качество заметным? Соединяя же противоположности, мы словно ластиком удаляем данную ось, ось, на которой локализует себя наш объект, и ничего больше. Гегелевская абсолютная диалектика могла бы существовать только в системе ньютоновских абсолютных времени и пространства, которые, как мы теперь знаем, иллюзорны. Гегель – статика, такова и его гносеология.

Гносеологические вопросы неразрешимы из «субъект-объектных отношений». Об этом говорит и любимый многими «исторический метод», это совершенно очевидно и при системном методологическом рассмотрении. Да это и слишком просто, чтобы быть правдой.

Но существующая ныне методологическая конструкция философии в патовой ситуации. Эта проблема не решаема имеющимися у нее сейчас средствами.

Пришло время, и вторая ветвь философии – гносеологическая – отказалась от разрушительной для себя дихотомии «субъекта» и «объекта». И вплотную подошла к новому этапу в своем развитии, «по умолчанию» нивелировав «объект», обозначив сферу своего интереса в человеке.

Основа всех гносеологических методов уже названных нами направлений – экзистенциализма, феноменологии, философской антропологии, антропософии, пласта русской религиозной философии, эпохи символизма – изучение психологического опыта. Каждое из них идет к этому опыту по-своему, и никто не дает внятного решения или ответа, но само направление, сам вектор движения мысли имеет огромное значение.

Вот какой становится новая гносеология, оставившая «субъект-объектные отношения» и обратившаяся целиком к человеку.

Вот две цитаты из Карла Ясперса. «Экзистенциальная философия, – пишет Карл Ясперс, – есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, – пишет философ-экзистенциалист в другом месте, – поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения».[23] Познание тщетно, но у экзистенциалистов есть свой «диогенов фонарь» – это человек.

Эдмунд Гуссерль так характеризует гносеологический метод своей феноменологии: «Ее объем составляют сущностные переживания, а тем самым не абстрактное, а конкретное». «Любые подвергаемые редукции переживания, какие только можно схватить в чистом интуировании, принадлежат феноменологии как ее собственность, и именно в них для нее великий источник абсолютного познания».[24] Эти цитаты с очевидностью указывают на приоритет психологического опыта в феноменологии.

Один из самых ярких философских антропологов Сервера Эспиноза пишет: «Когда мы пытаемся охватить объект нашего исследования – человека, мы сталкиваемся с объектом, отличным от всех остальных объектов. Можно изучать Ивана и Петра как находящихся здесь и противопоставленных мне людей, но это будет не изучением „человека“, нужно выйти за пределы Ивана и Петра, нужно охватить единым синтезирующим взглядом различные формы человеческого существования в пространстве и времени. Но вдобавок – и это самое характерное и сложное в антропологии – нужно вернуться к самому себе. Субъект в данном случае является не только субъектом, но и объектом рефлексии. […] В сущности, философское познание человека – это его размышление о себе самом, но оно возможно лишь тогда, когда он размышляет о себе как о личности».[25] Разумеется, это уже не Гегель. Здесь есть рефлексия – субъект как объект, но здесь она первична и приоритетна над познанием мира.

Антропософия Рудольфа Штейнера весьма ясно определяет суть проблемы и направление ее решения: «Все споры мировоззрений происходят оттого, что люди стремятся приобрести знание об объективном (вещь, „я“, сознание и т. д.) без предварительного точного знания о том, что единственно может дать разъяснение о всяком другом знании: о природе самого знания». Выход из этого тупика антропософия видит в «познании себя»: «Познать себя как действующую личность – значит обладать для своей деятельности соответствующими законами, то есть нравственными понятиями и идеалами как знанием». Отсюда: «Познавать законы своей деятельности значит сознавать свою свободу. Процесс познания, согласно нашим рассуждениям, есть процесс развития к свободе». А значит, «самая важная проблема всякого человеческого мышления следующая: понять человека как основанную на себе самой свободную личность»,[26] свободу же возможно познать только в опыте.

Анализируя взгляды русской религиозной философии, обратимся к высказыванию о познании Владимира Соловьева: «Процесс нашего действительного познания какого-нибудь существующего предмета заключает в своей целостности следующие три фазиса, соответствующие трем основным определениям в самом предмете. Во-первых, мы утверждаем с непосредственной уверенностью, что есть некоторый самостоятельный предмет, что есть нечто, кроме субъективных состояний нашего сознания. […] Во-вторых, мы умственно созерцаем или воображаем в себе идею предмета, единую и неизменную, отвечающую на вопрос, что есть этот предмет. Этому нашему воображению, или умственному созерцанию, соответствует в самом предмете второе его основное определение, по которому он есть некоторая сущность, или идея. […] В-третьих, присущий уму нашему образ предмета мы воплощаем в данных нашего опыта, в наших ощущениях, сообразно с относительным качеством, сообщая ему таким образом феноменальное бытие или обнаруживая его актуально в природной сфере». И ниже он уточняет «третье»: «Как творческое воплощение или реализация этой идеи в актуальных ощущениях или эмпирических данных нашего природного чувственного сознания».[27] То, какое место уделяется всему многообразию психологического опыта, здесь очевидно.

Символизм нет и нужды представлять адептом значимости психологического опыта в процессе познания. Вот выдержка из работы Андрея Белого: «Символ пробуждает музыку души. Когда мир придет в нашу душу, всегда она звучит. Когда душа станет миром, она будет вне мира. […] Искусство есть гениальное познание. Гениальное познание расширяет его формы. В символизме как методе соединяются вечное с его пространственными и временными проявлениями, встречаемся с познанием Платоновских идей. […] Развитие философского познания доказательством от противного ставит его в зависимость от познания откровением, познания символического».[28]

Вот несколько цитат из указанных направлений. На третьем этапе своего развития философия отказалась от себя прежней, от своей величественной роли науки наук, но определилась со своей целью – это человек и его развитие, преображение.

#### Наука

Время в истории – понятие почти абсолютное, для исторической науки оно определено уже в меньшей степени, а вот для истории науки оно – сущая абстракция. Научные идеи, подобно летучему голландцу, появляются то здесь, то там, то словно откровения, пришедшие во сне, то как банальная очевидность незамеченного до сих пор факта. Как периодизировать развитие науки – по откровениям гениев или по тем периодам развития всего человечества, когда все оказывалось «готово» к тому, чтобы принять принципиально новое научное знание, когда человечество стало мыслить в новом научном пространстве, когда одинаковые открытия в той или иной области производились одновременно и независимо? Об этом судить сложно. Три поколения терзались сомнениями, прежде чем мы наконец поверили Ньютону. Должно было вырасти новое поколение людей, чтобы, на наш взгляд, очень несложные идеи Ньютона о скорости падения предметов на землю «привились». Принцип относительности Эйнштейна до сих пор понимается на уровне исключительно «кухонных» примеров, а что говорить о наших современниках?[29]

Вопрос не праздный: что является критерием развития науки? Является ли таким критерием прозрение гения или же это все-таки некая «фаза колебания» самой науки как составной части практики жизни, единая позиция научного мира, мнение научной общественности, тот момент, когда, обретая новое знание, наука организуется вокруг этой научной мысли со всеми своими научными школами, отраслями промышленного сектора и так далее?

Очевидно, что время здесь – в периодизации – отказывается с нами сотрудничать. Но при необходимости, в конце концов, можно говорить о двух и более временных моментах, которые то ли завершают, то ли начинают очередной период, этап или уровень развития научного познания; главное, наверное, это все-таки собственно событие научной мысли как таковой.

Но и сама по себе история играет с нами злую шутку. Мы-то полагаем, что она сохранила для нас главное, но не тут-то было… Ретроспективно анализируя историю, мы судим о ней только «по вешкам», по тем фактам, которые случайно остались в каких-то документах[30] либо имели серьезное историческое или, правильнее было бы сказать, – эволюционное значение. Исходя из этого тем более сложно судить об исторической периодизации, например, такого вопроса, как уровни или этапы научного познания.

Впрочем, об обобщенных этапах можно говорить без особого затруднения: Пифагор, Демокрит и Архимед, затем Коперник, Галилей и Ньютон, далее Резерфорд, Эйнштейн и Бор с Гейзенбергом.

Первый исторический этап становления научного познания можно назвать «преднаучным», особенно памятуя нашу начальную оговорку. На этом уровне научного познания человек не выделял себя из мира вещей и не находил между вещами «принципиальных» различий. Единство мира вещей (не исключая и самого человека) этого периода настолько естественно, что и человек здесь не разделен. Человек этой эпохи еще не знает «человека-внутреннего» и «человека-внешнего», интериоризации еще нет и быть не может. Мир совершенной целостности. Этот этап, хотя мы и назвали его «преднаучным», осуществляет замечательное по своей чистоте системное познание.

Да, конкретный человек и тогда познавал частности, но – в целостной системе сущего, которая для него представляла замечательное единство. Конечно, его концепция сущего была «неправильной», если рассматривать ее с нынешних позиций и знаний. Хотя необходимо отметить, что говорить на этом уровне научного познания о какой-либо «концепции» было бы неправильно, ее в такой ситуации целостности попросту не могло быть, поскольку иметь какую-либо концепцию – значит каким-то образом что-то от чего-то «отделять», что в эту пору было принципиально невозможно по причине неделимости существовавшей тогда мировоззренческой целостности.

Ярчайшим примером этого периода является система Пифагора, в которую непротиворечиво укладывались и серьезное математическое знание, и мифологичное мировоззрение. Для Пифагора квадрат гипотенузы и переселение душ были связанными вещами. Причем в первом – в квадрате гипотенузы, – наверное, было даже больше магии. Поразительное по целостности, непротиворечивости, единству мифа (религии), философской мысли и, наконец, собственно науки явление дошло до нас в рассуждениях древних о стихиях огня, воды, воздуха и земли. Пойми мы, чем для древнего являлась «земля» или «вода», мы бы нашли путь к мифу и к открытой системе его мировоззрения, которое позволяло ему делать потрясающие открытия – арифметика, геометрия, физика, астрономия.

Глубину прозрений античных ученых сложно даже представить. Сейчас все это для нас слишком естественно. Что там «Начала Евклида»? Ну, теория чисел, геометрические фигуры, объем и площадь. Обычное и привычное дело. Но античный человек увидел идеальные формы, идеальные прямые линии, идеальные числа, объемы и площади! Да, все это вечность лежало на поверхности, было «естественным» и до Евклида. Но он, подобно Платону, увидевшему эйдосы в сознании человека, смог различить «идеальный мир» в материальном, «объектном» бытии. Он ничего «не придумал» – все его рассуждения естественным образом вытекли из бытия, осуществляя некую синхронную «вибрацию», которую он и подметил. Эти совместные «вибрации» яблока, капли, морского камня, человеческого черепа и съежившегося животного открыли ему идеальный шар. То же самое с числами – яблок, капель, морских камней. Не было необходимости что-либо собственно «придумывать», достаточно было лишь увидеть, увидеть «идею»! Вот почему следует говорить не об «идеализме» Платона и «материализме» Евклида, а о философии мифа, к которой идеальное и материальное не имеет ровным счетом никакого отношения – надуманные, бессмысленные понятия.

И именно поэтому крах античности, крах культуры мифа влечет за собой незамедлительную смерть философии и науки. На первом этапе развития целостного мировоззрения человечества все эти элементы интимно взаимосвязаны, взаимозависимы друг от друга. И смерть мифа, приход на его место полуязыческого христианства знаменуют наступление темного периода – полуторатысячелетнего отсутствия философии и науки.

Переход из первого этапа развития науки во второй был достаточно сложным. И, несмотря на гигантскую дистанцию между первым и вторым периодами, начало второму было положено еще в самой античности. Это тот самый знаменательный переход от философии Сократа, философии живого диалога, звучащего на афинских улицах, философии живого общения, к философии Платона – где этот внешний двухсубъектный диалог стал внутренним общением с самим собой. «Диалоги» Платона – это ведь уже не диалог, здесь сохранена лишь форма диалога, сама же дискуссия происходит внутри автора. Он здесь и вопрошающий, и отвечающий, и оппонент. Этот переходный период, когда диалог был «интериоризирован», стал «внутренней речью», и есть переход от состояния открытости мышления человека, его спонтанности к замкнутости, внутренней работе.

Именно идея о новом, предметном содержании души, возникшая в это время, предуготовила базу для любого «деления вообще». Она подготовила почву для того, чтобы идея противоположности стала принципом, создала систему, где «я» стало центром, относительно которого все они – эти противоположности – отстроились. Если мы будем обсуждать точные временные границы его завершения, то усмотрим длинный тяжелый и кризисный переход, выросший в гордые закрытые независимые научные системы Коперника, Галилея, Ньютона, Дарвина.

В чем особенность, принципиальная новизна такого типа научных воззрений? Заметив, выделив свою внутреннюю речь, человек фактически увидел новый мир, свой собственный, равноценный внешнему с аналогичным диалоговым содержанием. В результате совершенно спонтанно, но и неизбежно произошло вычленение человека из мира вещей. И возникла ситуация, имеющая столь популярное название «субъективно-объективной» двойственности. Стало возможным смотреть на мир не каким-то «недостойным» «субъективным» взглядом, а «объективно». Вот и возможность для появления мира закономерностей… Такое положение дел не могло не затронуть самомнение человека (отчасти в хорошем смысле этого слова), его представление о себе, о своем величии. Само понятие «царя природы» имеет корни именно в этом, эпохальном перевороте в развитии научного знания.

Вершиной этой своеобразной мании величия стал XVIII век. Вера в «механизм» (под которой, разумеется, лежит истовая и безрассудная вера в закономерность) обусловила появление Рене Декарта, философские модели которого основаны как раз на этой дуальности, на этом противопоставлении «я» и всего остального. Как говорит по этому поводу замечательный исследователь немецкой классической философии В. Хесле, «в „Я“ Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение „Я“, – продолжает В. Хесле, – состоит в том, что только в „Я“ нельзя усомниться, потому что оно – сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования».[31]

Декарт подготовил основание не только для метафизики, но и для науки, поскольку таким образом создалась настоящая система отсчета (на что мы уже указывали выше, говоря о переходе от Сократа к Платону), собственно «научная система», дожившая до наших дней, правда заметно эволюционировав, воплотившись в релятивистской физике (копенгагенской интерпретации в особенности) – в виде разделения физического мира на наблюдаемую и наблюдающую системы, где первая описывается в терминах вероятностей, а вторая – в терминах классической физики. Так по-новому проявляет себя теперь точка обзора.

И именно Декарт подготовил триумф гегелевской философии и, что самое главное в данном контексте, – постулировал абсолютность системного подхода, построенного на ограниченном числе закономерностей, определив, что человек – это тот, кто может получить объективную истину научным методом. Окончательно и бесповоротно противопоставив человека миру, Декарт дал науке генеральный вектор развития на долгие столетия вперед. С этого момента вся наука будет стоять на этих противопоставлениях, на этих дуальностях, множа одну за другой закрытые системы знания.

Тем самым выиграли все, начиная с самого Декарта, который стал, таким образом, истинным классиком «рефлексологии», изложив свое видение двигательных актов, исходя из все той же дуальности – на этот раз души и тела; выиграла и сама наука, которая лишний раз утвердила за собой право на истину. Разумеется, все эти системы строились на допущениях, которые, правда, не могли быть осознаны в качестве таковых. А позже никто не обращался к критике оснований этих философских суперсистем, активно оперируя вместе с тем их результатами.

Лишь ради показательного примера небольшая цитата из книги Рене Декарта «Размышления о первоначальной философии»: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую я наверняка получил от Бога, также и все прочие вещи. А поскольку обманывать меня Он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться».[32] Этот фрагмент можно и не комментировать. Эти допущения, кажущиеся забавными и не стоящими внимания, на самом деле – страшная штука. С этого момента они преследуют философию системного мышления, и философы, даже зная о «слабости» подобных аргументов, подчас идут на них бессознательно. И причины вполне понятны – надо скрыть пробелы закрытой системы, создать иллюзию ее «целостности». Вот и появляется Бог, который «не желает» нас обманывать.

Коперник, Галилей, Ньютон, Ломоносов и многие другие имена ассоциируются в нашем сознании с этим триумфом закономерности, организующей науку. Все четко – однозначность научного знания, законы, которые возлежат на фундаменте абсолюта времени и пространства, и человек как венец природы, как ее покоритель и властелин. Сплошные кони Клодта на Аничковом мосту. Рост экономики, буржуазное государство, профессиональное образование и так далее и тому подобное – все это постепенно меняет представление человека о самом себе. Человечество переходит от «идеального религиозного мышления» к «механистическому». Деятельность и ценности эпохи предложили философии отправиться на покой. Она, как рассудило общество, уже выполнила свою «высокую миссию» – дала начало всем наукам, какой в ней еще мог быть толк? И ее спровадили на заслуженный отдых, отдав дань уважения многотомным «Памятником философской мысли».

Но все оказалось не так просто. Наука всегда подчеркивала разрывающую систему дихотомию религии – «я» и «Бог», и это дало результат. Акцентируясь на полюсах «идеализма» и «материализма», наука разрушила философию, но ей не довелось единолично водрузиться на трон целостного мировоззрения эпохи – победный кубок был отравлен, и, подобно прочим претендентам на высокий пост, она дала трещину на дихотомии – теории и практики.

Нет большего антагонизма в научном мире, чем между теоретиками и практиками, они сами могут объяснять это как угодно, суть же всегда одна и та же – кто-то хочет стать первым и главным. Для всех очевидно, что теория должна выходить из практики, однако же она должна и руководить ею. Но что-то не получается, да и в самом происхождении теории масса сложностей. Так, например, никого теперь не смущает, что ученые большей частью не занимаются действительным поиском истины, а доказывают и объясняют научной общественности то, что они открыли вне опыта, опосредованно ему.

Сделаем небольшое промежуточное резюме. Сначала философия предшествует науке, опыт осмысливается и применяется для удовлетворения практических нужд. Рождение идеальных систем предшествует их практическому использованию. Но обращение человека к практическим задачам повседневности сильно продвинуло собственно научное познание, философия же, двигаясь вдогонку за наукой и второпях систематизируя практическое знание, становится спекулятивной. Подсознательный бунт человека против прагматизма, а может быть, и определенные успехи в деле покорения природы выразились в конечном итоге в противопоставлении материального и идеального в мировоззрении, что позволило философии пристроиться к науке. Философия потеряла свой руководящий статус и сошла со сцены.

Но и наука не оправдывает возложенных на нее ожиданий, поскольку она не дала человечеству той целостности картины мира, которая удовлетворяла бы опыту жизни во всей его полноте и многообразии. Более того, дифференциация наук еще больше спутала карты. В отсутствие определенной точки обзора неизбежно порождается некая двойственность, выразившаяся в науке в замалчиваемом, но наличествующем противопоставлении теории и практики, наблюдателя и наблюдаемого. Такая двойственность, вообще – идея противопоставления противоречат целостности. Но именно эти идеи и принципы лежат в основе закрытых систем, не пускающих в себя новый опыт, точнее – тот опыт, на который они изначально не были рассчитаны.

К XX веку атмосфера в научном мире накаляется до предела. Ряд исследований эмпирического характера (это касается почти всех областей, начиная с физики, заканчивая биологией, психологией и теорией культуры) уже откровенно противоречит системе существующего научного знания, поскольку в нем попросту нет «ячейки» под такой опыт, под такие данные и факты. И становится очевидной ситуация «банкротства» методологии, создающей закрытые системы.

Новая методология объективно отсутствует, и поэтому исследователями, начиная с Альберта Эйнштейна (в области точных наук) и Зигмунда Фрейда (в области гуманитарных знаний), выделяется некая новая сфера в противовес существующему разделению на человека и «объективный» мир. Это что-то вроде некоего уточнения – мол, в этом объективном мире есть несколько не очень «объективных» (в смысле возможности «пощупать») вещей, которые, несмотря на это, с помощью опять же некой абстракции могут стать «очевидными». Гении от науки обращаются к философии. Недаром Эйнштейн замечает, что ученого-естествоиспытателя заниматься философией заставляют прежде всего концептуальные трудности его собственной науки. Да, философия вновь рождается из опыта, но в самом этом подходе много пессимизма – заметьте: «заставляют» и только «своей науки». Неслучайно поэтому на смену свободному гению Альберта Эйнштейна приходят и величайшие пессимисты нашего времени – Нильс Бор и Вернер Гейзенберг.

Именно этим двум ученым принадлежат «принципы дополнительности» и «неопределенности». Квантовая физика показала, что мыслительные способности человека, наш способ думать, наша система восприятия реальности несостоятельны в деле понимания микромира. Это был период, когда человечество было обязано признать существование мира, недоступного обыденному пониманию, принципиальное отличие микромира от мира «видимого». Это было время, когда мы должны были отдать себе отчет в том, что психический аппарат человека состоятелен лишь в определенном, очень узком диапазоне реальности, что он на самом-то деле не дает никакой «объективной» оценки. Именно этот стресс мог стать толчком для принципиальных изменений в научной парадигме, в методологическом подходе к самому человеку.

Но ученые не сделали соответствующих заявлений, смягчили возникший методологический кризис обтекаемыми формулировками и ограничились формальным уточнением – введением чисто технических ограничений. По сути же они отказались определять новую реальность, словно были уверены, что человечество не сможет принять и пережить этот вызов своему собственному представлению о самом себе – как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности».

К этому времени основные положения классической физики уже успели перекочевать во все сферы жизни человека, и в частности в психологию. Тут ведь как дело обстоит? Любая идея – это не просто конкретное умозаключение, это более или менее удачный, удобный способ думать. И тут, имея такую интересную формулу мысли, возникает искушение увидеть в реальности то, чего нет на самом деле. Так, например, Владимир Михайлович Бехтерев написал целую книгу – «Коллективная рефлексология», где разложил по полочкам всю социальную психологию, описав ее в законах классической физики – от закона сохранения энергии до феноменов инерции, энтропии и экономии. Еще, правда, он добавил законы из области эволюционной биологии – дарвиновские принципы отбора, дифференцирования и так далее, кое-что было использовано и из других областей знания, актуальных на тот момент.[33]

Впрочем, В.М. Бехтерев тут не единственный. Это общая тенденция. В массовом сознании закон сохранения энергии и масс превращается в странную формулировку, что, мол, «в мире должно быть поровну хорошего и плохого», «жизнь должна строиться на контрастах». Закон притяжения и отталкивания заряженных частиц оказался неким социальным законом, по которому противоположности притягиваются, а идентичности отталкиваются. А в психоанализе, например, формула закона всемирного тяготения была «расшифрована» как либидозное влечение, сексуальность – как психический аналог универсальной физической силы. Совершенно очевидно, что в такой ситуации появление неких «абстрактных очевидностей» никого не смущало, а, наоборот, тешило и радовало. Мы и теперь любим говорить, что в мире, мол, все относительно, и в этот момент глубокомысленно кивать в сторону портрета автора общей и специальной теорий относительности. Но ведь ничего подобного в теории относительности Альберта Эйнштейна нет. Ни одна из его теорий не утверждает ничего подобного, там нигде нет тезиса о том, что в мире «все относительно».

В общем, с одной стороны – желание общества все объяснить какими-нибудь общими фразами якобы научного происхождения, с другой стороны – отчаянная нерешительность научного сообщества высказаться на предмет того, что есть на самом деле человек, насколько он состоятелен и насколько соответствует действительности то, что он о себе думает. Да и как было опровергнуть всю эту, укоренившуюся в массовом сознании «очевидность»? Усомниться в достоверности воспринимаемого и способностях воспринимающего? Но на что в таком случае опереться? Ведь даже внутри самой науки – нечто, очевидное для одного исследователя, вовсе не очевидно для другого.

Физиками была избрана тактика усугубления противоречий и практика недопонимания, на сцену вышли указанные принципы дополнительности, неопределенности и подобные им интеллектуальные спекуляции, или, правильнее сказать, уловки. Учитывая же отсутствие методологического обоснования этих принципов и взглядов, их приятие абсолютным большинством ученых также оказалось под вопросом. Прошло уже чуть не сто лет, но и сейчас речь идет лишь о «преимущественной приемлемости» этих постулатов.

Принципы пространственно-временной системы координат («четырехмерной»), принципы дополнительности, неопределенности, квантово-волнового дуализма, единого поля и многие другие понимаются подчас в столь упрощенном виде (сейчас речь не столько о физиках, сколько об ученых вообще), в столь непосредственной их трактовке, житейской семантике слов, обозначающих эти принципы, что даже странно. Подобная страусиная политика, разумеется, не может оказать никакого серьезного воздействия на развитие подлинно научной мысли, которая не избегает, а ищет те вызовы, которые ей предъявляет или может предоставить ее собственная деятельность. Говорить же о серьезном принятии этих идей на уровне общества, культуры пока и вовсе не представляется возможным.

Рис. 2. Этапы развития целостного мировоззрения человечества

#### Таинство развития

Этот небольшой исторический экскурс, иллюстрирующий развитие целостного мировоззрения человечества, то есть того пространства смыслов, в котором нам суждено жить, обнаруживает поразительное сходство судеб самостоятельных ветвей познания – религии, философии, науки.

На заре человечества религия была просто миросозерцанием. Человек жил в целостном и неделимом божественном мире мифа, где все было связано со всем. Это и отражалось в сложной поэтике мифа, которым и была религия. Наука и философия в том мире не были самостоятельными, но в этом и заключалась их сильная сторона. Мир человека крутился вокруг человека и обеспечивал его главные потребности. Это был мир, созданный человеком, для человека. Однако сам человек той поры был пока растворен в действительности, связан с ней интимной связью. Это его и ограничивало.

Затем появляется единый Бог и возникает долгая история противопоставления неких «противоположностей». Целостность разделяется на мир человеческий, то есть земной, и мир божественный – небесный. Развивается сложная идеологическая система, в которой все определено и всему найдено подобающее место. Открытая система становится закрытой, ограниченной определенным набором закономерностей, выделившихся из общей массы смыслов.

Примечательно, что появление монотеизма связано с нарождающимся прагматизмом человека в отношении к миру. Когда актуальность приобретают вопросы государственности и общественной жизни, солнце рационализма оказывается в зените, а миф уходит подобно тени. Религия цементирует себя канонами и ритуалами, доктринами, защищающими ее от инакомыслия.

Но сама логика ее развития неизбежно приводит верующего к идее Богочеловека, и система начинает рушиться. Она рушится изнутри, поскольку разведенные по двум сторонам полюса «Я» и «Бог» самим фактом бесконечного сопоставления вызывают к жизни идею тождественности обоих начал. Противопоставление заостряется до предела, а затем перестает существовать. В результате слабеет и вся система, которая прежде зиждилась на этой дуальности.

Сходный путь проходит и философия. Она рождается как миросозерцание, в ней поначалу нет «пружин» развития. Но отказ от мифа требует от человека осмысления реальности, формулировки мировоззренческих концептов. Постепенно на философию возлагают все большие и большие надежды, от нее ждут, что она встанет в строй и пойдет «в ногу со временем». От нее требуют результатов, и она постепенно превращается в некую обслуживающую систему, содержащую набор формальных принципов и множество закрытых систем описания мира – под разные задачи, цели и интересы. В конце концов философия, послужившая религии, присягает на верность науке, которая оказывается все более и более востребованной человеком. Мир представляется теперь «понятным» и «предсказуемым». Законы мироздания открыты, а то, что не дано в опыте, охвачено религией.

По мере того как религия и философия постепенно сдают свои позиции и плетутся в хвосте интеллектуальной и общественной жизни, продолжает рождаться масса философских систем, безуспешно претендующих на роль мировоззрения. И в этих системах теряется истинный дух философии. Не определившись с точкой обзора, многочисленные философские системы безуспешно бьются над решением вопросов, поставленных еще в предыдущие столетия. Двойственность, порожденная разведением и противопоставлением субъекта и объекта познания, оказывается в основе всех известных философских систем. Но результат скорее номинальный, нежели фактический.

Научное познание в своем развитии фактически повторяет тот же путь. Поначалу философия осваивала опыт и производила инструменты познания, используемые в науке. Однако прагматизм науки берет верх, и вот уже сама философия в попытках ассимилировать результаты научного познания становится спекулятивной. Наука, окрыленная достижениями, отвернулась от философии и пустилась в строительство собственных систем. И казалось, все уже понятно, все объяснено, лишь человек не укладывается в схему естественнонаучных закономерностей. И тут на арену выходит материализм – и философии не стало. Прагматизм человечества одержал победу. Но стало скучно, и тоска по душе опять побуждает человечество к поиску начал.

Системы рушатся. В религии наблюдается поиск путей к единению, возникает гуманистическая идея Бога, попытки синтеза целостного мировоззрения. Но религиозные первоисточники по существу являются закрытыми системами и не предполагают единения религиозного чувства с интеллектуальностью или знанием. Наука утратила свое мировоззренческое значение и превратилась в средство решения сугубо утилитарных задач для обеспечения человечества хлебом насущным.

Все изложенное наводит на мысль о какой-то изначальной ограниченности познания. И чтобы разобраться в этом, мы предпримем сейчас методологический анализ современной парадигмы познания.

### Глава вторая. Анализ существующей методологии

#### О формах познания

Научное познание традиционно делится на «эмпирическое» и «теоретическое». И, несмотря на традиционность этого разделения, путаница происходит здесь постоянно. В переводе с греческого empeiria означает «опыт», а слово theoria – «наблюдение, рассматривание, исследование». И как ни крути, какие трактовки этим терминам ни давай – провести какую-то более или менее определенную границу между ними не представляется возможным.

Причина всех бед коренится в том, что изначально в основу этого деления не было заложено общего единого критерия (показателя), по которому это деление и могло быть осуществлено. В данной ситуации разводятся «понятийные» возможности (предполагается, что это прерогатива теоретического познания) и возможности «восприятия» (имеется в виду эмпирический опыт) – как некие противоположности, что вряд ли можно считать правомерным.

Получается, что «теоретическое познание», как «наблюдение, рассматривание и исследование», вполне может претендовать на роль целостного познания. И поэтому нет ничего странного в том, что теперь «эмпиризм», несмотря на его фактическое господство (частно-множественный подход, который куда ближе эмпирическому, нежели теоретическому, лежит в основе всей современной научной и социально-культурной мысли), слово почти что ругательное. С другой стороны, и понятие «теоретического» набило у научной общественности оскомину: «Надо бы конкретики побольше, – говорят на ученых советах. – Мыслей-то у всех предостаточно». В общем, трудно не согласиться с той точкой зрения, что указанное деление давно морально устарело и потеряло всякий авторитет в области научного познания. Если попробовать представить себе суть этих двух форм научного познания, откинув при этом все существующие у нас по этому поводу предубеждения и негативные коннотации, то мы достаточно явно различим два направления, одно из которых акцентирует разнообразие частных представлений о вещах, а второе – готово, подобно искусному мозаисту, собирать эти частные представления в систему, создавая тем самым совершенно новый образ с новыми перспективами. Итак, мы полагаем, что методологически более верно говорить о частном и системном познании. Сначала попробуем разобраться, в чем, собственно, разница между частным и системным познанием, раз уж таковые имеют место быть. А разница эта, на наш взгляд, коренится в очень четкой и понятной альтернативе – суммы и системы. Именно эта пара определяет то, какой именно научный подход мы осуществляем, а также то, познанием чего мы занимаемся и что мы можем познать, эксплуатируя этот подход. Для суммы, естественно, пригодно только эмпирическое исследование, то есть частное познание (конкретный «опыт», воспринятый исследователем от познаваемого объекта), а для реализации системного познания соответственно необходима система.

Рис. 3. Формы познания


Но ведь этот критерий – «сумма – система» – не может быть в строгом его понимании применен к практической деятельности и, соответственно, в прагматичной науке, поскольку в ней просто не существует несистемного познания. Никакая логика, если она не пойдет на нелогические ухищрения, не сможет доказать, что познание вещи во времени и пространстве – несистемное познание, а это, надо признать, единственное познание, которое доступно нам в науке. Так что мы, получается, уже самим фактом нашего познания обречены на системный подход в научном познании.

Любая вещь находится в отношениях с другими вещами в неограниченном множестве различных систем.

Здесь сделаем небольшое отступление и поясним, что значит в данном случае и в данном тексте вообще – «вещь». Под вещью мы понимаем все, что обрело те или иные очертания в сущем. Это все то, с чем мы сталкиваемся в своей жизни, – идея, предмет, состояние. Даже планета Земля постоянно видоизменяется – материки сходятся и расходятся, как старые друзья на вечеринке, что уж говорить о том, с чем нам приходится сталкиваться. Все суть процесс, который постоянно являет себя в том или ином качестве, состоянии, форме. И только способ нашего существования, познания, разворачивающий реальность в координатах времени, пространства, модальности и интенсивности, дает нам возможность увидеть состояние – нечто ставшее, то есть вещи.

Итак, возвращаемся к нашему разговору о формах познания и повторим: одна и та же вещь существует параллельно во множестве других систем. Возможно, конечно, что какие-то системы кажутся нам «естественными» (и словно бы и не «системами» вовсе), а какие-то, для данной конкретной вещи, «необычными». Но ведь это дела не меняет, тем более что нет и не может быть такого неоспоримого формального критерия, который бы мог абсолютно точно определить, какая из огромного множества систем является более значимой и ценной для понимания данной конкретной вещи, нежели остальные.

Мы уже обращались к этому феномену, когда говорили об актуализации латентных свойств. Поясним и здесь на наглядном примере: «Колесо автомобиля – это вещь, которая имеет форму цилиндра, появилась на свет в таком-то году, состоит из металлической, одной или двух резиновых частей, тяжелое…» и так далее. В этом случае мы используем системное познание, которое полагаем «естественным», – время, пространство, физика предмета, химия. Если же мы познаем то же самое «колесо», но эксплуатируем иную систему, пусть даже и близкую к «естественной» конкретно для нашего «колеса», – систему «машины», мы можем сказать: «Колесо – это такая часть автомобиля, которая находится ниже его корпуса, осуществляет соприкосновение с поверхностью земли и служит для перемещения данного автомобиля в пространстве». Но мы можем избрать и третью систему, которая кажется нам куда менее «естественной», нежели две предыдущие, например систему «детских игр». Здесь мы можем сказать: «Колесо – это предмет, элемент которого, а именно камера, может быть использован как плавательный круг». В системе «приусадебного хозяйства» то же колесо прозвучит по-иному: «Колесо – это предмет, элемент которого – покрышка – используется в приусадебном хозяйстве для обустройства клумб». А вот в системе…

Что ж, перед нами очевидные трудности – кажется неразрешимым вопрос: а есть ли вообще в таком случае частное познание? Действительно, по большому счету нет несистемного подхода. Нам, каким бы образом мы ни пытались определить вещь, приходится изучать и ту систему, в которой мы эту вещь воспринимаем. Исследуемая вещь занимает определенное место в данной системе, соотносится с другими вещами в ней. Причем каждая из вещей этой системы в свою очередь должна быть нами изучена и пояснена через другие вещи и, возможно, другие системы, в противном случае мы не сможем определить то, в каких отношениях наша исследуемая вещь находится с этими вещами. В общем, то, что поначалу казалось частным познанием, постепенно предстает все более и более системным.

В процессе развития науки сначала произошло как бы вычленение частного знания из системного (путем противопоставления себя ему). Впрочем, это произошло еще до того, как само системное познание в нынешнем его понимании стало возможным. Фактически частное познание явилось нам вместе со знаковой системой: называние – это открытие и выявление свойств. С другой стороны, поскольку все знаки (означающие) определены в языке друг через друга, когда мы означаем некую вещь, она уже оказывается включена в систему и ею поясняется. С таким же успехом, соответственно, нам придется сейчас признать и то, что чистое системное познание также не представляется возможным.

Традиционно, когда наука сталкивается с практикой, она старается представить ее себе в таком свете, чтобы с ней – этой практикой – было удобно «работать». По большому счету, науке нет нужды в каком-то логическом обосновании своих «решений» и «выборов». Она определяет прагматически ценную систему взаимосвязей, создает в ней языковую среду, называет феномены этой среды, поясняет их друг через друга, а затем строит удобные для практической деятельности системы. Именно по этому принципу, например, созданы все шкалы для измерения температур – по Кельвину, по Цельсию и так далее. Ноль в каждой из них выбран условно, что, в общем, никак не вредит делу.

Теперь попробуем ответить на вопрос: в чем результат системного научного познания (большей частью «теоретического исследования»)? Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что он в открытии и определении закономерностей, то есть отношений мира вещей. А в чем результат частного научного познания (фактически «эмпирического»)? Ответить несколько сложнее, но, опираясь на только что данное нами определение результата системного научного познания, а также на приведенный выше пример с колесом, мы, вероятно, можем заключить, что результат частного научного познания – определение неких принадлежностей (в смысле свойств и характеристик) какой-либо вещи, что в общем смысле тоже есть закономерность, но она дана нам как бы свернутой, причинно-следственные связи здесь скрыты и не рассматриваются.

То есть если о частном научном подходе мы можем сказать, что он позволяет ответить на вопрос «Что?», то системное научное исследование отвечает на вопрос «Почему?» Очевидно, что эти вопросы наиболее полно отражают суть обоих подходов, в самом общем, разумеется, виде. Отметим также, что здесь не столько важны вопросы, сколько ответы на них, которые в случае вопросов «Что?» и «Почему?» будут начинаться со слов «Это» (частное познание) и «Потому что» (системное познание).

Теперь попытаемся представить все вышеизложенное в виде пространственно-уровневой модели. Частный научный подход в исследовании позволяет нам только констатировать факт существования вещи («колесо – это…») – предмета нашего исследования. Причем мы помним, что все может стать этим предметом вне зависимости от его идеальности или материальности, объективности или субъективности, сложности структуры и положения в какой бы то ни было иерархии. Мы определяем с помощью этого подхода характеристики предмета нашего исследования (вещи), его «принадлежности» и делаем выводы относительно того, «Что?» это за вещь. Классическим примером реализации такого научного подхода можно, наверное, считать открытие Роберта Коха, который, как рассказывают, уместил весь свой диссертационный доклад в одно предложение: «Я открыл возбудителя туберкулеза». Ответ на вопрос «Что?» был найден: «Что такое возбудитель туберкулеза? Это палочка Коха». Таков один уровень нашей модели, ее «первый этаж».

Далее «второй этаж». Реализуя системное научное познание, мы изучаем вещь в системе окружающих ее связей и выявляем развернутую закономерность. Примером такого исследования может стать дарвиновская теория эволюции, которая началась с изучения феномена приспособительных свойств в животном мире, а завершилась развернутой теорией происхождения видов. Таким образом, в результате системного научного познания возникает как будто бы некий новый мир – мир закономерностей, мир, который не нуждается в перманентных опытных доказательствах. Он дает нам уверенность в существовании «чего-то» или отсутствии «чего-либо» просто на основе абстрактных логических связей: «Вечный двигатель невозможен, потому что силы трения избежать все равно не удастся», «Существует химический элемент с такими-то характеристиками, он еще не найден, но место в периодической таблице Д.И. Менделеева для него есть».[34]

«Этого просто не может не быть» и «оно должно быть» – вот какие ответы предлагает нам системное научное познание, ну, или менее категорично – «было бы более естественным, если бы „это“ было, нежели если бы „этого“ не было».

Но здесь становится понятным, что для осуществления системного научного познания необходима некая «критическая масса» данных частного научного познания. Чтобы сформулировать периодический закон, нужно было знать об определенном и весьма значительном числе химических элементов, а также иметь большое количество информации об их свойствах. И тут встает вопрос – как можно быть уверенным в том, что количество известных тебе «частных знаний» уже достаточно для выведения закономерности? На этот вопрос не может быть убедительного ответа.

И тут мы снова возвращаемся к теме отсутствия «чистого» системного научного познания. Ведь что такое «чистое» системное познание? Это познание, совершенно оторванное от конкретных вещей, это познание внутри мира закономерностей. Но человек, сколь бы ни был он ученым и борцом за научную достоверность, не может полностью «позабыть» о вещах. Они – то ли в ассоциациях, то ли в примерах, то ли в моделях – появятся.

Итак, что мы можем сказать о системном научном подходе? Он, во-первых, сам по себе является констатацией факта наличия «взаимозависимостей» элементов системы. Во-вторых, он создает феномен развернутых «закономерностей» (по сути – самостоятельных идей), которых не могло быть в мире частного научного подхода, где для взгляда исследователя мир открывается лишь в произвольном взаимодействии элементов (отдельных элементов, вне отношений, он бы при всем желании не увидел вовсе).

В процессе осуществления системного научного подхода развернутые закономерности как бы отделяются от собственно вещей. Интерес представляют скорее наличествующие связи, нежели сами эти вещи. Все это позволяет строить предположения, прогнозы и вероятности, осуществлять системный научный поиск. Закономерности, таким образом, оказываются новым – вторым этажом в нашей пространственно-уровневой модели научных подходов. Этот «уровень закономерности» в предлагаемой нами модели неизбежно занимает позиции «над» «уровнем вещей» (результатами частного научного познания, ответом на вопрос – «Что?»).

Конкретизируем: по результатам анализа существующих форм научного познания (частного и системного) мы для удобства изучения материала сконструировали двухуровневую модель, где первый этаж (первый уровень) занимает мир вещей (и мы познаем его частным научным познанием, задаваясь вопросом «Что?»), а второй этаж (или второй уровень) мы называем миром закономерностей (их мы познаем с помощью системного научного познания, абстрагируясь от конкретности, переходя в мир закономерностей, продиктованных «взаимозависимостями» в мире вещей).

Этот «надстоящий» над миром вещей мир закономерностей определяется первым (то есть миром, уровнем вещей). А кроме того, и это, наверное, самое главное, – уровень закономерностей невозможен без подлежащего под ним уровня вещей, поскольку уровень закономерностей – производное, хотя он всякий раз словно бы «отрекается» от вещей, используя разнообразные тактики абстракции, так что его «зависимость» не вызывает сомнений.

Рис. 4. Двухуровневая модель современного научного познания


Итак, мы представили вашему вниманию существующие на данный момент формы научного познания и их взаимоотношения друг с другом. Уже было отмечено, что они, к сожалению, в полной мере не удовлетворяют всем предъявляемым к ним требованиям. Это как раз-таки и вызывает определенное недоумение, ведь мыто с вами очень (и притом справедливо) доверяем системному познанию, ему, по сравнению с частным, удалось очень многое. Ему стало доступно то, что не было доступно научному исследованию прежде. Платоновское напутствие будущим поколениям – «система есть нечто большее, нежели простая сумма его частей» – заиграло во всем своем возможном великолепии: системный научный подход стал силой, средством и методом.

Но почему же он не справляется? Это вполне законный вопрос. И тут есть два направления для поисков ответа. Во-первых, он, будучи методом человека, а не какой-то всемогущей силы, охватывает в мире вещей только то, что стало доступно человеку. Но сколько еще принципиально нового от него скрыто?.. Во-вторых, в недрах существующего системного научного подхода есть подводные камни, рифы. Именно им мы уделим далее самое пристальное внимание.

#### Системное познание

Рассуждая о частном и системном научных подходах, мы показали, что ни тот ни другой не реализуются в «чистом виде», поскольку, чтобы каким-то «частным» образом познать вещь для того, чтобы «облагородить» ее какой-то принадлежностью, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями познающего. Так, например, человек не обойдется без соотнесения с пространством, временем и другими категориями своего способа существования. Но все эти соотнесения выглядят «немым укором» для нашего частного научного познания (в смысле обретения им системности). И действительно, что это за частное познание, которое использует такие явные системные методы и организует своего рода закономерности, – пусть это всего лишь представление о вещи, но ведь по сути это та же самая закономерность?

Совершенно понятно также и то, что существующее ныне, осуществляемое нами системное познание – это разновидность частного,[35] поскольку ничто не гарантирует нам того, что мы учли «все», что вообще «все» вошло в наши представления о системе, что наша система совершенна по всем пунктам и отвечает подлинной системности (в том числе по пункту действительной «целостности» и «единства»). Мы не можем даже просто представить всей совокупности существующих взаимосвязей в реально существующей системе, поскольку мы видим в ней (и это естественно), во-первых, лишь «целесообразные» связи элементов, но они «целесообразны» для нас, нашего понимания и наших нужд, а «целесообразность для нас» вовсе не значит «целесообразность вообще». А во-вторых, мы видим только те элементы системы, только те стороны этих элементов, которые дают нам знать о себе, грубо говоря – источают вовне, посылают нам информацию. Иначе, если она не «послана», ее невозможно уловить, да и системы опосредования, которые доносят до нас эту информацию, также имеют определенные пороги чувствительности, восприимчивости и так далее.

Таким образом, системное научное познание оказывается разновидностью частного познания, а частное научное познание – подвидом системного. Соответственно, существующее ныне системное научное познание, в особенности после остудившего его в 1905 году эйнштейновского заявления о теории относительности и квантовой теории (кто мог сомневаться в системности классической физики до этих открытий?), оставило амбициозные претензии на абсолютность собственных возможностей и знаний.

Какие выводы мы обязаны сделать?

Есть некий «генетический дефект» формирования систем на основе развернутых причинно-следственных закономерностей, при том что «свернутые» причинно-следственные закономерности систему организовать вообще не могут.

Возвращаясь к построенной нами пространственно-уровневой модели форм научного познания, мы увидим, что при создании систем (на «втором этаже») из закономерностей мы уже не имеем дела собственно с вещами и, соответственно, опытом. Но коли так, то многое может измениться, не предоставив нам об этом соответствующего отчета, а следовательно, в такой системе мы будем работать уже с чистой иллюзией. Но это еще не самое страшное. Другая проблема заключена в том, что всякая закономерность, порожденная «первым этажом» этой модели, частна по своей сути, поскольку только часть вещей непосредственно участвовала в процессе ее формирования,[36] остальные же теперь, не будучи ей подотчетны, готовы внести сумятицу в дела системы, построенной из какой-то группы закономерностей.

Фактически системы, произрастающие на «втором этаже» нашей пространственно-уровневой модели, оказываются закрыты для того опыта, который не был подосновен (не был учтен) закономерностям, из которых она – эта система – была соткана. Что ж, все это заставляет нас говорить, что подобные системы являются «закрытыми», а такое научное познание следует называть не «системным», а закрыто-системным научным познанием. Причем, даже просто гипотетически предполагая наличие не закрыто-системного, а открыто-системного познания, мы не можем найти в данной методологической структуре, в нашей уровневой модели соответствующего места.

Несколько разовьем эту мысль. Наверное, ни у кого не вызывает сомнений, что для частного научного познания нет каких-то особенных ограничений, осложняющих его «допуск» к тому или иному опыту. Другое дело, что всякий раз это будет новое частное познание, возможно никакого существенного отношения к предыдущему частному познанию не имеющее. И хотя именно в этом основная примечательная особенность этого подхода, здесь же мы должны признать, что результаты таких «отдельных» частных познаний по сути своей некомплементарны друг другу, они как пазлы из разных панно – сами по себе хороши, но в картину не складываются.

Что же касается системного научного познания, то тут все несколько сложнее, ведь нам из опыта, например, известно, что системный научный подход «механики» в физике попросту не смог принять возможность эйнштейновского «опыта» с поездом,[37] не смог понять, как такое возможно и почему. Очевидно, что нам придется поделить системный подход на тот, который дает нам доступ к абсолютно всей информации – всему существующему и даже только возможному, пусть даже и не предполагаемому «опыту», а также на тот, что ограничивает сферу своего действия лишь какой-то одной областью или сферой (как в случае с классической физикой). Как раз поэтому возникает необходимость воспользоваться классификацией системного подхода по признаку «открытости принципиально новому опыту».

Итак, надо полагать, что в науке могут существовать два рода, или две формы, системного подхода – «открытый» и «закрытый» системные научные подходы. Понимать эти термины, конечно, следует не в прямом их физическом значении – «открытая дверь», «закрытая дверь», а скорее в их психологическом смысле – «открытость», «закрытость».

Начиная свою деятельность, закрыто-системное научное познание сразу же четко очерчивает сферу своего приложения, сферу «опыта», который может быть ею воспринят.[38] Понятно, что эта так называемая нами «закрытость» системного подхода обрекает последний на невозможность всеобщности и всеобъемлемости. Такой подход изначально ограничивает сферу своего применения (если так можно выразиться) рамками тех закономерностей, которые были положены в его основу. Эти закономерности предполагают отрицание части «опыта», возможность которого прежде по тем или иным причинам не рассматривалась. А после того как они возникли, принять в себя этот «опыт» оказалось уже невозможно.

Итак, чистая закономерность не способна объять весь возможный спектр опыта. Сам вопрос «Почему?», на который она отвечает, возможен только в случае, если мы знаем ответ на вопрос «Что?», то есть то, относительно чего мы и спрашиваем,[39] сущее же необъятно ни нашим нынешним познанием, ни возможностями самой умной из машин. Конечно, с большой долей вероятности с помощью закономерностей мы можем говорить о части еще не доступного нам опыта, но лишь о небольшой его части (достаточно вспомнить пример с Д.И. Менделеевым). Вместе с тем закрытый системный подход бессилен в широком диапазоне «реальности». Более того, он бессилен зачастую даже в своем узком «секторе»: мы ведь никогда не можем сказать, что есть достаточная «критическая масса» эмпирических (частных) знаний для определения системы, мы узнаем это только постфактум, уже далеко пройдя этот рубеж. И так с закрыто-системным подходом будет всегда. Вот что по этому поводу говорит Г. Буркхард: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться».[40]

И только абсолютно открытый любому совершенно новому опыту системный подход позволит не только признать этот новый опыт как «возможный», но и всегда найдет для него соответствующую его значению «ячейку» в своей уже существующей структуре, более того, объяснит этот опыт и его «возможность». И никакой ранее не встречавшийся опыт не будет считаться здесь каким-то «недоразумением» или «чудом», а будет принят научным познанием как естественный, несмотря на свою исключительную своеобычность. Только отыскав такую модель открытой системы, мы справимся с задачей всеобъемлемости и дадим новое дыхание нашему научному познанию.

Но таких – «открытых» – систем в распоряжении современного ученого, к сожалению, нет. Понятно, что любая определяемая нами в результате системного познания закономерность исходит из мира уже существующего для нас опыта (мира доступных нам вещей) и не может претендовать на свою конгруэнтность совершенно новому («принципиально новому») опыту. Значит, закономерность не может послужить нам основой для открыто-системного подхода, а то, что он необходим науке, – вполне очевидно.

Теперь мы обратимся к рассмотрению нескольких неблагоприятных феноменов, с которыми нам приходится сталкиваться при работе в закрытой системе и с закрытой системой.

Рис. 5. Системное познание

#### Теоремы закрытого системного познания

Первая теорема закрытого системного познания: закрыто-системное познание допускает познание несуществующих вещей.

Пусть нам даны «А» и «В». Это система или сумма? Трудно, почти невозможно ответить на этот вопрос. Если же мы представим их следующим образом: «А + В» – это будет система или сумма? Тут ответ не заставит себя ждать: «А + В» – математически это сумма, но не математически – система, поскольку удовлетворяет требованиям системы.

Система, как известно, представляет собой совокупность элементов, находящихся в отношениях между собой и образующих целостность. И здесь все соответствует определению: «А + В» – это действительно совокупность элементов, которые находятся в отношениях и связях между собой, образуя определенную целостность, единство.

Сделаем остановку. Мы весьма бойко принялись рассуждать, даже не задумавшись над тем, что есть «А», а что – «В». Казалось бы, тут все просто – это неизвестные.

Но если подставить вместо этих неизвестных (или хотя бы вместо одного из них) – хаос или, того хуже, – ничто? Изменится ли теперь наше воззрение на систему «А + В», останется ли она после этого все той же системой? Как это ни парадоксально, но да. Ведь мы уже успели убедиться в том, что перед нами система, и только после этого задумались над вопросом, чем являются ее элементы.

Вывод первой теоремы закрытого системного познания: поскольку этот подход позволяет изучать даже хаос и ничто, очевидно, что закрыто-системное познание допускает познание несуществующих вещей.

Немного, мягко говоря, странные результаты, но все-таки звучит оптимистично. С другой стороны, узнаем ли мы с помощью такого познания что-либо о сути этих изучаемых нами вещей?

Людвиг Витгенштейн пишет в своем дневнике: «Все люди смертны, Сократ – человек, следовательно, Сократ смертен. Вывод явно верен, хотя ни структура Сократа, ни структура смертности неизвестна».[41] Этот пример вопрошания гения в отношении знаменитого силлогизма прекрасно показывает ограниченность закрыто-системного познания.

В чем методологическая важность этой теоремы? С одной стороны, она предостерегает нас от скоропалительных выводов относительно многих положений, которые мы можем вывести в закрыто-системной модели, но которых не существует в действительности.

С другой стороны – это хороший инструмент методологического разбора, который позволяет нам четко выстраивать терминологическую сеть. Например, благодаря множеству работ на темы «трансцендентального» и «экзистенции» мы знаем о них чуть ли не больше того, чем о совершенно естественных для нас феноменах. И первая теорема закрыто-системного познания ясно дает понять, что есть это «знание».

В заключение предоставим слово Мартину Хайдеггеру, который методологически верно и изящно использует этот прием: «Попытаемся задать вопрос о Ничто, – предлагает М. Хайдеггер. – Что такое Ничто? Уже первый подступ к этому вопросу обнаруживает что-то непривычное. Задавая такой вопрос, мы заранее представляем Ничто как нечто, которое тем или иным образом „есть“ – словно некое сущее. Но ведь как раз от сущего Ничто абсолютно отлично. Наш вопрос о Ничто – что и как оно, Ничто, есть – искажает предмет вопроса до его противоположности. Вопрос сам себя лишает собственного предмета».[42]

Вторая теорема закрытого системного познания: закрыто-системное познание формирует мнимую реальность.

Расставшись с кем-то на год, мы не отдаем себе отчета в том, что встретиться нам предстоит уже с совершенно иным человеком – причем физически. Неисчислимое количество биохимических превращений, происшедших в организме за это время, приведут к замене одних атомов и молекул другими, поменяются и химические связи, изменится и молекулярный состав. Даже ткани организма совершенно обновятся, причем как за счет субклеточных элементов, так и за счет самих клеток – средняя продолжительность жизни эритроцита составляет 120 суток, эпителия кишечника – и того меньше. И это мир физических вещей.

А что говорить о том, как разительно изменится психологическое «содержимое»! Каким новым опытом этот человек обновится? Что канет в небытие, а что приобретет новые краски? У нашего «знакомого» изменятся и представления о мире, и образы его восприятия. Он будет теперь как-то иначе думать, подчас изменится даже не только то, что он думает, но и то – как он думает! Пластичность и изменчивость психической сферы потрясает. Что там год, иногда достаточно одного мгновения, чтобы перед нами стоял уже другой человек. Формально перед нами все тот же Семен Семенович, но до того как он узнал, что выиграл в лотерею баснословную сумму, и после этого, до того как ему сообщили о смерти самого близкого его человека, и после – это разные люди. Они по-другому видят мир, иначе к нему относятся, в другие цвета перекрашивается весь имеющийся в их запасниках психологический опыт.

Редкий человек через минуту так же, как и в первый раз, выбирает цвета в тесте Люшера. Что-то, но будет иначе. Мир в прямом смысле этого слова – «перекрашивается». То, что было интересно, приятно, влекло, теперь неинтересно, неприятно или даже отталкивает. Разительные перемены происходят в нас каждое мгновение. Но это никоим образом не отражается на результатах закрыто-системного научного познания и, – самое интересное – не может отразиться в нем, потому что все, подчас кардинально, меняется уже в настоящем. Какой тут отчет? Насколько действительны сейчас причинно-следственные связи, выявленные минуту назад? Солнце или иная звезда, возможно, уже погибли, а мы все еще созерцаем их изображение на небесном своде. Ее, может быть, уже и нет, но мы ее видим, и это не обман восприятия – это научное познание как оно есть.

Знаковые формы, которыми оперирует закрыто-системное научное познание, не могут отразить процессуального по сути содержания мира. Мир, отраженный в знаках, в вещах, – уже иллюзорен, это мнимая реальность. Но логика не найдет здесь ошибки, поскольку сама она – суть законы взаимодействия знаков, а не того, что реально наполняет мир и постоянно меняется. Знак – основа закрыто-системного научного познания, он подобен замороженному телу финансового магната. Суждено ли ему проснуться?

Итак, мы показали на частных примерах, что физический мир на тонких уровнях очень изменчив (мы не коснулись здесь современных взглядов на субатомную физику, служащую безусловным доказательством этой теоремы). Видимые нами формы не отражают изменчивого содержания, мы оперируем условностью, убедительно развернутой в привычных нам координатах времени, пространства и других составляющих нашего способа воспринимать мир. В этом специфика закрыто-системного научного подхода, работающего в знаковой системе. Как бы глубоко он ни спускался в толщу реальности, какие бы мелкие структуры и процессы он ни рассматривал, он оперирует стабильными формами изменчивого содержания. Неустойчивы и идеальные вещи, неизменно меняющиеся во всей своей целостности при вхождении в систему любого нового факта – через изменение отношений, нарождения новых взаимосвязей. Но все это не так очевидно, как должно было бы быть.

Социальная жизнь также предлагает нам очевидные ляпсусы – закрыто-системные суждения, декларирующие мнимую реальность. В системе, где вдобавок ко всему не утруждают себя методологическим анализом, с легкостью рождаются такие «тени» вместо «объектов».

Вспомним укоренившийся в сознании человека постулат, вытекающий для обывателя из «закона сохранения массы веществ» Михаила Васильевича Ломоносова. Постулат этот сам по себе очень удобный по причине «механистичности» его формулировки и кажущейся философичности, но ложный при любой его экстраполяции. Речь сейчас не идет о химическом законе, но о том, как свободно и ошибочно он переносится из закрытой модели научного эксперимента, на открытую систему человека.

Сам М.В. Ломоносов сочетал уже названый нами закон сохранения масс с законом сохранения энергии и называл единство этих законов «всеобщим законом природы».[43] Но при экстраполяции этого закона в сферу социальных отношений он неизбежно извращается, и «согласно ему» оказывается, что «любое наше действие (плохое или хорошее) отразится на нас впоследствии, нам воздастся по заслугам». Причем, что психологии особенно интересно, даже неверующий человек признает наличие «божьего провидения», если кто-то, по его мнению, виновный («плохой») оказывается пред лицом страдания и неразрешимых проблем. «Есть все-таки Бог, есть! Он видит, Он все видит!» – в торжествующем исступлении кричит воинствующий нигилист. И ведь такое понимание «всеобщего закона природы» характерно практически для любой идеологии: религиозной, марксистско-ленинской и даже анархической. Состоятельны ли такие представления?

Рассмотрим максимально большую из возможных систем систему, которая состоит из бесконечного количества элементов, распространенных во всех возможных пространствах и перспективах (модель системы Сущее). Для простоты доказательства положим, что все эти элементы представляют собой шары; то есть мы имеем систему, состоящую из бесконечного множества шаров.

Согласно социальным представлениям о соблюдении «всеобщего закона природы» мы должны быть уверены, что сила удара от колебания одного из бесконечного количества шаров, приведшего в движение соседние шары, вернется ему. Причем это будет именно его сила, а не энергия другого шара, и она будет равна величине той, что получил ударенный шар. Но, согласно закону распространения волн, эта сила будет передаваться центробежно, то есть от центра (избранного нами шара) к периферии (последовательно удаляющимся в пространстве шарам). Кроме того, сила удара, его энергия в процессе передачи будет поделена на огромное количество частей между многими шарами, принимающими участие в передачи этой энергии и непременно будет сведена к нулю.

Таким образом, если избранный нами шар получит удар такой же силы от другого шара, его эпицентр однозначно будет располагаться где угодно, только не в нашем, исследуемом нами шаре. И речь будет идти не о «воздаянии», а о «даянии»! Но кого это будет интересовать в социальной жизни – даяние или воздаяние? Главное – получил «по заслугам», «по всеобщему закону природы».

Действительно, «второй этаж» нашей пространственно-уровневой модели форм научного познания оказывается подчас выстроенным из случайных совпадений. Мир слишком велик и многогранен, а поэтому всегда может предложить нечто, чем мы с удовольствием воспользуемся, чтобы заполнить некий пробел одного процесса фактами другого. А это и приводит исследователей к неверному выводу. Даже в самом простом эксперименте невозможно отследить все факторы наружных условий, да и статистическая достоверность поэтому вызывает большие сомнения.

Равновесие исключительно иллюзорно! Даже если мы сталкиваемся с равновесием, то причину его мы должны искать не в преломлении действий (масс и энергий) рассматриваемого нами «предмета равновесия», а в более или менее случайном участии этого «предмета» в отношениях с совершенно иными вещами и иными энергиями, массами и проч. Стремясь к равновесию, мы догоняем иллюзию, а обретя «ничто», досадуем на себя, на мир, на людей.

И если мы хотя бы на миг представим себе такую ситуацию, то обязаны будем признать, что мир существует не ради самого себя, а ради чего-то – ради потусторонней цели или силы. Таким предположением мы подчиним все сущее и все в сущем тому, кто держит вожжи воздаяния, а с другой стороны, это выявит терминологическую ошибку, поскольку само по себе сущее – суть все, какой еще возможен «вседержитель»? Так что единственный реальный претендент на эту «должность» – «необходимость», но пока это ничем не оправданное допущение. И, как вытекает из приведенного выше доказательства, «необходимость» – лишь обратная сторона «случайности» (точнее, наружная, внешняя ее сторона), поскольку, когда «случайность» является абсолютным достоянием бесконечного множества элементов, которые вместе с тем представляют собой целостность, «необходимость» оказывается свойством случайности, ее обложкой, малолетним монархом при правящем регенте.[44] Не говоря уже о том, что, если мы мечтаем об абсолютном равновесии, мы таким образом непосредственно стремимся к смерти, а perpetuum mobile, каким мир нам и представляется, возможен только при динамичном, то есть в действительности – отсутствующем, равновесии.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Здесь следует отметить, что существующее – это вообще все, что может быть нами познано. Поскольку если нечто нас не «касается», то есть не вступило с нами во взаимоотношения, то оно и не существует, ведь даже если мы сейчас представим себе нечто, что существует, но нас не «касается», мы тем самым вступим во взаимодействие с ним, то есть человек познает все существующее.

2

Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. – СПб., 1995. С. 108.

3

Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. – М.: Прогресс, 1994. С. 58.

4

Цит. по Лейц. Теория и практика. Классическая психодрама ЯЛ. Морено. – М.: Прогресс, 1994. С. 130.

5

В качестве иллюстративного примера попробуйте дать определение понятию «классика». Понимание ее столь разнится в устах выпускника консерватории и поклонника рок-группы, что сразу и не скажешь, какой смысл они хотят вложить в это слово – время, признанность, стиль, одухотворенность и т. д. Что они понимают под этими словами и в чем разница в «классичности» Моцарта и Pink Floyd?

6

Пресловутая западная «политкорректность» – это нечто вроде насильственной психологической практики. Здесь идеалы гуманизма, не будем этого забывать, прививаются под страхом наказания – юридического или в виде общественного порицания, – что в общем-то противоречит главному идеалу гуманизма.

7

Для примера можно привести интересный феномен «чуждости профиля»: мы в подавляющем большинстве случаев «знакомимся» со своим собственным профилем, по очевидным причинам, намного позже, нежели с фасом, и перед этим «знакомством» у нас успевает сформироваться некое представление о своей внешности, представление это можно назвать «преимущественно анфасным». Учитывая же, что анфас далеко не всегда позволяет верно представить себе профиль человека, «знакомство» с собственным профилем может пройти и не очень-то «гладко». Подчас люди, не видевшие себя прежде в профиль, не узнают собственную фотографию или иное изображение в этот самый профиль. Что уж тут говорить об объективности внутреннего восприятия?

8

Точнее говорить, что всякое событие есть условие, влияющее на все остальные события и вещи, хотя такое влияние может быть и сильно опосредованным.

9

Здесь, впрочем, необходимо оговориться. То, что касается «звездочета», или, иначе, познающего: такая аналогия хорошо показывает, сколь многое зависит от исследователя. Его точке обзора доступна вся целостная система, и для этого даже не надо «прыгать с планеты на планету» – только запутаешься, надо лишь увеличивать мощность собственного опосредующего информацию устройства – «телескопа» и учитывать как собственную динамику, так и динамику изучаемой системы.

10

Это, например, «хорошо поняла» директивная психотерапия. Только она не разобралась с тем, что именно представляет собой точка обзора, решив, что ею является «ответственность». Что ж, это – безответственное решение. Вспомните «звездочета»… Ну и, кроме того, директивная психотерапия переоценила свою точку обзора и точку обзора своего терапевта, вручив им абсолютность. По какой причине это так? Директивный метод на этот вопрос не отвечает.

11

Ренан Э. Жизнь Иисуса. М.: Советский писатель, 1991. С. 142.

Такое же описание Иудеи дохристианского периода дает Э. Ренан: «В этом земном раю, которого до тех пор мало коснулись великие исторические перевороты, в совершенной гармонии со своей страной жил народ деятельный, честный, полный веселья и нежного чувства… Его жизнь, не слишком занятая, оставляла много свободы для воображения».

12

Тогда как современная религиозная доктрина, как в православии, так и в католичестве, усердно и дотошно делит святых на «равноапостольных», «преподобных», «блаженных», «великомучеников», «святителей» и так далее, каждому определяя свое место в жесткой небесной иерархии.

13

Ренан Э. Жизнь Иисуса. М.: Советский писатель, 1991. С. 94.

14

Из-за чего, собственно, и рассорились две последние философские школы античного мира – стоики с эпикурейцами – аккурат перед его падением.

15

Кстати, именно поэтому более всего православные священники предостерегают верующих от опасности «гордыни», называя ее самым большим грехом. Разумеется, ведь именно она в их же религиозной модели приведет к нигилизму.

16

Впрочем, о «разрушении» говорить, наверное, не совсем верно. Здесь сказалась неспособность жесткого (закрыто-системного) конструкта к эволюционированию, так что «разрушилась» не религия, а вера. Еще точнее – тот способ веры, который был известен тому религиозному мировоззрению и о котором мы теперь имеем лишь самое общее представление, ведь нынешний христианин и христианин средних веков – это два совершенно разных человека.

17

В психотерапевтической практике мы частенько встречаемся с феноменом «просто страха», немотивированного страха. Казалось бы, совершенно очевидно, что «просто страха» быть не может, как не может быть света без источника света. Но ничто – ни поиски причины, ни попытки «убеждения», «переубеждения», внушения – ни к чему не приводит. Он есть, и это «факт бытия» – «просто страх», тему которого поднимает Серен Кьеркегор, страдавший именно в связи со своими религиозными и антирелигиозными внутренними метаниями. Впоследствии эта тема становится центральной в исследованиях психотерапевтов экзистенциального толка.

18

Юнг К.Г. О психологии восточных религий и философий. – М.: Медиум, 1994. С. 121.

К.Г. Юнг в этом вопросе менее оптимистичен; склонный к противопоставлению экстравертности Запада и интровертности Востока, он пишет: «На Востоке внутренний человек всегда имел над внешним человеком такую власть, что мир был уже не в состоянии оторвать его от внутренних корней; на Западе же внешний человек окончательно вышел на первый план и потому оказался отчужденным от собственной внутренней сущности». И предполагает, что у них мало шансов избавиться от «односторонности», но события последнего времени все-таки внушают определенную уверенность.

19

Звеньковский В.В. История русской философии. – Л.: «ЭГО». T. 2, ч. 1, с. 205.

Так, например, В.В. Звеньковский полагает, что в истории русской философии только одному Н.О. Лосскому удалось «построить систему философии в самом точном смысле слова».

20

Эйнштейн А. Собрание научных трудов. – М.: Наука, 1966. T. 2, с. 5.

Например: «Ощущения человека предстают перед нами как некоторая последовательность событий; в этой последовательности отдельные события, возникающие в нашей памяти, представляются нам упорядоченными критериями „раньше“ и „позже“, которые не удается подвергнуть дальнейшему анализу. Таким образом, для индивидуума существует „свое“, или субъективное, время („Ich-Zeit“). Само по себе оно не поддается измерению».

21

Юм Д. Трактат о человеческой природе. Книга первая. Книга вторая. – М.: «Канон», 1995.

22

Первоначально слово «объект» было именем, отражающим ситуативные отношения с «субъектом». Это видно даже из лингвистического анализа – «находящийся на подлежащем».

23

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994. С. 387, 388.

24

Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Язык и интеллект. – М.: «Прогресс», 1995. С. 66, 69.

25

Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология. // Это человек: Антология. – М.: Высш. шк., 1995. С. 76–77.

26

Штейнер Р. Истина и наука. – М.: МЦ вальдорфской педагогики, 1992. С. 48, 49.

27

Соловьев В.С. Сочинения в 2-х т. – М.: «Наука». Т. 1. С. 732–734.

28

Белый А. Символизм как миропонимание. – М.: Республика, 1994. С. 246–247.

29

Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. – М.: «Прогресс», 1994. С. 5.

Готовы ли, мы, например, принять шутливую фразу Ильи Пригожина: «Отождествление науки с поиском „законов природы“, по-видимому, является самой оригинальной концепцией западной науки»? Разве не веет от нее «ересью», как прежде «веяло» от Коперника с Галилеем?

30

Хороший пример подобной исторической условности – знаменитое «Слово о полку Игореве». В нем описывается по сути частный эпизод русско-половецких войн. Сам по себе он не имел того масштабного политико-исторического звучания, которое получил благодаря художественности рукописи. Нам досталась эта историческая вешка (исторический эпизод многолетнего конфликта) совершенно «случайно». И не потому, что событие похода было столь значимым, а потому, что с этим историческим фактом «поработал» достойный художник, автор этого произведения.

31

Хесле В. Гении философии нового времени. – М.: Наука, 1992. C. 23, 21.

32

Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. с лат. – СПб.: «Абрис-книга», 1995. С. 49.

33

Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. – М.: Наука, 1994.

34

После того как Д.И. Менделеев сформулировал свой периодический закон (последний стал результатом соотнесения «вещей» друг с другом – элементов с их массами и взаимном отношении этих масс), он теоретически предположил существование трех к тому моменту еще не открытых наукой химических элементов – экабора, экаалюминия и экасилиция. Разумеется, Д.И. Менделеев не мог знать о существовании этих элементов из опыта, но закономерность вполне обошлась и без этого. Через двадцать лет все эти три элемента были открыты и получили названия – галлий, скандий и германий. Этот пример показывает, что для системного подхода нет необходимости в конкретной вещи, достаточно ответить на вопрос «Почему?» относительно других элементов изучаемой системы, и «отсутствующий» элемент системы представится нам почти очевидным.

35

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994. C. 446.

Здесь вспоминается К. Ясперс: «Достигнуто серьезное знание, основная черта которого состоит в следующем: каждое познание носит частный характер, в том числе и относительные целостности; знания остаются разбросанными и не образуют единой картины».

36

Так, например, в классической физике никто не занимался скоростями, которые были бы больше скорости света, и, соответственно, никого не интересовали инерционные системы, поведение константы времени и так далее.

37

Опыт касается скорости света – невозможно увидеть свет от фар мчащегося на вас поезда, если скорость этого поезда равна скорости света. Подобные интеллектуальные задачи, как мы помним, привели к совершенно иному системному научному познанию, построенному на иных закономерностях, – к квантово-релятивистской физике.

38

Кроме уже приведенного нами примера с механикой скажем и о другой системе принципиально закрытого типа – это теологическая (ветхозаветная) система сущего. Она на протяжении многих столетий стояла «на вооружении» у человека, удовлетворяя его по всем потребностям и ожиданиям, однако настало время, и наличествующие в ней закономерности вошли в конфликт с другими знаниями – она отрицала возможность наличия жизни где бы то ни было еще, кроме Земли (Бт I, 9-12), эволюционную теорию (Бт I, 21, 25) и многое другое. Как мы видим, этот системный подход, осуществляемый ортодоксальной теологией, как бы закрывает возможность доступа в свою систему иного опыта, закономерности, положенные в его основу, словно бы говорят: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».

39

Например, вопрос «Почему колесо круглое?» содержит в себе знание о колесе и даже о его форме, но мы ведь не спрашиваем «Почему колесо?» (если в задачке не оговорены соответствующие дополнительные условия) – это бессмысленный вопрос. Мы можем спросить «Что такое колесо?» Этот пример наглядно демонстрирует принципиальную разницу между «Что?» и «Почему?», но, с другой стороны, он очень хорошо демонстрирует и производность, вторичность вопроса «Почему?», а следовательно, и самой закономерности, которая обладает свойством вторичности относительно констатации факта бытия вещи. Через голову не прыгнешь, а закономерность может быть выведена лишь исходя из доступных на момент ее «выведения» знаний.

40

Буркхард Г. Непонятная чувственность. // Это человек: Антология. – М.: Высш. шк., 1995. С. 151.

41

Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. – М.: «Гнозис», 1994. C. 500–501.

42

Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. – М.: Республика, 1993. С. 18.

43

Вот как он формулировал его в 1748 году: «Все перемены в натуре случающиеся такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своей силою другое, столько же оные у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает».

44

Речь сейчас идет исключительно о закрыто-системном познании.