# Дегустация Индии

Мария Арбатова

«Все турагентства и кинофильмы врут. Индию пересказать нельзя. В этом смысле я тоже вру, потому что могу изложить только свою „психическую правду“ об Индии. У вас она все равно будет другая. Индия не потрясла меня, она меня раздавила...»

М. Арбатова

> «ИНДИЯ» – штрафная камера в тюрьме.

> Толковый словарь уголовных жаргонов под общей редакцией Ю.П. Дубягина и А.Г. Бронникова

## * * *

Все турагентства и кинофильмы врут, Индию пересказать нельзя. В этом смысле я тоже вру, потому что могу изложить только свою «психическую правду» об Индии. У вас она все равно будет другая.

Индия не потрясла меня, она меня раздавила...

– ...Когда поедешь в Индию, ты увидишь павлинов в Джайпуре, – говорит мой бой-френд Шумит; он индиец, точнее, бенгалец – «психическая правда» у него третья.

Индийцев часто называют смешными русскому уху именами: Шумит, Упал, Сушил, Балван, Модем, Бридж, Кумар, Мундус, Соси, Куда, Суки, Хари... В свое время мы заразили их своей идеологической тематикой. По следам этого в городе Тривандрум недавно встретились индийцы, носящие русские культовые имена: Сталин, Ленин, Хрущев, Горбачев, – и даже девочка Правда. А в финале встречи свои стихи читал парень, которого родители щедро назвали Пушкин...

Шумиту тоже многое кажется у нас смешным. «Баба» на его языке означает отец, «маши» – сестра матери, «Калуга» – черная деревня, «кумир» – крокодил... а наше презрительное «ну-ну...» – это бенгальское непристойное название мужского члена. И Шумит вздрагивает, когда я так говорю.

Откуда я знаю, почему в детстве мечтала быть похожей на индианку? Потому, что дома на стене висела повешенная моим папой, бойцом идеологического фронта, фотография Индиры Ганди? Или потому, что по телевизору шли индийские фильмы, в которых, несмотря на назойливое гнусавое пение, все хорошо кончалось?

– Если ты выйдешь за меня замуж, по нашим законам ты будешь считаться индианкой, и у тебя появится теоретическая возможность повторить судьбу Сони Ганди, – говорит Шумит.

– Мои политические амбиции не так велики, чтобы возглавлять правящую партию. Тем более в Индии! К тому же я знаю, что, став индианкой, можно не только сделать карьеру, но и попасть на костер с телом умершего мужа, – напоминаю я, хотя Шумит младше меня на десять лет.

– Обряд «сати» отменили еще британцы! – обижается Шумит.

– Так сильно отменили, что до сих пор то в одном месте сожгут, то в другом! – отвечаю я.

– Сати бывает и сейчас, но только по собственному желанию. И в самых глухих деревнях... – Шумит всегда дуется, когда наши взгляды на цивилизованность его родины не совпадают, но, как всякий индиец, не умеет дуться долго и тут же начинает улыбаться. – Соня Ганди, между прочим, жива, несмотря на гибель мужа!

Возразить нечего, итальянку Соню Ганди не уговаривали взойти на костер, а уговорили возглавить партию власти, научиться носить сари и произносить на хинди речи, написанные английскими буквами. И она легко отказалась от жизни в лилипутской Европе, понимая, насколько скоро Индия обгонит Китай по численности населения, и что к концу этого века мир определенно станет проиндийским.

Собственно говоря, со вдовьим костром тоже не все так просто. Елена Блаватская описала скандал, который спровоцировал санскритист профессор Уилсон, раскрывший подтасовку в тексте Вед. Подробно изучив Веды, он не нашел там никаких намеков на сжигание вдов. А в Ригведе обнаружил слова, предписывающие брахману класть вдову до зажжения костра рядом с трупом мужа, а после совершения прощальных обрядов отвести ее подальше и громко пропеть над ней стихи из Грихья-Сутры:

Приблизьтесь, женщины замужние, не вдовы;
С мужьями добрыми несите гхи и масло.
Пусть первыми все матери восходят на алтарь
В одеждах праздничных и ценных украшениях...

В оригинале стих читается как: «А роханту ганайо ионим агаре...» – дословно: «Первыми – матери ступайте в утробу алтаря». Изменив одну букву последнего слова «агре» – означающего алтарь, брахманы получили слово «агне» – означающее слово «огонь»; это позволило им сжечь миллионы женщин! Скандал вокруг разоблачения Уилсона в середине XIX века подготовил почву для запрещения ритуала сати на территории практически всей Индии...

В детстве жизнь индийских женщин казалась мне сказочной, и я так хотела быть индианкой, что в пионерском лагере мне дважды поручали эту почетную должность на интернационально-песенных фестивалях. Перед отрядом, поющим о дружбе народов, обычно выставляли плакатную тройку: белого, черного и желтого. Черного делали с помощью коктейля из гуталина и детского крема – мир еще не знал трансгенных продуктов, и аллергий не было даже на такую адскую смесь. Если в отряде был татарин или казах, посредством синей пижамы его обращали в китайца. За неимением казаха и татарина меня обертывали в простыню, ставили на лоб точку, а на руки наматывали все украшения, собранные с пионервожатых. Я чрезвычайно гордо стояла на сцене в простыне и чалме из полотенца. И поскольку в Индии никто не был, факт принадлежности чалмы к мужской одежде так и не был обнаружен зрителями.

– А как ты себе в детстве представлял русских? – спрашиваю я Шумита.

– Как трех богатырей с картины Васнецова: грубыми, сильными и лохматыми. Грубыми, в смысле преобладания внутренней природы над законом. Мне и сейчас кажется, что российская беда с исполнением законов происходит именно от того, что человеческая природа для вас важней порядка... – говорит Шумит. – Мой папа заочно любил русских и лучшим вратарем мира считал Льва Яшина. После Достоевского Россия казалась мне страной невероятно тяжелой, но меня сюда тянуло. А для моей родни я до сих пор герой и борец с «сибирскими морозами»...

«Индийская» замотанность в простыню казалась мне в детстве верхом женственности, поскольку демонстрировала голые плечи. Я не могла предвидеть, что через тридцать с лишним лет переводчица моей прозы красавица Ранжана пожалуется:

– Представляешь, если моя чоли (кофточка под сари) с коротким рукавом, то свекровь намекает мне, что это неприлично, ведь плечи и верхняя часть рук должны быть закрыты...

Ранжане под пятьдесят, она профессор и настолько эмансипирована, что даже водит машину. Правда, в сари. Представляю, насколько это неудобно...

– Твоя сестра ходит в сари и ежедневно наматывает на себя семь метров ткани? – спрашиваю я Шумита; его сестра Джаита тоже работает в университете, но в Калькутте.

– Индийская женщина не чувствует этих семи метров, да и время заматывания в сари всегда меньше, чем последующее любование собой перед зеркалом. Сестра в основном носит сальвар камеез. Это мусульманская одежда: просторная длинная расшитая рубаха и брюки. Сейчас многие индуистки ходят в этом, так удобнее...

Удобнее – это не то слово. Я содрогалась, когда видела женщин в сари: молотящих, косящих, собирающих, моющих, стирающих, готовящих, нянчащих и т.д. Попробуйте намотать на себя длинную тряпку, свешивающуюся с плеча, и приступить в ней к домашней работе. Если у вас получится, то попробуйте в таком виде выкопать овощи с грядки, набить ими корзину килограммов на пятьдесят, водрузить на башку и при этом женственно двигаться в сторону дома.

– У нас плечо по-другому устроено, – успокаивает меня Ранжана, – у нас эта штука не сползает с плеча. Много поколений женщин натренировали мышцы плеча.

Салвар эстетичен, в нем невозможно отличить индуистку от мусульманки. Индуисты мирно живут вместе с мусульманами, но помнят, что после ухода британцев территория была разделена на большую индусскую Индию и маленький мусульманский Пакистан. И тогда около миллиона человек стали одновременно переселяться на территорию своей веры. Мусульмане – с запада и востока в Пакистан и нынешний Бангладеш, индусы и сикхи – той же дорогой, только в Индию. Это сопровождалось межрелигиозными столкновениями, в которых погибло около полумиллиона человек. История не знает такого масштабного уничтожения мирных жителей.

– Раньше в моем районе в Калькутте была пятиметровая стена между индуистами и мусульманами. Ее возвели после межрелигиозных столкновений в шестидесятых, чтобы обезопасить небольшой индуистский район от многомиллионного мусульманского населения за стеной, – говорит Шумит. – Она была натянута между краями узкого переулка и легко пала бы при натиске. Она была гранью между двумя мирами и создавала психологический комфорт. Стирали эту границу только пятиразовые намазы, передаваемые из мечети по громкоговорителю с пяти утра...

– Так рано? Ужас!

– Потом здесь, в общежитии Университета Патриса Лумумбы, запрещали выключать радио на ночь, чтобы мы просыпались от курантов и гимна Советского Союза. Это было гораздо хуже, чем намаз... – говорит Шумит. – В моей школе один вход был на нашу часть, другой – на мусульманскую. Когда затеяли строительство большого учебного корпуса, вход с нашей стороны закрыли. Пришлось проломить отверстие в стене и ходить в школу через мусульманский мир.

– И как там было?

– Там было грязно и многолюдно. Мама волновалась, и вообще мирные индуисты боялись мусульманских хулиганов...

– А дальше?

– Потом пришло коммунистическое правительство, и стену вообще снесли. Мы стали жить вместе, и индуисты оказались в проходном дворе и в центре разборок мусульманских группировок. Жизнь квартала вмиг стала криминогенной, нам пришлось переехать...

– Но ведь коммунистическими партиями командовали твои дяди. Почему они так сделали?

– Индуистским анклавом решили пожертвовать ради светскости государства. Дяди ни при чем – есть вопросы принципа. В то время лидер политбюро правящей компартии снимал – именно снимал – жилье в двух шагах от этой стены и первый пострадал от ее уничтожения. Но он пошел на это ради принципа. Наши коммунисты очень отличаются от ваших...

У Шумита куча дядь и теть. Большинство из них – гордость Индии. В разговоре он пользуется их именами так, словно я родилась в Калькутте и прожила в ней все свои 49 лет. В Москве он ощущает себя представителем клана и общается с миром от лица этого клана.

– Для нас клан – это своего рода полиция нравов. Перед этими людьми ты подсознательно держишь ответ за все свои поступки, – объясняет Шумит. – В Индии для большинства людей, а тем более для представителей интеллигенции, культура блатного мира не может соседствовать с обычным миром. Я был потрясен этим в России... И это при том, что мои тетя и дядя сидели в тюрьме за борьбу против колонизаторов.

Пока я не могу ни выговорить, ни запомнить ни одного индийского имени из его семейного пантеона, кроме покойной тети, национальной героини Калпаны Датта. И то потому, что Шумит уверяет, что внешне я на нее похожа. На юношеской фотке, обнаруженной в Интернете, тетя оказалась красавицей. Как я могла после этого не выучить ее имя?

– У нас две компартии. Коммунистическая партия Индии – ее основал дядя Пуран Чанд Джоши, муж Калпаны Датта. И есть вторая Коммунистическая партия Индии – Марксистская. В ней шестьдесят лет работает другой мой дядя, Субодх Рой, которому сейчас девяносто. Эта партия очень сильна на региональном уровне, – терпеливо объясняет Шумит. – Субодх Рой – это как раз тот дядя, который в 13 лет сбежал из дому бороться с англичанами, украв пистолет отца. Ты похожа на него по характеру!

У моего отца, преподавателя марксистской философии в военных академиях, оказывается, тоже было табельное оружие... но я тогда сидела в колыбели и никак не могла сбежать из дому, выкрав его. Про пистолет я узнала из маминого рассказа о том, что после ХХ съезда отец, как идеологический работник и автор идеологических книг, получил полный текст доклада Хрущева и, прочитав его, хотел застрелиться... а мама прятала пистолет.

– Дядя Пуран Чанд Джоши жил с тетей Калпаной в Дели. Созданная им компартия разделилась в шестидесятые годы из-за Мао. В 47-м году тетя Калпана баллотировалась в парламент... – Шумит морщит лоб. – Тетя проиграла выборы, обратилась за утешением к русскому языку и приехала в Москву учиться. И это всех порадовало, потому что в нашей семье и так слишком много политиков...

Собираясь на мне жениться, Шумит, видимо, подсознательно хочет, чтобы было еще больше. И генетически он готов к этому. Имея опыт нескольких браков и нескольких выборов, не могу не признать, что не представляю себе мужчину, который бы так бережно, достойно и терпеливо вел себя во время выборов любимой женщины. И всем женщинам, идущим в политику, советую связывать жизнь с терпеливыми индуистами, имевшими в роду политиков.

– Жизнь индуиста – это практическое исследование хитросплетений линий судьбы на ладони... – говорит Шумит. – Многое предрешено, и остается только получать от этого удовольствие. И я получил огромное удовольствие, попав в Советский Союз аккурат к началу перестройки и прожив в России двадцать лет...

В возрасте лет семнадцати я начала приближаться к Индии, посещать странные антисоветские местечки, где за умеренную плату подпольно учили всему индийскому. Дело было в застой, все «инакое» осуществлялось как протест против социализма. Выбор «инакова» был широкий, но я уперто двигалась в сторону Индии.

Жванецкий не зря говорил, что «вся история России – это борьба невежества с несправедливостью». Ясное дело, что преподаваемые нам индийские танцы состояли из начетнической лекции и танца живота. Преподаватели честно предлагали все, что вычитали в данный момент из книжек, намекая на свой глубоко индийский опыт, хотя дальше Душанбе никого из них не пускали.

Йогу тоже преподавали все. На всю полуторамиллиардную Индию сегодня нет столько преподавателей йоги, сколько их было в Москве семидесятых. Но йога меня отталкивала потому, что врачи из-за больной ноги достали меня к этому времени лечебной физкультурой...

– Шумит, ты занимался йогой?

– Несколько дней в разные годы. На большее не хватило терпения.

– Это было немодно?

– У нас есть клубы, но как массовое явление йога в Индии тогда не существовала. Один мой дядя был фанатом йоги. Вставал в четыре часа утра и занимался до восьми-девяти, какие-то трубки проводил через носоглотки... но при этом курил как паровоз. Так что особого эффекта у него я не наблюдал, – рассказывает Шумит. – И еще тетя Калпана каждый вечер перед сном занималась медитацией, приняв позу трупа.

– Странно. Оба моих русских мужа занимались йогой.

– Какая разница, чем заниматься? Главное – степень доверия этому занятию. Чужому всегда веришь больше, чем своему и понятному...

Пританцовывая в примерно индийском прикиде примерно индийские танцы, я только через много лет прочитала, что настоящие индийские танцовщицы – девадасси – круче, чем йоги, и могли жаром тела растопить вокруг себя снега Гималаев. Что во время танца в тело девадасси входил четырехрукий Шива-Натараджа, и она превращалась в мистическую воронку, увлекающую зрителей к единению с высшими силами. Что кульминационный момент танца – мокша – переживался танцовщицей и зрителями как катарсис. Люди выздоравливали от болезней и просветлялись благодаря храмовым танцам.

– Фигня! – говорит Шумит. – Может быть, люди и исцеляются, но девадасси – это жрицы. Девушки, которых отдавали в монастыри, чтобы они занимались свободным сексом, танцами, музыкой и пением в храмах. После совершеннолетия они, как правило, попадали в секс-индустрию. Короче, как ваши монашки, только наоборот...

В Индии все наоборот. Например, отношение к танцам. В Ведах боги и богини уподоблены танцорам. Высший Абсолют появляется в форме Шивы-Натараджи, космический танец которого олицетворяет собой созидание, сохранение и разрушение мира. Остановится танец Шивы-Натараджи – рассыплется мир. Индийцы потому и ходят пританцовывая... А русские ходят как платяные шкафы, и мысль о танцующем Боге-отце представляется им глубоким богохульством.

Не только психолог, но и любой внимательный человек, наблюдая за танцующими, легко скажет, насколько они принимают и реализуют собственное тело и собственную сексуальность. У индийцев, несмотря на привнесенные колонизаторами викторианские запреты, проблем сексуальной нереализованности не бывает, боги приучили их чтить чувственность и телесность.

Повествование в индийском танце ведется через жесты, называющиеся «хастами» и «мудрами». В трактатах о танце приводится 28 положений одной руки и 24 положения рук вместе. Кстати, одно из основных положений ног – «ардхамандали», полуприседание с разведенными коленями – означает позу спокойствия, разгружающую нервную систему. То есть упакованные в индийский танец возможности совершенствования тела и духа не уступают йоге, но при этом гораздо веселее, эстетичней и не требуют изнурительных тренировок.

Не владея палитрой индийской танцевальной техники, педагогини говорили нам:

– Ты просто рассказывай с помощью движений историю и проживай ее. Например, в маленькой индийской деревушке жила красивая девушка. Однажды она пошла за водой. Пели птицы, и благоухали магнолии. И вдруг из-за кустов вышел огромный тигр...

Получалось очень живенько!

Кроме «индийских» танцев, в моих семнадцатилетних тусовках учили тантрическому сексу. Это оказалось проще: было достаточно одной ротапринтной книжки, полутемной большой комнаты и раскованного преподавателя. Конечно, никто из нас не овладел в совершенстве техникой удержания мышцами влагалища нефритового яйца, через которое был продернут шнур с десятикилограммовым грузом, и техникой втягивания членом через серебряную соломинку внутрь молока и меда, но... каждый ушел оттуда с пониманием того, что благополучный секс – главный диспетчер здоровья и энергетики человека и что отношение к собственным гениталиям символизирует отношение к самому себе.

Головой мы понимали, что тантра-йога – это изучение природы взаимодействия противоположностей и достижения гармонии посредством сексуальной жизни, в которой достигается ощущение единства со всей Вселенной с помощью контроля чувств, эмоций, действия и мантр. Но в астрал посредством полового акта вылетали довольно редко...

Я живу возле ресторана «Хаджурао» и иногда хожу туда пить чай-масала и смотреть индийские танцы. У меня даже есть подозрение, что близость ресторана «Хаджурао» на уровне бессознательного склонила меня к покупке этой квартиры. Чай-масала готовится в котле: кипятится молоко со специями и сахаром, потом туда добавляется чайный лист. Визитами в ресторан «Хаджурао» я удовлетворяю свою экзистенциальную тоску по Индии.

– Когда я стану знаменитым, я куплю дом в Гималаях и увезу тебя туда, – говорит Шумит.

– Да я там умру от скуки, – отвечаю я.

– Ошибаешься... Ты просто сойдешь с ума от такой красоты! Я после посещения Гималаев серьезно хотел покончить с собой...

– Ты меня за этим туда зовешь? – улыбаюсь я.

– Я тогда был очень молод и очень остро чувствовал мир, а в городе не хватало ни воздуха, ни масштаба гор, ни стремительных рек, ни тишины... Гималаи похожи на сонату Бетховена № 5. Почему ты не хочешь жить в Гималаях? Разве ты не буддистка?

– Буддистка. Но мой учитель говорил, что, даже встав на самую высокую гору Тибета, человек не приблизится к небесному диспетчеру больше, чем на своем жизненном месте. Ты индуист?

– Конечно, – кивает Шумит.

– А что это для тебя значит? – спрашиваю я.

– Это непросто объяснить... В Индии 27 штатов, около двухсот языков, диалектов и наречий, 22 из которых признаны официальными. Я родился «с пятью метриками»: как представитель клана и семьи, как представитель касты, как представитель религии, как бенгалец со своей историей и гордостью, а потом уже предстал перед миром как индиец, – отвечает Шумит. – Это целая серия концентрических окружностей со своим радиусом действия. Для Запада индус – строго зафиксированный человек на карте кармы с изначально заданными свойствами, а современный индус с определенным коэффициентом трения преодолевает все эти окружности, чтобы стать частью большого мира...

– Но индуистом ты при этом остался?

– Советским людям это не понять, это не «Мой адрес – Советский Союз»... глобализация не дает жить по постоянному адресу. Хочешь иметь дело с настоящей кармой, не сильно привязывайся к исходным координатам – карма этого не любит. Я еще в детстве понял, что нуждаюсь в том свободном эфире, ощущение которого давал звук мусульманской молитвы из-за стены...

– Но ведь ты индуист!

– Я индуист, но я не испытал дискомфорта при первом поедании говядины в Москве. Помню, как папа робко спросил: «Неужели ты ел корову?» А мама заступилась: «А ты можешь ему предложить адекватную замену в другой стране?» Мой индуизм состоит в том, что я считаю бога суперчеловеком, а человека – мини-богом... Хотя мини-бога, наверное, я стащил из буддизма...

– Еще как стащил! А во что ты веришь в рамках этой модели?

– В добро и в ненасилие. Самый терпеливый человек, на мой взгляд, самый сильный.

– Ну, насколько меня учили на философском факультете, основа индуизма – учение о перевоплощении душ в зависимости от улучшения собственной кармы... так?

– В моей семье не так часто говорили о перевоплощениях. Изредка говорили о Сварге – Рае или Патале – Аде. Возможно, продолжением данной темы было бы и перевоплощение, но до этого никогда не доходили, оно подразумевалось.

– А от дурных поступков тебя уберегает страх следующего воплощения или принадлежность к касте?

– Наверное, вместе... у индусов есть встроенная система морали: не воровать, не лгать... одним словом, законы Дхармы. Мне кажется, что неудобно ходить к священнику и взваливать на него отпущение одних и тех же грехов, а быть гадостью в следующей жизни неприлично. Так что оба подхода ведут к морали, но второй обязывает быть более самостоятельным и ответственным...

Отец индийского менталитета великий царь Ашока, современник Будды и беспощадный воин, расширив страну от Афганистана до Непала и на юг полуострова, встретил ожесточенное сопротивление в царстве Калинга. Он победил – земля была усыпана сотнями тысяч растерзанных трупов мужчин, лошадей и слонов; рыдающих женщин и детей увели в плен; а река побагровела от крови. Ашока вышел ночью на берег насладиться зрелищем очередного поверженного царства, и тут из реки появился нищий со свертком, с которого капала кровь, и протянул сверток со словами: «Могущественный царь, раз ты так велик, что смог уничтожить столько жизней, значит, ты можешь вернуть хотя бы одну жизнь – вот этому младенцу?»

Считается, этим нищим был сам Будда. И после этого вопроса Ашока перестал воевать и назвал реку Дайа, что означает «сострадание». Он принял философию ахимсы – отказа от насилия, и повелел, что везде в его царстве, где были слышны звуки военных барабанов, теперь будут слышны звуки Дхармы.

Великий Ашока приказал высечь на столбах указы, сохранившиеся до сих пор. И первым указом он повелел: «Счастье в этом мире и в следующем трудно обрести без любви к Дхарме, без самоконтроля, без уважения, без страха перед совершением зла и без усердия. Но благодаря моим наставлениям почитание Дхармы и любовь к Дхарме возрастают день ото дня и возрастают постоянно. Все мои чиновники высших, низших и средних рангов должны блюсти Дхарму, а также побуждать других делать то же самое...»

Через много лет, чтобы изгнать британцев из Индии, путем ненасилия пошел Махатма Ганди. И освобожденная страна поместила в центр своего флага Дхармачакру – Колесо Дхармы Ашоки.

– А твои родители совершали индуистские ритуалы? – спрашиваю я Шумита.

– Конечно. Когда они женились, то читали ритуальный текст на санскрите. И когда мама предъявляла папе претензии, он отшучивался, что женат только наполовину, поскольку половину слов священного текста так и не сумел выговорить на бракосочетании. – Отец Шумита был помощником губернатора штата Северная Бенгалия, штата с населением 100 миллионов человек.

– А ты индуистские обряды совершал?

– По субботам папа ходил в храм Богини Кали в Калигхате. Когда он умер, я не стал бриться наголо, как это полагается, потому что у моего соседа, директора Института информационных технологий Гарвардского университета, после похорон отца были проблемы с идентификацией на американской таможне, – говорит Шумит. – После смерти близкого индуисты 11 дней не едят мясо, не употребляют лук или чеснок в пищу и не носят ничего кожаного. После этого все собираются, и сыновья, как продолжатели рода, повторяют за священниками ритуальные тексты. Я, как единственный сын, повторял, думаю, весьма плохо, санскритский текст за одним священником, пока другой читал Гиту... Казалось, что я под гипнозом.

– Почему?

– Это трудно объяснить... Мантры в состоянии полной сосредоточенности и уединения с душой отца действовали как наркотик. В этот момент я осознавал себя индуистом, а отца и сейчас чувствую внутри себя...

Вы, конечно, знаете, или, конечно, не знаете, что все началось с того, что Майе, царевне племени шакьев, приснился сон, будто белый слон вошел в ее лоно справа, доставив невероятное наслаждение. А через десять лунных месяцев в результате этого наслаждения из ее правого бедра на свет появился мальчик. Он немедленно ступил на землю, сделал семь шагов и объявил: «Я величайший и наилучший в мире. Это мое последнее рождение!»

Через неделю царица Майя умерла, а мальчика осмотрел святой отшельник Асита и обнаружил на его теле тридцать два великих признака и восемьдесят малых признаков. Из этих признаков следовало, что, оставшись во дворце, царевич будет вселенским правителем и объединит весь мир; а покинув дворец, выберет путь отшельничества, станет Буддой и научится спасать живые существа от страданий.

Боясь ухода сына, царь шакьев создавал ему сказочные условия: выстроил три дворца – для холодного, для жаркого и для дождливого сезона; велел развести в одном пруду белые лотосы, в другом – красные, в третьем – голубые. Царь пригласил для принца множество певиц и танцовщиц и приказал все время держать над ним белый зонт, защищающий от холода, жары, пыли, грязи и росы. Однако это не привязало Будду Шакьямуни к дворцовой жизни... что было дальше, вы, конечно, знаете, или, конечно, не знаете...

– А ты когда-нибудь думал о переселении душ? – спрашиваю я Шумита.

– Нет, я, хотя и индуист по рождению, все-таки физик по образованию.

– И что оказалось сильней? Смотри, я родилась метиской. Это не означает, что я наполовину православная, наполовину иудейка! Я буддистка, и у меня есть способы прямой идентификации себя как буддистки. А у тебя?

– Понимаю твое стремление найти четкий ответ на вопрос о моем индуизме, но у нас не бывает таких однозначных ответов и определений «в лоб». Точное определение индуизма – это всегда заблуждение... таков наш мир.

– Хорошо, пойдем другим путем. Для индуистов священны корова, змея, обезьяна, река Ганг, цветок лотоса...

– Змей я боюсь, Ганг – грязен... Лотос не так часто увидишь в городе... Корова – это, конечно, высокоорганизованное животное, на индийских улицах это одинокий философ с тяжелой думой...

– А русская котлета сделана из одинокого философа или из обычной говядины?

– Не могу ответить на этот вопрос. Джавахарлал Неру писал в книге «Открытие Индии», что индуизм расплывчат, аморфен, многосторонен; каждый понимает его по-своему. Трудно дать ему определение или хотя бы определенно сказать, можно ли назвать его религией в обычном смысле этого слова. От себя могу добавить, что в индуизме нет четких критериев.

– Бардак, короче!

– Так думает человек из западного мира, и священный беспорядок в Индии кажется ему невыносимым и обреченным. А история говорит об обратном. Сегодня Европа дрожит от страха в связи с нашествием ислама, собравшегося положить конец европейской цивилизации; а меж тем Индия, находящаяся века под властью чужестранцев и иноверцев, сохранила свои традиции и обычаи почти без изменений... Ты ищешь европейской определенности во всем, с этим алгоритмом у тебя поедет крыша в первые же дни в Индии.

– Почему?

– Потому что каждый индиец живет в состоянии самопогружения, чуть выше уровня бытия, чтобы по закону Архимеда ему легче было перенести тяжести жизни... Махатма Ганди говорил: «Если бы меня попросили определить индусское вероисповедание, я сказал бы просто: поиски истины ненасильственными средствами...»

Будучи буддисткой, я отчетливо сознаю киплинговское «Запад есть Запад, Восток есть Восток». У меня и буддизм европейский. Я не родилась в нем среди быстрых рек и медленных гор, я пришла к нему сначала умом, а потом уже сердцем из-за неприятия насилия. Православие для меня слишком тоталитарно.

С конца восемнадцатого века европейцы начали переводить индийские священные тексты и не понимать в них ни слова. Увидев, что это не похоже на европейскую философию, они усомнились в том, что это философия. Понятие кармы грубо наделось на понятие рока или фатума, понятие дхармы не прочиталось в принципе, а нирвана была осознана как культ пустоты. В рамках собственного прагматизма европейцы тогда не услышали индуизма; прошли века, пока они не поняли, что спасение человечества придет с Востока.

Я рада, что родилась в 1957 году в СССР и имела возможность примерять к себе модель мира самостоятельно. Ни папа – преподаватель марксистской философии, ни мама – родственница известного раввина, именем которого названа ешива в Бней-Браке, не могли озвучить ничего определенного, кроме того, что надо жить правильно, и все будет хорошо. К шестнадцати годам стало ясно, что духовные полки жизни придется заполнять самостоятельно, а не ухватившись за чей-то подол.

Как в сказке, где звери выбирали хвосты, а заяц прибежал последним, и ему достался самый маленький, я не спешила на совдеповскую религиозную раздачу. Лет в 17 в моем окружении все занялись религиозным эксгибиционизмом. Некоторым, чтобы остановиться, не хватило и последующих тридцати лет.

Амосов говорил, что стоимость человека состоит из того, что он сделал, минус его тщеславие. Для меня религиозность человека тоже состоит в том, что доброго он сделал по жизни, минус его пафосная болтовня по поводу собственной религиозности. И я не знаю более мощной атеистической пропаганды, чем отвратительность крикливого верующего.

Я допускаю, что пошла учиться на философский факультет, чтобы узнать и подтвердить зачетом по истории религий, что монополии на истину не существует. В молодости я даже написала пьесу «Сны на берегу Днепра», где героиня преподает историю религий и пытается понять мир, а заодно и мужа-хирурга, увлекшегося продавщицей, которому мир вполне понятен...

Героиня говорит: «Раньше я только пыталась понять, зачем другие верят. А потом как бы узнала, услышала всем телом, что есть кто-то большой, бережный, из которого я сделана. Который все знает и не даст мне пропасть, если я буду честна перед собой. И я ему нужна так же сильно, как и он мне, потому что без меня он тоже ни за чем...»

То есть строила гармоничный мир, в котором человек никто без небесного диспетчера, но и небесный диспетчер никто без человека. Потому как кому он будет «кто», если не человеку?

В молодости я заходила в православную церковь... Там было странно и мрачно. Я заходила в синагогу, там было тепло, но тесно. Я заходила в католическую церковь, там было логично, но холодно. В дацан я попала уже «опытной буддисткой». Там было просто и спокойно...

Это совершенно не значит, что дацан нужен мне для понимания мира. Есть чья-то поговорка: «До бога далеко, до церкви близко»... у нормального человека до бога близко.

Моя приятельница, русская бизнес-вумен в Латвии, проезжая мимо католической церкви, обронила:

– Я сюда хожу по воскресеньям.

– А ты разве католичка? – удивилась я.

– Нет, но, понимаешь, я первый раз пришла в православную церковь... походила, постояла, посмотрела, свечки поставила, помолилась... стала выходить, тут ко мне бабка подлетает из местной тусовки и злобно говорит: «Вот я стою тут полчаса за тобой наблюдаю, ты все неправильно делаешь! А теперь запоминай, как надо...» Я повернулась и вышла, и за километр теперь эту церковь обхожу, мне еще не хватало, чтоб меня учили, как мне правильно общаться с богом... он меня и из католического храма услышит.


– Как это ты буддистка? – приставали ко мне в юности.

– А вот так...

– Но никто же не буддисты!

– А мне-то что?

– Ну, нельзя же так себя противопоставлять...

Все же советским строем ломанулись в церковь, чтоб не страшно было с богом базарить от лица коллектива. Это буддист всегда одинок. Сам что посеет в карму, то и пожнет.

Когда после Литературного института я вступила в Профессиональный комитет московских драматургов, у меня было два культурных шока. Первый – после того, как мы молодой драматургической командой лоббировали какое-то решение и долго проговаривали его со своим главным союзником, председателем профкома драматургов, Алексеем Симуковым. Мы обсасывали планируемое заседание правления профкома до мелких косточек и крохотных хрящиков, практически репетировали его заранее, на год вперед настроили планов на фундаменте грядущей победы.

И вот, в самый момент заседания, увидели, как все пошло не по нашему сценарию, и пара человек подняли руки против... это еще не определяло итогов голосования, но наш союзник, душка Симуков, за десять минут перед этим планировавший с нами победу за чашкой чая, внезапно проголосовал против только что предложенного им самим двумя, данными ему уставом, голосами!

После заседания я подошла к нему с исследовательским интересом орнитолога, обнаружившего новую породу птиц:

– Алексей Дмитриевич, но ведь вы сами огласили это предложение. Вы сами хотели его провести. Почему вы проголосовали против, да еще двумя голосами?

Он удивился моему недоумению, развел руками и пояснил:

– Я почувствовал, что их больше...

Я пыталась понять, сделав скидку на то, что Алексей Дмитриевич родился в 1904 году, прошел через все фокусы советской власти, в самые жесткие годы руководил репертуарным отделом Министерства культуры, и одна из его пьес носила характерное название «Это сильнее меня». Пыталась понять, но не смогла...

Практически через год в предперестроечной стране компания молодых драматургов попыталась создать свое независимое объединение, с правом организации театральной студии. Основную воду мутила я, но человек десять молодых активистов были так же сильно заинтересованы в победе: цензура и коррупция не давали нам никаких щелок для проникновения в театр. Мы составили учредительные документы, подготовили конференцию, разослали приглашения...

Ясное дело, что люди в штатском не дремали. И хотя создание микростудии с ее микропостановками не могло угрожать отечественной идеологии, на конференцию явилось стадо специально инструктированных околокиношных и околотеатральных молодых людей (часть из которых после переворота маркировала себя в качестве мучеников совести) и аккуратно задавило нас голосами, придав объединению комсомольский статус.

Я еще была слаба в политических играх и ощущала мизансцену как удар в солнечное сплетение, но этот удар стерся в ту секунду, когда вся моя команда проголосовала за их вариант...

– Ребята! – кудахтала я. – Но ведь мы же... ведь вы же... ведь нас же...

– Что ты вопишь? – удивились братья по оружию. – Их ведь было большинство... и ты со своим: двести человек «за», одна Арбатова «против» – выглядела как идиотка.

– Ребята, но ведь у вас же была позиция! Вас ведь за нее не накажут, не посадят, не расстреляют! Почему вы ее сдали??????? – не унималась я.

– Не накажут, не посадят, не расстреляют, но их все равно большинство...

Никто из этих людей впоследствии не стал заметным драматургом... кто-то эмигрировал, кто-то ушел в бандитский бизнес, кто-то – в фальшивое православие, кто-то – в откровенную халтуру... А я, оставшись самой собой, по-прежнему «выгляжу как идиотка». Но в отличие от них точно знаю: чтобы научиться писать, нужно научиться не бояться и не стыдиться себя и не угадывать, каким захочет увидеть тебя общество, а ежесекундно завоевывать данное при рождении право быть собой.

Позже, выучившись на психоаналитика, я поняла, что у них просто были давящие родители, и выход из образа хорошей девочки и хорошего мальчика вызывал такую высокую тревожность, что потушить ее потерей лица оказывалось сущим пустяком. Я всегда вспоминаю про это голосование, когда меня спрашивают, почему я буддистка, когда всем положено быть православными.


Шумит не похож на наших мужчин. Он ведет себя то как герой индийского эпоса, то как герой индийского кино... Единственное, что сближает его с русскими мужчинами, – это ситуация, когда его припираешь к стенке аргументами и он, вместо того, чтобы согласиться с очевидным, кричит:

– У тебя нет души! Ты состоишь из одного мозга!

Как всякого мужчину планеты, распускающего слухи о «женской логике», его пугает формальная логика. Но здесь приходится делать ему как индийцу послабление. На философском факультете меня когда-то обучали тому, насколько различны формулы созерцания мира в зависимости от типа культуры, и если сформулировать их словами, то получится, что европеец говорит: все делится на белое и черное. Китаец говорит: белое станет черным. Индиец говорит: белое и есть черное...

На этом основании классическая индийская медицина Аюрведа утверждает, что лекарственные препараты могут помочь не всегда, а только тогда, когда наша карма проста, а мысли по отношению к себе или окружающим корректны. Просто психоанализ в чистом виде...

– Шумит, у вас сильная медицина? – спрашиваю я.

– Достаточно. И традиционная для нас, и традиционная для вас! Все средства хороши, если они лечат. Правда, несколько лет назад у мамы на ноге появилась трофическая язва. Ее лечили лучшие врачи Калькутты, но ей становилось все хуже и хуже. И тогда я прислал ей пузырек облепихового масла, и все зажило...

– А ваш великий Саи Баба?

– Он помогает тем, кто свято верит в него. Он неоднозначная фигура: для кого – Бог, для кого – фокусник... но однозначно он великий бизнесмен.

– Я знаю несколько русских, которые ходят с его фотографиями в бумажнике и носят слепленные им из воздуха перстни. Кто-то из них даже с жаром рассказывал, что его мать родила от непорочного зачатия. И что в детстве, когда он учился в школе, по просьбе одноклассников он мог из своего пустого портфеля достать для них что угодно – ручки, тетрадки...

– Меня всегда настораживают две вещи: когда государство занимается духовной жизнью граждан и когда духовные силы занимаются бизнесом, с налаженными толстыми финансовыми потоками. На финансовом сленге это называется «бабло побеждает зло», – говорит Шумит. – Раньше Путтапарти, место, где живет Саи Баба, был маленькой деревушкой. А сейчас Саи Баба имеет свой аэродром, вокруг ашрама вырос богатый город, сюда прилетают со всего мира, и работа по просветлению поставлена на индустриальную основу.

– Неужели?

– Там вело– и моторикши дерутся из-за клиентов. Владельцы гостиниц пиарятся, что Джон Леннон останавливался именно у них! Ашрам от слова «ашрай» – убежище. «Шрам» – это труд. Короче, это место для духовного труда, как для вас монастырь... Но когда духовный поиск приносит такие деньги, я начинаю сомневаться, что ищут духовность...

– Кто обычно живет в ашрамах?

– Гуру и его ученики. Ашрамы бывают аскетическими, как у Махатмы Ганди, а бывают «пятизвездочными», как у Раджниша-Ошо. У него в Америке было 93 «роллс-ройса»...

– У Ошо 93 «роллс-ройса»? Я знаю людей, которые медитируют на его фото!

– Именно благодаря этим людям у него и было 93 «роллс-ройса», – смеется Шумит. – Ошо ежемесячно тратил 75 000 долларов на косметику для придания взгляду глянцево-божественного вида! Он мог покапризничать и дать срочное указание привезти ему из Парижа за ночь бриллиантовые часы за 5 миллионов долларов. Так развлекался наш религиозный олигарх... Согласись, очень трудно, накопив столько добра, расстаться с материальным миром.

– У нас тоже РПЦ со всех сторон омывают толстые финансовые потоки...

– Среди учеников Ошо были лауреаты Нобелевской премии, звезды кино, миллионеры... все они башляли за просветление... Увы, подобные духовные подделки пользуются большой популярностью на Западе, где торжествует идеология «все продается, все можно купить за деньги, если предлагаешь правильную цену». У вас привыкли к пилюлям, которые быстро снимают боль, вот и покупают красиво упакованный продукт быстрого приготовления, а собственную духовную пищу им некогда сварить.

– Что за скандал был с Ошо?

– Его сдала индийская девушка, бывшая любовница, когда они разругались. Она подробно рассказала полиции о тоталитарном порядке внутри секты, о незаконном хранении оружия и других инструментов устрашения инакомыслящих. Раджниша Ошо арестовали американские власти, посадили в тюрьму и изгнали из страны. Несмотря на великие целительские силы, которыми он торговал в своей империи, в тюрьме он долго и тяжело болел, и его лечили обычные врачи. Потом годы искал убежище, но 21 страна отказала ему в приеме. Скитался по миру до последних дней на своем самолете. Индус, возведенный в степень бога, страшная пиаровская сила. Сейчас в этом статусе, кроме Саи Бабы, процветает Махеш Йоги со своей трансцендентальной медитацией... у него университеты по всему миру. Все узнали о нем, когда к нему приехала группа «Битлз», а Ларри Кинг сделал с ним телепередачу! Так что осторожней с амбициозными индусами...

Индусы амбициозны, один мой приятель жаловался, что, когда встречается с ними на переговорах по бизнесу, они держат себя немного сверху.

– Понимаешь, они не хамят, как наши, не надменничают, как западники, а просто ведут себя так, будто ты маленькая девочка, которой надо все объяснить и потрепать по щечке, чтоб не расстроилась...

Мне как раз всегда казалось, что индийцы настолько древняя нация, что у них вообще нет понта... для них настолько понятен смысл жизни, что им незачем ходить на цыпочках. Их боги нарисованы детской рукой, и сами индийцы – дети... Не отказываясь от этой детской естественности и открытости, Индия начинает жестко возвращаться на то место в мире, которое отняли у нее несколько веков тому назад колонизаторы.

Пятилетки плановой социалистической экономики Неру и Ганди обозначили подъем экономики, но, надетые на кастовую систему, затормозились неповоротливой и коррумпированной бюрократией. Либеральные реформы начались, как у нас, в 1991 году, вывели страну из кризиса, но еще не успели сделать ее цивилизованной.

Нас на семьдесят лет вывел из большой игры социализм, их – на 200 лет колонизаторы. Обе страны возвращаются к истокам в условиях глобализации, как человек, идущий к родному дому внутри крутящейся центрифуги. Скорее всего дойдет, точнее, продвинется в понятном направлении, но из-за вибрации будет падать, продвигаться ползком, ломать руки и ноги, сползать и смещаться от намеченной прямой... Все страшно похоже на наш путь к самим себе и в то же время ни капельки не похоже...

Как и у нас, в Индии сегодня началась болезнь потребления, потому что, как и у нас, прежде считалось, что это удел принцев и брахманов, а социалистическая этика ориентировала людей на бытовую скромность.

– Мама носила один золотой браслет, и все. В интеллигентной среде золото носили, но «не громко». Считалось неприличным увешивать украшениями все части тела, – рассказывает Шумит. – В то время большинство людей не имело машин, это считалось предметом роскоши. Даже тетя Калпана всегда пользовалась общественным транспортом. Лидер компартии нашего штата снимал очень скромную квартиру. Люди в политике не использовали власть для обогащения.

– А что мог позволить себе ваш средний класс до 91-го года?

– Об отдыхе за границей вообще не шла речь, не то что сейчас. Зарубежная командировка считалась престижной, ведь до 1991-го страна была экономически закрытой, мы, как и вы, могли покупать только свои товары. Правда, всегда была прислуга. Либо постоянная, которая жила в семье, либо несколько временных для разных работ в разное время суток. Учеба за границей без заграничного спонсора была почти невозможна, ведь существовало жесткое валютное ограничение... То есть почти все, как у вас.

Индия родила индуизм и буддизм, но буддизм не столько прижился, сколько расползся по миру. В седьмом веке нашей эры сюда на штыках принесли ислам, но империи Великих Моголов не удалось сделать его влиятельной религией на территории Индии. Индуисты очень мягкие, но с очень жестким стержнем внутри.

– У нас живет самое большое количество мусульман в мире, но при этом на одного мусульманина приходится восемь индуистов! – говорит Шумит. – У меня в школе было много друзей мусульман. Когда я слышал намаз из-за стены, отделявшей наш квартал от мусульманского, я просто перемещался во времена Великих Моголов... Это было космическое ощущение...

– А почему ты не принял ислам, если испытывал такое?

– Ни один индус добровольно не откажется от индуизма, потому что нет религии с такой возможностью вольной интерпретации и такой внутренней свободой. Индуизм всегда можно приспособить под свой жизненный стиль, и никто не предаст тебя анафеме. Однажды, с подачи мусульманского друга, я выучил несколько строк их молитвы: «Ла иллаха иллала, мухамедда расауллах, Аллахо Акбар». Это единственные слова молитвы, которые я когда-либо произносил перед богом.

– Так ты никогда не молился своим богам?

– Поклонение без слов вполне можно назвать молитвой. Если мне было что-то надо от богов, например, хорошо сдать экзамен, я просто кратко излагал суть своих ожиданий! Все верующие индусы перед принятием важного решения уединяются хоть на миг с высшими силами. Для этого не обязательно произносить молитвенные слова, нужно просто установить энергетический мост к богам. Наши боги доступны и отзывчивы. Они везде, и человек общается с ними без нагромождения ритуальных условностей.

– А с кем именно? У вас же их целая тусовка!

– Мама верила в Адья-Ма, одно из воплощений Кали. Для меня бог не имеет конкретной формы...

– Я бы выбрала Ганеша, ни у одного цивилизованного народа больше нет такого прикольного бога! – Кали долго хвасталась перед мужем крутизной своего сына, пока сына не лишили головы, так что пришлось приставлять голову первого встречного... а им оказался слон.

– Он бог благополучия, посмотри на его животик и довольное лицо... но он младший бог, хотя и покровитель мужской потенции...


Стоило где-то появиться с Шумитом, как знакомые шутили:

– Ну, ты как дочка Сталина!

Мне не нравилась аналогия. Подруга мамы Зина Сагайдачная, познакомившая моих родителей, дружила со Светланой Аллилуевой. И состояла на учете в комсомольской организации филфака МГУ, которой Светлана руководила. Зина изо всех сил отговаривала маму выходить замуж за папу, и, окажись она понастойчивее, вы бы не читали эти строки.

Однако мне все же пришлось отшелушить от мифов историю брака Светланы Аллилуевой с сыном богатого раджи, индийским либеральным коммунистическим деятелем Браджешом Сингхом. Кстати, индиец был старше Светланы на мое любимое число лет – на семнадцать.

Фамилия возлюбленного дочери Сталина говорит о том, что он был сикхом. Слово «синг» означает «лев». О том, что я восхищенно думаю о сикхизме и его последователях, расскажу позже. Но принадлежность к сикхизму красит для меня их отношения совершенно новой краской.

После нескольких неудачных браков, в которые папаша активно встревал посадкой неугодных женихов или их родственников, Светлана чувствовала себя никому не нужной. Для всего мира она не была человеком, женщиной и способной писательницей, а только неуправляемой дочерью покойного монстра. Генеалогическое древо и статус так покорежили психику, что она постоянно обращалась за помощью к психиатрам, была депрессивной, подумывала о суициде и бесконечно пыталась спрятаться от одиночества в нимфоманию.

Было бы странно, если бы это было не так, ведь когда она прислала отцу из пионерского лагеря фотографию, вождь народов посчитал юбку слишком короткой, перечеркнул фото красным карандашом и размашисто написал сверху: «Проститутка!»

Я много разговаривала с людьми, близко знавшими Светлану, и они рисовали чудовище, царицу оргий и избалованную «женщину-вамп». Однако, взяв в руки написанные ею книги – не бог весть какие с точки зрения литературы, – я встретила человека одинокого, тонкого, нежного, глубокого, ранимого и бессильно мечущегося в клетке своего происхождения.

Руководитель КГБ Владимир Семичастный говорил: «Никто не понимал, что она нашла в этом человеке: лысый, худой, нескладный, с жиденькой козлиной бородкой, к тому же сильно больной».

Косыгин спрашивал ее в лоб: «Зачем вам больной индиец? Неужели вы не могли найти молодого и здорового советского человека?»

Двоюродный брат Светланы писал: «Сингх – это единственный человек, который сумел подчинить ее себе. То ли это была любовь, то ли я не знаю что, но она очень трогательно относилась к этому смертельно больному человеку».

Когда они познакомились, у Браджеша Сингха была запущенная эмфизема легких с изнурительными приступами. Было понятно, что он обречен, и было понятно, что к смерти он относится спокойно, как всякий индиец.

В какой-то момент небесный диспетчер решил спасти Светлану Аллилуеву, и Индия протянула ей свое крыло. В отношениях с Индией не бывает случайностей. Когда Светлана легла в кремлевскую больницу, она взяла с собой томик Рабиндраната Тагора. Ясное дело, что в соседней палате оказался Браджеш Сингх: изможденный, лысый, худой, сутулый, очкастый, нескладный, обаятельный, образованный, воспитанный, тактичный, мудрый...

Они общались на английском, и Светлана долго боялась рассказать о своем родстве. А когда все-таки призналась, он удивился, но больше никогда не возвращался к этой теме; а про себя, наверное, подумал: «Какая ужасная карма!»

Они были счастливы и решили уехать в Сочи. Браджеш сделал Светлане предложение, она обратилась за помощью к Микояну. В регистрации брака с иностранцем отказали. Они поехали в Сочи без регистрации и все равно были счастливы, как писали в отчетах наблюдавшие за ними кегебешники. После Сочи Браджеш улетал в Индию, Светлана плакала.

Советское правительство делало все, чтобы Сингх не мог вернуться: то до него не доходило приглашение, то ему не давали визу. Светлана попросила Микояна поговорить о Браджеше с Хрущевым. Хрущев пообещал помочь, но тут его сместили. Одним словом, Сингха пустили в Москву только через год. Он уже был совсем слаб и отговаривал Светлану от брака, не желая быть обузой. Но она упрямо подала документы в единственный в Москве загс, регистрирующий браки с иностранцами.

На следующий день ее вызвали к Косыгину, тот сообщил, что брак не будет зарегистрирован, поскольку они боятся, что индиец вывезет ее из страны на законных основаниях. Светлана утверждала, что не собирается жить в Индии, но хотела бы отправиться туда как туристка. Косыгин отказал и в этом.

Чувствуя, что тучи сгущаются, Сингх переправил рукопись первой книги Светланы «20 писем другу» в Индию, через своего друга посла Индии в России Кауля. Сингху становилось все хуже и хуже, он регулярно ложился в кремлевскую больницу. Светлана считала, что его специально неправильно лечат, но не могла воспрепятствовать этому.

Понимая, что времени в обрез, Сингх захотел уехать умирать домой, но уже был не в состоянии передвигаться один. Светлана написала письмо Брежневу, попросила отпустить с мужем в Индию. Ее вызвали к Суслову, тот категорически отказал в просьбе выехать. Через неделю Браджеш Сингх умер на ее руках.

Светлана попросила дать возможность ей развеять прах мужа над водами Ганга. Политбюро неожиданно разрешило выехать на два месяца в Индию. Она собирала вещи, ничего не соображая и до конца не веря, что выпустят. Даже не взяла фотографии детей и мамы. Торопливо попрощалась с детьми в аэропорту и отправилась в Индию с прахом Браджеша в чемодане и приставленной кегебешной теткой.

Индира Ганди, забыв о том, что сама дочь первого лица государства, приняла ее холодно – боялась эксцессов со стороны Светланы, которые могли осложнить отношения с СССР.

Светлана влюбилась в Индию, в родственников Браджеша Сингха в городе Каланканаре штата Уттар-Прадеш, почувствовала себя спокойной и защищенной на берегу Ганга и решила остаться здесь навсегда. Но не тут-то было! Индира Ганди ответила на это жестким отказом. Прессовать дочь Сталина в Калаканкар немедленно приехал секретарь посольства. Пытаясь вернуть беглянку всеми способами, он даже вручил ей письма от соскучившихся детей, написанные под диктовку людей в серых костюмах.

Светлана скучала по детям, но с ужасом думала о возвращении в СССР. Браджеш и Индия повернули ей мозги: она увидела тысячи бедных, но не затравленных людей, она окунулась в ауру покоя и доброжелательности, она даже подсела на индийскую философию, вегетарианскую пищу и гималайский чай.

Ее почти силой привезли в Дели и поселили в гостинице при посольстве под наблюдением кегебешников. Правда, дали в руки паспорт и попросили быть в аэропорту на следующий день для вылета в Москву. Такую вольность продиктовал Международный Женский день. Дело было 8 Марта, и в посольстве происходила грандиозная пьянка, парализовавшая работу даже приставленных к ней охранников. Светлана тоже получила приглашение на мероприятие, но отказалась под предлогом обеда у друга покойного Браджеша, бывшего посла в России Кауля.

Оказавшись без присмотра, Светлана решила сделать себе подарок на Восьмое марта – сложила в небольшую сумку самые необходимые вещи, рукопись книги «20 писем другу» и вызвала такси. Она вышла из посольской гостиницы, помахивая сумкой, не вызвав подозрения у портье. В такси сидели два сикха в черных чалмах. В те времена в индийском такси сидело по два человека – совершенно непонятно зачем. Светлана попросила отвезти ее в американское посольство.

Каково было изумление американского посла Честера Боульса, когда весенним вечером в день солидарности трудящихся женщин перед ним появилась дочь Сталина с просьбой о политическом убежище. Он мгновенно связался с Белым домом, получил добро и отправил Светлану с парой агентов ЦРУ в Рим. Протрезвев от обнаруженной пропажи, кегебешники связались с центром и подготовили встречающих в Риме. Агенты ЦРУ спрятали Светлану на тайном складе при аэропорте. Распространена версия, что ее практически вбросили в нью-йоркский самолет, когда тот уже начал пробег по взлетной дорожке. Но я познакомилась с другими версиями.

Супружеская чета итальянцев Анжела и Георгио Ринальди трудились в тот момент советскими резидентами. Анжела работала под кличкой Царевна. То есть была уже третьей царевной в сюжете после Светланы Аллилуевой и Индиры Ганди. Царевна получила приказ «похитить или даже устранить предателя». Супружеская чета двинулась за Светланой в Берн, куда ее перевезли из Рима и укрыли в монастыре.

Но итальянская контрразведка уже пасла Ринальди, их арестовали в Турине и посадили на солидный срок. А пытавшегося выйти с ними на связь атташе советского посольства Юрия Павленко объявили персоной нон грата и выдворили из Италии.

Расколовшись, Царевна озвучила суть спецзадания: «похитить или даже устранить». И тут в СССР начался скандал. ГРУ, КГБ и политбюро отказались от содержания приказа. И предположили, что западные спецслужбы подсказали озвучить этот текст Царевне в обмен на уменьшение срока отсидки. Так это или нет, на свет не выплыло.

Светлана оказалась в Штатах, и другой скандал, связанный с ее именем, начался в Индии. Советское правительство обвинило индийское министерство иностранных дел в сотрудничестве с ЦРУ. Американский посол в Дели Честер Боульс взял всю вину на себя.

На заседании парламента Индии депутат доктор Лохиой обвинил правительство Индиры Ганди в трусости и неспособности приютить политическую эмигрантку. В заседании принимал участие племянник Браджеша Сингха депутат Динеш Сингх, по приглашению которого Светлана приехала. Но как его ни провоцировали, он долго отказывался участвовать в дебатах.

Дебаты парализовали работу парламента на три дня, пока заместитель Индиры Ганди не вынудил Динеша высказаться. Тот высказался более чем обтекаемо и не поддержал обвинения правительству. По одной из версий, побег был спланированным и Динеш Сингх участвовал в разработке деталей. Но вряд ли он мог спланировать, что сотрудники посольства напьются до такой степени, что Аллилуева спокойно выйдет из гостиницы и доедет до американского посольства. Все-таки в посольство не каждый день приезжала дочь Сталина.

Третий скандал произошел на заседании политбюро, и Косыгин взял на себя всю ответственность за разрешение на выезд дочери Сталина. Косыгин был соседом Светланы в доме на набережной, где она писала книгу «20 писем другу», и часто повторял фразу: «Кремль – это камень на спине».

Жаль, что я перестала писать пьесы. Ох, какую бенефисную пьесу можно сделать из этой истории для умной артистки! И назвать заголовком интервью Светланы Аллилуевой журналу «Шпигель»: «Мой отец меня расстрелял бы за это!»

В эзотерических кругах считается, что Сталина привели к власти коммуникация с Гурджиевым и выправленный им гороскоп. Дочку Сталина привела к свободе любовь к Браджешу Сингху и почистившая ее карму Индия...

Она закончила книгу «20 писем другу» словами: «Все эти годы будут вроде царствования Иоанна Грозного – так же далеки, и так же непонятны, и так же странны и страшны... ...И все те, кто вырастет позже, скажут наконец свое новое слово... перевернув страницу истории своей страны с мучительным чувством боли... раскаяния, недоумения, и это чувство боли заставит их жить иначе...»


Выдающийся арабский мыслитель Эдвард Саид писал о мифах, которыми европейцы зомбировали азиатов, чтобы удобнее было их грабить. Они говорили: мы ищем у вас гармонии, вы более духовны, вы другие, вы истинные, вам не нужно общество потребления... На самом деле в индийском ашраме не больше духовности, чем в русской деревне, где служит достойный батюшка... и не может быть больше, просто другие инструменты духовности. И их непохожесть, не стертая многовековым взаимопроникновением, видимо, устоит даже в миксере глобализации.

Александр Македонский, наставником которого был мирный философ Аристотель, ненадолго завоевал Индию и немного оплодотворил ее эллинизмом. Но когда посланный Александром военачальник Селевк прибыл, чтобы объединить индийские земли, его войско разбил Чандрагупта, наставником которого был мирный философ Чанакья. Получалось, что два мирных философа скрестили клинки руками своих учеников, залив материк кровью.

И только внук Чандрагупты Ашока поменял статус великого полководца на статус великого гуманиста и просветителя и стал таким же провозвестником канона Будды, каким был для христианства римский император Константин.

Ашока построил университеты и в разные страны разослал миссионеров с письмом: «Желаю, чтобы все существа были в безопасности, самообладании, имели спокойный ум и мягкость...» Это было единственной экспансией богатой и цветущей Индии, на которую всю историю была нацелена чужая грабительская экспансия. А Чандрагупта стал родоначальником царской династии Гупт и наплодил уйму потомков. Собственно, фамилия Шумита состоит из двух слов, одно из них – Гупта.

– Шумит, посмотри на карту! Ведь это с ума сойти, как далеко посылать корабли из Великобритании в Индию. Почему они не выбрали что-нибудь поближе? – удивляюсь я.

– Нигде не было столько богатства или европейских мифов о нем... – поясняет Шумит – У всех европейских держав и мореплавателей не было грандиозных планов остаться надолго. Хотелось быстренько награбить и уехать, но Индия затягивала. До англичан в разное время были и голландцы, и французы, и португальцы. Португальцы ушли из Гоа только в 1961 году, когда остальная Индия давно была независимой. Английская «Восточная индийская компания» тоже сначала пришла к нам заниматься коммерцией, но аппетит пришел во время еды...

Вивекананда писал: «В Индии живет огромный народ, единственный во всей истории человечества, который никогда не выходил из пределов своей страны для того, чтобы завоевать другие народы, который никогда не желал себе того, что принадлежало другим, и единственный грех которого был в том, что страна его плодородна и что благодаря живому уму и тяжелому труду в поте лица он достиг цветущего благосостояния и тем привлек к себе внимание других народов, которые пришли и ограбили его».

– Но британцы много нам дали! – утверждает Шумит.

– А почему тогда ваши соседи рядом, которые не были колониями, на сегодня лучше развиты? И нигде нет такой душераздирающей бедности?– спрашиваю я, и он не знает, что ответить.

Третье тысячелетие – время отдавать долги. Немцы выплачивают компенсацию узникам лагерей. Бывшие американские военнопленные в Японии требуют от нескольких японских фирм компенсаций за принудительный труд. Американцы японского происхождения, подвергшиеся в 1941 году интернированию властями США, желают возмещения ущерба за потерянную собственность. Американцы итальянского происхождения, насильно выселенные из своих домов и интернированные в специальных зонах, хотят разобраться с ущемлением своих прав в годы Второй мировой войны. Армяне требуют от Турции признания уничтожения 1,5 миллиона армян в Османской Турции в 1915–1923 годах и выплаты компенсаций их потомкам. Крымские татары добиваются возвращения и обустройства в Крыму свыше 250 тысяч татар, остающихся в местах их депортации в Средней Азии. Польша вспомнила о расстрелянных органами НКВД 25 700 польских офицерах в советских лагерях и тюрьмах и денежной компенсации их родственникам. Организации судетских немцев в ФРГ собираются предъявить чешскому правительству требования о возмещении ущерба, причиненного после Второй мировой войны, когда несколько миллионов судетских немцев были выселены. Африканские страны запланировали предъявить США и ряду арабских государств иск за 12 миллионов рабов, вывезенных в Америку, и 9 миллионов, вывезенных на Арабский Восток с Черного континента. Сейм Литвы принял закон «О возмещении ущерба, причиненного оккупацией СССР» в размере 276 млрд долларов. Латвия тоже хочет от нас денег за оккупацию!

Народы озабоченно ставят друг друга на счетчик! Его тиканье слышно уже по всей планете... Конечно, услышав это, хочется сразу предъявить счет Европе за монголо-татарское иго и победу над фашистской Германией, и тогда нефтегазовый доход остался бы нам на шпильки...

Есть еще одна скромная идея. Профессор права Гарвардского университета Чарльз Олгитри и президент Института афроамериканских исследований Генри Льюис, создавая коллективные иски от потомков рабов, утверждали, что нынешняя «социальная слабость» потомков рабов корнями уходит в тот период истории США, когда невольники были лишены элементарных гражданских прав. Мне понравилась формулировка, с ней всем женщинам планеты легко выиграть финансовый иск ко всем мужчинам планеты! Вот бы справедливость воцарила!

– Шумит, есть организации, готовые вчинить Великобритании иск за колониальный ущерб. В какие суммы ты мог бы его оценить как финансовый аналитик? – спрашиваю я.

– Ты предлагаешь оценить упущенную выгоду задним числом. Какая была бы Индия, если бы там не было следов англичан, моголов, гуннов и даже Александра Македонского? Риторический вопрос. Недавно одна исламская организация в Индии пыталась отсудить всю выручку от посещения туристами Тадж-Махала, мотивируя иск тем, что, мол, император Шахаджахан был мусульманином. Суд не удовлетворил иск.

– Иски предъявляют не за то, что построили, а за то, что разрушили и уничтожили!

– Зачем копаться в дебрях истории? Наша культура была бы беднее, если бы разные национальности не трудились в ней в разные эпохи. Мне не нравится монокультура, она всегда нетерпима. А за счет скрещивания разных менталитетов мы стали только сильнее и глубже. Я настаиваю на том, что англичане нам многое дали, вернее, мы многое взяли у них, – упорствует Шумит.

– Может, вы говорите англичанам спасибо за все унижения и считаете, что вас не грабили, а просто окультуривали! Тогда, может, вы им за это заплатите?

– Язык общения изменился в современном мире. Индия сегодня занимает второе место по инвестициям в английскую экономику, а самый богатый человек в Великобритании – это сталелитейный магнат индус Лакшми Миттал. Недавно он купил «Криворожсталь». Никто из моих родственников, принимавших участие в освободительной борьбе, не считал, что британцы нам должны... Но я приветствую инициативу японцев и немцев, которые, предложив компенсацию жертвам и военнопленным Второй мировой войны, немного уменьшили угрызения совести. Одним словом:

...Индиец, ты гордость свою не продашь,
Пусть нагло глядит на тебя торгаш!
Он прибыл с Запада в этот край, —
Но шарфа ты светлого не снимай.
Твердо иди дорогой своей,
Не слушая лживых, пустых речей...

– писал Рабиндранат Тагор в чудовищно плохом переводе Николая Стефановича.


По отцу род Шумита из Читтагонга, который долго был португальской колонией, и считается, что, кроме бенгальской, у всей семьи течет еще и кровь португальских пиратов. Читтагонг – сейчас самый большой порт в Бангладеш, а тогда Бенгалия еще была не разделена пополам на индийский штат Западная Бенгалия и отдельное государство Бангладеш. А читтагонгский язык был гремучей смесью арабского, аракаанского, португальского, хинди и бенгальского.

В той самой, еще не разделенной Бенгалии прадед Шумита занимал пост главного судьи округа, несмотря на то что британцы редко допускали индусов в эшелоны власти. Его жена рано умерла, и бабушку Шумита с четырех лет воспитывали четыре помощника отца, называвшиеся «ордерли», и прислуга. Она доучилась до четвертого класса, чем страшно гордилась, потому что в то время девочкам не давали образования.

Впоследствии эти четыре класса помогли ей управлять огромным имением, доставшимся по линии мужа. Прадед Шумита по отцу носил титул Рай Бахадур, что на пенджабском означает Великий король. При моголах люди, имеющие это в составе имени, входили в верхушку властных элит. При британцах они были отодвинуты от власти и объединились в Орден Британской Индии.

Бабушка была властная красавица и с удовольствием рассказывала маленькому Шумиту, как сопровождала мужа в английский клуб, что было невиданным для роли индийской домохозяйки, а английские леди при виде ее изумлялись так, что, по ее выражению, «от волнения поправляли свои юбки».

Дедушка Шумита, ее муж, состоял на государственной службе, а свободное время посвящал творческим порывам. Он написал неизданную книгу про банковскую систему и придумал мобильную библиотеку: идея заключалась в перемещении определенного количества книг с места на место, для доступности чтения в самых глухих уголках страны. Шумит не знает, материализовал ли дедушка вторую идею, но рукопись «банковской книги» исчезла и не досталась ему по наследству, как и фамильные драгоценности.

Дедушка умер в еще несвободной Индии. Он оставил бабушку – слава богу, что та не устроила себе сати, – богатой вдовой с огромными землями, огромным домом и даже собственной горой. У бабушки с дедушкой было десять детей. Двое умерли в детстве, причем один – от бешенства из-за укуса мангуста.

У папы Шумита были брат и шесть сестер. Первой, закончив школу, учиться в Калькутту выпорхнула Калпана Датта и тут же бросилась в большую политику. Папа Шумита – Виджай поступил в Оксфорд на курс государственной администрации, но в последний момент не получилось поехать, возможно, из-за того, что Калпану Датта уже посадили в тюрьму, а дедушку освободили от государственной должности, как отца террористки!

Виджай ограничился университетом в Калькутте, в котором занял третье место в университете по экономике. У индусов при обучении всегда раздаются места, а оценки даже в школе происходят по стобалльной системе. Кстати, его однокурсник, занявший первое место по экономике, в 1999 году получил Нобелевскую премию.

За Виджаем в Калькутту из Читтагонга выпархивали остальные дети, и после смерти дедушки бабушка долго оставалась охранять имение одна. Потом при кровавом разделении страны дом и земли забрали. Пенджабцы в этой ситуации получили компенсацию от правительства за имущество, бенгальцы – нет. Бабушка приехала в Калькутту с чемоданом фамильных драгоценностей, когда ей было за семьдесят.

Дальнейшая биография чемодана темна и непонятна. Калпана Датта писала матери Шумита, что их украл друг ее сына Шураджа, того самого, что окончил ВГИК. Однако есть подозрение, что Шурадж, научившийся в России крепко пить, скормил чемодан зеленому змию. Так что и тут прослеживается «рука Москвы».

Итак, Калпану Датта, тетю Шумита, на которую я якобы похожа, посадили в тюрьму, когда ей было 17 лет. Она поступила в колледж им. Бетхуна в Калькутте и стала членом «Союза студенток». В этой антибританской организации ей поручили поставку тяжелых взрывчатых веществ из Калькутты и подготовку взрыва под зданиями суда и тюрьмы для освобождения лидеров освободительного движения.

Заговор был раскрыт, семнадцатилетней Калпане грозила смертная казнь. Прячась от полиции, она ходила в мужской одежде – ее бы не поймали, если бы не сдал кто-то из родственников. Арест, слава богу, произошел неожиданно. Подругу Калпаны по подполью, такую же юную девчушку, подготавливающую подобные взрывы, взяли менее стремительно, и она успела принять цианид.

Впоследствии тетя Калпана не отвечала Шумиту на вопрос, был ли у нее цианид, но воодушевленно рассказывала, что, скрываясь от полиции, выходила из дому только ночью. И это было ужасно страшно, потому что она боялась злых духов и привидений.

Суд смягчил приговор в силу пола и возраста преступницы и приговорил к пожизненному заключению. Калпана стала национальной героиней. Несмотря на осуждение террористических технологий освободительной борьбы, Махатма Ганди навестил ее в тюрьме. В той же тюрьме в нее влюбился британский офицер из начальства и сделал ей предложение. Это настолько оскорбило девичьи идеалы, что Калпана прилюдно дала ему пощечину. Кстати, слово «калпана» означает «воображение»!


Двоюродный дядя Шумита со стороны отца, Субодх Рой, и сейчас, в девяносто лет, активный деятель Коммунистической партии. Но не той, которую создал муж Калпаны – Пуран Чанд Джоши, а отпочковавшейся от нее и очень влиятельной в индийских регионах. Так вот Субодха Роя посадили в одну из самых страшных тюрем на Андаманских островах в 13 лет! Кровь читтагонгских пиратов и бенгальских бахадуров играла и в его жилах!

Он принимал активное участие в освобождении Читтагонга, отбитого на несколько дней у британской власти. Временное освобождение Читтагонга стало важным событием в освободительном движении страны, индийцы увидели, как они сильны, а британцы дрогнули. Повстанцы захватили оружейный склад, почту, телеграф и все средства коммуникации...

Я уже говорила, что тринадцатилетний Субодх Рой сбежал из дому с личным пистолетом отца и наяривал им в перестрелках с британской армией на горе Джалалабад. Это тоже тянуло на пожизненное заключение. А что такое индийская тюрьма, тема отдельной книги.

Несмотря на то что в ней обучают медитации для улучшения настроения и самочувствия заключенных, по отзывам правозащитников, индийская тюрьма и сейчас – это местечко, по сравнению с которым Освенцим выглядит оздоровительным курортом.

К вопросу о человеколюбивых нравах индийцев спешу напомнить, что максимальное число жертв несчастных случаев в тюрьмах планеты за всю историю человечества, зарегистрировано именно в Индии. В 1756 году по приказу правителя Бенгалии Сураджа Доула в камеру 5,5 на 4,2 метра стражники запихнули 145 мужчин и одну женщину. Через несколько часов в живых остались только 23 человека...

Примерно в одно и то же время Калпана и Субодх оказались в разных, но одинаково убедительных тюрьмах. Калпана сидела в Читтагонгской тюрьме, Субодх – на Андаманских островах. Поняв, что больше не увидят дочь в живых, дедушка и бабушка Шумита поехали к Рабиндранату Тагору, имя которого Брежнев выговаривал только с седьмой попытки.

Рабиндранат Тагор нажал на своего британского друга, тот на свои связи. Через некоторое время дедушке пришло от Тагора письмо с обещанием предпринять все меры для смягчения наказания. Тагор писал, что будет хлопотать за девушку так, как хлопотал бы за собственную дочь.

Благодаря этому Калпану выпустили через 6 лет в 1939 году. Выйдя из тюрьмы, она сдала экзамены в Калькуттский университет, вступила в Коммунистическую партию Индии и продолжила борьбу с британской властью. Большая политика – хорошее место для красивой девушки, Калпана вышла замуж за лидера Компартии Индии.

Однако роль номенклатурной жены была ей скучна, и она вернулась в Читтагонг для организации женского и крестьянского фронтов компартии. Потом неудачно участвовала на выборах в Бенгальское законодательное собрание и ушла из большой политики. Но недалеко. Она отправилась в Россию изучать русский язык и создала Всеиндийский институт русского языка, который имел центральный офис в Дели и ячейки по изучению русского языка по всей Индии.

– Она написала книгу «Мои воспоминания», – говорит Шумит, – но ее можно найти разве что у невестки Калпаны в Дели... Кстати, эта невестка известная журналистка и написала бестселлер.

– Про что? – спрашиваю я.

– Как раз про освободительное движение в Читтагонге... И за это получила государственную премию в области литературы имени Тагора! Книга называется очень по-индийски – «Сделай и умри»...


Все началось с письма профессорши Делийского университета Ранжаны Саксена про интервью. Общение со славистами входит в обязательную программу жизни писателя. В основном оно совершенно бессмысленно для писателя и совершенно осмысленно для слависта, поскольку если писатель не полный идиот, то своим интервью он наговорит солидные куски статей и научных работ слависта, избавив последнего от необходимости читать и думать.

Посему я предпочитаю встречи с журналистами, а не со славистами. Иностранный журналист хотя ничего и не поймет из твоего текста и переврет, что понял, но за счет тиража все-таки донесет до своего населения хоть какую-то русскую мысль.

Славистка-индианка постучалась в мою жизнь впервые, и я, естественно, преисполнилась священного трепета. Конечно же, вступила в переписку и через некоторое время в связи с ее приездом назначила встречу в любимом ресторане «Пушкин». Ранжана пришла раньше меня, и когда я спросила администратора у входа, ждет ли меня дама, администратор выдохнул:

– Не просто дама! Вас ждет индианка! Да еще какая красавица!

Ранжана пила кофе у окна и поражала воображение. Мало того что она была красивая, породистая и нежно-шоколадная, она еще была в изумрудном шелковом сари с золотой каймой! На фоне гипсовой стены ресторана «Пушкин» она сияла как индийская богиня на фреске.

Ранжана чудесно говорила по-русски, мы обсудили женскую литературу, российскую политику, дискриминацию женщин во всем мире... И когда выходили, администратор озабоченно спросил:

– Ей правда понравилось у нас?

Несмотря на то что ресторан «Пушкин» прошел тестирование на всех уровнях, было видно, что администратору на бессознательном уровне важно мнение красавицы в сари, словно она сертифицировала его на более жестких условиях, чем западные люди. В общении с жителем Индии всегда есть какое-то волшебство, и администратор не смог не поддаться ему.

Мы стали приятельствовать, что выражалось в редком интернетном общении. Ранжана что-то писала обо мне, составляла хрестоматию с моим участием, присылала с подружками невесомые индийские шарфы и получала в ответ их матрешечные аналоги.

Через пару лет Ранжана пригласила меня на конференцию в Дели. Я собралась ехать, но за неделю до вылета на меня стремительно обвалились очередные серьезные проблемы со здоровьем брата и очередной развод с очередным серьезным мужем.

– Ха, – сказал на это один продвинутый человек, – Индия пускает не всех! Значит, ты просто не готова к ней...

– Я не готова? Да я с рождения к ней готова! – надулась я.

– Посмотри на себя. Сейчас ты на сто процентов состоишь из обиды на людей, подставивших тебя на выборах в Госдуму. Ты даже с мужем из-за этого разводишься! Зачем Индии твоя эмоциональная грязь? Придешь в себя, она тебя позовет...

– Ничего себе...

– Есть масса духовно сырых и замороченных людей, которые хотят в Индию... но либо она их не пускает, либо там наказывает! Индия не кровожадна... но если видишь, что что-то мешает поездке, лучше остановись. Все равно или паспорт потеряешь, или на самолет опоздаешь, или заразу подцепишь... Запомни, во всем, что касается Индии, не бывает случайностей...

Смешно после этого говорить, что с Шумитом я познакомилась случайно. Шумит – физик по образованию, финансовый аналитик по профессии, у него какие-то свои отношения с цифрами. Я не умею работать с цифрами, но несколько уроков нумерологии научили меня их чувствовать... и сейчас это будет основанием навязать вам мою коллекцию. Тот, кто равнодушен к цифре 17, может сразу перевернуть страницу, остальных ненадолго «приглашаю в свое безумие»!

Я родилась 17 июля и коллекционирую нумерологически близких. Отдельное место в коллекции занимает фотограф Екатерина Рождественская, снимающая известных людей, стилизованных под персонажей известных картин, для журнала «Караван истории». Екатерина тоже родилась 17 июля 1957 года и имеет в своем нумерологическом коде, как и я, аж четыре семерки.

Несмотря на это, наше сотрудничество оказалось недолгим и жестоким. Катя «увидела» меня в качестве тетки с афиши Альбера Гийома «В театр „Ла Скала“». Градусов в сорок московской жары на меня навертели стеклянные шелка, палантин с горностаем, белые перчатки и многослойную, как торт «Наполеон», шляпу с перьевой отделкой.

Мало того, добиваясь портретного сходства, глаза и рот мне попытались уменьшить вдвое, а нос на компьютере стесали как выступ картошки ножом. После того как этот монстр простоял под камерами полчаса и никого не послал матом, Катя спросила:

– Ты в порядке? Обычно в такой ситуации мы уже меряем человеку давление и вызываем «скорую».

– Пока жива.

– Из тебя бы получилась хорошая натурщица.

– Это моя первая в жизни работа, – созналась я.

Два человека обнаружили мою первую профессию. Катя Рождественская и Никас Сафронов, когда рисовал портрет. Никас сформулировал это так:

– Человек, который не владеет этими навыками, мешает рисовать. Человек, который владеет, – помогает.

Надо сказать, что я занималась этим после девятого класса в мастерской скульпторов. И когда пожаловалась своему «духовному родителю» того времени, который был старше меня на четыре года и прочитал чуть больше ротапринтных изданий про то, что теперь называется трансперсональной психологией, он посоветовал:

– Ты просто оставь им тело, а сама займись чем-нибудь еще. Например, пиши стихи или путешествуй в страну, в которой еще не была. А если станет прохладно, добавь себе градус температуры. Самые простые медитации – это медитации по согреванию. Буддистские монахи могут голышом спать в снегу, запустив медитационную программу согревания...

Итак, 17... 17 июля, но в разные годы также родились писатель Борис Лавренев, царедворец Петр-Людвиг Пален, канцлерша Ангела Меркель, путешественник Миклухо-Маклай, писатель Бруно Ясенский, художник Айвазовский, Камилла Паркер-Боулз, министр образования и науки Фурсенко...

17 января родились Константин Станиславский, Антон Павлович Чехов, Аль Капоне, Мохаммед Али и Джим Керри.

17 февраля родились Агния Барто и поп Гапон.

17 марта родились Рудольф Нуриев, Екатерина Дашкова, Михаил Врубель, Борис Полевой и Лаврентий Берия.

17 апреля родились Шарль Бодлер, Олег Табаков, Рави Шанкар и Никита Хрущев.

17 мая родились Галина Старовойтова, Валерия Новодворская, историки Сергей Соловьев и Николай Костомаров, Симон Петлюра, Чингисхан и Хомейни.

17 июня родились Игорь Стравинский, Шарль Гуно, Михаил Светлов, Сергей Витте, Виктор Некрасов и Мартин Борман.

17 августа – Петр Шмидт, Муслим Магомаев и композитор Валерий Гаврилин, по слухам, мой дальний родственник.

17 сентября – Кен Кизи, Константин Циолковский, барон Дельвиг, Сергей Боткин и Михаил Коцюбинский.

17 ноября – Михаил Щепкин, Иван Пырьев, Август Мёбиус и Софи Марсо.

17 декабря – Даниил Хармс и Леонид Броневой...

Неопытный психоаналитик решит, что я написала повесть, чтобы хоть куда-то вставить эти фамилии; опытный нумеролог поймет, что они приведены к месту.

Шумит вроде бы родился 18 августа, но когда он стал поступать в школу, родителям пояснили, что это произошло 17 августа, за несколько секунд до полуночи. Индия ведь страна без паспортов. В ней, собственно, и метрики выдают только тем, кто родился в роддомах... так что если можно перепутать день рождения сына помощника губернатора наиболее интеллектуального штата, то уже можно все. Тем не менее Шумит тоже человек из моей коллекции рожденных семнадцатого.

Кстати, трепет по поводу числа 17 испытываю не одна я. В Москве, в Большом Головином переулке есть ресторан «Клуб 17», он находится в доме 17 и делает скидку 17 процентов посетителям, предъявившим цифру 17 в паспорте в качестве дня, а еще лучше – года рождения.

– Шумит, как у вас люди живут без паспортов? – изумляюсь я.

– А зачем человеку паспорт?

– Ну, не знаю... – Русский человек не может сразу ответить на такой вопрос. – Например, человек шел по улице, упал и умер... как узнать, кто он?

– Богатого родственники найдут по запросу в полицию, а бедный человек обычно далеко не уходит от дома – незачем. Если с ним что-то случится на улице, то соберется толпа и тут же узнает, кто и откуда он. У нас нет безучастных людей, и все немедленно включаются в проблемы другого.

– Сумасшедший дом...

– Наоборот! Нормальные человеческие отношения... это у вас главное бумажки, а не люди.

Премьер-министр Индии Манмохан Сингх, родившись в Пакистане, недавно, благодаря какому-то школьному архиву в Пакистане, сумел наконец узнать, когда у него на самом деле день рождения. А всю предыдущую жизнь он отмечал день рождения в придуманный день.

На заре отношений Шумит пришел на день моего рождения, который моя подруга поэтесса и шоу-вумен Любовь Воропаева помпезно организовала в помпезном казино. Понятно, что когда приглашено сто человек, подарки курганом сваливают в артистической среди зеркал, гримерных кисточек и костюмов выступающих. Потом их практически вилами грузят в багажник машины, затем умотанный именинник вяло разглядывает пакеты дома нетрезвым взглядом и, только покопавшись в них наутро, начинает визжать:

– Какая прелесть! Какое чудо! Сволочи, не могли визитки бросить в подарки! Кому говорить спасибо?

Однако уже вечером я выудила из горы подарков плоскую, как камбала, невероятно красивую бутылку с прозрачным киселем, в котором плавали кислотно-розовые магнолии и темные ломаные ветки. Я, собственно, не поняла, что функционально этот аквариум является гигантской гелевой свечой, но потащила его на подоконник в спальню, потому что аура подарка послышалась мне как безупречная.

– Шумит, – спросила я через месяц, – что в Индии дарят на день рождения?

– У нас ничего не дарят на день рождения. У нас дарят на другие праздники. Например, на праздник Дурга-Пуджи в Бенгалии обязательно дарят подарки.

– А что бы ты хотел получить на день рождения?

– Не знаю... – смутился легко смущающийся Шумит.

– Хорошо, давай зайдем с другой стороны: а что ты подарил мне на день рождения? – мягко спросила я.

– Ты что, издеваешься? Тебе ведь мой подарок понравился больше всех! Ты даже поставила его на подоконник в спальне!

В эту секунду я поняла, что готова к Индии... И в ответ подарила Шумиту пожилую подробную индийскую гравюру, на которой две индианки занимались любовью с задумчивым индусом. Шумит чуть не выронил ее от растерянности.

– Нравится?

– Очень красиво, – ответил вежливый Шумит.

– Ты повесишь ее у себя?

– Как я могу такое повесить? – удивился он.

– А разве у вас, в Индии, такие картинки не вешают?

– Возможно, где-то вешают... например, в публичном доме...

Нет, подумала я... видимо, я еще не готова к Индии, и отправилась отдыхать в Ригу. Шумит писал мне из Москвы на мобильный телефон проникновенные эсэмэски в стилистике индийского кино. На меланхолическом юрмальском пляже они выглядели особенно экзотично. Пожилая женщина настигла меня у самой кромки воды, заговорщицки прокричав сквозь шум моря:

– Купите сувениры из Индии!

«О как! – подумала я, купив дурацкое колечко и лошадку для Шумита. – Вот теперь я точно готова к Индии! Она просто ходит за мной по пятам!»

И не ошиблась, потому что, вернувшись, обнаружила в компьютере кучу писем про то, что я последний человек, который не знает, что через месяц лечу в Дели на конференцию.

– Все будет хорошо в этой поездке, потому что теперь ты находишься под защитой моих богов! – пообещал Шумит.

– Непростая страна, – сказал мой сын Петр, вернувшись из посольства, где три дня бодался за мою визу. – Там мужик в очереди рассказал, что в прошлой поездке подошел к рынку, достал пачку денег, чтобы разобраться в купюрах, сзади подскочила обезьянка, выхватила пачку и забралась по балконам на второй этаж дома. Это были все деньги мужика. В бессильной злобе он застыл под балконом. Тут подошел индиец, бросил ей орешек, обезьянка сбросила в ответ одну бумажку. Так они обменивались орешками и бумажками, пока пачка не стала совсем тоненькой. Тут индиец сказал, что орехи кончились, и попросил денег за работу...

– Обычная история... – улыбнулся Шумит. – Мужик только приехал и не знал, что индиец – хозяин обезьянки и натаскал ее на деньги и кошельки.

– Ужас какой! Наши хоть сами воруют...

– Я же тебе говорил, что Индия – страна высоких технологий... – пошутил Шумит.

Многие индийские боги имеют в качестве спутника какое-нибудь животное. Эти животные священны и творят в Индии полный беспредел... Например, дикие обезьяны носятся по индийскому парламенту и отнимают у индийских парламентариев не только еду, мобильники и ручки, но и документы... Но поскольку большая часть парламента состоит из консервативных религиозных деятелей, то она не даст тебе треснуть посланца богов по башке... Так что специальные заседания парламента постановили нанять в парламент ловцов обезьян и лемура-добровольца, чтобы держали обезьян в узде.

В Индии убийство обезьян запрещено, в храмах Ханумана люди кормят их, в надежде, что твари походатайствуют за них перед своим предводителем. Ясное дело, что у обезьян начинается мания величия и им кажется, что они управляют Индией. Однажды они оккупировали правительственные здания в Нью-Дели и штаб-квартиру индийских ВВС, катались на лифтах, прыгали по подоконникам, уничтожали документы. После этого в городе Патиала штата Пенджаб на территории зоопарка сделали тюрьму для обезьян.


– Если ты не сделаешь прививки, то даже я не смогу тебе помочь, – предупредила моя подруга Ира Куница, в медицинском центре которой лечится все, чем можно заболеть на планетах Солнечной системы.

– У тебя во внешности есть что-то от индийских богинь, инфекция тебя не тронет! – уверял Шумит.

– Богини? – возмутилась Ирина Куница. – Мне тут после Индии таких богинь и богов медицинским вертолетом привозят... Инфекции мочеполового тракта, гастроэнтерит, инфекции горла, брюшной тиф, полиомиелит, амебная дизентерия, менингококки, атипичная пневмония, малярия, холера, лихорадка Эбола...

– Достаточно... – Мне поплохело.

– А старые индийские банкноты содержат мелких жучков, которые являются переносчиками инфекции туберкулеза, воспаления и абсцесса легких... А на одного индийца в год приходится в среднем 0,2 презерватива...

– Но у меня нет планов в области сексуального туризма...

– А согласно новейшим исследованиям, Александра Македонского, царя, победившего полмира, погубила инфекция индийского энцефалита!

– Но я еду в Индию с более мирными целями, чем Александр Македонский!

– Фигня! – сказал Шумит. – Большое количество острых специй в индийской пище снижает риск кишечных инфекций. Самое страшное для тебя – это комары... Они переносят энцефалит и лихорадку Денге. Я куплю тебе мазь от них... бойся маленьких комаров. Больших не бойся, они глюпые.

Шумит произносит «глюпые» и «лублу», как учитель русского языка в грузинской школе, который говорит:

– Дэти, рюсский язык сложный, понять его невозможно, его можно только выучить. «Вилька», «тарелька», «бутылька» пишутся без мягкого знака, а «сол» и «фасол» – с мягким. Настя – это девочка, а ненастя – плохая погода...

Переучить Шумита нереально, да и надо ли?

Половину моего чемодана занял собранный Шумитом пакет с лекарствами и быстрорастворимой кашей, которая могла понадобиться после тяжелого отравления.

В зале отлета я встретила спутников по путешествию: профессоршу филологии Елену Трофимову, россиеведа Игоря Чубайса и писателя Юрия Полякова с женой Наташей. С Леной и Юрой я была знакома по литературной среде лет 30, с Игорем – по политологической тусовке лет 10.

С Леной я люблю ездить... при всем умеренном темпераменте благочестивой московской филологини Лена для меня всегда проводник в сюрреалистический туризм. Наши совместные поездки никогда не проходят по стандартному сценарию литературоведа и писателя на конференцию.

Недавно мы вместе ездили на конференцию в город Гродно, можно сказать, катались на машине времени в социализм. Конференция была о современной литературе: меня позвали как наглядное пособие, а Лену как аналитика подобных наглядных пособий. Я даже поехала за свой счет, чтобы поддержать бюджет бедного университета, в поте лица и мареве тоталитаризма изучающего русскую литературу.

Ясное дело, что тетенька—устроительница конференции, писавшая мне сладкие зазывные письма, нас не встретила на вокзале. И на прямой вопрос, почему не встретила, умудрилась не ответить шесть раз! Я даже удивилась ее психической устойчивости, видимо, без нее она бы не выжила при лукашенковском режиме.

Я умею жестко задавать вопросы, и уровня «неотвечаемости» гродненской тетеньки на моей памяти достиг только нынешний начальник московского ГИБДД, ровно столько же раз не ответивший мне на пресс-конференции на вопрос, каково юридическое обеспечение перекрывания московских дорог для проезда кремлевского крутняка.

Мы поселились в лучшей гостинице города с по-советски наглым персоналом и без горячей воды. По всем каналам телевизора шли новости и фильмы про Лукашенко, в промежутках фольклорные ансамбли резво плясали под «бярозами». Гостиничный ресторан открывался только для заранее заказанных свадеб и поминок. В местном буфете лежали предметы, по форме похожие на еду, но цвета асфальта.

Буфетчица посоветовала:

– Лучше в магазин напротив сходите, там еды и купите. А это брать не надо...

– А как же они? – кивнула я на группу мужчин в деловых костюмах, терзающих что-то в тарелках гнутыми алюминиевыми вилками.

– Так они под это на завтрак взяли по бутылке водки в одно рыло... – пояснила она.

Гостиничный сервис показался мне непостижимым.

В магазине, который я довольно быстро обнаружила, кроме еды, продавались трикотажные вещи, книги и туалетная бумага. Белорусская торговая стилистика показалась мне непостижимой.

Приличный ресторан на центральной улице оказался один. Местные предупредили:

– Вы туда обедать ходите, а ужинать не ходите!

– Почему?

– А вечером все то же самое, только в четыре раза дороже.

– А почему?

– Желающих много...

– А почему второй не открыть?

– Власти не разрешают...

Белорусская экономика показалась мне непостижимой.

Меня позвали на местный прямой эфир. Его вели две юные девушки, приспособленные к чему угодно, кроме ведения прямого эфира. Пожилой режиссер напомнил:

– Сами знаете, куда приехали, так что давайте предварительно отрепетируем.

– Я не умею прямой эфир репетировать, – созналась я.

– Ну, тогда давайте договоримся. Что вы ничего такого не говорите... ладно? Ни слова про политику!

– А вы в курсе, что я сопредседатель Партии прав человека? – поинтересовалась я.

– Да, я на сайте прочитал, но мы про это ни-ни. Мы вас как писательницу позвали, про книжки будем говорить, девчонки вопросы заготовили только про книжки... не дай бог про ваши права человека!

– Хорошо, но вы имейте в виду, что меня при социализме на телевизор не выпускали, у меня навыков саморедакции нет и уже не будет!

– Да я вам рукой буду махать, если что... Студия была маленькая, с круглым столиком, на нем темнела пошленькая вазочка с искусственным цветком, какие бывают в учреждениях типа столовых, намекающих, что они уже кафе.

Эфир пошел, девчушки зажурчали испуганными голосами. Вопросы были один глупей другого, но я вполне бережно отвечала на них, наступая на горло интонации: «Ну ты, дура малолетняя! Кто тебя сюда посадил?» Самый глупый вопрос они задали о писателях:

– А каких белорусских писателей вы, Мария Ивановна, знаете?

Ясный перец, что я назвала Василя Быкова и Светлану Алексиевич. Как говорил отец Светланы Аллилуевой: «Нет у меня для вас других писателей». Глаза у девчонок стали круглыми, как тарелки, а на мониторе вместо меня появилась та самая вазочка с искусственным цветком. Вазочка провисела секунд тридцать, за ней пошла разукрашенная местная реклама, и в комнату влетел режиссер с воплем:

– Мариванна, мы же вас просили!

– У вас уже и писателей нельзя называть по именам? – обомлела я.

– Я потому и хотел прорепетировать! Так и знал, что под монастырь подведете! Подождите, там люди сейчас звонят наверх, можно продолжать программу или нет!

Пока шла реклама, девочки выходили из ступора, а режиссер нервно мерил студию шагами, сверху принесли информацию, что никто из начальства этот канал не смотрит потому, что все на празднике «дожинков» или «пожинков» и уже хорошо приняли на грудь. Но чтоб больше мы не оскандаливались...

Девочки немедленно вычеркнули из своих шпаргалок вопросы и про литературу и остались вовсе без вопросов, с одними умоляющими глазами. Эфир пошел, мы попытались поговорить о воспитании детей, о семейном счастье, о народной медицине, о кулинарии... темы иссякали.

– А как вам наш город? – озарило одну из девочек.

– У вас чудесный исторический центр, замечательные парки, очень красивая центральная улица. Жаль, что на ней всего один нормальный ресторан и ни одного туалета... – заметила я и снова увидела вазочку на мониторе.

– Мариванна, мы ж вас так просили! – взвизгнул вбежавший режиссер. – Вы меня до инфаркта решили довести?!

– Слушайте, ну я еще могу как-то понять, почему нельзя говорить про Алексиевич, Алексиевич в оппозиции к Лукашенко, но туалеты у вас тоже в оппозиции к Лукашенко? Их тоже нельзя называть? – взбесилась я.

– Да мы сами не знаем, что можно, а что нельзя!... вы думаете, вы такая умная и смелая! Вы приехали и уехали! А у нас тут люди пропадают! Вы там слышите только про известных людей, которые пропадают, а у нас и неизвестные пропадают... пачками!

Белорусское телевидение показалось мне непостижимым.

Собственно, в Гродно меня привела не столько радость обсудить русскую литературу в странной компании, сколько местный архив. Я обожаю прошлое: антиквариат, генеалогические древа, рассказы стариков о молодости, пожившие фотографии, древние географические карты, пыльные фолианты... еще больше я люблю свое прошлое и делаю попытки доскрести семейную историю до донышка. В этом мне помогало одно московское агентство, но процесс застопорился на гродненском архиве.

Моя прабабка – Нехама Каплан – родилась в 1873 году в городе Волковыск Гродненской губернии и была из очень состоятельного рода. Два ее дяди имели по пивному заводу: один – в Замостье, другой – в Грубетове. Она вышла замуж за моего прадеда Иосифа Зильбельберга, поселилась в Люблине и родила кучу детей. Прадед самостоятельно изучил несколько языков, математику и бухгалтерию. Он давал уроки Торы и Талмуда в школе при синагоге и ежегодно сдавал экзамены на звание «учитель» в «светских» учебных заведениях с 1890-го, а получил звание только в 1900 году. Экзамены сдавал на «отлично», но попечитель учебного округа девять лет подряд писал отказ: «ввиду иудейского вероисповедания».

Дожав попечителя, прадед начал преподавать русский язык и математику. Двое детей четы Зильбербергов Эстер и Иуда до начала Первой мировой войны эмигрировали в США. Иуда стал владельцем фотоателье в Чикаго, Эстер разбогатела каким-то иным способом. Когда началась война и участились еврейские погромы, Эстер позвала семью из Польши, обещая устроить гринкарты и выслать денег на дорогу. Однако Иосиф и Нехама отказались.

Когда немцы подошли к Люблину, всем чиновникам – а преподаватель училища считался солидным государственным служащим – было приказано эвакуироваться и выдан отдельный вагон для семьи. Прапрадед тоже должен был ехать с семьей сына, но пришел на вокзал, постоял у вагона, поцеловал внуков и сказал: «Нет, не поеду. Хочу умереть на своей земле...» Больше о нем ничего не известно, так же как и о Зильбербергах, эмигрировавших в Штаты.

Мои поиски дошли до того, что гродненский архив прислал совершенно извращенный счет на оплату услуг через американское отделение немецкого банка. Возможно, глобализированное сознание гродненских архивистов предполагало, что информацию о еврейке польского происхождения ее российская правнучка должна получить, оплатив белорусскую работу через Германию и Америку, но московские банковские служители признались, что не знают, что делать с этой финансовой шизофренией.

Так что счет на оплату валялся год, пока Лена Трофимова не уговорила меня поехать в Гродно. Приоткрывая дверь чудного снаружи и по-советски замызганного внутри особнячка архива, я предвкушала встречу с прошлым.

Но это оказалось мое прошлое, а не прошлое моей прабабушки. Начальница архива была напечатана на одном станке с устроительницей конференции. Пела сиреной в ответ на мои междугородние звонки, но, материализовавшись в Гродно, я вызвала у нее совсем иные эмоции.

– ...А вы скоро уезжаете? – спросила она.

– Послезавтра...

– Это хорошо, – кивнула она, – наши услуги сильно подорожали, я выпишу вам новый счет! И вы оплатите его в нашем сбербанке...

– Они подорожали ровно в четыре раза? – изумилась я новому счету.

– Ну да... все дорожает, все так трудно... – опустила тетка глаза, нам обеим было ясно, что завтра мне будет чем заняться, кроме того, чтобы выяснять, почему пятьдесят долларов превратились в двести.

Тем более что уровень цен белорусской экономики предполагал, что за пятьдесят долларов можно было купить не только работу архивиста по поиску Нехамы Каплан-Зильбельберг, но и поставить ей памятник в центре города.

– Но я получу за эти деньги информацию? – пытливо посмотрела я ей в глаза.

– Обязательно, конечно, синагоги хранят архивы, мы постараемся, шанс всегда есть, но документы теряются... – ответила она по нисходящей.

Выйдя из здания, я мысленно вернулась в кабинет начальницы и почувствовала, как недрогнувшей рукой она записывает в календаре, отлистав для приличия месяц: «К нашему величайшему сожалению, интересующие вас документы обнаружить не удалось...» И именно эту акцию, не шевельнувшись в сторону поиска, оценивает в двести долларов.

Я не ошиблась, ровно через месяц пришло ровно это письмо. Логика работы гродненского архива показалась мне непостижимой.

И все это вместе происходило в уютном, игрушечном городе, по которому ходили похожие на нас, разве что более съежившиеся люди... в котором сияли штукатуркой и зияли проломами изысканные особнячки, резвилась и обсуждала одну только тему выезда университетская молодежь... в городе, который я чувствовала своим до последнего кустика, до последней, столь любимой польскими архитекторами, каменной оборочки...

Чтобы объяснить, что такое модное направление современной психотерапии «регрессионная терапия», человека спрашивают: «В вашей жизни было такое, что вы первый раз приезжаете в город и точно знаете, что уже были в нем? Чувствуете, куда завернуть, подмигиваете родным калиткам, гладите по стволам знакомые деревья, помните вкус и запах каждой улицы... Мы можем помочь вам попасть в ваши прошлые жизни».

У меня таких городов несколько: Улан-Батор, Барселона, Джайпур и Гродно... другие пока не нашла. Гродно оказался сверхмоим городом... он обжигал узнаванием.

В предпоследний день пребывания, бродя по улицам, я услышала слово «гетто». Одна женщина говорила другой:

– Так вот иду я по улице мимо гетто, а навстречу Елена Степановна! Помнишь, она у нас была завучем?

Легкость произнесения слова «гетто» настолько парализовала меня, что я даже не спросила, по какому именно адресу женщина «встретила Елену Степановну». Что-то из области сладкоголосых турагентов: «Будете в Генте, обязательно выпейте кофе с местными вафлями на центральной площади и зайдите в Музей пыток!»

Умом я понимала, что на территории Белоруссии были гетто, в которых погибли все мои еврейские родственники, кроме тех, кто успел спрятаться в России и на Западе. Но я не представляла себе реальности, в которой можно было «встретить Елену Степановну, идя мимо гетто». Надо было спросить, где гетто. Слово схлопывалось на языке как крышка с гробом.

Я прошла улочку и, смущаясь, обратилась к двум теткам:

– Вы не подскажете, как пройти к гетто?

– А что это такое? – нахмурила брови одна.

– Вы, наверное, не местные... – попыталась успокоить я себя; ну, ведь не может не умственно отсталый человек, живущий в Белоруссии, не знать, что это такое.

– Это магазин такой? – включилась вторая тетка.

– Гетто – это место, куда сгоняли евреев и где впоследствии их уничтожали, – терпеливо пояснила я.

– Евреев? – страшно удивилась вторая тетка. – А за что?

– За то, что они евреи!

– Во-первых, мы местные, – обидчиво ответила первая тетка, – во-вторых, эти евреи всю жизнь жалуются на что-то, а посмотрите, как они живут! Лучше нас живут!

Я двинулась в сторону Советской площади, стараясь делить идущих навстречу людей на тех, кто знает, что такое гетто, и тех, кто не знает. Объяснять, что такое гетто второй раз, не было моральных сил.

И тут из костела вышли, поддерживая друг друга, два супружествующих божьих одуванчика в витиеватых беретах.

– Гетто? Это, деточка, вон в ту сторону... На Замковую улицу. А почему вы еще не открыли зонт? Уже накрапывает.

Похоже, они даже готовы были проводить меня, но что-то мешало. Видно, то, что туда надо ходить в одиночестве. Я двинулась в указанном направлении под распахнутым зонтом, недоумевая, как же будет выглядеть «гетто»... Дождь разгуливался, небо темнело, улочка пустела.

Вдруг толчок изнутри заставил меня остановиться. Передо мной не было никаких признаков гетто, просто через дорогу в проход между домиками вышла мокрейшая черная кошка и, несмотря на ливень, уселась на асфальт, свернув кольцом хвост. Кошки не любят воду, но питаются нашей лишней энергией. Почуяв посетителя, кошка пришла повампирить.

Наверху метрового прохода между домиками ровно над кошкой было укреплено что-то бронзовое в стилистике семисвечника, а на правом домике темнела мемориальная доска. Сумерки и дождь не дали бы мне распознать гетто по этим лаконичным признакам без кошки. На мемориальной доске было лицо старого еврея, а за ним уходящая вдаль толпа евреев. Там даже была цифра этих уничтоженных евреев. Я ее не помню...

Потом уточнила, что во время войны в Гродно существовали два гетто, плановые уничтожения евреев происходили на территории городской тюрьмы, большой синагоги, в Пышках, Меловых горах, в промежуточных лагерях Лососно и Колбасино. В местах массовых захоронений братские могилы достигали от 2 до 6 метров в ширину и от 50 до 100 метров в длину. Трупы лежали в семь слоев. Во время ликвидации гродненских гетто уничтожили более 40 тысяч евреев. Оставшихся в живых вывозили в лагеря смерти Треблинку и Освенцим.

Из домика с доской, бывшего «гетто № 1», приспособленного под офис, выпархивали визжащие офисные девицы с зонтами; мимо ездили редкие автомобили, а кошка внимательно смотрела на меня, изредка отряхиваясь веером брызг... и я, при всей своей неплаксивости, зарыдала как белуга черными от накрашенных ресниц слезами и почему-то никак не могла перейти через дорогу, упираясь в невидимую энергетическую преграду.

Сзади подошел молодой человек:

– Не хотите сигарету?

– Спасибо, я не курю... – Мое лицо было закрыто зонтиком.

Он закурил.

– Я тут недалеко живу, часто мимо хожу. Очень многие приезжают. Со всех концов света. Вот так же стоят и плачут...

– Но я от себя не ожидала!

– Все так потом говорят. А вы еврейка?

– Не знаю, наверное...

Я никогда не могла ответить себе на этот вопрос. Дед иногда употреблял еврейские слова, но он знал четырнадцать языков, так что употреблял не только еврейские. Фаршированная рыба кажется мне не только дико невкусной, но и бессмысленной по энергозатратности приготовления. Обрезание видится мне базовым нарушением прав ребенка.

Мне никогда не было интересно съездить в Израиль даже на экскурсию. Я тащусь от морозов, заунывного русского пения и подробностей славянской глубинки. Боготворю своего русского отца и критично отношусь к своей еврейской матери. Я посетила огромное количество мощных эстетичных мемориалов. Так почему я рыдала напротив домика с темной доской и мокрой черной кошкой?

На следующий день я уезжала. Лена Трофимова отправилась куда-то с экскурсией, и организаторша конференции, организовавшая то, что нас «не встретили», поклялась организовать, что меня проводят. Попрощавшись с лучшей гостиницей города, в которой за время пребывания так и не мелькнула горячая вода, я села в такси.

– О, я вас узнал! И как вам наши порядочки? – затараторил таксист – Чистый феодализм! Живем, как в Китае! Молодежь разбегается из страны, как крысы с тонущего корабля! У нас тут на слуху поговорка: есть только один человек, который может спасти Беларусь, – это хороший снайпер! Странно, у всех же дедушки партизаны, оружия по огородам закопано, и никто в него не пальнет! А он у нас президент форева!

До поезда еще было время, и я выгрузилась в университете с чемоданом, который был почти с меня ростом и бойко катался на колесах. Дверь кафедры была на замке. Любезные вахтерши оставили у себя чемодан и посоветовали до прихода провожатых на кафедру погулять под белорусским солнышком и купить домой грибов и клюквы. Я сделала круг по полюбившимся улочкам... время подступало.

В надежде на встречу с организаторшей двинулась в университет. Кафедра была заперта. Получалось, что участие организаторши в моей поездке состояло в развешивании помпезной афиши о вечере-встрече и самых бездарных вопросах на нем. Впрочем, нет, вслед она еще умудрилась послать расшифровку моего выступления на вечере, которую шифровала то ли пьяная, то ли умственно отсталая студентка. Так что еще и это пришлось за них переделывать... Одним словом, после того как в Гродно уничтожили евреев, их оказалось до сих пор совсем некем заменить.

Любезные вахтерши смутились и заахали вероломству организаторши. На поднятую руку машины здесь не останавливались. Я попробовала вызвать такси. У такси оказалось свое представление об обслуживании населения:

– Да там пешком пятнадцать минут! Из наших никто не поедет! Мы тут по счетчику работаем, а там до вокзала два шага... А ваших денег сверху нам не надо!

– А ничего, – сказали любезные вахтерши, – чемодан-то, он же катится. Сумку на плечо, чемодан в другую руку – добежите. Или на автобусе пару остановок... У нас-то тут народ небалованный... уж и вы как-нибудь!

Я впряглась в чемодан, как бурлак на Волге, взяла сумку, сделала книксен, дала вахтершам автограф, собрала волосы в хвост и нацепила темные очки, чтобы параллельно бурлачеству не давать автографы остальным, поскольку третьей руки для этого уже не было... и мрачно двинулась в сторону вокзала.

Любой продавец из окрестных моему дому магазинов подтвердит вам, что я начисто лишена звездной болезни, легко обхожусь без свиты и лимузина. Так что дело было не в понтяре, а в обиде на простое человеческое свинство. Неграциозно, как улитка с домиком на спине, я ползла к вокзалу, ориентируясь на маршрут автобуса, в который все равно никак не смогла бы втащить чемоданище.

Но небеса и тут решили, что жизнь может показаться мне малиной, и потемнели. Ливень с ураганом обрушились так внезапно, как бывает только в фильмах ужасов. Люди забились под козырьки подъездов, окна захлопали, деревья затряслись, провода заметались, урчащие реки хлынули по мостовым в поисках стока...

Я простояла минут десять, прижавшись к стене дома под балконом, с которого ветер злорадно сорил ажурными ароматными листьями герани, и двинулась вперед, побоявшись опоздать. Стихия глумилась, как могла... Темные очки оказались неактуальны из-за сгустившихся туч, волосы продлевались ледяными струями воды, доставать зонт из чемодана было поздно и бессмысленно.

Если чемодан удерживал меня возле земли, то зонт только помог бы улететь вслед за афишами, газетами и рубашками с бельевых веревок. Итак, с невозмутимостью зомби я делаю шаг за шагом в сторону вокзала. И вот уже поворот, вот уже проезжая часть привокзальной площади, ее надо перебежать как можно быстрее, потому что воды на ней по щиколотку. В мою сторону разворачивается автобус, но это ничего, я успею...

Чемодан прыгает вслед за мной, в сумке хлюпают документы и косметика. Вдруг что-то останавливает меня. От ледяного ливня и одури я не могу понять, что это, и замираю. Я вижу перекошенное лицо водителя автобуса. Он не понимает, почему я не убегаю, а я не понимаю, почему он не тормозит, раз я не убегаю! Мы идем в лобовое столкновение...

Водитель тормозит в десяти сантиметрах от моего чемодана и выскакивает с жутким воплем, чтобы набить мне морду, но что-то его останавливает. Видимо, именно недоумение на морде, которую он планировал набить.

– Ты чё встала, коза ...? – орет он с многочисленными прилагательными к слову «коза», растворяющимися в ливне.

– Чемодан не едет, – вяло поясняю я; потому что стою среди мостовой с угрозой для жизни не из жалости к потере чемодана, родившегося в Стокгольме и решившего закончить свои дни под колесами гродненского автобуса, а просто потому, что все это слишком.

– И чё не едет твой ... чемодан? – кричит водитель, перекрикивая гром прилагательными к чемодану, потом наклоняется и по щиколотку в воде начинает освобождать колесо чемодана от какого-то металлического капкана, каких обычно тысячи на дорогах и каждый из которых ждет свою личную дичь.

Из-за потоков воды этимология капкана остается для меня тайной: то ли решетка для стока, то ли неплотная крышка от колодца... бог весть. Но водитель возится, мокнет и матерится, словно это его чемодан, и успокаивает меня:

– Подожди, если я его силой выдерну, то колесо отвалится... а чемодан богатый, тебе с ним еще ездить и ездить!

И минут через пять борьбы он освобождает колесо, чемодан и меня из плена, выволакивает спасенных на тротуар и говорит:

– Ты в поезде водки закажи себе, граммов двести, не то заболеешь, вон какая вся мокрая! Мне-то нельзя, мне еще баранку крутить...

– Спасибо большое! – говорю я. – Вы меня спасли! Вы потрясающий человек...

– Да чё там... – смущается он. – Хорошо, что на колесо не намотал. Иди давай осторожненько... лицо такое знакомое. На эту похожа, которая баб защищает по телевизору. Только она русская, курносая, а ты небось евреечка...

Я пожала плечами. И он пошел вразвалочку в свой автобус. Мы помахали друг другу и двинулись в свои стороны.

Перрон был залит глубокими лужами, посреди них под крышей серел сухой островок, на нем, клянусь, сидела моя знакомая черная кошка из гетто и сладко зевала. Она пришла попрощаться...

– Батюшки, да вас знобит-то как! – ахнула проводница. – Не волнуйтесь, никого в ваше СВ не подсажу. Юбку и кофту надо выжать, сейчас я отопление врублю. По-зимнему. Мокрое надо в купе развесить, а все, что есть в чемодане, на себя надеть. Вы меня слушайтесь, мы люди бывалые! И стакан водки сейчас организую...

– Я не люблю водку, – поморщилась я сквозь озноб.

– Тогда три стакана горячего чаю и стакан клюквы под них съесть! Как раз в Москву на продажу везу! Три одеяла принесу – завтра будете как новая!

Так оно и было. И я не могу не восхититься эстетикой мизансцены, в которой, запихивая в себя стакан клюквы, лежала под тремя одеялами, последовательно нацепив на себя джинсы, две юбки, футболку, ночную рубашку, свитер и вечерний пиджак с блестками.

– Какая милая организаторша, – объявила Лена Трофимова голосом конченой послушницы, вернувшись в Москву, – не критикуй ее, люди несовершенны... наверное, она хотела сделать как лучше.


До этого мы ездили с Леной в Саратов на конференцию и защиту докторской диссертации нашей приятельницы. Уже на платформе показалось, что поезд идет в какое-то другое место. Бойкие азиаты грузили пассажирский состав ящиками в таких индустриальных масштабах, что показалось, что в Москве больше ничего не останется. Мы не успели устроиться в нашем СВ, как в дверь постучали. Два русских парня внушительного телосложения в спортивных костюмах нарисовались из коридора с фразой:

– Девчонки, заходите к нам перекусить. У нас там и курочка, и огурчики, и картошечка, и сто граммчиков.

Мы с Леной пожали плечами от подобного амикошонства и только собрались дистанцировать парней в стилистике: «Милостивые государи...» и т.д.

– Да вы ничего такого не подумайте, мы борцы из Ельца, едем на чемпионат. Мы вас только для компании зовем, мы простые ребята, странно нам в СВ ехать...

Оказавшись в их купе с самым натуральным железнодорожным гастрономическим набором, любовно разложенным женами по баночкам с крышечками, мы выслушали всю историю елецких борцовских побед и криминальных разборок. Но не терпелось обсудить победы и разборки внутри литературной тусовки, и мы скоро распрощались.

Однако, выйдя из гостей, мы попали не в коридор вагона СВ, а на громкий национальный праздник. Человек пятнадцать казахских мужчин, как в форме проводников, так и без оной, сидели в двух распахнутых проводниковских купе, а также стояли, мостились на корточках, пили, курили, орали и поедали руками немыслимое количество плова из тарелок, с которыми из вагона-ресторана носилась наша обезумевшая проводница.

– Девушка, а почему в туалете нет воды? – спросили мы, перехватив ее в броске с очередной порцией полных тарелок.

– Не заправились в Москве, некогда было, – отмахнулась она и побежала, изгибаясь вместе с поездом, чтобы не рассыпать плов на ковер.

– Девушка, а почему второй туалет закрыт? – поймали мы ее на обратном пути уже с порцией пустых тарелок.

– Занят он ящиками. – Она дернула плечом и побежала прочь.

Ясное дело, что спрашивать о содержимом ящиков было уже полной бестактностью, и мы перешли на тему чая.

– Какой чай? – совершенно искренне откликнулась она. – Во-первых, воды нет! Во-вторых, не видите, праздник у нас?!

– Девушка, праздник вы можете отмечать в нерабочее время, – начала я воспитательную работу, – выведите, пожалуйста, из вагона курящих и займитесь наконец пассажирами...

Предложение показалось ей настолько неожиданным, что она только с осуждением покачала головой и скрылась в направлении вагона-ресторана.

– Только не устраивай скандал, – предупредила Лена.

– А как можно его не устраивать? Вроде мы купили билеты в СВ, а не в общий вагон... знаешь, я в монгольском поезде ездила, там люди заводили стадо баранов в купе, все окна были выбиты, а по крыше друг за другом бегали чингисханы с пистолетами... но там билет стоил совсем другие деньги.

– Ну, пусть они допразднуют... мы ведь вполне можем обойтись без чая и без туалета до Саратова. Сейчас ляжем спать, запремся хорошенько, а там уже и утро... – попросила Лена.

Я уже чуть было не пошла ей навстречу, несмотря на любимый Закон о правах потребителя, и откинула одеяло. Увы, Закон о правах потребителя как пепел Клааса громко застучал в мое сердце, простыня была мокрой и грязной. Судя по всему, ее до этого использовали не в качестве простыни, а в качестве полотенца для разлитого по столу красного вина. И использовали долго и прилежно.

– Иди, – благословила меня Лена, – но помни, я была против.

– Могу я видеть проводника? – обратилась я к мужской глубоко пьяной толпе, возящейся вокруг проводницких купе, вспоминая, что Коран не особо приветствует пьянство.

Мужская толпа недоуменно застыла, потом раздраженно обернулась ко мне и возмущенно загомонила по-казахски.

– Ну, я проводник! – позируя, вышел вперед здоровенный бугай со свесившимся с брюк животом, явно не имеющий отношения к нашему вагону, но явно собравшийся развеселить коллег диалогом с наглой пассажиркой.

– Почему у вас в вагоне курят?

– Потому, что это территория Казахстана... и у нас здесь свои порядки, – ответил он, и толпа сзади застонала от удовольствия.

– И на ней не действуют правила перевозки пассажиров? – спросила я, не огорчая присутствующих напоминанием, что за окнами все-таки шумят березы и мы недалеко отъехали от Москвы, и что даже если учесть заявки казахов на то, что Чингисхан был монголом, то территорию под колесами все равно сложно назвать казахской даже в прошедшем времени.

– У нас свои правила, хватит, пожили под вами, русскими...

– Идемте в мое купе, – скомандовала я, чтобы выиграть площадку.

– Зачем? – заржал он.

– Будете устранять недостатки своей работы... – Я двинулась в купе, чтобы ему ничего не осталось, как пойти за мной или проиграть публичную склоку.

Изучив качество простыни, лжепроводник сгреб ее мохнатой лапищей и исчез.

– Надо же, без всякого сопротивления... – возрадовалась Лена.

Минут через десять открылась дверь, появилась вытянутая вперед волосатая лапа с комплектом белья, потом свисающее брюхо, потом остальная часть моего собеседника. Окинув нас высокомерным взором, он швырнул белье на мою постель и торжественно застыл.

– А теперь будьте любезны, застелите, – напомнила я практически не провокационным тоном.

– Я? – побагровел он.

– Ну, если вы проводник, то вы. Если нет, то позовите проводника...

– У нас мужчина женщине постель не стелит! Это вы у себя, в России, порядочки свои наводите! – заорал он на мою любимую тему.

– Я застелю, – пролепетала Лена, преподающая в МГУ «Введение в гендерные исследования» и неготовая переводить их из теории в практику.

– Подожди, – она мне портила педагогическую акцию, – если у вас какие-то психологические проблемы по поводу отношений полов, то вам стоит расстаться с профессией проводника. Но пока вы с ней не расстались, хочу напомнить вам, что вы для меня не мужчина, а обслуживающий персонал...

– Я не мужчина? – Видимо, у него с этим были какие-то проблемы, и он налился кровью, как индюк перед индюшиным боем.

– Я же тебе говорила, не надо было даже начинать, – всхлипнула, забившись в угол, автор двухсот научных статей по вопросам феминизма, – я сама тебе все застелю...

– Меня не интересует, мужчина вы или не мужчина, – ответила я лжепроводнику, – меня интересует, застелена моя постель или нет. Если она не будет застелена, позовите начальника поезда, чтобы он разъяснил вам ваши функции!

– Никакого тебе начальника не будет! И никто тебе не застелит! И нечего нам тут указывать, как нам работать!

Я не могла оценить количество выпитого им, но поняла, что следующий его гендерный аргумент будет рукопашным, и стала отодвигаться внутрь купе.

По счастью, борцы – подозреваю, что они ехали бороться в самом тяжелом весе, – услышав ор, вышли из своего купе в майках и встали с двух сторон нашей двери, поигрывая мускулами. Это выглядело настолько внушительно, что последующие гласные и согласные застыли у лжепроводника в горле... он мотнул головой и просочился между ними, мгновенно приобретя извиняющуюся кошачью грацию.

– Девчонки, вы чего сразу не позвали? – обиженно спросили борцы. – Мы ж вам сказали, это поезд Москва – Алма-Ата, тут осторожней надо быть...

Мне, однако, совершенно не хотелось быть осторожней, а хотелось получить полагающиеся услуги и разобраться в особенностях гендерных отношений данного железнодорожного состава. И я снова отправилась к празднующим. Празднующие снова затихли при моем появлении, а лжепроводник занял самую горделивую позу, на которую был способен.

– Где я могу найти начальника поезда? – настойчиво спросила я.

На две минуты все стихло. Потом казахи начали почему-то шепотом переговариваться, словно я знала казахский в совершенстве. Наконец из толпы вышел вполне красивый и трезвый казах и, прищурившись, объявил:

– Я начальник поезда...

– О, так во всем этом еще и начальник поезда участвует? – изумилась я.

– А что вас не устраивает?

– Меня не устраивает курение и празднование в коридоре поезда, уровень обслуживания и незастеленная постель в СВ!

Парень попал в сложную ситуацию, потому что вся его референтная группа в виде пьяных коллег жаждала восстановления исторической справедливости в русско-казахских и межполовых отношениях именно на площадке моей незастеленной постели.

– Ничем не могу вам помочь, – развел он руками, – у нас по правилам обслуживания постели застилают только беременным женщинам и инвалидам. Остальные застилают сами...

Это был чистый постмодернизм.

– То есть все остальные пассажиры СВ, едущие с застеленными постелями, являются инвалидами и беременными? – Сразу вспомнились внушительные борцы.

– Ну, в каком-то смысле, – ответил начальник поезда, надо же было ему что-то отвечать.

– Таким образом, получается, что до того, как я обнаружила грязное мокрое на своей застеленной постели, я была беременной и инвалидом, а после того перестала быть и тем, и другим?

Казахи слушали этот пассаж с восхищенной ненавистью, в полосках глаз мерцало: «Эх, встретить бы тебя, суку, в темном лесу – научили бы мужчину уважать!»

– Может быть, вы хотите, чтобы я застелил вам постель? – решил он мне напомнить, какой высокой аудиенции я удостоена.

– Если вы не можете организовать работу своих подчиненных, логично стелить вам самому... – Становилось скучно, но надо было дожать.

– Я ничем не могу вам помочь, я не стелю постелей, у меня другая работа.

Казахи закивали головами.

– Мне жаль... в таком случае ваша работа предоставить мне книгу жалоб с пронумерованными и проштампованными страницами. – Я знаю слова, пробегающие по всем эрогенным зонам нерадивых работников сервиса, и, кстати, советую и вам их выучить.

– Я не могу ее сейчас вам дать... – мгновенно сдулся он, подбирая слова, – потому что она... сейчас в другом вагоне... и вообще, приходите завтра в 11 утра, сейчас я отдыхаю...

Греческий хор одобрительно загомонил сзади.

– То есть вас не проинструктировали о том, что, будучи начальником поезда, вы не отдыхаете, если случается ЧП? – Я с этнографическим интересом добивалась от него ответов.

– Где ЧП? Нет никакого ЧП... просто вы привыкли у себя дома мужчин не уважать... а здесь это не пройдет!

Рассказывать ему о том, чем мужчина отличается от проводника и начальника поезда, было лень.

– Если как настоящий мужчина завтра вы спрячетесь и не будете выходить из купе до Саратова, то я не откажу себе в удовольствии подробно описать эту историю вашему начальству... – сказала я на прощание и вернулась в купе.

Конечно, специалистка по гендерным казусам уже застелила мою постель, сидела с осуждающим лицом и собиралась прочитать мне лекцию о непротивлении злу насилием, но дверь купе распахнулась. Перед нами нарисовалась безобразная пьяная русская баба неопределенного возраста в шортах и майке с синими пластмассовыми бигудями на волосах неопределенного цвета.

Баба стала буквально впадать в купе, как Волга в Каспийское море, мы с Леной брезгливо поджали ноги, сидя на своих полках, но в последний момент неведомая сила остановила бабское тело под большим углом к земле.

– Проводницу привел, сейчас она все застелит, – произнесла неведомая сила угодливым голосом сзади бабы и, выглянув из-за нее, оказалась лжепроводником.

– Это... кого тут перестелить... мы ща перестелим... – мычала баба.

– Уберите ее отсюда! – заорали мы с Леной.

– Да, пожалуйста... – любезно откликнулся он и потянул бабу за майку сзади из нашего купе, – сами проводницу просили...

Ясное дело, что утром начальник поезда где-то прятался вместе с пронумерованной и прошитой книгой жалоб, а вчерашние празднующие разводили руками, как на азиатском базаре:

– Откуда я знаю, куда он пошел? Поезд большой...

В Саратове мы вышли, и я пообещала Лене довести воспитание коллектива до победного, она только махнула рукой...

Приехав в Москву, я села за компьютер, вышла на сайт Министерства путей сообщения, выяснила фамилию министра и красочно изложила историю; напомнив, что если не получу ответа в обещанный мне законом месячный срок, то напишу ровно на одну инстанцию выше. Эти волшебные слова тоже советую запомнить всем россиянам!

Ровно через месяц мне пришел ответ из МПС, что, мол, они казахи, что, мол, с них возьмешь. Я села за новое письмо, на тему того, что мне все равно, казахи они, алеуты или инопланетяне, но раз мой билет куплен в российских кассах, то и отвечать будут продавцы билетов.

Через месяц в домофон моей квартиры позвонили.

– Кто там?

– Я из Министерства путей сообщения, – ответил смущающийся мужской голос.

– Я открою дверь подъезда, а вы бросьте письмо в ящик.

– У меня нет никакого письма...

– А что у вас есть? – Диалог начинался, как в пьесах Мрожека.

– Меня прислали поговорить с вами по вашей жалобе. – Постмодернизм продолжался.

– И давно у вас, в министерстве, практикуется такая услуга?

– Ваш вопрос очень сложный... видите ли, это казахский поезд, он подчиняется казахскому министерству путей сообщения. Мы только партнеры и за них не отвечаем... так вы меня пустите, в конце концов, или нет?

– Нет, я вас не пущу. Изложите мне все это в письменной форме...

– Ну, напрасно...

– А вот и посмотрим, напрасно или нет, только помните, что положенный месяц на ответ вы уже исчерпали. – Теперь с этнографическим интересом я уже изучала министерство.

Вероятно, представитель казахских партнеров попросил уладить дело миром. Я стала прикидывать, как далеко зашла его творческая фантазия. Логично было предположить, что обвиняемая сторона предложит утешение в виде натурального продукта... вспомнив рожи проводников, я не могла вообразить никакого натурального продукта, кроме барашка.

И представила картину, в которой чиновник МПС тянет за ноги из багажника служебной «Волги» покорную тушку барашка. Нет, лучше ведет живого барашка к подъезду на поводке... и бекающий посол мира по дороге пытается ухватить предсмертную пайку зелени с клумбы, любовно организованной озеленяющими таджиками. А я-то, дура, не открыла, лишив кошку такой яркой светской коммуникации...

Через три дня пришло письмо из МПС про то, что жалоба направлена казахским партнерам. А там уж... сами понимаете.

Каждый раз, встречаясь с Леной, мы вспоминали о поездке в СВ и пересказывали это знакомым, со временем на нас начали смотреть как на городских сумасшедших. Две немолодые бабы гнали пургу про то, что в коридоре вагона СВ персоналом многолюдно праздновался мусульманский праздник, в ходе которого действующие лица совершали оскорбляющие Коран действия: пили, курили и хамили... а потом в дверь подъезда жалобщицы, как мотылек в стекло, бился чиновник МПС. С читаемым между строк барашком... Ей-богу, сюр!

И вот через полгода я получила письмо из «Казахстан Республикасы „Жолаушылар Тасымалы“ Ашык Акцонерлик Кофамы». Я повторяла это как музыку, потому что конверт подтверждал, что мы с Леной не стали жертвой коллективной галлюцинации. Кроме того, он подтверждал торжество справедливости, поскольку нерадивые проводники вместе с начальником поезда были отстранены от работы с пассажирами и переведены в ремонтные цеха.

Уж не знаю, что они там ремонтируют, но до сих пор я опасаюсь совместных поездов, выезжающих за пределы России на восток. Особенно обидно, что это произошло в казахском поезде, потому что мои мама, бабушка и дедушка во время войны были эвакуированы в Петропавловск-Казахский, и это стало таким базовым событием семейного сценария, что мои сыновья-близнецы вроде бы и не специально, но все-таки оказались Петром и Павлом.

Ох, чуть не забыла... еще мы с Леной ездили в город Вольск. Четырехчасовая дорога из Саратова по сорокаградусной степи выглядела как пейзанские работы Ван Гога. Вправо от Саратова сначала город Энгельс, потом город Маркс, а потом не Ленин, а почему-то Вольск. За рулем была очаровательная молодая доктор наук Элла Чеканова, а в игрушечный Вольск мы, как истинные эстетки, рванули посмотреть картинную галерею.

Лена Трофимова утверждала, что, несмотря на семидесятитысячное население, в городском музее есть Боровиковский, Шишкин, Поленов, Суриков, Айвазовский, Борисов-Мусатов и Гончарова... Верилось в это с трудом, но когда мы добрались до Вольска, верилось уже во все.

Питер иногда называют городом «Ленфильмом», он дико неуютен для жизни, но страшно удобен, чтобы снимать кино. Вольск я бы назвала городом «Малым театром», потому что он выглядит как макет театральной декорации для пьес Островского. С одной стороны, совсем маленький, с другой – в нем все по-настоящему.

Ощущение нереальности происходит потому, что все пространство выдержано в стиле классицизма и состоит из небольших купеческих особняков. Дворцы, двух-, трехэтажные дома с мансардами и каменными воротами, изящные старинные парки и изобильные фруктовые сады. В тридцатые годы порешили все церкви, но остальное уцелело и даже не сильно обветшало.

Мы въехали в чарующий город и обнаружили зловещую пустоту. Как в анекдоте про нейтронную бомбу, в которой «водка налита, а пить некому». Мы двигались мимо садов и заборов, кудахчущих в пыли кур и разморенных жарой шавок. Первыми живыми людьми через двадцать минут поисков оказались пара милиционеров.

– А ну, девчонки, слезайте, – объявили нам, – дальше нельзя. А вы откуда такие?

– А что у вас случилось? – Мы вылезли, несмотря на то что девчонками не являлись ни в каком приближении.

– У нас День города. Дальше автомобилям нельзя. Дальше только ногами...

– А далеко до центра?

– Минут двадцать...

– А почему на машине нельзя? К вам миллионы машин, что ли, съехались? – На улицах, кроме нас, ментов и кур, живые существа обитали только в воздухе.

– Вы одни... но должен быть порядок.

– Неужели наш единственный автомобиль угрожает порядку в городе? – защищали мы свое право не переться по жуткой жаре.

– Мы не знаем, с какими целями вы приехали... Пришлось «спешиться» и двинуться по пустым улицам на звуки марша и вопли громкоговорителя. Действительно, все население города собралось на центральной площади, где начальство вещало со сцены вперемежку с танцами местной самодеятельности. Звуковая техника тоже была местной, ни одно слово не было похоже на русское, что, впрочем, никого не огорчало.

С одной стороны центральной площади на здании классического гостиного двора сияли надписи: гостиница «Цемент», ресторан «Цемент». Двери ресторана информировали о «спецобслуживании». Поняв, что не только автомобильное передвижение, но и еда в этом городе нам не грозит, двинулись в сторону музея. Дело было в воскресенье, и музей обязан был быть открыт. Однако дверь преградил здоровенный амбал с выражением лица «лучшее охранное агентство города».

– Закрыто, – объявил он.

– Почему закрыто, если на табличке написано «открыто» и внутри полно народа? – полюбопытствовали мы.

– По кочану закрыто, – пояснил амбал, – отойдите, люди хотят пройти...

– А мы кто? – стали выяснять мы.

– А вы никто, – пояснил амбал и пропустил стайку тех, которые были «люди».

После четырехчасовой дороги в машине без кондиционера и получасовой дороги пешком шедевры российской живописи казались еще соблазнительней. Мои спутницы чуть не плакали, а я, привыкшая быть в экстремале за старшую, сказала амбалу:

– Позовите директора.

– Нет директора.

– А кто есть?

– Для вас никого...

У меня не было с собой никакого удостоверения, а возбужденных амбалов из охранных агентств страшно успокаивают удостоверения. Мы обреченно переглянулись с Леной и Эллой... И тут небесный диспетчер смиловался, из-за спины амбала выглянула дама, замахавшая нам руками и потребовавшая пустить.

– Здравствуйте, Мария Ивановна, как приятно видеть вас в нашем музее, – сказала она, и я в очередной раз подумала, что работа на телевидении иногда приносит и пользу.

Дама любезно повела нас по залам, рассказывая и показывая. Лена знала коллекцию музея почти так же, как хозяйка, и мы, мурлыча от взаимного удовольствия, осмотрели основные залы.

– А почему нас не пускали в музей?

– Да поймите, День города.

– Тем более.

– Так ведь в музее накрыты столы для начальства.

– В музее?

– Да, им нравится, что во дворце, что картины, что мебель антикварная...

– Но ведь...

– А что мы можем сделать? Да ведь по всей стране такое.

И трудно было возразить, поскольку лично я периодически присутствовала на официальных вечеринках в «греческом зале, в греческом зале» Музея Пушкина. Даже бывала на частных. Но вроде этот сервис для новых русских прикрыли после того, как один крутой хотел запечатлеть себя на фотографии, держась «за яйца Давида», и когда ему, к радости гостей, удалось вскарабкаться по мраморным ногам, пожилые служительницы пообещали уволиться всем коллективом.

– Может быть, вы примете участие в застолье, я вас представлю начальству, – предложила дама-хозяйка.

– Нет-нет, – замахали мы руками и с благодарностью закрыли за собой тяжелую музейную дверь.

Улица была раскалена как духовка, мы сделали пару кругов в поисках ресторана, но везде было тотальное «спецобслуживание». В надежде снизить температуру тела двинулись к центральному парку. Возле входа стоял наряд милиции.

– В парк нельзя.

– Почему?

– Потому что День города...

– Никому нельзя?

– После банкета начальство придет гулять. Если у вас есть спецприглашения, то можно.

– А остальным?

– А остальным нельзя.

– Почему?

– Инструкция такая. Да вы сами подумайте, они тут наплюют, намусорят, бутылок набросают... а это ведь парк! Вы только не надейтесь, что сзади можно обойти. У нас патрули по всем входам расставлены.

Мы переглянулись и побрели в сторону Волги, просто из соображений, что расставить патрули по всему берегу реки при семидесятитысячном населении довольно трудно. И не ошиблись, Волга была наша. Кроме Волги, нам досталось жуткое уличное кафе с шашлыком из бродячих, но вряд ли парнокопытных, животных в пластмассовых тарелках. Уезжая, мы сошлись во мнении, что со времен Салтыкова-Щедрина, как писателя, так и губернатора, в городе Вольске не изменилось ничего.


Одним словом, если в наших с Леной совместных поездках по России и СНГ начинались подобные Кафки и Мрожеки, чего было можно ожидать, отправляясь в Индию. Кроме нас с Леной, Игоря Чубайса и четы Поляковых, на конференцию были приглашены прозаики Светлана Василенко и Алексей Варламов, поэты Лидия Григорьева и Александр Радашкевич. Последние четверо прилетели в Дели до нас.

С одной стороны, все были знакомы со всеми по разным периодам литературной жизни; с другой – на одной поляне нас могла собрать только Индия. Как объявил неистощимый остроумец Александр Ширвиндт на поминках неистощимого остроумца Григория Гурвича: «Посмотрите, с каким вкусом Гришей подобраны гости за этим столом!»

Мы сели в самолет. Огромный аэробус, набитый индийцами, выглядел совершенно карнавально. Среднеарифметический индиец и индианка одеты настолько свободней и радостней среднеарифметического европейца и европейки, что уже в самолете появляется ощущение присутствия на детском празднике.

Индийцы не только одеты по-другому, они по-другому двигаются, улыбаются, сидят и смотрят. В них нет желтокожей настороженности, машинальной пустой улыбчивой евроамериканской вежливости, прыгучести латиносов, африканской неуправляемой стихийности и надменности потомков индейцев. В каком-то смысле они самые гармоничные из представителей залитых солнцем стран.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru