# П-М-К

Максим Александрович Жуков

Творчество Максима Жукова можно назвать, как «жесткой прозой», так и «жесткой поэзией»: апеллируя то к самым низким пластам языка, к образам и персонажам дна, то к высотам мировой культуры, автор создает убедительную вербальную и мировоззреческую модель мышления и чувствования поздне– и постсоветского «подпольного интеллигента».

# Максим Жуков. П – М – К

## ПЛЕШ – МУДЕ – КРОНШТЕЙН. Проза

### Poznakomlu.ru

Зашел. Зарегистрировался. Загрузил пару фотографий: я на Эйфелевой башне и я на ступеньках Рейхстага. Жизнерадостный, счастливый (понты сплошные).

В анкете, в разделе «О себе» написал: ВЛАСТИТЕЛЬ ДУМ.

В графе «Профессия»: ИНЖЕНЕР ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ.

Не помогло: каждая потом, вне зависимости от полученного образования, переспрашивала, чем я все-таки занимаюсь:

Психоаналитик? Астролог? Экстрасенс? Журналист?

Писателем ни одна так и не назвала…


Не помню, не то я ей пару строк черканул, не то она мне подмигнула…

Рыжая, миниатюрная, 23 года, фото на фоне кирпичной стены в городе Волжском.

Зовут ДЕБОРА. Псевдоним? Хотя могли и родители назвать: я эту склонность к словесной экзальтации давно за нашим народом примечаю, особенно на периферии.

Еще там: рост, вес, цвет глаз – как обычно, не вчитывался… Сразу же серьезный вопрос: «Не педофил ли я?»

С чего бы это?…Ах, ну да! Рост у нее «метр с кепкой».

– Нет, – отвечаю, – просто люблю маленьких женщин…

Почти сразу дает телефон (рабочий).

Звоню – голос слегка взволнованный, тембр довольно приятный; правда, какой-то полудетский… Станция метро «Октябрьская», середина платформы, завтра в 19:00.

Я никогда не опаздываю, но тут задержался на пятнадцать минут. Выхожу из вагона, осматриваюсь:

БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯТЬ!

Не перепутаешь: рыжая, миниатюрная, вот только насчет роста наврала, конечно, – и метра нет…


Я мужчина высокий, выше среднего, вырос в столице: осуждающих взглядов не боюсь.

К людям на улице отношусь с легким презрением, но в общении обычно прост, раскован (правда, не до такой степени, как один мой приятель, который проехал на спор в вагоне метро

совершенно голым

три остановки.

За три упаковки «Бадвайзера»:

ровно по упаковке

за остановку).


Прошли к эскалатору, стали подниматься наверх. Ходила она почти правильно, не так, как карлики. Карлики и ходят-то особым образом – как будто дети, которые недавно научились передвигаться на своих двоих. Хотя что-то семенящее в походке было, конечно…

В остальном выглядела она прилично: длинные ухоженные волосы, маникюр, аккуратно со вкусом накрашена.

Мы прошли через переход и вышли в «Сад Искусств» – место на редкость безлюдное для центральной части города.

Чувствовал я себя как дядя, выведший на променад свою маленькую племянницу.

Ощущение, прямо скажем, асексуальное, родительское какое-то…

Свидание называется.


В «Саду Искусств», неподалёку от изваяния «Железного Феликса», перенесенного сюда от здания КГБ с Лубянки, я внезапно почувствовал прилив сил и уверенности: прокрутил в памяти старый анекдот про минет, при котором оба партнера могут стоять в полный рост и получать удовольствие, так сказать, «не сгибая колен»…

Иногда вовремя вспомненный анекдот может очень сильно повлиять на вашу решимость.


Мы присели на лавочку, разговорились: зовут на самом деле ДЕБОРА (можно сокращенно – ДЕБИ), в Москве она недавно, работает «оператором на телефоне» в одном креативном (Господи, когда они перестанут употреблять это слово?!) Интернет– магазине. С мужиками как-то не очень у нее складывается – и дома, и здесь.

Представляю себе уровень отторжения любой социальной среды, тем более там, на периферии, сохранившей все морфологические признаки большой деревни, с ее средневековым отношением к любому отклонению от «общепринятой нормы».

Была у неё, правда, одна БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ, но все кончилось одноразовым контактом, в результате которого она – наконец-таки! – «может считать себя женщиной».


Вообще, в ряду всяческих половых извращений, эпизод под названием «Секс с лилипуткой» занимал в моём сознании не самое первое место. Но коль скоро так сложились обстоятельства – почему бы ни попробовать?

Но тут к нашей скамейке подошла кошка, противная, помоечная, и стала тереться о ее ноги. ДЕБИ (о, господи!), не прерывая беседы, достала из дамской сумочки микроскопический бутерброд и на раскрытой ладони бережно поднесла его к кошачьей морде. Кошка выгнула спину и, вытаращив ярко-голубые глаза, – вернее один глаз – второй отсутствовал, видимо, по причине слишком бурной жизни, – стала осторожно, с завидным аристократизмом поедать предложенное.

В этот момент, увидев, как одно ущербное существо кормит другое ущербное существо,

я понял – Я НЕ СМОГУ! Ни при условии возникновения анекдотической ситуации – «не сгибая колен»,

ни при возникновении какой бы то ни было ситуации вообще! -

не смогу и все.

Надо давать задний ход. Закругляться. Сматывать удочки. Пока во мне окончательно не погиб

и так

в последнее время

еле живой,

придавленный

повседневным московским цинизмом

гуманист.


Закругляться – так закругляться, но как?

Я ей понравился.

Сразу.

Видно это было невооруженным глазом. Я это понял – мгновенно, еще до начала нашей беседы в «Саду Искусств». Был у меня, конечно, в запасе один способ – не совсем приличный, но… чего уж там!

Дело в том, что на сайте, где мы с ней познакомились, в графе «кого хочу найти» обычно пишут следующее:

Неженатого. Состоявшегося. Без эмоциональных и материальных проблем. Без претензий на оригинальность. С членом от 16 сантиметров. Того, кто носит костюм.

Целеустремленного. Человека, с которым просто остаешься собой. С чувством юмора. С трезвым умом. Желательно с местом для встреч. С которым будет легко. Со своим авто. Ответственного. Делающего куннилинг. По ОБРАЗУ и ПОДОБИЮ МОЕМУ… Милого, внимательного. Для рождения и воспитания ребенка. С загородным домом. Способного помочь деньгами и связями в шоу-бизнесе. Интеллигентного, общительного. Разностороннего. С хорошей потенцией. Любящего кататься на горных лыжах. Готового полюбить меня и моего двухлетнего сына. Работящего.

Прааативного мужчинку, с крепкой мошонкой и ухоженным анальным…(простите – это, кажется, из другого раздела). Одинокого. С отдельной квартирой. Для дружбы и переписки, во всех смыслах и проявлениях: доброго, щедрого, единственного. И, наконец, – настроенного на длительные и серьезные отношения.

Между тем -

подмигивающим и без фотографий,

а также

ущербным, женатым, с психическими отклонениями, непонятливым, употребляющим наркотики, ищущим секс на один-два раза, альфонсам и малолетним онанистам

не отвечу!


Как видите, такого, как я – со средним достатком и пишущего стихи, – в сети, похоже, не ищут.


Я тут же признался, что женат, живу с женой, склонен к промискуитету, но жену свою люблю и расставаться с ней не планирую. Стал мямлить что-то про возраст – вот, мол, «седина в бороду, бес в ребро», а пора уже и о душе подумать; и по ресторанам водить не буду, и длительных перспектив со мной никаких…

Все это не помогло.

Пришлось, провожая ее до метро, пообещать встретиться с ней в конце недели, естественно, у меня, благо жена в отъезде, стало быть – имею возможность, как одинокий и единственный, с чувством юмора, без эмоциональных и материальных проблем, с трезвым умом (правда, пишущий стихи и иногда кропающий прозу), без особых претензий на оригинальность, надев для приличия костюм, с членом от 16 сантиметров (?), малоспособный помочь деньгами, но с хорошей потенцией и отдельной квартирой; во всех смыслах и проявлениях, без авто, но с крепкой мошонкой и ухоженным анальным… (еще раз извините!), будучи добрым, щедрым и понятливым,

короче:

Созвонимся, и обговорим время! Уффф.

… и говорил: Авва Отче! всё возможно Тебе;

пронеси эту чашу

мимо Меня;

но не чего Я хочу,

а чего Ты …(это вообще с другого сайта – но тоже, кстати…) В общем,

я так и не перезвонил.


Примерно через неделю, увидев меня в сети, она написала:

– Ну что, ВСЕ отменяется?

Я сидел и думал, что ей ответить.

Я думал, где она покупает себе такие маленькие вещи. Модные туфли, ремни,

белье? Раньше,

во времена, когда «Железный Феликс» стоял на своем прежнем месте, все

«маленькие люди» одевались в детских секциях магазинов. Выглядели они зачастую

ужасно, что, должно быть, понижало их и так не очень-то высокую (простите за каламбур) самооценку. Дело даже не в этом. Дело в другом. Дело, как ни странно, во мне…


Я написал ей, что вернулась жена, что «закрутился», что много работы…


Эх, Деби, Деби. Да пошлет тебе Бог в этом большом и равнодушном городе НОРМАЛЬНОГО мужика, способного полюбить тебя за твою доброту, за твое трогательное отношение к голодным кошкам, за твой золотой характер, который так мучительно и ярко проявился в последнем полученном от тебя письме:

– Я не обижаюсь. Я все поняла… Ничего. Всего тебе самого наилучшего.

Счастливой тебе охоты,

Поэт.


…счастливой охоты…

### Мухомор

> Может быть, просто климат не тот -

> Мало сосен, березок, болотца.

> Ну, а может быть, он не растет,

> Потому что ему не растется.

> Георгий Иванов


То, что я ханжа и ретроград, я понял окончательно совсем недавно. Накануне своего сорокалетия. Это было как озарение. Меня стали раздражать РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ матом уличные подростки (мы-то в их возрасте матом только ругались, причем, как мне сейчас кажется, не прилюдно). Мне буквально начали бросаться в глаза посторонние металлические предметы в пупках, носах, бровях и розовых губках… представительниц противоположного пола (о мужчинах я уже не говорю!), а также вытатуированные, над вечно торчащими из штанов стрингами, разноцветные псевдовосточные орнаменты.

Я даже намедни написал гневное письмо нашему вороватому мэру, когда чуть было

не проколол себе ногу валяющимся на «детской площадке» использованным шприцем. Знаете, таким одноразовым тоненьким шприцем для диабетиков. Их как-то особенно полюбили нынешние наркоманы.

Где ханжество, там и вполне закономерный: «стук-стук-стук…»

Да, в наше время мата было меньше, детские площадки убирали лучше, шприцы были толще, а иглы приходилось много раз кипятить в домашних услов…

Извините, что-то я не о том…

* * *

Мы учились с ним в одной школе. Звали его Денис Ширшиков. Класса так до четвертого. Потом, видимо, матушка его сменила фамилию на Дыбенко, и он, соответственно, стал однофамильцем одного репрессированного в 38-м матроса, – ставившего раком – на законном основании! – бабушку российской революции Коллонтай, так как являлся не только ее официальным мужем, но и товарищем по партии.

Дыбенко, конечно, лучше звучит, чем Ширшиков, но называли его все равно либо Ширшик (чуть ли не по-детсадовски), либо Денис, до того самого момента, пока не произошла в нём серьезная личностная перемена…

Но об этом ниже.


Я в те времена еще не был ханжой и ретроградом.

Я только что вернулся из армии и активно приобщался к «прелестям гражданской жизни».

Ширшика я сразу не узнал… Он стоял на выходе из кинотеатра босиком (был конец сентября), ровно посередине покидающего зрительный зал людского потока и виртуозно стрелял у выходящих мужиков сигареты, беззастенчиво засовывая их в завязанную на груди хиппейским узлом рубаху.

Времена «детей цветов» закончились в нашем городе, когда нам c ним было лет по шестнадцать…

Но судя по длинным русым волосам, густой копной спадающих на ворот его рубахи, босым ногам и обрезанным «по самое некуда» шортам (повторяю, – был конец сентября!) Ширшик свято хранил в памяти завет того «потерянного поколения»:

ЖИВИ БЫСТРО,

УМРИ МОЛОДЫМ.


Мы обнялись. Потом прошли к автобусной остановке, где я купил у недоверчивого таксиста пару бутылок водки (был разгар горбачевской борьбы с пьянством и

алкоголизмом) и завалились ко мне домой.

Он говорил преимущественно о наркотиках. Вспоминая его рассказы, я давлюсь от смеха, когда в криминальных новостях по телевизору слышу бравые отчеты наших ментов об уничтожении «плантаций конопли» в Подмосковье и о ликвидации посевов мака в огородах мирных жителей окрестных деревень. Реляции эти я слышу каждый год, между тем большинство обывателей даже и не догадывается, что подмосковная конопля и жалкий пищевой мак, растущий у заборов наших дачников, – это «беспонтовая ботва», не содержащая ни грамма кайфа, так как в условиях средней полосы «трава», а уж тем более мак – не вызревают.

«Трава» просто не успевает вобрать в себя нужного количества солнца и влаги, чтобы, будучи собранной бережной рукой наркоторговца, высушенной и перетертой в мелкую «шалу», – по настоящему торкнуть придирчивого и искушенного московского растамана.

С маком дела обстоят еще хуже. Во-первых, у нас выращивают не тот сорт.

Для получения, скажем так, истинного удовольствия – необходимо высевать мак сонник (не помню, как это по латыни… головки у него, между прочим, в момент созревания с человеческий кулак!), а не ту херню, что еле-еле пробиваясь через пыльные сорняки, буколически покачивает своими чахлыми цветочками среди достающих почти до колен и разросшихся по всем окрестностям, одуванчиков. Во-вторых, если даже срезать не успевшие созреть маковые головки (а только такие и нужны) и сделать из них

достаточно концентрированный раствор, то все равно «бодяга» эта может послужить только для того, чтобы ненадолго облегчить мучения закоренелого «торчка» в часы тяжелой и, как правило, неминуемой ломки. Так что серьезные люди, если и собирают за городской чертой мак и коноплю, то делают это для того, чтобы приготовив их должным образом, добавлять в хороший и суперкачественный «товар», привезенный из Средней Азии или Афганистана.

Потом он долго и смешно рассказывал, как собирал в лесу галлюциногенные поганки и учил меня варить какую-то дрянь – «крутой стимулятор!» – из капель в нос (восемь копеек за пузырек…), которую, к моему глубокому изумлению, можно было купить в любой аптеке без всяких трудностей и рецептов от врача.

Я же придерживался тогда и придерживаюсь сейчас мнения, что «вотка – лучшая отвертка»; Ширшик на этом основании называл меня люмпеном и потенциальным «синяком», однако водку мою пил, и сигареты мои, никакой «травкой» не приправленные, курил с видимым удовольствием. На мой прямо поставленный вопрос «где ботинки потерял?» он ответил как-то туманно и загадочно: мол, муж рано вернулся… пришлось сваливать…обосоножил совсем, а на новые – денег нет, ну в общем, как всегда…

Я выдал ему свои старые «доармейские» мокасины, поношенный свитер и еще, как ни странно, он попросил почитать двухтомник Блока, который он листал, когда я повторно ходил за водкой или отлучался на пару минут в туалет.


Прошло около полугода. Мы хоть и обитали с Ширшиком в одном районе, но пути-дорожки у нас по жизни были разные. Я уже начал жалеть, что дал ему почитать двухтомник (все-таки подписное издание, подаренное мне горячо любимым дедом на совершеннолетие), – ищи-свищи теперь этого грибника-любителя по всей Москве.


Он завалился ко мне домой по-простецки, без предварительного телефонного звонка. На голове его красовалась панама темно-красного или, скорее, – бордового цвета в мелкую белую крапинку…Ниспадавшие полгода назад на ворот рубахи патлы, отсутствовали напрочь. После кратковременной поездки в Крым в составе небольшой группы таких же, как он реликтовых маргиналов, Ширшик был «радушно» принят вокзальными ментами: жестоко отпизжжен без объяснения причин и побрит наголо. После чего, отсидев пятнадцать суток, был выпущен на свободу, где и познакомился с одной «неформальной» художницей, подарившей ему эту «заебательскую», по его словам, панамку.

Панама эта, носимая им зимой и летом, послужила впоследствии основанием для возникновения самой яркой и самой популярной клички в жизни Ширшика: все знакомые в нашем районе стали звать его МУХОМОР.

Но это было потом, а тогда мы просто загуляли. Сильно. Не по-детски. На третий день мы вызвонили «неформальную» художницу по имени Галя и по фамилии Боганова (очень хотелось на нее посмотреть) и приступили к доскональному изучению личностных перемен, произошедших с Ширшиком-Дыбенко-Мухомором за минувшие полгода.

А перемены были, и весьма существенные: он влюбился.


Влюбился Мухомор в поэзию Александра Александровича Блока.

Влюбленность эта имела почти патологический характер. Он выучил все стихи из моего двухтомника наизусть и даже мог цитировать целые предложения из писем и критических статей.

Я сам люблю Блока.

Но чтобы вот так – наизусть да еще в таком неимоверном количестве…

Зависть моя не имела границ.

Несмотря на душившую меня «жабу», слушал я его очень внимательно. Знаете, бытует такое мнение, что артисты читают стихи ПРАВИЛЬНО, а поэты читают так, как их НУЖНО читать. Мухомор не был ни артистом, ни, слава богу, поэтом, потому чтение его походило на что-то среднее между «правильным» и «нужным»…

Впечатление было охуительное. После зацитированных до метафорических дыр духов и туманов «Незнакомки»

стремительно и неизбежно,

почти без всякой паузы

прямо передо мной,

выныривая из едкого дыма тлеющей у меня под носом сигареты,

возникали

«Елагин мост

и два огня»,

где «две тени, слитых в поцелуе,

неслись у полости саней», и тут же,

без остановки,

появлялся

из нагроможденья

плохо освещенных храмовых колонн

отрок, зажигающий свечи и

медленно уходящий на задний план,

уступая место

девочке,

которая, – помните? -

«пела в церковном хоре

о всех погибших

в чужом краю»…

…и мой заставленный пустыми банками из-под консервированного минтая и засыпанный хлебными крошками кухонный стол

мистическим образом

преображается

в залитую липким кабацким вином

стихотворную поверхность:

Я пригвожден к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне всё равно.
Вон счастие мое – на тройке
В сребристый дым унесено…

И там, где только что проступала «вселенная пустая», глядящая в нас мраком глаз, повинуясь безудержному порыву фантазии и глуховатому голосу Мухомора, на нас с Галей обрушивалась «фирменная» блоковская метель, в самой глубине которой таинственно мерцала отравленная шпага Лаэрта и мелькали разноцветные цыганские юбки стремительно убегающей в предрассветный сумрак Кармен.


Эстетика поэзии Блока, виртуозно озвученная Мухомором, была совершено нестерпима.

Я, чтобы как-то смягчить, разбавить ее воздействие, пытался делать замечания, возражал:

– «На кресло у огня уселся гость устало,
И пес у ног его разлегся на ковер.
Гость вежливо сказал: «Ужель еще вам мало?
Пред Гением Судьбы пора смириться, сÖр».

– Ну что это за СЁР такой? Во дает Сан Саныч! Хотя оно и понятно: «ковер» и «сэр» особо не зарифмуешь…


Или после:

– «Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как небо, аи».

– Северянин какой-то в одном флаконе с Вертинским…


Все это выглядело как-то бледно и неубедительно.

Гораздо серьезней были замечания и откровенные придирки со стороны Гали Богановой, никакой литературно-критической ценности, впрочем, не имевшие…


Галя являлась художницей лишь отчасти. Она совсем недавно закончила какой-то «текстильно-вышивальный» техникум и, выйдя оттуда дипломированным дизайнером по одежде, пыталась позиционировать себя прежде всего как любительница литературы вообще, и поэзии Сергея Александровича Есенина в частности.


Поэзия Блока и поэзия Есенина соотносятся друг с другом, как бескрайнее небо, усыпанное огромными ледяными звездами, и полоска земли, вспаханная под озимые на краю оврага, где два дня назад местные мужики устроили пьяную драку с поножовщиной из-за несправедливо, на их взгляд, проложенной межи.


Блок – это космос, вселенная, охваченная резким и пронизывающим снежным ветром, под порывами которого качается исполненный высочайшего философского значения тусклый околоаптечный фонарь. Есенин же – это районный краеведческий музей, где среди пустых водочных бутылок и выцветших фотографий, за рядами выставленных на всеобщее обозрение кокошников и косовороток валяется в темном углу забытый финский нож и поблескивает над входной дверью криво прибитая на счастье подкова.


Галя читала Есенина по книжке. Это обстоятельство в сочетании с ее внешностью – низкорослая полная девушка с массивной задней частью, крупными ляжками и круглым лицом, – на фоне гладкой, почти без запинки, декламации Мухомора делало ее подачу есенинского текста серой и маловпечатляющей. Тем более что женщина, читающая чужие стихи, уместна, в моем понимании, только на новогоднем детском утреннике, скачущая в костюме Зайки-однояйки или Хрюши-отхерауши, с обязательным появлением по ходу пьесы поддатого деда Мороза и не отошедшей «после вчерашнего» бледно-зеленой Снегурочки.

В общем, имажинист и почвенник Есенин сильно проигрывал символисту и мистику Блоку.

Прочитанный мной «Черный человек» на Мухомора впечатления не произвел.

Зато Галя стала подсаживаться ко мне все ближе и ближе, предупредительно (слишком предупредительно) пододвигала ко мне пепельницу, да и вообще всяческие оказывала мне скрытые (и не очень) знаки своего странноватого женского внимания.


Порочная мысль отодрать Галю, объединившись с Мухомором, посетила меня на третью неделю нашего знакомства. Мухомор, правда, на первых порах отнекивался и сопротивлялся, говорил, что она толстая и страшная, но… чего только не сделаешь исходя из чисто гуманистических соображений.


Сразу хочу заметить: групповой секс, вопреки весьма распространенному мнению

(– Люблю, групповуху!

– Почему?

– Можно сачкануть…), – дело сложное, ответственное и требующее не только полнейшей физической отдачи от всех участников, но и полной согласованности и единодушия внутри, так сказать, задействованного коллектива.

Тут не сачканешь.

Но дело даже не в этом: чтобы получить от группенсекса ИСТИННОЕ удовольствие, необходимо подготовиться персонально, т.е. настроить себя на совершенно особый, альтруистический лад, плохо совместимый в человеческом сознании с нашим собственническим и крайне эгоцентричным образом мышления.

Я где-то читал, что при групповом сексе у мужчин (если их двое и больше…) количество спермы в момент эякуляции увеличивается чуть ли не в полтора раза. Это, по мнению некоторых «продвинутых» сексопатологов, бесспорно доказывает тот факт, что репродуктивная функция человека напрямую связана с соревновательным началом, заложенным в нас самой природой. Конкуренция, мол, сказывается: у кого из самцов больше спермы выделится, от того самка, вроде как, и «залетит»… Фигня конечно, но что-то в этом есть.

Если даже внутри вашей группы царят мир, любовь и взаимопонимание, все равно элемент соперничества на каком-то зверином, подсознательном уровне скажется всенепременно, и самое трудное – элемент этот целиком и полностью исключить только уступая другому, отдавая самые «лакомые» куски, не стараясь занять «первое место» во рту или во влагалище вашей партнерши, вы сможете погрузиться в полную нирвану и обрести наивысшую гармонию, ради которой люди преимущественно и занимаются этим грязным и греховным делом, положив «с прибором» на этические нормы и морально-нравственные комплексы.

Уговорить Галю не составило особого труда. Тем более, что я уже имел с ней кое-какие контакты в ванной комнате, правда – в основном орально-мануального характера.


Наше совместное ползание по моему полутораспальному дивану с непременными неувязками и заваливанием на пол я описывать не стану, ибо нарочито вельми и нецеломудренно (ведь я, насколько вы помните, с недавних пор ханжой заделался и ретроградом, так что – не пристало…).

Могу сказать одно: Галя оказалась на высоте.

На практически недосягаемой высоте. Видимо бог, обделив ее красотой, даровал ей изощренный эротический ум и гиперсексуальность, как бы извиняясь за причиненное по недосмотру неудобство.

Мухомор же, напротив, оказался сачком «еще тем».

Похоже, последняя его фамилия оставила на нем свою совершенно определенную «непритязательную» печать: по слухам, у профессиональных революционеров (каковыми, без всякого сомнения, являлись и Дыбенко, и Коллонтай) в ходу была свободная форма сексуальных взаимоотношений, легко определяемая понятием «стакана воды»: захотел пить – налил и выпил, соответственно – захотел трахаться – поймал пробегающего мимо товарища по партии и без лишних разговоров засадил ему под хвост…

В общем, Мухомор все делал по необходимости и без творческого энтузиазма.


Короче говоря, наше треугольное сообщество, будучи явлением случайным и неустойчивым, в прочный и долговременный союз так и не оформилось.

Остались только Галя, которая на высоте, и я, которому это было просто выгодно: позвонил – приехала, перепехнулись – свалила. Меня такой формат вполне устраивал, чего, как выяснилось впоследствии, нельзя было сказать о Гале.

Я быстро погрузился в пучину мимолётных половых связей и стал обрастать разнообразными похотливыми похождениями, как мерзкая прожорливая гусеница обрастает коконом, состоящим из оставленных в прихожей чужих перчаток, рассыпанных по всему дому заколок-невидимок, забытых в ванной комнате помад и резинок для волос вперемежку с гигиеническими прокладками, а также завалившимися за мой диван женскими трусиками, сильно отличающимися друг от друга фасоном и размерами.


Однажды я, возвращаясь из гостей поздно ночью, умудрился в такси познакомиться с одной миловидной татарочкой. Мне удалось за полчаса, пока мы ехали из одного конца города в другой, уговорить ее зайти ко мне на бокал шампанского (страшное искушение в эпоху антиалкогольных горбачевских реформ).

Звали ее Шелла или Шуша, темноволосая черноглазая девица лет двадцати, потерявшая в бурном потоке столичной жизни первобытнообщинные мусульманские ориентиры.

Шампанским дело не ограничилось.

На утро Шуша (или Шелла), которую я для удобства и простоты общения стал называть по-есениниски Шагане, сказала, что у нее масса свободного времени, что она может задержаться у меня хоть на день, хоть на два, и выразила благородное желание сбегать к автобусной остановке за водкой.

На работу я в тот день не пошел.

Ближе к вечеру ко мне без предварительного звонка (дурная привычка, перенятая у Мухомора) заявилась Галя.

Я ей, как ни странно, совершенно искренне обрадовался.

Шагане оказалась заурядной дурочкой, «повернутой» на астрологии, очень хорошо разбирающейся в проблемах психологической совместимости «Рыб» и «Скорпионов», но совершенно неспособной назвать количество планет, входящих в состав Солнечной системы.

Название нашей галактики, впрочем, она вспомнить тоже не смогла. Зато перед этим довольно долго рассуждала о перспективах карьерного роста «Весов» и «Водолеев».

Я предложил Гале пройти на кухню.

Пока я ходил за водкой, девушки самостоятельно познакомились и мирно обсуждали какой-то зодиакальный кулон, вечно болтающийся на Галиной шее (нашли общую тему).


…В лабиринтах памяти я различаю себя как бы со стороны,

за клубами табачного дыма,

стоящим на одном колене

перед основательно приунывшей Галей

и пытающимся

в этой гусарской позе

убедить ее в необходимости

замены

самоустранившегося Мухомора на

танцующую посередине кухонного стола

темноволосую и

черноглазую

представительницу

многострадального

татарского

народа.

Потом следует кратковременный провал – и я уже читаю, встав на подоконник:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я хочу рассказать тебе, поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя…

После пары таких эскапад взволновалась не только есенинская подлунная рожь, но и моя доморощенная, переделанная из Шуши, Шаганэ: она соскочила со стола и полезла к Гале целоваться, стараясь с ходу засунуть ей под майку свою жадную мусульманскую ручонку.

Такого быстрого развития событий не ожидал даже я.

К сожалению, реакция Гали на подобное шаловливое поведение была крайне неадекватной. Дело в том, что пока я размышлял о мужском соперничестве в «группен-сексе», я совсем упустил из вида соперничество женское – не менее жесткое и проблематичное, не связанное напрямую с выделением семенной жидкости и равномерным распределением лакомых эрогенных зон и обласканных телесных отверстий.

Вообще, миф о таинственной женской душе и загадочных свойствах дамского характера возник, по моему глубочайшему убеждению, только благодаря тому, что мужчины слишком зациклены на своих собственных персонах и мало интересуются аспектами женского поведения в экстремальных ситуациях. (Правда, я не уверен, что участие в групповухе можно назвать экстремальной ситуацией). Отсюда все эти возгласы восхищения и преувеличенные восторги: «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, минет, если надо, освоит и задний подставит проход…»

Извините, я несколько отвлекся…


Галя, несмотря на всю простоту своего отношения к формату ММ+Ж, даже представить себе не могла, что над ней кроме волосатой особи противоположного пола может склониться какая-то татарка с ярко выраженными лесбийскими наклонностями, получающая, между прочим – «со спины»! – предназначенное только ей, единственной и неповторимой Гале Богановой – удовольствие.


К отношениям в режиме ЖЖ+М Галя готова не была. Более того, приоткрывая свою таинственную женскую душу и демонстрируя свой загадочный дамский характер, она, довольно грубо отпихнув татарку, сбивчиво произнесла:

– Я-то думала, ты… Дура, блин!… замуж за тебя… за мудака… хотела…собиралась…а ты!… Да пошли вы все!

Вот-те на: в огороде анаша – в Киеве наркоша. Где группенсекс, а где замужество? Выходит, в ее понимании они совсем рядом, близко, и даже могут вполне спокойно сосуществовать.

Я много раз слышал от «голубых», что гомосексуализм – это полигамия; однополые семьи – фикция, условность. О бабах «розовых» говорить не буду: вроде живут совместно – «ничотак», не парятся; но тройственные союзы или семьи, допускающие присутствие в постели чужих, пусть даже близких по духу и симпатичных в сексуальном плане людей, – это уже нонсенс. Это разврат и полная моральная деградация.

Не то чтобы я высоко ценил институт официального брака, но, думается мне, даже такая беспринципная профурсетка, как Коллонтай, и такой конченый похуист, как Дыбенко – до таких откровенных изъёбств и извращений, по крайней мере в браке – не доходили.


В общем, у меня вышел облом с групповухой, а у Гали, как вы сами понимаете, с замужеством. Мне даже в самом страшном сне не могло привидеться, что я буду жить с толстой «дизайнершей по одежде», обожающей стихи Есенина и время от времени облизывающей яйца (извините за физиологическую подробность) моим школьным приятелям, обожающим, в свою очередь, творчество Блока или, скажем, Николая Некрасова…

Галя быстро собралась и уехала, так и не ссудив на прощанье недостающий мне для полного счастья и горячо выпрашиваемый у нее уже в дверях червонец.

Татарку я с трудом выгнал три или четыре дня спустя.


Не могу сказать, что тот случай развел нас с Галей по разные стороны баррикад. Потом она неоднократно бывала у меня в гостях, читала стихи, справлялась о Мухоморе, который опять был замечен гуляющим босиком по району и стреляющим возле кинотеатра сигареты (как обычно – по полпачки за раз). Так же о нем было достоверно известно, что панамку свою, бордово-красную в крапинку, несмотря на быстро отросшие волосы, он не пропил и не потерял, а так и носил, почти не снимая, украсив ее для пущей важности десятком-другим пионерско-октябрятских значков, подаренных ему бог весть откуда взявшейся новой подругой.


В круговороте сложнейших «перестроечных» событий, за бесконечной чередой мимолетных расставаний и встреч, с переменой обстоятельств времени и места (я переехал в другой административный округ, а страна кардинально изменила – как нам тогда казалось – политический курс), в результате мучительной и неизбежной переоценки ценностей, связанной с процессом взросления, возмужания, становления, так сказать, на крыло, – мои частые контакты с Галей и с Мухомором, да и со всеми школьными друзьями и приятелями практически сошли на нет. Мы стали перезваниваться. За этим словосочетанием проступает пьяная физиономия, склоненная над диском домашнего телефона, слегка опечаленная сентиментальными воспоминаниями о робких поцелуях на темной лестничной площадке или о первой выпитой (как водится – на троих) бутылке тошнотворного дешевого портвейна. Физиономия эта хмурит брови и шмыгает носом в тщетных попытках набрать полузабытый номер одной известной в прошлом «на всю школу», обворожительной и заводной «честной давалки», давно уже вышедшей замуж за какого-то дурака и переехавшей с ним в другой город или страну.

Примерно год назад, осуществляя один из таких ностальгических звонков, в разговоре с бывшим старостой нашего класса я, после долгих обсуждений кто на ком женился, кто с кем развелся и кто успел пустить корень в виде мальчика или девочки, вспомнил про Мухомора и с усталыми нотками в голосе, свойственными людям моего типа, не очень-то уверенными в том, что им удастся дожить до сорока, спросил:

– А как там Ширшик? Ну, в смысле – Мухомор?!

– Ты не в курсе? Лет семь тому назад – педали за икону кинул…

– Как так?!

– Как, как – да вот так! Чисто-конкретно.

(Староста успел на заре девяностых поработать с бандюками; от них и подцепил это присловье, сам-то он, насколько я знаю, не при делах…)

– Мне соседка по подъезду рассказывала (она с его матерью на одном предприятии уборщицей ишачит): нашли, мол, его в Подмосковье летом у костра. На костре вроде как посудина была с маковым отваром; ну и шприц у него из руки торчал – как положено… Или передозировка, или грязь попала, короче не ясно – ты же знаешь, как у нас врачи наркоманов осматривают.

– Да с чего передоз-то?! Мак, небось, «нереальный», по палисадникам надерганный: только пирожки да булочки посыпать…

– Не знаю. Он последнее время по полной программе подсел. Приперло – по огородам пошел шариться; а аборигены подмосковные торчков не любят (они им грядки, видишь ли, с морковкой вытаптывают!), могли и по башке настучать, хотя тогда в медицинском заключении «черепномозговую» бы записали… как ты думаешь?

Я уже не думал. Я абсолютно искренне и откровенно сожалел. Сожалел я о том, что за шутовством и юношеским безразличием, за блоковскими метелями и снегами, за есенинской кабацкой тоской просмотрел начало этой чудовищной и смертоносной болезни у моего друга (да, да – именно ДРУГА, в самом истинном и сокровенном смысле этого слова), с которым делил, как это не смешно теперь прозвучит, не только хлеб и вино (Галя Боганова, конечно же, не в счет!), но и святую всеобъемлющую любовь к русской поэзии, к вольному ветру СВОБОДЫ, который, прошумев над нашими головами, растворился в необозримой пустыне новых лжекапиталистических взаимоотношений, освещенных тусклым закатом запоздалой путинской реставрации.

* * *

Теперь напротив той автобусной остановки, куда я бегал за бухлом, построили большой торговый центр.

Я стою неподалеку и пытаюсь освоить трехкратный оптический зумм моего нового цифрового фотоаппарата. Купив его неделю назад, я позвонил Гале Богановой и битый час уговаривал ее, абсолютно пьяную и капризную, прогуляться со мной по «местам боевой Славы», сделать пару фотографий, посидеть в каком-нибудь кафе, помянуть ушедшую молодость и столь рано почившего в бозе Мухомора.

Галя так и не уговорилась.

Я где-то читал, что женский алкоголизм практически неизлечим. Пьет же Галя, по слухам, да и по ее собственным заплетающимся словам, – «немерено и постоянно». Замуж она не вышла, мало-мальски заметной художницы из нее так и не получилось.


Я подхожу к некогда родному подъезду и оглядываюсь в поисках человека, способного оказать мне небольшую услугу: запечатлеть меня сидящим на ступеньках лестничного марша, должно быть еще помнящего мои детские шаги.

Первая половина сентября. Пронизанный по-летнему жарким солнцем рабочий полдень. Вокруг ни души. Вдалеке бегает симпатичный кокер-спаниель, на лавочке сидят две оживленно беседующие друг с другом бабульки. Здесь многое изменилось: отсутствует бурная дворовая растительность, под прикрытием которой мы резались в карты и учились курить. Зато появились посыпанные песком ухоженные дорожки между двумя игровыми площадками и выкрашенные в позорный темно-коричневый цвет мусорные урны у каждого подъезда.

На экране моего фотоаппарата пролетает наполовину зеленый осенний лист,

сорвавшийся с раскинутых ветвей

зажатой между ржавыми боками

гаражей-ракушек

и смертельно уставшей

от долгого знойного лета

березки.


В двадцать лет мне, только что скинувшему военную форму, вышедшему на открытый жизненный простор, самоуверенному и наглому молодому человеку все индивидуумы, переступившие сорокалетний рубеж, казались дряхлыми стариками, уныло доживающими свой век в мире, лишенном широкомасштабных творческих перспектив и трогательных плотских радостей.

Сейчас я, конечно же, знаю, что человеку в моем возрасте, при всем его опыте, знании жизни и постаревшей роже в душе все равно остается двадцать пять – и не больше! Сколько бы его не ломали через колено обстоятельства и не била по голове не самая трудная, кстати, для России – учитывая все чудовищные и кровавые катаклизмы нашего исторического прошлого – эпоха.

Но несмотря на все вышесказанное, я иногда задаю себе – без лишнего пафоса, заметьте, и трагизма – один простой, но неизбежный для любого мыслящего человека вопрос:

как – скажите мне на милость! – получилось, что Мухомор сыграл в ящик, не дожив до «возраста Христа», Галя стала к сорока годам законченной алкоголичкой, а я превратился в перманентного ханжу и ретрограда?

Нет ответа, тишина…


О! Кажется, мне повезло. Из моего подъезда выходит высокая, облаченная в черное «готическое» платье, малолетняя фря. Она останавливается и достает из сшитого в виде плюшевой летучей мыши рюкзачка пачку сигарет VOG (интересно, что было вначале: сигареты или одноименный ежемесячный журнал?). Затем в ее покрытых траурным лаком коготках появляется зажигалка, она небрежно прикуривает и направляется в сторону треплющихся на лавочке бабулек и радостно лающего на бездомную кошку кокер-спаниеля.

Не знаю, чем это объяснить, но обратиться к ней с просьбой я почему-то не решаюсь. Обойдусь без фото. Невелика беда. Будет лишний повод заехать сюда еще раз.

Пройтись по школьному двору,

взглянуть на выросшие тут и там,

как из-под земли,

на месте сломанных пятиэтажек

новостройки,

чтобы потом, завернув за угол и

пройдя мимо кинотеатра, у которого так любил стрелять сигареты Мухомор,

выйти к массивной придорожной клумбе,

где среди пестрых осенних цветов

пустил свой чахлый малозаметный росток

пыльный московский

каннабис.

### П-М-К

Я купил его себе в утешение. Себе и своей сердобольной первой жене. Больница, где отдавал богу душу мой дед, находилась в районе «Таганки», неподалеку от птичьего рынка. Жене он понравился сразу: мягкий, пушистый, как ангорка… А по мне – хомяк как хомяк, разве что с «крыльями» по бокам, – маленькие такие кисточки чистого белого цвета, якобы признак высокой породы и элитарности. Короче, на два рубля дороже вышло. Черт с ними, с рублями, после больницы, где я два с лишним часа лицезрел, как баба Рая разговаривает с моим дедом, лежащем без сознания, в параличе, как гладит его по голове, время от времени осторожно откидывая одеяло и проверяя, не переполнился ли целлофановый пакет, прилаженный между его ног… В общем, хомяк был хорошим успокаивающим средством: теплый, пушистый, живой.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru