# Война в Средние века

Филипп Контамин

Книга известного французского медиевиста Филиппа Контамина посвящена истории средневековых войн. Автор исследует не только формы военных конфликтов, но и сопутствующие политические ситуации, эволюцию вооружения и представлений средневекового общества о войне. Издание изобилует увлекательными подробностями, ранее не известными российскому читателю.

## ФИЛИПП КОНТАМИН И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

Филипп Контамин, родившийся в 1932 г., принадлежит к старшему поколению французских историков, продолжающих традиции того направления во французской историографии, которое иногда называют «новой исторической наукой». Основоположниками этого направления были хорошо известные ученые Марк Блок и Люсьен Февр, но здесь нелишне напомнить, что их вдохновителем являлся Анри Берр, основатель школы исторического синтеза и автор философско-исторического и методологического труда «Синтез в истории», изданного в 1911 г. Исходя из принципа плюрализма, то есть множественности факторов исторического развития, в отличие от характерного для марксизма монистического взгляда на историю с выделением одного определяющего фактора – экономического, он полагал, что историческое исследование должно было охватывать самые разные стороны жизни общества. Правда, его мечта о некоем всеобъемлющем историческом синтезе оказалась нереализуемой на практике, но важно то, что стремление к такому синтезу, пусть даже и в ограниченных масштабах, стало характерной особенностью историков нового направления.

Предлагаемая читателю в русском переводе книга Ф. Контамина «Война в Средние века» – это не просто история военного дела, а история войны как важнейшего фактора жизни средневекового западноевропейского общества в самых разных ее проявлениях и последствиях. Многие исследователи обращались к событиям военной истории Средневековья, но никто не пытался дать комплексный анализ войны как феномена социально-политической и духовно-религиозной жизни. Именно поэтому труд французского ученого уникален, его книгу переводят на разные языки, а теперь с ней сможет познакомиться и русскоязычный читатель.

Использовав огромное количество самых разнообразных источников, Ф. Контамин осуществил исторический синтез по двум основным направлениям. Он представил богатый материал по истории войн в европейских странах и проанализировал многие связанные с этим проблемы. В книге дается и классический материал по истории оружия, и оригинальный анализ средневековой тактики и стратегии, которыми прежде историки военного дела всегда пренебрегали, считая, что, по сравнению с античностью, их практически не было в Средние века. Ф. Контамин обращается и к таким редким, но важным темам, как «история мужества», считавшегося главной добродетелью воина, как проявления войны в церковной и религиозной жизни. Иначе говоря, его труд охватывает и сугубо военные, и социальные, и политические, и духовно-религиозные аспекты войны в Средние века.

Интерес к феномену войны в широком историческом плане возник у Ф. Контамина неслучайно. Будучи прежде всего исследователем позднего Средневековья, т. е. XIV-XV вв., он долгое время занимался изучением Столетней войны между Францией и Англией. Круг проблем, которые рассматривались в его работах, посвященных этой эпохе, очень широк. Как говорил сам Контамин, в его книгах предстает «отнюдь не Франция крестьян и деревень, не Франция клириков и монахов, купцов и ярмарок, ремесленников и цехов, но Франция, также очень реальная, войны и дипломатии, государства и его слуг, знати и власть имущих». Ученого особенно интересовала история дворянства, остававшегося «ферментом свободы» и «главной или, по крайней мере, центральной фигурой на социально-политической шахматной доске». В связи с этим он обращается и к эволюции рыцарства в позднее Средневековье, полагая, что говорить о его неизбежном закате в XIV-XV вв. во Франции, как обычно делают историки, преждевременно.

Привилегированное место среди тем, которыми ранее занимался Ф. Контамин, принадлежит истории повседневной жизни во Франции и Англии в эпоху Столетней войны, преимущественно в XIV в. После всестороннего анализа условий и средств существования в обеих странах Контамин пришел к выводу, что по образу жизни, мировосприятию, социальной организации и другим «параметрам» эти народы были очень близки. И их родство, по мысли исследователя, отчасти объясняет, хотя и не оправдывает, завоевательные амбиции королей. Занимаясь историей XIV-XV вв., которые, в отличие от классического Средневековья, не пользовались вниманием историков-медиевистов, Ф. Контамин поставил вопрос, можно ли отнести эти столетия к «настоящему» Средневековью, или следует внести коррективы в периодизацию. Характерно, что веские аргументы в пользу своих выводов о том, что речь должна идти о продолжении Средневековья, он находит благодаря внимательному анализу идейных основ войны и мира.

Впрочем, Ф. Контамина всегда больше интересовала война как важнейший фактор человеческого существования в Средние века. Итогом его многолетних научных изысканий и стала написанная в 1980 г. книга «Война в Средние века».

Ю. П. Малинин

## ПРЕДИСЛОВИЕ

За последние годы появились великолепные обобщающие исследования на французском языке о войне как явлении, армиях как античности[1], так и Европы в Новое время[2]. О Средневековье подобных работ не существует, и первейшей задачей этой книги стали заполнение лакуны и, в соответствии с правилами серии «Новая Клио», предоставление в распоряжение читателей достаточно богатой библиографии, раскрытие общих черт военной истории Средневековья, наконец раскрытие некоторых тем более конкретно, поскольку они либо стали предметом современных исследований, либо, по нашему мнению, достойны более пристального внимания.

Конечно, тяжкий труд – пытаться охватить сразу, в одном томе, период свыше десяти веков, на протяжении которых война заставляла почувствовать свое присутствие. Мы охотно приняли бы на свой счет замечание одного исследователя: «Ни один ученый не может надеяться на то, что он освоит все источники о столь пространном предмете на протяжении тысячелетия»[3]. Тем более, что средневековая война представляла собой целый мир, в котором сочетались как каноническое право, так и заступнические надписи на мечах, как техника конного боя, так и искусство лечить раны[4], как использование отравленных стрел[5], так и питание, рекомендуемое бойцам[6]. Одним словом, предмет требует рассмотрения с разных сторон, если мы хотим осмыслить его в полном объеме: воинское искусство, вооружение, набор в армию, состав и жизнь армий, моральные и религиозные проблемы войны, связи между феноменом войны и социальной, политической и экономической средой. И при этом необходимо соблюдать хронологию (понимаемую скорее как различие «до» и «после», чем как последовательную цепь событий), которая, как нам кажется, значит для истории столько же, сколько перспектива в классической живописи.


Но как можно ограничить поле исследования? Как, в частности, не начать с начала, т. е. с исчезновения Западной Римской империи и образования варварских государств? Как не закончить концом, т. е. первыми постоянными армиями, ландскнехтами, артиллерией, бастионными фортификациями?

Отметим, однако, что исследование будет иметь определенные географические рамки: не только византийский и мусульманский мир будут оставлены в стороне, но в границах самого латинского христианства наше внимание будет сосредоточено на Франции, Англии, Германии, Италии и Иберийском полуострове. Сходным образом в книге не будет затронута война на море, рассказ о которой был бы уместен в истории кораблей и флота.

Определенная таким образом тема все равно остается пространной, слишком пространной. Нужно было выбирать, часто указывать только на основные тенденции, ограничиваться то здесь, то там простым обзором. Автор примирился с такой постановкой вопроса, стараясь только, чтобы краткое изложение, скорее смелое, чем оригинальное, и часто болезненные сокращения не помешали читателю охватить тему во всем ее многообразии.

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОБЩИЙ ВЗГЛЯД. ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ ВОЕННОЙ ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

### ГЛАВА I. ВАРВАРЫ (V-IX вв.)

После вторжения германских народов в период с IV по VI в. и образования королевств варваров сложились новые институты власти, а наряду с новой организацией общества утвердились и новые жизненные ценности. При этом неизбежно изменились представления как о самой войне, так и о способах ее ведения. Последствия этих перемен будут ощущаться на протяжении столетий и даже, в некоторых отношениях, до конца Средних веков. Как, почему, в какой степени то, что можно назвать военным искусством варваров, превзошло военное искусство римлян?

#### 1. ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ: ВОЕННАЯ ПРОБЛЕМА

«Во-первых, следует знать, что злобный вой племен отовсюду тревожит Римскую империю, и коварные варвары, спрятавшиеся в естественных укрытиях, осаждают ее границы со всех сторон»[7]. Так неизвестный автор трактата «О военном деле» (De rebus bellicis) описывает положение Римской империи (Romania) к 366-375 гг. Судя по посланию св. Иеронима, при жизни следующего поколения ситуация еще более ухудшилась: «Я не могу без содрогания перечислять все бедствия нашего столетия. Вот уже более двадцати лет на землях между Константинополем и Юлиановыми Альпами каждый день льется римская кровь. Скифия, Фракия, Македония, Дардания, Дакия, Фессалия, Ахайя, Эпир, Далмация и обе Паннонии стали добычей готов, сарматов, квадов, аланов, гуннов, вандалов, маркоманов, которые их опустошают, терзают и грабят»[8].

Падение Рима было отсрочено на полвека благодаря победам над западными и восточными варварами во второй половине III в., уходу из Дакии и Декуматских полей, сокращению границы (limes) Северной Африки и реформам Диоклетиана. Но с середины IV в. рейнская граница трещит под напором франков, аламаннов и саксов. Следует признать, что Юлиану (в сражении при Аргенторате в 357 г.) и Иовину (в сражении при Скарпоне в 366 г.) удалось стабилизировать ситуацию, но они не смогли помешать франкам окончательно обосноваться к югу от устья Рейна, в Токсандрии. Затем, с 407 г. войска Империи покинули Британию, оставив бриттов жить «по их собственным обычаям, не подчиняясь римскому праву»[9], и в одиночку отражать нападения саксов, пиктов и скоттов. Начиная с 413 г. вестготы, которые в 376 г. переправились через Дунай и заняли Балканы, а потом двинулись в Италию, прочно осели на юго-западе Галлии, в районе Нарбонны, Тулузы и Бордо. В 418 г. патриций Констанций заключил с ними мирный договор, дав разрешение поселиться здесь. После 409 г. значительная часть Испании ненадолго оказалась под властью аланов и вандалов хасдингов и силингов, но прежде всего гораздо дольше здесь господствовали свевы. В то же время аламанны поселяются на территории современных Эльзаса и Пфальца. Между 429 и 442 г. вандалы захватили самую богатую, восточную часть Северной Африки. При жизни одного поколения, с середины V в. по 484 г., вестготы подчинили себе всю Испанию, за исключением королевства свевов на северо-западе, а также юг Галлии, в то время как натиск франков, бургундов и аламаннов уничтожил остатки римского владычества в остальной Галлии. И, наконец, Италия, пережив в 476-493 гг. иго Одоакра, покорилась королю остготов Теодориху.

Падение Римской империи не везде было окончательным. В 533 г. Юстиниану удалось вернуть часть Северной Африки; эти земли были утрачены только в начале VIII в., на этот раз захваченные арабами. В Испании борьба за возвращение территорий ограничилась лишь районами Кадиса, Кордовы, Малаги и Картахены. Впрочем, с 629 г. последние признаки византийского владычества там исчезли. Между 536 и 554 г. к византийским владениям вновь была присоединена Италия, но уже с 568 г. вторжение лангобардов привело к падению римского мира. К концу VI в. Восточная империя еще контролировала там узкую полосу территорий от Равенны до Рима, надвое разделявшую полуостров, а также Сицилию, Сардинию, Корсику и обширные владения в Южной Италии. В конечном счете лангобарды так и не смогли завладеть всем полуостровом, и только в XI в. норманны окончательно вытеснили византийцев из Калабрии и Апулии.

Процесс, который повлек за собой падение римского владычества на Западе, не был быстрым и необратимым: различные события прерывали и оттягивали его завершение. Происходили неоднократные «приливы и отливы». Тем не менее неумолимый натиск варварских племен относительно редко прерывается крупными сражениями и продолжительными осадами. Чаще всего собственно римские войска отказывались вступать в открытые столкновения с вражескими силами, постепенно разлагались изнутри.

Причины этого разложения отчасти раскрывает отрывок из Прокопия Кесарийского. Рассказав о том, как вестготы захватили Испанию и часть Галлии к западу от Роны, он добавляет: «Другие римские воины были поставлены там для охраны в крайних пределах Галлии. У этих солдат не было никакой возможности вернуться в Рим, они отказывались покориться врагам-арианам и со всеми знаменами и страной, которую они издавна охраняли для римлян, сдались арборихам и германцам; потомкам они передали все обычаи своих предков, свято храня их и теперь (в середине VI в.). Римских воинов легко можно узнать по номерам тех легионов, в которых в прежнее время они несли боевую службу; и в бой они идут, неся перед собой те знамена, которые у них были, и всегда применяют законы своей родины»[10].

Действительно, войска императорского Рима на протяжении долгого времени внешне выглядели прекрасно. Между 324 и 337 г. Константин придал армии более четкую структуру, исходя из общей стратегической концепции. В отличие от Диоклетиана, который в конце III в. стремился оберегать границы и сосредоточил там большую часть войск, Константин существенно усилил боеспособность и численность мобильной армии за счет регулярного изъятия людей из частей прикрытия, а также за счет новых кавалерийских и пехотных полков. Тем самым обозначилась взаимодополняемость – но вместе с тем и противопоставление – мобильной армии (comitatenses), с одной стороны, пограничников (limitanei), береговой охраны (ripenses) и крепостных гарнизонов (castellani) – с другой. Позже, с раздроблением Империи и ростом внешних угроз, мобильная армия разделилась на отдельные отряды, каждый из которых, в принципе, был прикомандирован к какому-либо большому району, тогда как в личном распоряжении императора, или императоров, помимо собственно телохранителей (scholae), оставались элитные отряды палатинов (palatini).

Римские воины должны были подчиняться суровой дисциплине и проходить безупречную подготовку. Солдаты и офицеры служили на протяжении долгого времени. Это были настоящие профессионалы, которые регулярно получали приличное натуральное (annonae) – хлеб, мясо, вино, масло – или денежное довольствие, размеры которого зависели от занимаемой должности в армейской иерархии. Войска снабжались однотипным наступательным и защитным вооружением, изготовленным и хранящимся в государственных мастерских (fabricae)[11]. При необходимости даже лошадей для римской конницы поставляло государство[12]. Все это позволяло солдатам вести привольный образ жизни и иметь семью, многие из них владели рабами. Постоянным местом пребывания пограничных отрядов являлись крепости (castella), укрепленные лагеря и башни. Внутренние части римской армии иногда размещались в казармах, но чаще всего жилище и (если не по закону, то фактически) мебель, дрова, освещение им должны были предоставлять горожане. Солдаты пользовались различными налоговыми льготами (были освобождены от уплаты поголовного налога (capitatio)). После 20 лет службы в армии они получали почетное увольнение (honesta missio), после 24 лет – увольнение с пенсией за выслугу лет (emerita missio). В этом случае они не только сохраняли налоговые льготы, но и получали денежную сумму, которая позволяла начать торговлю или приобрести участок, правда, чаще всего целинной земли вместе с небольшим пекулием, семенами для засева и парой волов.

Для обороны пограничных рубежей надо было создавать и содержать в порядке стратегические дороги, рвы и оборонительные укрепления, крепости. Из одного документа начала V в. мы узнаем о существовании 89 крепостей вдоль Дуная, 57 – на восточной границе, простирающейся от Черного до Красного моря, 46 – в Африке от Триполитании до Тингитании, 23 – в Британии и 24 – в Галлии[13]. Специалисты, тем не менее, считали, что этого недостаточно: «Безопасность рубежей будет обеспечена гораздо лучше линией крепостей с крепкими стенами и очень мощными башнями, возведенных на расстоянии тысячи шагов друг от друга (т. е. через каждые 1500 м)»[14]. Во всяком случае, римские императоры призывали своих подданных к выполнению этой задачи с расчетом на будущее. Об этом свидетельствует письмо Валентиниана I, направленное в июне 365 г. дуксу Прибрежной Дакии (Dacia Ripensis): «Высокородный муж, на доверенной тебе границе ты должен не только восстанавливать укрепления, пришедшие в негодность, но также каждый год возводить новые башни в местах, которые для этого пригодны. Если ты ослушаешься моего приказа, то по истечении срока твоей власти тебя вызовут на границу, и укрепления, которые ты забудешь построить при помощи армейских рабочей силы и средств, тебе придется возводить за свой счет»[15].

Между тем, римская армия имела серьезные недостатки, значительно умалявшие ее достоинства. Уже тогда общая стратегия, на основе которой создавалась армия, подвергалась критике. Так, Зосим противопоставляет Диоклетиана, расположившего армию в фортах на границе Империи, Константину, «отозвавшему оттуда большую часть солдат, чтобы поместить их в города, не нуждавшиеся ни в какой защите»[16]. Следствием этого были упадок городов, отягощенных воинским постоем, и потеря боеспособности войск. Конечно, это суждение язычника о первом императоре-христианине пристрастно. Несомненно, политика Константина, впрочем, начатая уже Галлиеном в III в., была наилучшей; его преемники не смогли предложить никакой другой. Во всяком случае, части мобильной армии, удаленные от непосредственной опасности, рисковали потерять боеспособность; более того, они легко превращались во внутренние гарнизоны, теряли всякую подвижность, втягивались в решение задач охраны и поддержания общественного порядка.

Столь же важен вопрос о комплектовании войск Империи и их численности. Регулярная армия, за исключением федератов, о которых речь пойдет дальше, пополнялась за счет следующих источников:

а) сыновья солдат, физически пригодные к военной службе, должны были наследовать ремесло своих отцов, так как во времена поздней Империи был широко распространен принцип наследования профессии;

б) существовал ежегодный рекрутский набор: один или несколько собственников, в зависимости от размера имущества, должны были выставлять человека из своих владений или купленного у торговцев солдатами; такая повинность называлась поставкой новобранцев (praebitio tironum), от нее можно было откупиться, выплатив в казну определенную сумму денег (aurum tironicum);

в) добровольцы принимались и вербовались в армию при соблюдении некоторых условий: не допускали слабых и калек, рабов и некоторых колонов (за исключением кризисных периодов), представителей ряда профессий, считавшихся позорными. Напротив, варвары могли поступать в армию в индивидуальном порядке (так или иначе, они служили в смешанных подразделениях либо в частях, состоявших преимущественно из представителей одного народа или этнической группы, но командный состав оставался, хотя бы отчасти, римским).

Казалось бы, этих источников комплектования армии должно было хватать; на практике же во многих регионах Империи римские граждане не испытывали никакого влечения к тяготам и опасностям военной службы, надолго, если не навсегда, отрывавшей человека от привычной жизни. Лишь самые бедные, за неимением лучшего, соглашались подчиниться строгостям военной дисциплины. Властям приходилось все чаще прибегать к услугам варваров, что усугубляло разрыв между населением Римской империи (Romania) и ее армией.

Общую численность набранной таким образом римской армии определить довольно сложно. Согласно современнику Юстиниана Иоанну Лидийцу, почерпнувшему сведения из архивов префектуры претория, где он работал, армия Диоклетиана составляла 435 266 человек, из которых 389 704 служили в сухопутных войсках, а 45 562 – на флоте. Агафий, тоже писавший в VI в., считал, что некогда численность армии доходила до 645 000 человек. Но самые полные, а возможно, и самые достоверные сведения предоставляет знаменитый «Список всех гражданских и военных должностей и административных постов Востока и Запада» (Notitia dignitatum et administrationum omnium tarn civilium quam militarium in partibus Orientis et Occidentis). Этот документ, дошедший до нас в нескольких рукописях XV и XVI вв., – в свою очередь сделанных по «Шпейерскому кодексу» (Codex spirensis) IX в., ныне утраченному, за исключением одного листа, – несомненно был составлен одним из первых секретарей (primicerium notariorum) Западной Империи в начале V в. Последняя запись в той части документа, которая касается Восточной Империи, сделана в 408 г., тогда как записи, посвященные Западной Империи, велись, правда, в неточном и отрывочном виде, вплоть до 423 г.[17] Даже если признать эти даты достоверными, то остаются два неясных момента: с одной стороны, имперская администрация, по-видимому, присоединяла по мере формирования новые войсковые части; с другой стороны, численность разных воинских соединений. Фердинанд Лот не принял на веру этот «Список», увидев в нем чистую «фантасмагорию»[18]. Другие историки придерживаются приблизительной цифры в 600 000 человек, подтверждающей предположение Агафия. Анонимный автор трактата «0 военном деле» высказывает противоречивое суждение: к утверждению, что у Империи было очень много солдат, оплачивавшихся слишком дорого и «засиживавшихся» надолго в армии, он добавляет, что войны и дезертирства, вызванные отвращением к солдатской жизни, опустошили войско[19]. Быть может, сведения, предоставленные «Списком», имеют главным образом фискальное значение и соответствуют прежде всего общей сумме расходов, требующихся для армии. Тогда следовало бы рассматривать список личного состава и его географическое размещение как теоретические (карта 1).

Общая численность конницы – 186 500 человек = 30%.

Общая численность пехоты – 411 500 человек = 68%.

К этим регулярным формированиям добавлялись, особенно с конца IV в., силы федератов, т. е. варварских народов, главным образом германцев, сражавшихся под командованием своих вождей и получавших от Рима при поступлении на службу общую сумму в качестве платы за службу и расходов на содержание. Часто доходило до того, что эти федераты составляли определенную часть армий, пытавшихся дать отпор захватчикам. Даже в эпоху Юстиниана, особенно после великой чумы 541-543 гг., роль федератов становится главенствующей, по меньшей мере в действующей армии, так что «временами римские войска, вероятно, были такими же римскими, как армия Франко во время гражданской войны 1936-1938 гг. была испанской»[20].

Карта 1. Теоретическое размещение римской армии в начале V в. (По: Notitia dignitatum). Фигуры на карте обозначают отряды мобильных (palatini, соmitatenses) и пограничных (limitanei) войск, из расчета по 1000 человек на легион в мобильной армии и 3000 человек в пограничных отрядах. Численность других контингентов (Vexillationes, Auxilla, Pseudo-comitatenses, Alae, Cohortes, Cunel, Milites, Numeri) примерно равнялась 500 бойцам.

(По: Jones А. Н. М. The Later Roman Empire, 284-602. / A Social, Economic and Administrative Survey. Oxford, 1964).


Итак, контраст между внешней мощью военного аппарата и его слабой эффективностью поразителен. Теоретически римская армия была огромным безупречно налаженным механизмом, а вот в действительности его колеса «заедало» все больше и больше. Даже императоры – а среди них встречались энергичные люди – не смогли использовать преимущества – простоту коммуникаций, изобилие данных, быстроту передачи приказов. Более того, бюрократия, поддерживавшая их усилия, была немногочисленной, она часто не успевала справляться с делами и пренебрегала ими, надеялась в основном на отсрочки, легко соглашалась на уступки. Окружение императора было склонно тешить себя иллюзиями. Если верить Аммиану Марцеллину, эта склонность не иссякла и в 376 г., когда вестготы попросили у Валента разрешения на переправу через Дунай. Их просьбу «приняли скорее с радостью, чем со страхом. Поднаторевшие в своем деле льстецы преувеличенно превозносили счастье императора, которое предоставляло ему совсем неожиданно столько рекрутов из отдаленнейших земель, так что он может получить непобедимое войско»[21]. Вне всякого сомнения, смысл этой странной политики кроется в напрасной надежде смирить, романизировать варваров, разрешив им поселиться на землях Империи, чтобы набирать из них солдат, если и не совсем безопасных и верных, то вполне боеспособных. Это тем более вероятно, что действия императоров почти не встречали поддержки у граждан Империи, давно уже отвыкших от военной службы, лишенных предприимчивости, безразличных к участи Рима; они рассматривали государство скорее как угнетателя, чем как покровителя, и не желали брать защиту Империи в собственные руки.

Варварские армии, нападавшие на Западную Империю, никогда не были многочисленными: к примеру, аламаннов, сражавшихся при Аргенторате (Страсбурге) в 357 г., в лучшем случае было не более 25 000; в 378 г. в сражении при Адрианополе объединенные силы гуннов, аланов, остготов и вестготов, которые разгромили армию Валента, составляли примерно 18 000 человек, 10 000 из которых были вестготами; в 429 г. Гензерих привел в Африку около 16 000 воинов, треть которых состояла из вандалов силингов, аланов и готов, остальные были вандалами хасдингами. В начале завоевания Италии Юстинианом Витигис мог выставить от 25 000 до 30 000 воинов против армии Велизария, впрочем, еще более малочисленной. Через 20 лет, на втором этапе войны, под командованием Тотилы находилось в лучшем случае только 25 000 бойцов. Иначе говоря, каждый из основных варварских народов располагал силами примерно от 10 000 до 30 000 воинов[22]. Более того, из-за низкого демографического уровня варварам не хватало солдат, потери восполнялись с трудом; чтобы не сражаться ослабленными силами, им приходилось прибегать к помощи либо других племен, либо покоренного населения, энтузиазм которого, естественно, был незначительным.

Варвары, не знавшие воинской дисциплины и легко падавшие духом, использовали примитивную тактику. Их излюбленным приемом было построиться углом и стремительно броситься на врага с целью прорвать одним ударом его боевые порядки. Но если изначальный замысел наталкивался на упорное сопротивление противника, они в беспорядке отступали и с трудом восстанавливали строй. Ближний бой им вести было трудно из-за нехватки наступательного и, особенно, отсутствия оборонительного оружия. Римляне считали, что возможности варваров осаждать города (осада была необходима в основном для того, чтобы справиться с могущественной городской цивилизацией – многие города с началом нашествий в III в. позаботились возвести укрепления) были очень ограниченными. Они долго не умели строить и, особенно, применять осадные машины. Во время осады Рима в 536 г. Витигис приказал построить деревянные башни на колесах, которые тащили быки. Но продвижение этих сооружений было быстро остановлено римскими лучниками, перебившими быков. Военные вожди вестготов, остготов или франков отлично понимали, что нужно делать, но обычно были неспособны довести до конца свои планы. Животрепещущей была и проблема снабжения продовольствием. У варваров не было ничего похожего на сложную и хорошо продуманную организацию римского интендантства. Гонимые голодом, они часто были вынуждены бродить, разделившись на маленькие, очень уязвимые отряды, по крайней мере до тех пор, пока оборона на местах не была полностью дезорганизована. Положение варваров осложнялось также и тем, что они были вовсе не армиями, а кочующими народами: повозки, кладь, скот, женщины, дети и старики, которых они везли с собой, ограничивали быстроту передвижения их войск и требовали постоянного надзора и защиты[23].

Немногочисленные армии, примитивная тактика, почти полное отсутствие тылового обеспечения. Из этого, однако, не следует делать вывод, что победа варваров необъяснима. Отметим сначала разницу между военными силами германцев и римлян в период нашествий на позднюю Империю: с одной стороны, варвары использовали в военных целях всех взрослых мужчин с 14-16 лет, т. е. четвертую или пятую часть всего народа, до тех пор, пока силы не оставляли их; с другой стороны, в Империи, где проживало несколько десятков миллионов человек, можно было набрать, и то ценой чрезмерных усилий, лишь 500 000 или 600 000 солдат, из которых две трети или даже три четверти были фактически не в состоянии воевать, т. е. соотношение солдат и мирного населения теоретически составляло сотые доли, практически же – порядка четырех сотых.

Численное превосходство императорских войск было тем более сомнительным, что в зависимости от обстоятельств римское государство должно было одновременно противостоять нескольким варварским народам: так, в период между 407-410 гг. войска вестготов, вандалов, аланов, свевов, насчитывающие в целом примерно 60 000 воинов, едва ли были малочисленней, чем все мобильные армии римлян в Италии, Испании и Галлии.

Хотя военное снаряжение варваров было в целом весьма несовершенным, тем не менее, некоторые германские народы, благодаря контактам со степными кочевниками, стали замечательными наездниками. К тому же некоторые предметы их вооружения – длинный меч, франциска – были великолепны в техническом отношении, тогда как у римлян не было подобного оружия. Неразвитость искусства осадной войны у варваров являлась бы серьезной помехой только в том случае, если бы города активно оборонялись: на самом деле одни из них были захвачены внезапно, в результате измены или более-менее продолжительной осады, другие сами открыли ворота в надежде на пощаду (sub spe pacis) (Рим, 537-538 гг.). Лишь немногим удавалось сдерживать противника так долго, чтобы в случае необходимости римская армия могла собраться и подойти на помощь[24]. Другими словами, действия римлян были успешными, только если население проявляло волю к самозащите. В силу различных причин, которые так или иначе выходят за рамки военных вопросов, эту волю оно проявляло весьма редко.

Репутация варваров была такова, что весть об их приближении вызывала панику и сковывала волю к сопротивлению. Тексты того времени соперничают в описании их дерзости, жестокости и кровожадности. Аммиан Марцел-лин пишет о гуннах: «Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями»; Веллей Патеркул – о лангобардах: «Народ более свирепый, чем самые свирепые германцы»; Исидор Севильский – о франках: «Они так названы по причине кровожадности их нравов»; Сидоний Аполлинарий – о саксонских пиратах: «Это самый свирепый из всех врагов». Он же писал, что салические франки «с детства питают к войне такую же страсть, какую другие – в зрелом возрасте. Если случается, что противник превосходит их числом или их позиция невыгодна, только смерть, но не страх, может их одолеть. Они остаются недвижимы и неодолимы, и их мужество живет, если можно так выразиться, до последнего вздоха»[25]. Что делать с этими людьми, способными впадать в «воинский экстаз»[26], как противостоять тевтонской ярости (furor teutonicus)? Объяснение св. Иеронима, что «это наши грехи придают силу варварам, наши пороки ослабляют римскую армию»[27], можно принять, если рассматривать его как религиозную трактовку состояния духа римлян: повсеместный упадок общественного сознания, отсутствие гражданского чувства были тем более тягостны, что поражали власть имущих в большей степени, чем бедняков. «Они предвидели рабство и не боялись его. Эти грешники были лишены страха, чтобы принять какие-либо меры предосторожности. Поэтому, когда варвары оказывались почти на виду у всех, граждане не испытывали страха и оставляли города без защиты»[28].

#### 2. ВОЙНА И ОБЩЕСТВО В ВАРВАРСКИХ КОРОЛЕВСТВАХ (VI-VII вв.)

Политические, социальные, религиозные условия, характерные для разных варварских королевств, начиная с первой половины V в. заметно отличались друг от друга. Прежде всего, можно противопоставить народы, вторгшиеся на незанятые или малонаселенные территории, – это были завоеватели Британии англы, юты, саксы или аламанны, бавары, тюринги – народам, захватившим власть над областями, население которых не было изгнано и где, стало быть, победители составили более или менее существенное меньшинство: так произошло с бургундами, вестготами, остготами, свевами, вандалами, лангобардами, франками, хотя последние в некоторых областях на севере Галлии, вероятно, все же были в большинстве. Также нужно отличать королевства, просуществовавшие на протяжении недолгого времени (королевства бургундов на юго-востоке Галлии, вандалов в Африке, остготов в Италии, свевов и вестготов в Испании, лангобардов в Италии), от государств с многовековой судьбой – франков и англосаксов. Кроме того, некоторые народы, сделавшись оседлыми, прекратили всякую экспансию и быстро перешли к обороне (остготы и вандалы), тогда как другие надолго сохранили в себе дух завоевателей (франки и лангобарды). Таким образом, в VI-VII вв. имело свою военную историю каждое германское королевство Западной Европы: они сталкивались с разными опасностями, вступали в конфликты то с соседними германскими королевствами или народами, то с внешними противниками, такими, как византийцы и арабы. Однако их представления о войне и принципы ведения военных действий имеют достаточно много общих черт.

Действительно, в любом случае речь идет об обществах, принципиально ориентированных на войну, где большинство общепризнанных ценностей были воинскими, где институты общества и армии были тесно и органично взаимосвязаны, где свободный человек естественно являлся воином и обязанностью короля было «ведение войны» (нем. Heerkonigtum), где король считался «зачинщиком завоеваний», где война – «образ жизни, а равно средство выживания и экспансии»[29], где многие события общественной и частной жизни, не относящиеся к военной сфере, легко принимают военную окраску: когда Хиль-перик отдал в жены вестготскому королю Реккареду свою дочь Ригонту, он отправил с ней свиту в 4000 солдат; майордом Бургундского королевства Бертоальд, получив приказ инспектировать фиски (fisci) вдоль Сены, привел с собой 400 воинов. «Цивилизация, рожденная великими переселениями, была цивилизацией войны и агрессии»[30]. Вездесущность войны нашла отражение и в германской ономастике, распространившейся в Галлии VII в. среди потомков галло-римлян: Бодри (Bald-Rik: смелый-могущественный), Ришар (Rik-hard: могущественный-отважный), Арман (Heri-man: человек войны), Роже (Hrot-gar: славное копье), Вильгельм (Wile-helm: воля-шлем), Жерар (Ger-hard: сильное копье), Ожье (Adal-gari: благородное копье), Гертруда (Gaire-trudis: надежное копье), Матильда (Macht-hildis: могучая на войне), Сибур (Sige-burgis: защита путем победы), Людовик (Chlodo-wed, Hlodovicus: славный бой), Ло-тарь (Chlot-ari: знаменитая война), Герберт (Chari-bercht: блистающий в войне), Гунтрамн (Gund-chramm: ворон битвы), Клотильда (Chlote-hildis: славное сражение), Брунгильда (Brune-hildis: панцирь-битва). Среди германских заимствований из латинского языка также преобладают термины, связанные с войной: война (guerre), стража (garde), дозор (guet), маршал (marechal), сенешаль (senechal), ранить (blesser), подстерегать (epier), начищать оружие (fourbir), ранить (navrer), посвящать в рыцари (adouber), длинный меч (estoc), шлем (heaume), маленький круглый щит (targe), поддоспешник (gambeson), стремя (etrier), шпора (eperon), штандарт (etendard), стяг (banniere), хоругвь (gonfanon).

Одной из характерных черт новых форм военной организации варварского мира является решительный отказ от военной системы римлян. Римская военная организация предусматривала наличие постоянной армии из профессиональных солдат, содержавшейся за счет регулярного натурального и денежного налогообложения остального населения. Частью этой системы была военная и гражданская бюрократия, распоряжавшаяся архивами и широко использовавшая различные документы. Принципиальной задачей армии была защита всей римской территории, где должен был поддерживаться мир, поэтому у населения не возникало необходимости носить оружие, насилие считалось незаконным и обращение в суд являлось привычным способом разрешения любых споров.

В целом варварские монархии не имели регулярных армий; число чиновников, им служивших, резко сократилось; ее средства и сфера деятельности были очень ограничены. Прямое налогообложение значительно снизилось, во многих регионах даже исчезло совсем; косвенное налогообложение, сохранившись лучше, уменьшилось вследствие ослабления торговых связей; денежное обращение сократилось, и деньги все чаще стали копить в качестве сокровищ; ресурсы государств расходовались по большей части на личные траты королей и их приближенных; понятие границы почти исчезло, поэтому повсюду стало небезопасно, каждый регион мог подвергнуться нападению; любой человек, любая социальная или семейная группа должны были сами заботиться о собственной безопасности и защищать свои права и интересы с помощью оружия; его ношение, первоначально дозволенное только завоевателям, распространилось среди всего населения, в то же время происходило этническое, правовое и культурное слияние победителей и побежденных; стерлось различие между публичной и частной войной, между вендеттой – кровной местью – и войной, которую король ведет во имя своего народа. Даже вергельд как способ остановить наступление и насилие выглядит в некотором отношении выкупом, возмещением ущерба пострадавшей стороне.

Однако несколько фактов стирают грани этих отличий:

а) Со времен поздней Империи воинский аспект императорских обязанностей значительно усилился. Кое-какие обычаи римляне позаимствовали у варваров, о чем свидетельствует, например, случай, когда римские а щаты приветствовали грохотом щитов поднятого на большом щите императора Юлиана (360 г.). В окружение императора входило много военных, часто германского происхождения. Начиная с эпохи правления Константина, военные командиры стали настолько независимы от префектов претория, викариев, проконсулов и наместников провинций, что главнокомандующие конницей и пехотой (magistri equitum et magistri peditum), дуксы, комиты подчинялись теперь только императору: прежний принцип «оружие да уступит место тоге» (cedant arma togae) перестал действовать, гражданская власть утратила главенствующее положение. Даже служба в гражданских учреждениях рассматривалась как военная служба (militia), правда, отличная от службы в армии (militia armata), но предусматривавшая ношение формы и военного пояса (cingulum). Что касается «римского мира» (pax romana), то во многих областях Империи он существовал только в воспоминаниях или как пережиток; постоянные волнения и народные восстания, как, например, восстания багаудов в Галлии, циркумцеллионов в Африке, проникновение и закрепление в Империи небольших групп варваров, даже до начала великих нашествий, привели к его окончательному исчезновению. Со своей стороны, власть имущие в своих владениях вели себя уже как сеньоры; их виллы (villae), защищенные башней, стали выглядеть как укрепленные дома. Либаний в своей речи «О патронате» уделяет особое внимание военному характеру этого института.

б) Варварские монархи, напротив, стремились как можно лучше использовать в своих интересах остатки военной организации поздней Империи. Именно так поступал остготский король Теодорих. Чиновники Константинополя рассматривали его как римского военачальника (magister utriusque militiae), которому передали в управление Италию. Таким образом, Теодорих на законном основании возглавил римскую армию, состоявшую, правда, исключительно из германцев, поскольку все римляне были изгнаны оттуда. Офицеры этой армии носили римские титулы дуксов, комитов, трибунов, префектов. Часть войск, размещенных в крепостях пограничных провинций (Реции, Паннонии, Далмации, Савии), можно считать преемниками пограничных отрядов поздней Империи, тогда как комиты городов (comites civitatum), поставленные во главе внутренних гарнизонов готов, и дуксы провинций (duces provinciarum), которым было поручено пресекать разбой, являлись наследниками командиров мобильной армии прежней эпохи. Подобно тому как императоры окружали себя телохранителями ради собственной безопасности, Теодорих имел свою личную охрану. Некоторые мастерские поздней Империи продолжали функционировать, сохранилась и практика денежных подарков (donativum) солдатам и морякам. По крайней мере, во время военных действий в войсках раздавали жалованье деньгами и натурой; таким образом, готские солдаты жили не только за счет трети земель, которые получили на основании режима гостеприимства (hospitalitas) после победы над Одоакром. Возможно, что не прекращали действовать и некоторые положения римского военного законодательства. Даже запрещение римлянам[31] носить оружие может рассматриваться не как мера безопасности с целью обезопасить германское меньшинство от всякой попытки восстания, а как сохранение предшествующего римского законодательства.

Вследствие того, что на территории других германских королевств распад военных институтов Империи зашел дальше, чем в Италии, они унаследовали очень небольшую часть военной организации поздней Империи. Заметим, однако, что бургундам, вестготам и франкам был известен институт графа города, «одновременно военного предводителя, хранителя общественного порядка, судьи, сборщика налогов, администратора»[32], что являлось результатом слияния римской и германской традиций.

В соответствии с кодексом Рацесвинта, в городах и крепостях вестготского королевства существовали лица, ответственные за снабжение армии, которых называли «раздатчиками довольствия» (erogatores annonae, dispen-satores annonae, annonarii). В одном из источников, правда, позднем: «Житии св. Авита», епископа Сарлата в Перигоре, – есть правдоподобное сообщение о денежных подарках, которые король Аларих II якобы раздавал своим войскам накануне битвы при Вуйе (507 г.). Еще в VII-VIII вв. лангобардские короли оставались верны римской пограничной стратегии и защищали свои владения с помощью сети пограничных укреплений (clusae, clusurae Italiae). Известно также, что они использовали средства своей казны для раздачи денежных подарков войскам; термин sculca, обозначавший отряды воинов, которые выполняли в действующей армии особые задания, был общим для византийцев и лангобардов.

Набор в армию в варварских королевствах был основан на одном и том же принципе: всякий свободный человек обязан, пока у него есть силы[33], подчиниться призыву короля и служить в течение всей кампании (expeditio), самостоятельно заботясь о своем содержании и экипировке. Любое уклонение влекло за собой наказание, чаще всего тяжелый штраф. Так, статья 21 эдикта Ротари (643 г.) гласит: «Тот, кто отказывается присоединиться к армии или отряду, должен заплатить 20 солидов королю или его дуксу». О том же повествует Григорий Турский, рассказывая об осаде Комменжа войсками короля Гунтрамна (585 г.): «После этого королевскими судьями было дано распоряжение, чтобы те, кто пренебрег походом, были наказаны»[34]. В дополнение можно привести главу 51 «Законов Инэ» короля Уэссекса (688-694 гг.): «Если гезит (gesith), по рождению владеющий землей, не исполнил военной службы, то должен выплатить 120 шиллингов и его земли конфискуют; тот, у кого нет земли, должен 60 шиллингов; и кэрл (ceorl) – 30 шиллингов».

Однако применение этого общего правила не могло не вызывать затруднений. В частности, возникает вопрос – связано ли это обстоятельство с конкретным человеком, или оно зависит от его имущественного положения? Как взыскать штраф, часто очень большой, с уклоняющегося от воинской службы или с дезертира, не имеющего никакого имущества? Как добиться эффективной службы от человека, слишком бедного, чтобы достать себе вооружение?

Еще важнее понять, в какой мере римское население было отстранено от военной службы. Степень его участия варьировалась в зависимости от времени и места. Военная служба в королевстве остготов формально сохранялась за готами. В результате своеобразного раздела сфер деятельности за римлянами были закреплены гражданские профессии и ремесла, тогда как на германцев, варваров (Barbari), длинноволосых (capillati), как их еще называли, была возложена миссия защиты общества. «Воюя, они защищают интересы всего общества. Они принимают на себя ратный труд ради общего блага. В то время как готская армия воюет, римлянин может жить мирно» (Кассиодор). Тем не менее, некоторым «почетным готам» было позволено сражаться. Косвенным образом и римляне участвовали в военных действиях – они возводили укрепления; оруженосцы и слуги могли быть римлянами по происхождению; в критические моменты – как, например, в правление Тотилы – варвары прибегали к помощи коренных италиков.

По-видимому, у вандалов дела обстояли иначе: за сто лет пребывания в Северной Африке этот народ не ассимилировался с местными жителями; до самого конца своего владычества вандалы обращались с ними как с побежденными и во время наступления византийцев не смогли добиться от них никакой помощи и военной поддержки. В Бургундском королевстве ситуация была несколько иной: там короли придерживались политики примирения, о чем свидетельствует «Бургундская Правда», старались использовать военную помощь галло-римлян, которые участвовали, по крайней мере, в одном походе на Овернь.

В вестготском королевстве разрешение смешанных браков между римлянами и готами в правление Леовигильда (567-586 гг.), обращение в католичество Реккареда в 587 г., исчезновение персонального права и обнародование «Судебника» (Liber judiciorum, 654 г.), общего для всех подданных, устранили юридические препятствия, которые могли помешать испанским римлянам вступать в армию. Действительно, если в текстах более старых вестготских законов середины V в. слова «гот» (Gotus) и «воин» (miles) были синонимами, то с правления Алариха II, в начале VI в., в рядах его армии сражались, по меньшей мере, несколько римлян. С течением времени их число только увеличивалось, и в царствование Вамбы (672-680 гг.) усилия монархии были направлены на распространение воинской повинности на все население, которое всячески сопротивлялось этому.

В Галлии события развивались по аналогичному сценарию. Если во времена Хлодвига присутствие галло-римлян во франкских войсках было, несомненно, эпизодическим, то во времена правления его сыновей и внуков ситуация все же изменилась: галло-римляне не только могли нести военную службу, но теоретически обязаны были это делать.

Наконец, лангобарды, чье положение было шатким, дольше противостояли общей тенденции уравнивания потомков победителей и побежденных в правах и обязанностях, и несомненно, только в VIII в., в правление Айстульфа, римляне смогли беспрепятственно вступать в армию[35].

Кроме различий этнического характера, существовали различия по юридическому статусу и положению в обществе. В принципе, ни клириков, ни монахов нельзя было принуждать к военной службе. Тем не менее, в источниках иногда встречаются упоминания о священнослужителях, участвующих в военных действиях. Чаще всего речь идет о добровольном участии священников в войне, не связанном с какой-либо военной повинностью. В вестготском королевстве IV Толедский собор специально занимался священниками, которые по собственному желанию намеревались взяться за оружие для участия в мятеже или уже сделали это; собор осудил их поведение. Однако королям случалось призывать к оружию и священнослужителей: 1 ноября 673 г. по возвращении из похода в Септиманию вестготский король Вам-ба издал закон, по которому, в частности, суровое наказание несли те, кто не встал на защиту страны от басков и франков в районах, подвергшихся нападению; этот закон, действовавший также в случае мятежа, распространялся даже на священников. В лангобардской Италии известен случай, когда епископ Лукки Вуальпранд, по его собственному признанию, должен был прибыть в армию «по приказу господина нашего, короля Айстульфа» (ex jussione domini nostri Aistulfi regis)[36].

Непохоже также, чтобы служба в армии была обязательной только для богатых. Григорий Турский рассказывает, что Хильперик потребовал взыскать с крестьян и молодых служителей кафедральной церкви и базилики штраф за неучастие в походе, «хотя у них не было в обычае нести какие-либо государственные повинности»[37]. С чем связано это освобождение от повинности: с их службой в церкви, с возрастом, с экономическим положением? Из другого отрывка Григория Турского[38] становится ясно, что первая версия – служба в церкви – является наиболее правдоподобной. Известны попытки принудить к военной службе купцов – людей, несколько обособленных от общества: одна из статей закона Айстульфа (750 г.) говорит о людях, занимающихся торговлей, которые должны были иметь вооружение в зависимости от размера их состояния (самые богатые – доспехи, лошадей, щит, копье; менее богатые – лошадей, щит, копье; самые бедные – лук и колчан со стрелами)[39].

Вероятно, во франкском обществе воинскую повинность несли и полусвободные, или питы (lidi), возможно – с ограничениями[40].

Даже рабы (servi, mancipia), принадлежавшие либо римлянам, либо германцам, не избежали военной службы. «Бургундская Правда» содержит упоминание о военных и походных рабах (servi ministeriales sive expeditionales). Более ясно об этом говорит следующий отрывок из одного из законов Эрвигия (680-687 гг.): «Особым распоряжением мы указываем, чтобы всякий человек, гот или римлянин, являясь в армию, брал с собой в поход одного из каждых десяти своих рабов[41] и чтобы они были не безоружны, но обеспечены различными видами оружия, и чтобы часть тех, кого приведут в армию, имела бы доспехи, а у большинства были бы щиты, мечи, скрамасаксы, копья и стрелы»[42]. Эрвигий жаловался, что владельцы рабов не приводят даже одного из двадцати. Эгика (678-702 гг.) требовал несения воинской повинности от королевских вольноотпущенников и их потомков. В VII в. самая большая часть вестготского войска состояла из рабов, присланных их владельцами[43]. Лангобарды прибегали к другому способу – увеличивали численность армии, пополняя ее освобожденными рабами[44].

С точки зрения географии, основа для комплектования армии была достаточно обширной. В поход против бретонцев Хильперик посылает жителей Тура, Пуатье, Байе, Мана, Анжера[45]. Против пуатевинцев Гунтрамн использовал людей из Тура и Берри[46]. В V в., когда вестготский король задумал предпринять военный поход, он разослал своих рабов в качестве уполномоченных (servi dominici, compulsores) по всей стране. Каждый гот должен был быть призван индивидуально, а рабу запрещалось принимать от него какое-либо имущество или деньги за освобождение от службы. Воины объединялись в отряды под началом целой иерархии военачальников (prepositi exercitus), которые командовали подразделениями численностью в 10, 100, 200, 500 или 1000 человек соответственно, последнее подразделение подчинялось графу города. В VII в. должностное лицо, называемое thiufadus, являлось, как долгое время считали, не тысяцким (millenarius), а «начальником слуг» (от thius – слуга), т. е. несвободных[47].

Видимо, учитывались и этнические различия. В армии, которую Альбо-ин привел в Италию, наряду с лангобардами были представители и других народов, сохранявшие сплоченность и этническую однородность: гепиды, паннонцы, свевы, тюринги. Эта ситуация зафиксирована еще в «Хронике» Фредегара: «На четырнадцатом году царствования Дагоберта, когда гасконцы серьезно взбунтовались и совершали многочисленные грабежи в королевстве франков, которым правил Хариберт, Дагоберт приказал собрать армию со всего Бургундского королевства, назначив командовать ею рефендария по имени Хадоинд <...>. Тот явился в Гасконь с десятью герцогами и их армиями, а именно Аримбертом, Амальгером, Левдебертом, Вандалмаром, Вальдериком, Эр-меноном, Баронтом и Хераардом из племени франков, Хармнеленом из племени римлян, Айгиной из племени саксов, так же как и многими графами, которые не находились под командованием герцогов»[48].

Тем не менее, принцип всеобщего набора в армию не соблюдался. На практике предпочитали призывать скорее богатых (robustiores), чем бедных (populus minus, inferiores, pauperes). Пример вестготской Испании показывает, что германская аристократия заняла прочные позиции. Действительно, помимо массового заселения, настоящей колонизации захватчиками кастильской Месеты, по всему полуострову произошло усиление элиты (которая постепенно присвоила себе политическую и военную власть) – готских сеньоров (seniores Gothorum), магнатов, живших более или менее замкнутыми группами, – и «весьма процветающего народа готов», о котором повествует Исидор Севильский в начале VII в всего, может быть, порядка пятисот семей магнатов (primates), которые со своими клиентами, свободными или несвободными слугами, приверженцами составляли прочный костяк вестготской армии, и набор солдат в провинциях положения вещей существенно не менял[49]. Военному окружению магнатов придавалось особое значение рядом с королем находились «телохранители» (gardingi), рядом с сеньорами – «пожиратели сухарей» (buccellarn), которые, в соответствии с кодексом Эриха, получали оружие от патрона и при переходе на службу к другому господину должны были его вернуть Что касается сайонов (saiones), то они также часто встречаются у вестготов, как и у остготов. В последнем случае это были люди, которые должны были собирать армию, обеспечивать перевозки и снабжение, вербовать людей, реквизировать деревья для военного флота, а также контролировать поступление налогов и бесперебойную работу почты. В государстве лангобардов фараманны (faramanni), члены семьи (fara), обосновавшиеся в крепостях (castrum, castellum) или каком-либо стратегическом пункте и группировавшиеся вокруг герцогов, отличались от ариманнов (arimanni), которые в VIII в стали скорее «верными» людьми, зависимыми от короля, чем солдатами как таковыми[50].

Положение гезитов в англосаксонских королевствах было неодинаковым одни находились на нижних ступенях иерархической лестницы и походили на «едоков хлеба» (hlafaeten), которые получали от своего лорда (hlaford – «тот, кто дает хлеб») еду и одежду, другие были более независимы, обладали собственным имуществом или землей, пожалованной им господином во временное или постоянное пользование.

И наконец, во Франкском королевстве короля окружали антрустионы (antrustions) – (слово trust из языка салических франков комментаторы переводят как «помощь, поддержка» (adjutonum), тогда как для обозначения людей из окружения магнатов использовали самые разнообразные слова, похожие по смыслу спутники (satellites), убийцы (sicarii), юноши (pueri), сильные мужи (viri fortes), друзья (amici), ликторы (hctores)). Отчетливо виден контраст между членами небольших групп (scara, scariti), всегда готовыми к любым действиям, прежде всего к войне, и армией (exercitus) из жителей пагов (pagenses), которые созывались под предводительством графов. Впоследствии антрустионов стали называть лейдами (leude), чья роль раскрыта в двух отрывках из «Хроники» Фредегара. Один отрывок относится к периоду правления Сигиберта, «который приказал всем лейдам Австразии присоединиться к армии, когда Сигиберт переправился через Рейн со своей армией, люди из графств всего его королевства за Рейном присоединились к нему», другой отрывок – ко временам правления Дагоберта, который, чтобы обеспечить мир при вступлении во владение наследством, «приказал всем лейдам, которыми он управлял в Австразии, прибыть в армию»[51].

#### 3. СИЛА И СЛАБОСТЬ КАРОЛИНГСКОЙ АРМИИ (VIII-IX вв.)

В VII в. Меровингская монархия оказалась в глубочайшем кризисе ее охватил своего рода паралич, вызванный как возвышением аристократии, так и междоусобицами и гражданскими войнами. Упадок прекратился только после того, как Пипин II Геристальский, победивший нейстрийскую армию при Тертри, был признан майордомом всего королевства (687 г.). Тогда стали возможны походы против соседних народов – аламаннов, фризов, саксов, – которые угрожали пограничным франкским территориям и отказывались подчиняться франкам даже символически.

Это было всего лишь начало. К тому же политический и военный кризис после смерти Пипина II в 714 г. едва не свел на нет все перспективы возрождения. Однако незаконнорожденный сын Пипина по имени Карл (будущий Карл Мартелл) сумел занять место своего отца, разбив нейстрийскую армию сначала при Амблеве, недалеко от Мальмеди (716 г.), а затем при Венси, близ Камбре (воскресенье 21 марта 717 г.).

С тех пор Карл Мартелл почти ежегодно совершал военые походы в том или ином направлении.

В свою очередь, Пипин III Короткий проявил такую же активность, как и его отец за 28 лет правления он совершил один поход против мусульман, два – против аламаннов, два – против баваров, два – против лангобардов, три – против саксов и восемь – против аквитанцев. Иногда на один год приходилось два похода так, в 745 г. Пипин направил часть франкских войск против герцога аламаннов Теобальда, тогда как его брат Карломан сражался с саксами, а в 767 г. за первым походом в Аквитанию, начавшимся в марте и отмеченным взятием Тулузы, Альби и Родеза, последовал второй, когда армия, собравшаяся в Бурже, совершила переход до Гаронны. Правда, ежегодный ритм войн иногда прерывался, один из продолжателей хроники Фредегара указывает, что после похода 749 г. против баваров «земля отдыхала от сражений два года»[52] – такой же «отдых от войны» повторился, по свидетельству того же источника, в 757-758 гг.[53]

В течение практически всего правления Карла Великого военные действия велись столь же интенсивно. Годы, когда походы не совершались, были настолько редки, что всегда отмечались в анналах. Так, и в 790, и в 792 г. основной нарративный источник «Анналы Франкского королевства» (Annales regni Francorum) отмечает: «В тот год не было никакого военного похода (iter exercitale)»[54]. Однако завоевание Фрисландии, подчинение Баварии и Саксонии, борьба с аварами и бретонцами, поход за Пиренеи, разгром, а затем и присоединение Лангобардского королевства требовали регулярного созыва и систематического использования франкских войск, которыми чаще всего командовал сам король[55].

По истечении столетия войн успех династии Каролингов был неоспорим: владея первоначально лишь Австразией, она сумела не только вернуть Нейстрию и снова присоединить огромную Аквитанию, но и достигла юга Ютландского полуострова и, кроме того, контролировала земли к западу от Заале и Эльбы, продвинулась до Каринтии, завладела Апеннинским полуостровом до герцогства Сполетского включительно, заняла Барселону и Памплону. За пределами официальных границ протекторат Каролингов распространялся на земли лужичан, моравов, аваров и хорватов, герцогство Беневентское и область между Испанской маркой и р. Эбро. Несомненно, большая часть завоеваний осуществлялась постепенно, шаг за шагом, без молниеносных побед, которые несколько поколений назад отмечали экспансию арабов, но тем ярче они свидетельствуют как об упорной воле вождей, так и о качестве военной машины, которой они располагали.

Проводя активную завоевательную политику, Каролинги столкнулись с немалыми трудностями. В частности, нередко они были вынуждены сражаться вдали от материальных баз, составлявших их мощь, вдалеке от центра своих владений, расположенных между Рейном и Маасом. Им приходилось сталкиваться с народами, воинские обычаи которых сильно отличались друг от друга, и приспосабливаться к каждому противнику. Правда, франки имели численное превосходство в людях и средствах; к тому же политические образования, на которые они нападали, часто были непрочными, ослабленными распрями; трудно было бы объяснить внезапное исчезновение лангобардской монархии, не принимая во внимание ту борьбу, которую уже давно вели лангобардские короли со своими герцогами; именно интриги мусульманских правителей Испании, не желавших подчиняться кордовскому эмиру, позволили Карлу Великому распространить франкское влияние к югу от Пиренеев; завоевание Саксонии стало возможным в результате раскола саксов на два лагеря: с одной стороны, господствующий класс, почти сразу же признавший власть Карла, а с другой – люди низших сословий, свободные и полусвободные, ненавидевшие иноземных завоевателей. Наконец, в процессе экспансии дипломатия иногда играла не менее значительную роль, чем собственно военные действия.

Наряду со слабостью противников и сложной политической игрой успеху экспансионистской политики франков способствовали и личные качества трех государей: если ничто не доказывает, что Карл Мартелл, Пипин Короткий и Карл Великий были гениальными и вдохновенными стратегами, то отрицать их незаурядную физическую и моральную силу, истинное военное рвение у нас нет никаких оснований. Кроме того, они умели увлекать за собой людей, использовать собственную клиентелу и знать, которые более или менее охотно или оказывая сопротивление, постепенно втягивались в политическую систему Франкского государства.

Благодаря капитуляриям, мы обладаем более точными сведениями о военной системе Каролингского государства на рубеже VIII-IX вв. и, прежде всего, о наборе войск: каролингский монарх обладал властью приказывать, запрещать и карать, которая называлась бан (bannum), давала ему, в частности, право призывать в армию всех своих подданных, включая жителей только что покоренных областей; практически же поголовный призыв в армию становился необходимым только в случае вражеского вторжения и лишь в той части королевства, которой непосредственно угрожала опасность. Этот всеобщий призыв к оружию (lantweri) предполагал смертную казнь в случае уклонения, если вторжение действительно произошло.

В течение долгого времени формулы призыва на воинскую службу оставались очень нечеткими – несомненно потому, что в случае необходимости на зов откликалось довольно много людей. Но уже с 806 г. формулировки становятся более строгими: проводится различие между простыми свободными людьми, обязательства которых ограничены, и вассалами, подчиненными прямо или косвенно королю, епископами, аббатами, аббатисами, графами и сеньорами, на которых само их положение накладывало очень строгие обязанности. К примеру, постановление 807 г. предписывает, чтобы «все живущие по ту (западную. – Примеч. пер.) сторону Сены несли воинскую службу. В первую очередь в войско должен прибыть тот, кто владеет бенефициями. Затем должен прибыть в войско всякий свободный человек, владеющий пятью мансами. Таким же образом должны поступать и те, кто владеет четырьмя и тремя мансами. Если же будут два человека, каждый из которых владеет двумя мансами, то один из них должен снарядить другого, и пусть наиболее способный прибудет в войско. Что касается людей, которые владеют половиной манса, то пятеро таких людей снаряжают шестого. А те, кто считаются бедными и не имеют ни раба, ни собственной земли, стоящей (лакуна) солида, должны впятером снарядить шестого <...>. И каждому шестому вышеуказанные пятеро безземельных бедняков совместно должны выдать 5 солидов»[56]. Эта система «снаряжающих» (aidants) и «воюющих» (partants), которые, как предусматривалось, могли меняться местами, при всей ее сложности оставалась в силе при Людовике Благочестивом и даже была введена в Италии в годы правления Лотаря I (капитулярий 825 г.).

Отсутствие списков, в которых, согласно акту Людовика Благочестивого от 829 г., по всем графствам должны были перечисляться люди, подлежащие призыву на воинскую службу, делает невозможным точный подсчет количества воинов, которые могли быть мобилизованы. Г. Дельбрюк, Ф. Лот и Ф. Гансхов сошлись во мнении, что даже в зените своего могущества Каролинги могли иметь в распоряжении в лучшем случае только несколько тысяч воинов, при этом наиболее приемлема цифра 5000[57]. Ж. Ф. Вербрюгген был более щедрым: крупная армия могла насчитывать от 2500 до 3000 всадников и примерно от 6000 до 10 000 пехотинцев. Размеры армии допускали ее разделение на несколько корпусов по региональному или этническому признаку, последние могли потом сливаться и сообща выполнять стратегическую задачу[58]. К. Ф. Вернер, рассматривая вопрос в общем виде, показывает недостатки выводов Ф. Лота и настаивает на протяженности земель, обитатели которых призывались в войска Карла Великого[59]. Он предлагает два метода подсчета, которые, хотя и опираются на разные базы данных, дают сходные результаты. Статистическая опись по королевствам (regna), составляющим каролингскую империю, позволяет выдвинуть предположение о существовании не менее 200 дворцов (palatia), 600 фисков (fisci), 500 аббатств (abbates) (200 из них находились в непосредственной зависимости от короля) и 189 городов (civitates) или епископских резиденций, 140 из которых были настоящими крепостями (castra). Итого примерно 1500 населенных пунктов, напрямую зависевших от королевской власти; кроме того, вся Империя включала в себя не меньше 700 областей (pagi), 500 из которых управлялись графами. Естественно, при таких условиях цифра в 5000 всадников слишком занижена. Если предположить, что каждое графство выставляло до 50 всадников, то количество бойцов, собранных со всей Империи, возрастает до 35 000. Можно исходить также из количества прямых вассалов, которые находились в распоряжении Карла Великого: 100 епископов, около 200 аббатов, 500 графов и, по приблизительным подсчетам, около 1000 королевских вассалов (vassi dominici), итого 1800 человек. Если предположить, что каждый из них приводил в королевское войско 20 всадников, набранных среди своих вассалов, то получается 36 000 конных воинов. Заметим, что число 20 не кажется a priori слишком завышенным; к примеру, в правление Людовика Благочестивого аббат Корвейского монастыря использовал для собственных нужд 30 вассалов, освобожденных от службы в королевской армии; во многих графских актах часто встречаются подписи трех десятков вассалов. Таким образом, по мнению К. Ф. Вернера, в 800-840-х гг. империя Каролингов могла выставить порядка 35 000 хорошо экипированных всадников, не считая пехотинцев и вспомогательных отрядов, численность которых, возможно, доходила до 100 000 человек. Часть этих предполагаемых сил действительно использовалась для таких крупномасштабных операций, как поход 796 г. против аваров, во время которого все войска Карла Великого, двигавшиеся несколькими колоннами, вероятно, насчитывали 15-20 тысяч всадников.

Может быть, К. Ф. Вернер чрезмерно завысил эти цифры, но он сделал важный акцент на протяженности территорий, подчиненных Карлу Великому и Людовику Благочестивому. В соответствии с тем, насколько государи были способны, при их методах управления, навязывать свою волю или хотя бы передавать приказы[60] в своих огромных владениях, они могли собирать довольно многочисленные армии, даже если каждая область выставляла лишь скромный отряд, по сравнению с общим количеством юридически военнообязанного населения. Кроме того, выводы К. Ф. Вернера показывают, что, по крайней мере, в начале IX в. ядро каролингской армии формировалось из людей, прочно связанных с сувереном, и эта связь носила либо публичный характер, как в случае с графами, либо личный, – как в случае с вассалами.

Существование четких правил набора в армию наводит на мысль о том, что зачастую власти боялись недобрать бойцов. Конечно же, добровольцев, привлеченных жаждой приключений и добычи, было недостаточно. Не следует забывать, что сохранение воинской повинности преследовало также экономическую и фискальную цели. Ведь уклонение от службы каралось большим штрафом (heribannum); так, например, в 805 г. неявившиеся по призыву в королевское войско, владея движимым имуществом (золото, серебро, доспехи, скот, одежда), оцененным в 6 ливров, должны были заплатить большой штраф в размере 60 солидов; соответственно тот, кто владел имуществом на 3 ливра, платил 30 солидов, и тот, кто владел имуществом на 2 ливра, – 10 солидов[61]. Взимание штрафов и набор в армию часто возлагались на одних и тех же людей, исполнявших обе функции одновременно. Держателей мансов принуждали снабжать войска скотом (carnaticus), в первую очередь овцами, в качестве продовольствия, а также изымали у них волов и повозки (hostilense или hostilium).

Сама по себе важность, которую каролингское законодательство придавало проблемам снабжения войск, указывает на то, что силы, участвовавшие в военных кампаниях, вряд ли были небольшими: в одном капитулярии, датируемом последними годами царствования Карла Великого, каждому графу предписывается сохранять 2/3 лугов в его графстве для нужд войска. В послании аббату Фульраду, написанном, без сомнения, в 806 г., Карл Великий, указав место и дату их встречи, приказывает адресату запастись повозками, нагруженными различными инструментами, провиантом на три месяца, оружием и одеждой на полгода. Что касается королевских доменов, то они должны были поставлять повозки стандартного размера, обтянутые кожей, которые можно было переправлять через реки.

Долгое время каролингские войска вели по преимуществу наступательные кампании, время начала которых, а иногда и длительность могли определяться заблаговременно. Тем не менее, власти стремились ускорить процесс мобилизации. По крайней мере с 790 г. она происходила в два этапа: сначала местные власти (графы, епископы, аббаты и аббатисы, крупные королевские вассалы) получали от государевых посланцев (missi) приказ о боевой готовности; и в таком случае они могли составить список «воюющих» и «снаряжающих», перепроверить имеющееся снаряжение, запастись провизией; когда наконец приходил приказ присоединиться к королевской армии, все было готово для немедленного выступления, которое, согласно одному из актов Людовика Благочестивого, следовало начать в течение 12 часов.

Помимо воинов палатинов, подчиненных непосредственно королю, в армию входили отряды из различных крупных областей или королевств, на которые была разделена Империя. Так, по свидетельству «Анналов Франкского королевства», в армии, которую Карл Великий повел на Сарагосу в 778 г., находились уроженцы Бургундии, Нейстрии, Баварии, Прованса, Септимании и даже отряд лангобардов. Такие большие армии, сформированные одновременно по этническому и административному принципу, включали в себя целый ряд более или менее самостоятельных подразделений.

Существовали и иные формы военной деятельности, предполагавшие участие других людей. Это прежде всего – принудительные работы по ремонту и постройке крепостей в пограничных зонах (marcae). Защита крепостей возлагалась либо на местное население (warda, wacta), либо на профессиональных воинов. Последние иногда образовывали настоящие военные колонии и составляли костяк тех небольших ударных групп, выполнявших отдельные, четко определенные задания, которые в источниках называются scarae (от нем. Schar – военный отряд), их члены назывались excariti или scariti homines.

При всей их ограниченности, военные успехи франков на протяжении всего VIII в. никоим образом не предвещали поражений следующего столетия. По правде сказать, в период правления Людовика Благочестивого (814-840 гг.) защита границ Империи была более или менее налажена; предпринимались попытки захватить Бретань; удалось удержать датскую границу (limes danicus). Нашествия болгар в 827 и 829 гг., так же как и проникновение сарацин в Испанскую марку (826-827 гг.) и постепенное отторжение Корсики, Сардинии и Балеарских островов, не имели серьезных последствий. Трудно определить, почему Франкская держава тогда устояла, благодаря ли своему престижу, все еще эффективной системе обороны, или слабой внешней агрессии.

Однако с 840-х гг. сарацинские пираты усилили натиск на Средиземноморье, Апеннинский полуостров подвергся нападению со всех сторон и прибрежные города оказались под властью мусульман (иногда на долгое время).

Но самой серьезной опасностью, угрожавшей Империи, были викинги. За первые двадцать лет правления Карла Лысого норманны добились значительных военных успехов и собрали самую богатую добычу. Впоследствии, когда франки смогли организовать сопротивление, норманны изменили тактику и, кроме того, цель своих вторжений: беспорядочные грабежи сменились продуманной эксплуатацией побежденного населения, а потом и постоянным поселением на территории, которая была признана их владением; именно так с 878 г. развивались события на северо-востоке Англии (будущая «область датского права» – Danelaw) и с 911 г. – в области Ко, графствах Руана, Эвре и Лизье, которые Карл Простоватый оставил Роллону. После этого первая волна скандинавской экспансии схлынула, и приблизительно на полвека наступило относительное спокойствие.

Не стоит искать причину побед норманнов в их численном превосходстве: отряды викингов, состоявшие обычно из нескольких сотен бойцов, были вооружены не лучше, чем франки, в частности, они нередко пользовались мечами каролингских земель; правда, их собственная большая двуручная датская секира была чрезвычайно эффективна в массовом рукопашном бою. По свидетельству Аббона[62], готовясь к осадной войне, норманны ограничились тем, что с помощью перебежчиков скопировали осадные орудия своих противников. Зато их главным козырем была необычайная мобильность: используя то корабли, «основной инструмент викингского империализма»[63], то коней, захваченных у врага, норманны вели смешанные боевые действия, одновременно на суше и на воде, и им легко удавалось застигнуть противника врасплох, причем сами никогда не попадали в западню. Впоследствии норманны несколько утратили способность к быстрому перемещению: превратившись в «полуоседлых флибустьеров»[64], они стали возводить укрепленные лагеря с валами и бревенчатыми частоколами, подобные тем, что сооружались в Скандинавии, и использовали их для хранения провизии, оружия и награбленного добра. Наконец, эти дьявольские язычники и святотатцы были выходцами из чисто военного общества, где каждый с отрочества до самой смерти не расставался с оружием. Современники считали их способными на любую жестокость, коварство или дерзость.

В первый период норманнских набегов, приблизительно в 840-865 гг., франки, явно растерявшиеся, сопротивлялись очень слабо. Многие епископы и графы спасались бегством, бросая население на произвол судьбы. Все, как могли, уклонялись от участия в долгой и невыгодной войне и предпочитали дать себе отсрочку, выплачивая большие компенсации. Даже хорошо укрепленные города не умели обороняться. Короче говоря, царил полный хаос, с которым Карл Лысый при всем желании ничего не мог поделать. Позднее удалось организовать сопротивление в отдельных областях, конечно, слишком пассивное, но сравнительно эффективное. На территориях от бассейна Луары до Рейна по инициативе короля или других лиц начинаются повсеместное строительство укрепленных мостов (таких, как в Питре на Сене), крепостей и замков, реставрация городских стен и подготовка монастырей к обороне. Хроники приводят даже несколько примеров участия в борьбе простолюдинов.

Однако нельзя утверждать, что достигнутые результаты были связаны с усилиями франков, а не с некоторым ослаблением агрессии викингов. Когда викинги снова вторглись в Империю в 879-887 гг., франки сопротивлялись немногим лучше, чем прежде, часто ограничивались выплатой дани в обмен на их уход. Если норманны смогли осесть в Галлии навсегда, то сарацины, столкнувшиеся с активным противодействием Лотаря I (846 г.) и Людовика II (поход на Беневент в 866 г., возвращение Бари в 871 г.), упорным сопротивлением местного населения и методичными контратаками византийцев (начиная с 885 г.), недолго смогли удерживать лишь небольшие плацдармы в Италии.

В конечном счете успехи норманнов следует объяснять главным образом отсутствием всякого «братства и согласия» между потомками Людовика Благочестивого, стремительным упадком центральной власти, вследствие чего правители, особенно западной области Франкского государства (Francia occidentalis), а также и центральной области Франкского государства (Francia media), оказавшись под давлением знати (proceres), одновременно лишились большей части войска и средств. Конечно, Карл Лысый мог повторять в своих капитуляриях распоряжения славных предков, но боевые действия были только ширмой, прикрывавшей жалкие остатки былого могущества.

### ГЛАВА II. ЭПОХА ФЕОДАЛИЗМА (начало X – середина XII в.)

Смерть Людовика Благочестивого в 840 г. ознаменовала решительный поворот в истории Каролингской империи: ее прежние территориальные границы никогда больше не восстанавливались надолго; однако правил по-прежнему император, причем его авторитет вызывал зависть, а различными частями Империи все еще управляли короли из династии Каролингов. В правление Карла Толстого на миг могло показаться, что все наследие Каролингов вновь и надолго попало в руки одного человека. Однако это была только иллюзия, которую рассеяли события 887-888 гг. Они свидетельствовали об окончательном крушении каролингской мечты. В новых политических условиях военные действия в Западной Европе принимают иной облик.

#### 1. ОБЩИЕ ЧЕРТЫ

В результате сражения при Лехфельде в 955 г. угроза со стороны венгров была устранена, завершились последние набеги викингов и сарацин (начало XI в.), и Западу, вышедшему из состояния обороны, удалось в течение нескольких поколений существенно расширить сферу своего влияния. После христианизации Польши, Венгрии и скандинавских королевств, господство латинского христианства распространилось на север и восток; удалось оттеснить и ислам: в Испании – благодаря Реконкисте, в Средиземноморье – после захвата Сицилии и основания латинских государств на Ближнем Востоке. В то же время, в результате как военного, так и экономического и демографического подъема, за Эльбой складывалось новое германское государство. В столкновениях со своими врагами, соседями или соперниками, воины Запада добивались все новых успехов.

Эта экспансия тем более примечательна, что она произошла в эпоху ярко выраженной раздробленности власти. Несомненно, в Х-ХП вв. существовали и появлялись большие государства, сравнительно сплоченные, как королевство Англия, нормандское королевство в Южной Италии, Кастилия, но Франция, как и Империя, несмотря на сохранение старых политических институтов, была разделена на многочисленные герцогства, маркграфства, графства, баронства или простые сеньории, которые представляли собой политические образования, пользующиеся определенной самостоятельностью и даже неким подобием суверенитета. Для того явления, которое называется феодализмом, раздробленность характерна даже больше, чем личные связи, ритуалы оммажа и вассальной зависимости. Каждое из десятков и сотен больших и малых княжеств стало центром независимой военной системы, обладавшей, помимо особых средств нападения и защиты, правом и полномочием объявлять войну, вести ее и заключать мир. Отсюда и обилие зачастую незначительных стычек, осад, грабежей, поджогов, схваток и сражений, повествование о которых – повседневный хлеб тогдашних анналистов и хронистов. Преобладали мелкие войны, хотя случались и крупные походы[65], в которых участвовали армии и целые народы и королевства, даже весь западнохристианский мир.

В эпоху феодализма почти повсюду основную роль стал играть тяжеловооруженный всадник с копьем и мечом, защищенный коническим шлемом и кольчугой. В «Истории Франции» Рихера, написанной в самом конце X в., мы обнаруживаем выражение «воины и пехотинцы» (milites peditesque), которое подтверждает, что воин (miles), солдат по преимуществу, был конным бойцом. Тот же автор не делает различия между сословием всадников (ordo equestris) и сословием воинов (ordo militarise). Монополизировав военное дело и воинский престиж, воины (milites) стали не только профессиональными военными, но и господствующим сословием в обществе. Однако даже если они составляли, вслед за собственно знатью (nobiles), настоящую аристократическую группу, их среда оставалась сравнительно открытой и в нее мог попасть всякий, кто независимо от своего происхождения и состояния был способен проявить воинские качества.

В то же время низшие слои общества более или менее регулярно были лишены права участвовать в военных действиях или же играли в этой сфере лишь роль, несомненно, полезных и необходимых, но презираемых вспомогательных войск. С этого времени крестьян стали называть невоинственной, или безоружной, чернью (imbelle, inerme vulgus), в отличие от военной элиты (pugnatores). Поскольку в большей части Западной Европы города были редкими, бедными, чуждыми окружающему их сельскому миру, то ополчение, которое составляли их жители, едва ли было способно обеспечивать самооборону под защитой крепостных стен и не особенно вмешивалось в боевые действия.

Впрочем, города были далеко не единственными укрепленными центрами. В это время действительно появляется много замков, представлявших собой примитивные постройки, во многих областях чаще из дерева, чем из камня, возведенные на искусственных холмах или природных скалах и защищенных рвом и палисадом. Эти крепости, служившие жильем и средством защиты, были также центрами той нервной системы, которая позволяла контролировать – в политическом и военном отношении и эксплуатировать – в хозяйственном отношении – сельские местности. Там размещались (во всяком случае, могли размещаться) отряды воинов.

Почти везде деньги были редкостью; правители и магнаты обладали ограниченными, постоянно иссякающими денежными ресурсами; служба воинов оплачивалась по преимуществу пожалованием земель, фактически в наследственное владение, в обмен на некоторые обязательства военного характера. Безусловно, наем солдат за плату полностью не исчез, но оставался второстепенным, побочным явлением, во всяком случае менее важным, чем содержание гарнизона замка за счет богатого магната, сеньора.

Наконец, действия и образ мышления воинов находились под более или менее сильным влиянием Церкви, которая предлагала или предписывала новый идеал христианского воина: стремилась то прославлять военные добродетели, когда он сражался против неверных, то, наоборот, ограничивать и облагораживать их, когда речь шла о междоусобной борьбе.

Это общая картина; но у каждой страны имелись особенности, которые заслуживают отдельного анализа.

#### 2. СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

Св. Бернар писал о Священной Римской империи: «Ваша земля изобилует доблестными мужами; известно, что она населена могучими юношами; весь мир вас превозносит, и молва о вашей отваге обошла всю землю»[66].

Со времени создания самого могущественного государства Запада – Священной Римской империи – наиболее многочисленными и грозными военными силами могли похвалиться римские императоры и германские короли Саксонской, позже Салической династии. Правда, их задача была весьма сложной: они одновременно должны были: сражаться в Германии в гражданских войнах (bella civilia) против владетельных князей, стремившихся освободиться от центральной власти или потеснить ее, отражать набеги датчан, покорять заэльбские славянские племена вендов и лужичей, распространять свое влияние на Польское и Венгерское королевства, а также на Чешское княжество, защищать или расширять границы Империи на западе и, наконец, подчинить германской власти Итальянское королевство. В этом смысле Отгоны и императоры Салической династии, которые защищали, поддерживали мир или расширяли обширную территорию, а также почти ежегодно проводили военные походы в том или ином направлении, являются преемниками Каролингов. К тому же многие немецкие государи, такие, как Отгон Великий, Генрих II, Конрад II и Генрих IV, были прославленными военачальниками.

К числу их исключительно важных военных успехов нужно отнести победу, одержанную над венграми, или мадьярами. Этот народ, родственный гуннам, аварам и протоболгарам, обосновался в конце VIII в. в низовье Дуная, в местностях, которые позже станут областями Бессарабии, Молдавии и Валахии. Несомненно, сами венгры были вынуждены тронуться в путь под натиском других народов, прежде всего печенегов. Византийский император Лев VI (886-912 гг.) использовал венгров в борьбе против болгар; но когда последние объединились с печенегами, венгры были вынуждены продолжить свое движение на запад и пересечь Карпаты (895 г.). Они вышли на Паннонскую равнину, изгоняя или подчиняя населяющие ее малочисленные народности. С этого замечательного плацдарма и началась серия набегов на Запад. В период с 899 по 955 г. насчитывается 33 набега. Подверглись нападению Франция и Италия, сильно пострадала Германия.

Венгры создали своеобразную «военную республику»[67], объединившую несколько племен. Политические права имели только мужчины, умевшие пользоваться оружием. Каждое племя избирало себе вождя (венг. hadnagy; лат. dux) из одной и той же семьи. В свою очередь вожди выбирали князя (princeps), из родаАрпадов (в период набегов). Народное собрание у венгров созывалось для решения важных вопросов, например о военном походе. Венгерские всадники, вооруженные мечом, копьем и луком, были только слабо защищены неким подобием войлочной куртки. Их боевой клич (hui, hui, о котором рассказывает Лиутпранд[68]) часто вызывал панику. Венгров считали ужасными уродами. Еще в XII в. епископ Бамберга, Отгон Фрейзингенский, проезжавший через Венгрию на пути в Святую землю, писал: «Нужно восхищаться терпением Господа, отдавшего столь приятную землю не скажу людям, но неким чудовищам в человеческом облике»[69]. Подозревали, что венгры пьют кровь своих врагов. Их тактика была такой же, что и у степных народов: внезапная атака, сопровождаемая ливнем стрел, затем притворное бегство с целью спровоцировать противника на преследование; и когда последние ломали свой строй, венгры разворачивались и набрасывались на них. Свои лагеря они окружали для защиты повозками. Когда венгры оказывались в сложном положении, они отказывались от битвы. В течение долгого времени у них не было осадных машин; им также крайне редко удавалось захватывать замки и укрепленные города. Венгры либо ограничивались тем, что сжигали предместья, либо устраивали более или менее плотную блокаду. На Западе восхищались их сплоченностью в битве: они всеми силами старались вернуть пленников и сжигали тела своих товарищей, погибших в сражении, с тем чтобы доставить их прах на родину.

«Хроника венгров» (Chronica Hungarorum) так представляет их силы: «Они разделились на семь армий, каждая из которых имела собственного военачальника, и выбрали сотников и десятников на обычный манер; в каждой армии было 30 857 бойцов <...>, т. е. всего 216 000 человек из 108 племен, притом что каждое племя выставляло 2000 воинов»[70]. Цифры фантастические, но они, во всяком случае, дают представление о численности подлежащих мобилизации венгров, бравшихся за оружие для защиты родных мест. Впрочем, было высказано мнение, что набеги венгров были делом аристократического меньшинства, – делом, которое превратилось для них в стиль жизни; это меньшинство сильно отличалось от народных масс, довольно быстро ставших оседлыми и мирными крестьянами[71].

Сложно увидеть в нападениях венгров серьезный политический замысел; в отличие от норманнов и сарацин, они даже не стремились надолго закрепиться в регионе, городе или крепости. Правда, если венгры покидали свои земли по обыкновению в первые дни весны, чтобы вернуться обратно с добычей к концу осени, то порой им случалось зимовать на христианской территории, как это произошло в 937-938 гг.

Вместе с тем венгры умели извлекать выгоду из обстоятельств. Иногда они были довольно хорошо осведомлены о положении стран, на которые собирались напасть. По словам Льва VI: «Они с наибольшей заботой выбирают удобный момент». А Лиутпранд указывает, что великому нашествию 899-900 гг. предшествовала фаза разведки. Планам венгров явно благоприятствовали несовершеннолетие правителя, регентство, гражданская война, и им случалось получать поддержку внутри страны. Однако главным козырем венгров была внезапность нападения. Их вторжения не имели каких-либо политических или военных причин. Внезапно появляясь, неуловимые маленькие отряды, «эти похотливые гадюки», как их называет составитель «Chronicon Ebes pengense», при первой возможности брали под контроль дороги и перевалы и не давали властям времени подготовиться, выработать какой-либо план зашиты.

Как и во времена норманнов, реакция Запада запаздывала. Население регионов, которым грозило нападение, предпочитало укрываться в городах и замках или даже прятаться в лесах и на болотах. Пытались также заплатить венграм за уход. Удавалось достигнуть перемирий, иногда длительных. В конце концов в Германии поняли, что захватчики уязвимы. Более высокое положение заняли духовные вожди: аббат Фульды – в 915 г., аббат Санкт-Галленского монастыря – в 926 г. Во времена правления Конрада I (911-918 гг.) немецкие герцоги и графы тоже доказали свою решимость. Наследник Конрада Генрих I Птицелов (919-936 гг.) сначала согласился платить дань, но затем коренным образом реорганизовал военную систему, увеличив количество городов и обеспечив им защиту[72]. «Он отобрал каждого девятого из числа военных поселенцев и поселил их в городах, с тем чтобы каждый выстроил за остальных своих сотоварищей по восемь домов, собирал и сохранял третью часть всего урожая, а остальные восемь чтобы сеяли и собирали урожай для девятого и сохраняли его в своих определенных местах»[73]. Король также обратился с призывом к саксонскому крестьянству, которое имело определенный военный опыт, полученный в столкновениях со славянами, и даже к бандитам, преступникам – последних он использовал как наемников и поселил в предместье Мерзебурга (legio Mesaburiorum). Одержав несколько побед над славянами, Генрих I решил, что отныне располагает армией, достаточно привычной к конным сражениям; ядро ее составляли вооруженные всадники (milites armati), о которых упоминает Видукинд Корвейский. С согласия магнатов он отказался платить венграм за мир. Позднейшая легенда даже допускает, что вместо требуемой дани король послал им собаку, у которой приказал отрубить уши и хвост. Ответ не заставил себя ждать: венгры захватили Саксонию; Генрих I Птицелов отважился выступить против них и одержал победу (сражение при Альштедте 15 марта 933 г.).

В 955 г. сыну Генриха I, Отгону Великому, предстояло закрепить этот успех. Вступив в Швабию, венгры осадили Аугсбург (8 августа). Город был окружен каменной стеной, но невысокой и без башен. В то время как рыцари епископа вышли из города, чтобы сдержать первый натиск, население лихорадочно укрепляло городские стены. На следующий день подошли венгры с осадными машинами. Узнав о подходе Отгона и его отрядов из швабов, чехов, саксонцев, франконцев и баварцев, они прервали свои маневры, чтобы дождаться противника. Согласно обычаю, 9 августа немецкие воины постились. Утром следующего дня у Лехфельда они поклялись друг другу в мире и взаимной помощи. Армия Отгона включала в себя 8 отрядов кавалерии (legiones). После первой неудачной стычки Отгон развернул свои войска в боевой порядок (acies). Лобовая атака тяжелой кавалерии немцев обратила венгров в бегство, большинство из них не имели ни щитов, ни шлемов, ни кольчуг. Преследование было успешным. Чтобы надолго ослабить своих врагов, Оттон приказал казнить их пленных вождей. Расчет оказался верным: судя по анналам Германского королевства, только в 1030 г. государь вновь повел большую армию против венгров[74].

Итальянский поход (expeditio italica), который называют также «походом за Альпы» (expeditio ultra Alpes, trans Alpes) и начиная с 1135 г. «римским походом» (expeditio romana), был другой важной военной акцией. Конечно, он включал в себя не только воинский аспект. Главной целью германского короля, когда он по восшествии на престол переходил через Альпы, было венчаться короной лангобардских королей и добиться от папы императорского венца. Став правителем Италии, Оттон должен был управлять, администрировать, вести переговоры. Но одного присутствия довольно часто было недостаточно для того, чтобы сразу подчинить мятежников или непокорных; поэтому приходилось применять силу и против них, и против других врагов – византийцев и норманнов. Во всяком случае, в течение своего похода, часто затягивавшегося на несколько лет, императорский двор выглядел как военный лагерь, где жили германские князья и рыцари, всегда готовые к бою. С момента вступления на престол Отгона Великого в 936 г. до смерти Лотаря Суплинбургского в 1137 г. было совершено двадцать итальянских походов, не считая почти одиночного путешествия Генриха IV в 1076-1077 гг., известного по эпизоду в Каноссе. Обычно войска, сбор которых происходил в Аугсбурге или Регенсбурге, проходили через перевал Бреннер, реже – через перевалы Сен-Готард и Мон-Сени. В большинстве случаев переход через Альпы начинался в августе или сентябре, но иногда – в начале весны и даже в ноябре, декабре или феврале. Перейдя Бреннер, армия собиралась на Ронкальской равнине, где проводился подсчет численного состава. «Обычай франкских и германских королей на самом деле таков: каждый раз, когда они с рыцарством переходили Альпы, чтобы взять корону Римской империи, они останавливались на вышеупомянутой равнине. Там рыцари подвешивали щит на деревянный шест, и придворный герольд призывал вассалов нести караульную службу около короля в следующую ночь. Князья с их свитой с помощью герольдов вызывали своих вассалов. На следующий день имя того, кто накануне отсутствовал, вновь оглашалось в присутствии короля, князей и магнатов, и всех вассалов, оставшихся дома без согласия своих сеньоров, лишали их фьефов»[75]. Возвращение часто происходило в теплое время года, с мая по сентябрь, но могло иметь место и в середине зимы.

Чтобы собрать войска, необходимые для защиты страны, итальянских походов, борьбы с народами, жившими на восточной границе, германский король обычно прибегал к праву бана. Оно было юридической основой «декрета короля», или «эдикта короля», с которым тот мог обратиться ко всему населению в случае крайней опасности. В этом случае речь шла о «зове отечества» (clamor patriae). Сопротивлявшимся, которых рассматривали как военных дезертиров (desertores militiae), грозило жестокое наказание, хотя, по крайней мере с конца XI в., во всей Германии был провозглашен общий мир. Нередко принимали участие и крестьяне, иногда в коннице, но чаще в пехоте. Один австрийский маркграф созвал против Чехии всех – вплоть до волопасов и свинопасов. В Саксонии против Генриха IV восстали народные массы, «более привычные к сельскому труду, чем к конным сражениям», замечает с характерным презрением Ламберт Герсфельдский[76]. В некоторых областях, например, во Фрисландии, а особенно к северу от Эльбы, не существовало четкого различия между свободным крестьянством, держателями аллодов и рыцарским сословием (Ritterstand). Иногда армии пополнялись за счет купцов и горожан.

В зависимости от обстоятельств эти вспомогательные отряды были то полезными, то обременительными. Фактически же главную силу королевской армии составляла прежде всего тяжеловооруженная кавалерия: избранные воины (milites electi), вооруженные всадники (milites armati) и кольчужные воины (milites loricati), – к которой присоединялись части, экипированные гораздо хуже; они известны нам под разными наименованиями: щитоносцы (clipeati milites), оруженосцы (scutiferi, scutarii, armigeri). Все эти формирования составляли «войсковой щит» (нем. Heerschild) отдельной области, князя или аббатства.

У короля был свой «войсковой щит» – придворные отряды, находившиеся в его прямом подчинении (palatini milites, privati milites). К королю присоединялись светские и духовные князья (князья, герцоги, графы, аббаты и епископы). Ни один поход не мог быть успешным без содействия или преданности этих магнатов. Если же они нарушали присягу и не являлись на зов, то королю не хватало войск для организации похода. Так произошло в 1124 г. во время вторжения во Францию Генриха V: «Он не привел с собой много людей, ибо немцы неохотно сражаются против иноземных народов»[77]. Каждый магнат приводил отряд, численность которого определялась приблизительно (согласно обычаю). Например, Польша и Чехия должны были выставить по крайней мере 300 рыцарей для участия в римском походе. В целом военная служба в Италии была менее обременительной: так, договор феодального типа, заключенный между архиепископом Трирским и графом Ар-лона, предусматривал, что последний должен выставить 40 щитоносцев (scutati) по эту сторону Альп и 20 – за Альпы.

Ценные сведения предоставляет нам уникальный для того времени документ: «Indiculus loricatorum» – список тяжеловооруженных всадников, созванных в 981 г. Оттоном II для итальянского похода. За год до этого император уже сформировал одну армию, которая к этому времени сражалась с сарацинами в Южной Италии. На этот раз речь шла о новом наборе, от которого освобождались, в частности, саксонские войска – либо потому, что они уже находились в Италии, либо потому, что их оставили на месте для зашиты Германии от славян. Документ содержит 47 имен светских лиц, епископов и аббатов, каждый из которых должен был прислать (mittere) или привести (ducere) определенное количество кольчужных воинов: например, Эркен-бальд, епископ Страсбургский, был обязан прислать 100 человек, аббат Мюрбаха – 2 0, граф Ансфред – 10. Общее число тяжеловооруженных всадников достигло примерно 2080. Если произвести экстраполяцию этих данных, можно предположить, что епископства к северу от Альп, зависимые от императора, должны были выставить 1822 тяжеловооруженных всадника, а королевские аббатства – 1200 всадников. Можно предположить, что силы, выставленные светскими лицами, были в два раза больше. Помимо придворных воинов (milites aulici) Отгона II, ядро которых составляла его личная охрана славянского происхождения, они включали в себя отряды герцогов, маркграфов (последних было особенно много в Саксонии и Баварии, где они занимали высокое положение), пагов (pagi), королевств; наконец, прямых королевских вассалов, не имевших титулов герцогов, маркграфов и графов. В итоге общая численность кольчужных воинов достигла 6000, из которых 1400 прибыли из Баварии, 900 – из Аламаннии, 1100 – из Лотарингии, 800 – из Франконии и, по крайней мере, 1500 – из Саксонии. Одновременно Оттон II мог располагать силами Итальянского королевства (regnum Italiae), которые обычно использовались в самой Италии, а также, хотя и реже, за Альпами – против Франции, Чехии и Венгрии. В списке 981 г. не названы беневентские князья – в данном случае они поддержки не оказали. Все это позволяет утверждать, что причина поражения Отгона II 13 июля 982 г. у мыса Колонна заключалась вовсе не в малочисленности войск. Источники единодушно подчеркивают значительность императорских потерь. Примечательно, что Оттон не признал себя побежденным и довольно быстро подготовил реванш: это свидетельствует о том, что воинские ресурсы, находящиеся в его власти, позволяли ему восполнять потери[78].

Некоторые из кольчужных воинов несли государственную службу франкского типа, другие служили ради бенефиция (beneficia), который получали в качестве платы за ратные труды (labor militaris); многие принадлежали к категории несвободных, и их называли министериалами (лат. ministeriales; фр. chevaliers-serfs; нем. Dienstleute). Они встречаются со времени правления Конрада II. По своему правовому статусу министериалы полностью зависели от магнатов, на службе у которых они состояли прежде всего в качестве воинов. Сеньор жаловал им земли, но часто случалось, что их содержали в доме как привилегированных слуг.

В одном документе, касающемся министериалов архиепископа Кельнского, уточняются условия их службы: если земле архиепископа что-либо угрожало, все министериалы, независимо от того, владели они леном или нет, должны были следовать за своим господином в границах его владений, чтобы защищать их с оружием в руках; за пределами этих владений они уже не были обязаны что-либо предпринимать, кроме как по собственной воле или за вознаграждение, выплачиваемое архиепископом. Министериалы должны были также сопровождать архиепископа на коронацию императора за Альпы, эта служба относилась прежде всего к министериалам, получившим от архиепископа лен, доходы от которого достигали 5 марок. Их сеньор обязывался предоставить каждому из них 10 марок и 40 локтей сукна для экипировки, а также вьючное животное с упряжью, два дорожных мешка, 4 подковы и 24 подковных гвоздя из расчета на двух министериалов. Более того, как только они достигали Альп, архиепископ должен был выплачивать каждому министериалу по марке в месяц на протяжении всей поездки. Предусматривался сложный ритуал на случай, если эта сумма не будет регулярно выплачиваться: потерпевший министериал обретал свободу. Министериалы, получавшие менее 5 марок, могли при желании остаться дома, выплатив отступное (лат. herstura; нем. Heersteuer), равное половине дохода с их лена. В любом случае архиепископ должен был объявить о походе по меньшей мере за год и один день до выступления[79].

Хотя лен все больше и больше становился основой военной службы, ни король, ни магнаты не имели права требовать от своих свободных или несвободных вассалов бесплатной и бессрочной службы[80]. Тем или иным образом им нужно было платить, и есть даже несколько примеров использования настоящих наемников (solidarii, stipendarii milites, conducti milites)[81]. Подобная практика была особенно распространена в западных областях Империи и в Италии.

В конце XI в. один итальянец, Бенцоне из Альбы, даже убеждал Генриха IV заменить феодальную службу налогом, который позволил бы ему набирать наемников. Подобный совет английский король Генрих I дал своему зятю Генриху V после неудачного похода против Франции в 1124 г.

Традиция обязывала короля лично руководить любым важным походом. Возраст здесь не имел значения: Оттону III исполнилось 11 лет, когда он повел свою армию против саксонцев (991 г.), а Генрих IV в 13 лет участвовал в войне с венграми (1063 г.). Однако иногда происходила передача командования; по каролингскому обычаю король доверял свою власть одновременно двум лицам: мирянину – герцогу и священнику – епископу.

Даже если структура армии была вполне феодальной, то крупные формирования, входившие в ее состав, создавались на территориальной или даже этнической основе: в каждом королевстве (regnum) формировался свой отряд под командованием герцога. Наконец, важный элемент военного механизма представляли собой замки, вверенные попечению комендантов (Burgmannen, или castellorum custodes), крепости охраняли границы от датчан, славян и венгров. Немецкий термин Burgward, которым их обозначали, относился не только к самому замку, но и ко всей подконтрольной ему округе.

В Итальянском королевстве (regnum Langobardorum, regnum italicum) нашествие лангобардов, а затем каролингское завоевание почти полностью разрушили римские политические традиции. В IX в. власть монарха была представлена там графами франкского происхождения. Граф назначался в каждые епархию и город. В самых опасных регионах графства объединялись в более крупные военные округа – марки, управлявшиеся маркграфом. Когда династия Каролингов прекратила свое существование, графы, по-прежнему оставаясь государственными чиновниками, стали также вассалами короля Италии.

Воспользовавшись смутами, которые потрясли королевство главным образом с 888 по 915 г., графы и маркграфы сумели сделать свои должности не только пожизненными, но и наследственными. Более того, согласно правилам наследования феода в лангобарде ком праве, после смерти владельца феод делился по числу наследников. В первой половине X в. известны, например, два маркграфа Ивреи, а в 1014 г. титул маркграфа Лигурии носили три или четыре человека. В результате – все большая раздробленность, скорее земельная, чем политическая. Она была причиной бесконечных военных столкновений и насилия, и наряду с венгерской угрозой и ослаблением королевской власти, способствовала сложному процессу, который итальянские историки называют строительством системы крепостей (incastellamento). Некоторые из этих замков были построены королем, другие – графами и маркграфами на территории их «должностных феодов» и крупными аллодистами; чтобы защитить города, более многочисленные, чем на Западе, король доверил епископам опеку (tuitio) над населением, т. е. дал им графскую власть. В течение X в. епископы постепенно заняли свое место в феодальной системе; некоторые епископства стали даже настоящими сеньориями, например, три истрийских епископства (Триест, Пола и Паренцо) и Аквилейская патриархия, особо подверженные внешним угрозам. Эта «феодализация» высшего духовенства еще более усилилась в годы правления императоров Саксонской династии, которые выбирали епископов среди верных им людей и опирались на них в борьбе против светской аристократии, гораздо более независимой и укрепившейся на своих землях. Оттон I доверил графскую власть над городом и его окрестностями на 3-4 мили епископам Пармы, Асти и Реджо Эмилии; Оттон II поступил так же с епископами Лоди, Аквы и Тортоны; Оттон III продолжал ту же политику в отношении епископов Пьяченцы, Кенеды, Равенны и Брешии.

К 1000 г. ситуацию можно схематически представить следующим образом: маркграфы и графы владели лишь небольшим количеством городов – Миланом, Павией, Турином, Мантуей, Вероной и Тревизо. В других местах они были вытеснены из городских центров и их ближайших окрестностей епископами. Большую часть времени маркграфы и графы проводили в сельских скальных крепостях (rocca) или замках (castello), в окружении дружины (masnata) воинов, которым впоследствии начали жаловать феоды. Кроме того, графы и маркграфы могли рассчитывать на ополчение местных жителей (pedites, homines, habitatores), чьей обязанностью была защита родины (defensio patriae) в границах их области. Властителями городов были епископы, которых короли-императоры возводили в сан, вручая посох и кольцо. У них было свое военное и административное окружение, прежде всего их непосредственные вассалы (primi milites, или milites majores), среди которых находились поверенные, видамы, «капитаны народа» или капитаны привратной стражи; затем младшие вассалы (secundi milites, или milites minores), которые являлись вассалами второй ступени (vavassores) по отношению к епископу и вассалами третьей ступени (vavassini) по отношению к королю Италии. Если граф мог воспользоваться помощью местного ополчения, то епископ, в случае необходимости, мог призвать на защиту города всех горожан. Именно так поступил в начале XI в. архиепископ Милана Ариберт, созвав «всех обитателей прихода св. Амвросия... от мужиков до воинов, от бедного до богатого»[82].

Теоретически король Италии мог располагать всеми этими силами, которые формально составляли воинство королевства (militia regni). Практически же помощь, которую он получал от светских и духовных феодалов, была очень ненадежной и зависела от постоянно изменявшихся политических обстоятельств.

#### 3. ФРАНЦУЗСКОЕ КОРОЛЕВСТВО

В отличие от германского государства, Франция эпохи феодализма была гораздо лучше защищена от внешней угрозы в силу своего географического положения. В целом у нее было гораздо меньше сухопутных границ. Там не было ничего похожего на те военные округа, или марки, которые составляли периферию Империи: с севера на юг марка Биллунгов, Северная саксонская марка, Лужицкая, Мейсенская марки, Восточная марка (будущая Австрия), марки Штирия, Каринтия и Крайна; там не происходило ничего, подобного великим итальянским походам. Другими словами, к западу от Мааса, Соны и Роны воинские силы активно развивались в замкнутом пространстве, хотя в некоторых крупных экспедициях, таких как завоевание Англии, крестовые походы, Реконкиста, участие «французов» было решающим.

Несмотря на то, что вплоть до царствования Филиппа Августа (1180-1223 гг.) капетингские короли были вынуждены придерживаться ограниченной политики, добрую часть своего правления им приходилось сражаться. Об этом свидетельствуют военные анналы времен Людовика VI Толстого (1108-1137 гг.). Еще при жизни своего отца Филиппа I (1060-1108 гг.) Людовик проявил себя главным образом в военной сфере, поскольку он был предводителем армии (dux exercitus) и «защитником королевства» (defensor regni). Людовику исполнилось 16 лет, когда он впервые принял участие в военных действиях 1097 г. во время конфликта с Вильгельмом Рыжим, королем Англии и герцогом Нормандии. В 1098 г. Людовик осуществляет многочисленные набеги на Берри, Овернь, Бургундию и Понтье. В 1101 и 1102 гг. он осаждает Монморанси и в ходе кампании против Дре де Муши сжигает его замок. В том же 1102 г., собрав свои силы в Реймсе, он два месяца подряд сражается с Эблем II, графом де Руси. В 1103 г. театр военных действий перемещается: Людовик захватывает донжон Мен-сюр-Луар и сжигает церковь по соседству, затем успешно обороняет замок Монтегю на Эне. После перерыва он организует поход против Монлери (1105 г.), захватывает Гурней в 1107 г., но терпит неудачи под Шеврезом, Монлери и Бретанку-ром. В 1108 г. Людовик совершает поход в Берри, чтобы прекратить грабежи Гумбо, сеньора Сен-Севера. После восшествия на престол, 3 августа, он вынуждает к капитуляции город Ла Ферте-Але.

После этого война принимает новый размах: речь идет о конфликте не с простыми сеньорами, а с королем Англии Генрихом I. В 1109 г. Капетинг собрал королевское войско, куда вошли отряды Роберта II, графа Фландрии, Тибо IV, графа Блуа, Гийома II, графа Невера, Гуго II, герцога Бургундии, а также отряды многих архиепископов и епископов. Разграбив земли Роберта III, графа Мелана, армия Людовика VI встретилась с войсками его главного соперника при Планше, около Нофль-Сен-Мартен. Король Франции послал вызов Генриху I, предложив ему поединок, от которого тот отказался. Но через день англо-нормандцы потерпели поражение в стычке около ворот Жизора. В конце 1109 г. был захвачен Мант, на следующий год пал Мелан. Борьба прекратилась только после заключения мира в марте 1113 г.

В то же время не утихала мелкомасштабная война против местных «тиранов»: в 1109 г. происходит осада Жерминьи-л'Экзан; в 1111 г. в первый раз был осажден Пюизе, донжон которого был захвачен и замок сожжен; в 1112 г. Капетинг был разбит около Тури коалицией, объединившей, среди прочих, силы графа Блуа и Рауля де Божанси. Спасаясь бегством, королевская армия была вынуждена укрыться в Орлеане, Этампе и Питивье. Компенсацией этой неудачи послужила вторая осада Пюизе (1112 г.).

Можно ли предположить, что противники устали от частых сражений? В любом случае боевые действия возобновились только в марте 1115 г.: были захвачены Креси-сюр-Серр и Нувьон-л'Аббессе. Во время штурма амьенского замка был ранен сам Людовик VI; он покинул поле боя, но организовал осаду, продолжавшуюся в течение двух лет до сдачи замка.

В 1116 г. возобновилась война против Генриха I. На этот раз король Франции мог рассчитывать на поддержку графа Анжуйского Фулька V и графа Фландрии Балдуина VII. Военные действия разворачивались в Вексене, а также в Пикардии, Бри и в окрестностях Шартра. Было много осад, внезапных захватов (Гасни, Маласси, Л'Эгль, Лез Андели, Дангю, Шатонеф-сюр-Эпт) и, прежде всего, настоящее сражение при Бремюле 20 августа 1119 г., когда Людовик VI потерпел серьезное поражение. Последовала мощная ответная реакция – король Франции попытался захватить Бретей. Для осуществления своих планов Людовик VI приказал епископам присоединиться к нему с ополчением их епархий. Современный хронист Ордерик Виталий утверждал даже, что по этому случаю были проведены массовые наборы в войско, объединившее отряды из Бургундии, Берри, Оверни, Сенонэ, Паризи, Орлеанэ, Вермандуа, Бовези, Лан-нэ; Перонн, Нель, Нуайон, Лилль, Турне, Аррас, Гурней и Клермон также прислали своих воинов. Но это был напрасный труд, так как Бретей успешно оборонялся. В декабре 1120 г. между двумя королями был заключен мир, условия которого предусматривали, среди прочего, возвращение замков и освобождение пленных. Эта развязка очень напоминает финал шахматной партии, мода на эту игру как раз начала распространяться на Западе.

С этого времени растет размах военных действий: в 1122 г. Людовик VI собирает в Бурже крупную армию при участии графов Анжу, Бретани, Невера; в 1124 г. по случаю немецкого нашествия Людовик поднимает королевское знамя в Сен-Дени; в 1126 г. происходит вторая экспедиция в Овернь, в 1127-1128 гг. – два похода во Фландрию, в 1137 г. – кампания в Аквитании под командованием будущего Людовика VII.

Одновременно с этим все реже проводятся мелкие локальные операции (в 1128 г. захват и разрушение замка Ливри; в 1130 г. попытка захвата Кона; в 1132 г. неудача под Ла Фером; в 1133 г. сожжение Бонневаля; в 1135 г. захват и сожжение замка Сен-Бриссон-сюр-Луар, что было последней военной акцией Людовика VI).

В целом, несмотря на то что большинство столкновений произошли на довольно ограниченной территории (около 40 000 кв. км), крупные сражения случались гораздо реже, чем осады, количество участников чаще всего было небольшим, кампании короткими, риск и потери очень небольшими, а разрушения сравнительно незначительными, – для Людовика VI, его окружения и вассалов война, тем не менее, была постоянным занятием и повседневной реальностью.

Манеру ведения войн в эту эпоху можно объяснить прежде всего политической раздробленностью, которая с конца IX в. так или иначе затронула территорию Галлии.

В эволюции раздробленности выделяют несколько этапов. В период с 888 по 920 г. в королевстве возникают периферийные княжества, ведущие свое происхождение от крупных областей, управление которыми Карл Лысый некогда доверил несколькими магнатам. Именно такими были Фландрия, Бургундия, Аквитания, к которым можно причислить Нормандию Роллона и Бретань под властью Алена Кривобородого. Каждое из этих княжеств, управление которыми передавалось по наследству, представляло собой «настоящее государство, где князь пользовался властью, некогда принадлежавшей королю»[83]. Каждое княжество состояло из нескольких областей, некоторые из них напрямую зависели от владетельного князя, тогда как над другими контроль был слабее.

В течение второго периода, примерно с 940 по 970 г., графы, держатели одного пага (pagus), воспользовались борьбой между Каролингами и Робертинами (предками Капетингов), чтобы превратиться в независимых князей: это произошло в Анжу, Маконнэ, Оксерруа, Нивернэ. То же наблюдалось на юге: если в 900 г. всей южной Францией, к югу от Луары, правили 12 семей, то к 975 г. она была поделена между 150 линьяжами графов и независимых виконтов[84].

Затем, начиная с конца 975 г., даже графства, какими бы маленькими они ни были, не смогли сохранить свою целостность. В их границах стали появляться новые политические образования – шателенства, держатели которых обладали баном, т. е., в частности, правом военного командования. Например, в графстве Макон замки, которые граф доверил своим верным людям или вассалам, стали центрами практически независимых небольших ячеек; в то же время монастыри Турню и Клюни, кафедральная церковь Макона взяли на себя особую сеньориальную власть, при этом также практиковали право бана.

Но эта новая форма раздробленности имела место не везде. Некоторые местные князья, например, в Нормандии и Фландрии, рано или поздно оказали ей сопротивление. После периода раздробленности наступил период нового объединения, который затронул как Шампань, так и Бургундию и Иль-де-Франс.

Этот двойственный процесс не обошелся без войн и соперничества. Ничто не сдерживало амбиции многочисленных соперничающих династий угнетателей и эксплуататоров. Даже если не всегда буквально воспринимать жалобы монастырских хронистов, все-таки кажется, что выражение «феодальная анархия», долгое время считавшееся классическим, но сознательно отвергнутое многими современными медиевистами, отчасти соответствует реальности.

В бесконечных военных столкновениях, сопровождавших политические акции, значительную роль играли замки. Феодальная Франция была Францией укрепленных замков. Именно в это время расцвела великая «цивилизация камня»[85].

Несомненно, в отдельных регионах, особенно в таких гористых, как Овернь, в меровингскую эпоху уже существовали укрепления (castella, munitiones, castra). Григорий Турский использует одно из этих выражений для обозначения защищенного природой местечка в Шастель-Марлак – изолированного плато площадью около 40 га, без укреплений, но окруженного отвесными скалами высотой около 30 метров[86]. В правление Пипина и Карла Великого франкские войска осаждали не только старые города, окруженные городскими стенами в период поздней Империи, но и собственно сельские крепости, простые укрепленные лагеря, во многих из них население укрывалось в случае опасности. Кроме того, и дворцы, которые были административными и общественными центрами владений знати и короля, имели какие-нибудь защитные укрепления. Постройки располагались на территории в 1-1,5 гектара, окруженной земляным валом со рвом, иногда усиленных сооружением из балок, кольев, плетней (haia, plessis). Собственно дворец был защищен вторым таким же, только более широким, укреплением, неравномерный контур которого охватывал сады и хозяйственные участки. Все вместе представляло собой слабую систему укреплений, растянутую, лишенную фланговых прикрытий и даже оборонительных постов, которая была весьма уязвима в случае правильной осады, тем более, что число защитников было невелико. Правда, существовали и сооружения, защищенные более основательно, со стенами, башнями, военными машинами: такой дворец приказал возвести близ Кобленца св. Ницетий, епископ Трирский[87].

В X-XI вв. появился новый тип укреплений, с характерным холмом (motta, agger, dunio) или возвышением в форме усеченного конуса. Размеры среднего холма: 30 м в диаметре внизу и 10 м у вершины, при высоте 5-6 м. Однако встречались и более крупные холмы – диаметром 60 м в основании, 20 м у вершины высотой 10 м. Площадь одного холма достигала от 7 до 30 аров в основании и от ? до 3 аров платформы на вершине. У основания холма находился ров, на вершине – бревенчатый частокол. Существует следующее классическое описание укрепленного холма во Фландрии: «В обычае у всех самых богатых и благородных людей округи <...> возводить, насыпая землю, холм такой высоты, на какую они способны; вырывать вокруг него ров – как можно более широкий и глубокий; укреплять этот холм по границе всей площадки на вершине частоколом из очень тесно пригнанных брусьев в виде стены; снабжать его по окружности, насколько это возможно, башнями; за частоколом, в центре, возводить дом или скорее крепость, главенствующую над всем, расположив ее так, чтобы входная дверь вышеупомянутого жилища была доступна только через мост, который, начинаясь у наружной стороны рва и опираясь на ряд столбов, поставленных по два или даже по три и расположенных в желаемых местах, постепенно поднимался бы и пересекал ров, следуя склону таким образом, что, достигая уровня вершины холма, заканчивался бы как раз напротив двери»[88]. Многие замки были возведены в местах, защищенных самой природой (скала, плато, одинокий холм); но даже в этом случае наносили еще земли, без сомнения, необходимой для постройки на холмах деревянной башни.

К описанному выше общему характеру укреплений добавим несколько деталей.

а) Речь могла идти о замках, возведенных в местах, ранее не застроенных; однако встречались также замки, построенные на месте старых дворцов. В этом случае строительство велось по-разному: иногда, когда всем жертвовали ради военных нужд, прежняя постройка полностью уничтожалась с целью создания более подходящего монолитного сооружения; иногда достаточно было построить рядом с имеющимся сооружением искусственный холм, возведенный в самом удобном месте. На примере двух осад Пюизе в 1111 и 1112 гг. видно, как в силу необходимости сеньор начала XII в. переходил от второго типа сооружений к первому[89].

б) С политической точки зрения замки делились на три категории: сначала те, которыми владел держатель публичной власти (герцог, граф или простой сеньор с правом бана); затем замки, которые тот передал, обычно в виде фьефа, своим воинам, родственникам, верным людям и вассалам; и наконец – частные крепости, которые были возведены незаконно или без ведома владетельного князя главным образом магнатами, или, возможно, авантюристами.

в) Даже когда расположение замков отвечало стратегической задаче (контроль над рекой, дорогой, местностью), многие из них не входили в сеть тех укреплений, которые создавались для защиты границ политического образования, так как назначение замков заключалось одновременно в предоставлении укрепленного убежища его обитателям и в контроле за местным населением. Замок был средоточием власти и могущества, местом укрытия, центром окрестных территорий (mandamentum, salvamentum, potestas, districtus, territoruim).

г) Хотя отсутствие данных в письменных источниках и неполный характер археологических исследований не позволяют сделать точные подсчеты, ясно, что количество замков, хотя никогда не было слишком большим, постоянно увеличивалось. В Пуату насчитывалось 3 замка перед нашествием норманнов и 39 замков в XI в.; в Турени – 9 замков в конце IX в. и 26 замков в середине XI в.; в Мэне до X в. не было ни одного замка, зато 11 замков в 1050 г. и 62 замка в 1100 г.; в Оверни – 8 замков накануне 1000 г. и от 21 до 34 к 1050 г.; в Нормандии количество герцогских замков возросло с 12 в 1035 г. до 20 в 1100 г. В районе Шартра в XII в. на территорию в 6000 кв. км приходилось 20 замков. Однако в некоторых регионах собственно замки появились довольно рано, как в Маконнэ, где, как это можно установить благодаря, возможно, более подробной документации, к 1000 г. было уже 16 замков, к которым до 1050 г. добавился еще один. Тем не менее, этот список довольно обманчив, поскольку он содержит сведения только о самих замках, а не обо всех более или менее укрепленных домах, которые могли находиться в сельской местности. Подробное исследование Ле Сенгле, небольшой области в Нижней Нормандии, представляющей собой изолированное плато к западу от Орны, к востоку от Лезы и к северу от места слияния этих двух рек, размером приблизительно 12x20 км (т. е. 240 кв. км), где сегодня насчитывается 40 коммун, позволяет установить, что наряду с тремя-четырьмя каменными замками там находились 28 земляных укреплений; следы 20 из них еще сегодня видны на местности (13 холмов, а также 7 окружных стен – называемых археологами простым укреплением – со рвом, насыпью и частоколом, внутри которого находились одна или несколько жилых построек)[90].

Эта разница между типами укреплений проявляется, помимо прочего, в 4-й статье «Обычаев и прав» (Consuetudines et Justicie) – нормандском документе 1091 г., который восходит ко временам Вильгельма Завоевателя. Эта статья гласит: «Никто в Нормандии не может ни вырывать ров на ровной местности, кроме такого, со дна которого земля выбрасывалась бы без помощи лестницы, ни возводить там более одной линии частокола, да и то без редана и дозорного пути. Никто не может строить укрепление на скале или острове, и никто не может возводить замок в Нормандии, и никто в Нормандии не может отказать предоставить свой замок сеньору Нормандии, ежели тот пожелает взять его в свои руки»[91].

д) В появлении каменных замков, главным зданием которых являлся донжон (долгое время кубической формы, потом цилиндрической и начиная с конца XI в. призматической), были заинтересованы представители высшей власти, самые богатые и могущественные светские и духовные князья. Строительство замков шло медленно, в зависимости от обстоятельств и регионов (раньше всего в Средней Франции, позднее во Фландрии); несомненно, первый донжон был построен в Ланже, вероятно, в 994 г., хотя некоторые авторы оспаривают эту дату, затем, около 1000 г. – в Со около Сен-Бенуа-дю-Со в Берри. В то же время из-за тяжести каменных построек часто исчезают земляные возвышения.

Политическим вождям, обладавшим всей или почти всей полнотой королевских прав, недостаточно было иметь в своем распоряжении один или несколько замков. Им требовались права, позволяющие заставлять своих подчиненных строить замки и поддерживать их в хорошем состоянии, набирать постоянных или временных солдат для их защиты, а также для нападения на своих противников и соперников, для боевых действий на открытой местности.

Особенно важны были бои на открытой местности. В этом случае воин должен быть преимущественно тяжеловооруженным всадником. Возникла необходимость в людях, которые были бы наготове в любой момент и имели бы опыт конного боя. Где, как найти профессионалов, обязательно свободных от работ и забот? Прежде всего в семейном кругу магната. Кроме того, среди тех домашних слуг, которые, исполняя считавшиеся престижными обязанности, становились боевыми соратниками сеньора. С сеньором они жили под одной крышей и от него получали воинское снаряжение (arma militaria), с ним их связывала клятва верности, или, скорее, оммаж. И, наконец, обеспеченные вассалы, наделенные бенефицием или фьефом, которым иногда передавали замок.

Вплоть до начала XI в. уровень народонаселения, экономическая пассивность, раздробленность власти, нехватка денежных ресурсов у магнатов способствовали тому, что количество воинов, участвовавших в боевых действиях, было небольшим. Положение вещей изменилось примерно к 1050 г., одновременно с демографическим ростом, перераспределением власти, дальнейшим углублением феодальных отношений.

Однако в силу заинтересованности сеньоров и особенно вассалов, которые служили за фьеф, условия военной службы (militare obsequium) постепенно уточнялись и, как следствие, ограничивались. Если признать подлинность «кутюм», которые к 1025-1030 гг. Бушар, граф Вандома, издал по поводу несения сторожевой службы в замке города, то получается, что этот сеньор сам обязался обеспечить своими силами охрану в апреле, мае, июне, июле и августе два первых месяца за счет графской казны (т. е. речь идет о наемниках), три остальных – за счет налога (gaitagium), взимаемого с населения бурга (burgus) Вандома. Затем семеро вассалов (по крайней мере, двое из них жили в Вандоме) охраняли замок каждый в течение месяца за земли, которые они держали. Это была довольно тяжелая служба, поскольку в течение каждой ночи было предусмотрено пять караулов три на постоянном месте (два из них – у ворот) и два дозорных обхода вокруг замка Подобные распоряжения регламентировали военную и походную службу[92]. В начале XII в иногда создавались большие армии Вспомним, например, Людовика VI в 1124 г, чтобы дать отпор Генриху V, Капетинг воспользовался поддержкой «такого количества рыцарей и пехотинцев, что можно было принять их за саранчу, скрывающую от глаз всю поверхность земли – не только долину вдоль течения реки, но также и горы и долы» Армия Людовика VI была уже разделена на части авангард, включавший отряды герцога Бургундии и графа Невера, правое крыло, где находился Рауль, граф Вермандуа, двоюродный брат короля, левое крыло, люди из Понтье, Амьенуа и Бовези, затем четыре боевых корпуса (лат. acies, фр. нар. «echelles») люди из Реймса и Шалона, Лана и Суассона, Орлеана, Этампа и Парижа, с отрядом из Сен-Дени, о чем не преминул упомянуть Сугерий, наш информатор, наконец, рыцари Тибо, графа Шартра, Блуа и Бри, и Гуго, графа Труа и Шампани. В арьергарде королевской армии находился также граф Фландрии Карл Добрый. Прибыли даже герцог Аквитании и графы Бретани и Анжу, но с менее значительным сопровождением[93].

Несомненно, «зов Франции», по выражению Сугерия, в этих критических обстоятельствах вызвал необычайный порыв энтузиазма со стороны вассалов и верных людей Капетинга, хотя их обязанности оставались строго ограниченными Так, в начале XII в Филипп I заключил договор с графом Фландрии Робертом, по которому последний освобождался от военной службы (auxihum) своему сеньору и суверену при условии его участия в королевских походах в сопровождении только 20 рыцарей Расследование 1113 г о фьефах епископа Байе включало в себя, в частности, ответ Роберта, графа Глостера, сына Генриха I Боклерка, барона церкви Нотр-Дам в Байе и ее наследственного знаменосца граф признавал, что держит от епископа в качестве фьефа владение Зверей, куда входят фьефы десяти рыцарей, но он должен был предоставлять одного рыцаря на 40 дней для службы королю Франции и двух рыцарей на тот же срок герцогу Нормандии и королю Англии, если бы пришлось сражаться в пределах провинции. Все его силы привлекались только в случае общевойскового призыва в преддверии «большой войны» (proelium), которая могла закончиться генеральным сражением. Тот же документ добавляет, что все епископские вассалы второй ступени, владеющие 50-60 акрами земли или более того, обязаны службой герцогу Нормандии, если он созовет свои войска на битву[94].

Иными словами, результаты призыва на военную службу варьировались в зависимости от обстоятельств. По различным причинам множество людей участвовало в завоевании Англии и первом крестовом походе, это влекло за собой проблемы обеспечения. Но когда предстоящая операция была не по нраву, в ход шли любые предлоги, чтобы не подчиняться ни «просьбам», ни «приказам».

Пример сбора войск в 1124 г. показал, что пехота, несмотря на свою вспомогательную роль, вовсе не исчезла. Возможно даже, что численно пехотинцы составляли большинство. Кроме того, они вполне могли быть людьми подневольными, поскольку всеобщая воинская повинность никогда полностью не отменялась. Крестьяне обязаны были не только строить крепости, снабжать их провиантом и транспортными средствами, но и сражаться со своим примитивным оружием на местах. В графстве Анжу свободные люди созывались в случае общей войны (proelium generale) и для защиты королевства и государя (pro defensione regni et principis). В Пуату, когда сеньоры основывали монастыри, они безусловно сохраняли за собой исключительные военные права по отношению к людям, которые прежде находились в зависимости от них. Во Фландрии граф обладал правом привлекать все мужское население из каждого шателенства на работы по ремонту или постройке замков (balfart). Помимо этого призыва (Landesbanwehr), существовал и призыв в военное ополчение (Landwere), делившееся на наступательные и оборонительные части.

В заключение вспомним о знаменитом договоре, который показывает, насколько были точны договоры начала XII в. Речь идет о договоре, заключенном в Дувре 10 мая 1103 г. между Робертом, графом Фландрии, и Генрихом I Английским. Роберт обязывался помогать Генриху в защите английского королевства против «всех не на жизнь, а на смерть» при условии, что это не будет нарушением верности, обещанной им Филиппу, королю Франции. В частности, если Филипп захочет захватить королевство Англию, Роберт постарается разубедить его, но только своими «просьбами», а не с помощью денежных даров или дурного совета. Если же Филипп будет упорствовать в своем намерении, то Роберт, естественно, как вассал будет его сопровождать, но с самыми незначительными силами, достаточными тем не менее для того, чтобы не быть обвиненным в преступлении против своего сеньора. В случае надобности король Англии пошлет письма с призывом к графу Фландрии; тот в течение 40 дней (эта отсрочка часто использовалась в Средние века) должен будет собрать 1000 всадников (equites) или рыцарей (milites), готовых к отправке в Гравелин или Виссан на кораблях, посланных Генрихом I, причем каждый рыцарь имел право провезти с собой трех лошадей. Таким образом, в экспедиционный корпус должны были входить до 3000 лошадей и столько же людей, поскольку каждый рыцарь имел в своем распоряжении двух помощников, один из которых был оруженосцем. Роберт сам возглавит отряд, по крайней мере, если не будет сильно болен или если его не призовут в войско короля Франции или императора, вассалом которого по некоторым землям он также являлся. Все время, что они проведут в Англии, Генрих I будет их содержать и возмещать потери так, как он обычно делает это в отношении своего собственного окружения.

В том же договоре предусматривается и другой театр военных действий – Нормандия. В этом случае Роберт должен будет предоставить Генриху I подкрепление в том же размере, которое будет обязано служить за свой счет в течение первых восьми дней похода, если же Филипп Французский вознамерится захватить Нормандию, Роберт будет сопровождать его только с 20 рыцарями, остальные 980 рыцарей останутся «на службе и сохранят верность» Генриху I. Была предусмотрена возможность и третьего театра действий – Мэн. В этом случае граф Фландрии должен был выставлять только 500 рыцарей не более одного раза в году, которые на протяжении целого месяца будут причислены к окружению короля-герцога (Генрих I был одновременно королем Англии и герцогом Нормандии. – Примеч. пер.).

В ответ на два эти обязательства Генрих I обеспечивал безопасность «жизни и тела» Роберта, обязывался освободить его в случае пленения и даже выплачивать графу 500 фунтов в английских пенсах ежегодно[95].

#### 4. АНГЛИЯ

В отличие от других германских народов, осевших на континенте, англосаксы во время завоевания Британии создали достаточно много королевств, каждое из которых обладало собственным войском, хотя при случае они действовали сообща против северных и западных кельтов.

Процесс объединения шел очень медленно в конце VIII в король Мерсии Оффа (757-796 гг.), который именовал себя «королем всей страны Англов» (rex totius Anglorum patriae), прямо или косвенно контролировал большую часть Англии. Затем главенство перешло к Уэссексу, король которого Эгберт (802-839 гг.) к концу своего правления владел не только южной Англией, но и Мерсией, Восточной Англией и Нортумбрией. Это положение сохранилось в период правления его внука, Альфреда Великого (871-899 гг.), вопреки натиску норманнов, которые вынудили его (по договору 886 г.) оставить всю северо-восточную Англию по рубежу, идущему от устья Темзы до устья Ди. После смерти его справедливо называли «королем всего английского народа, за исключением подвластного датчанам». Его наследникам Эдуарду Старшему (899-924 гг.) и Ательстану (924-939 гг.) удалось не только сохранить политическое единство английского народа, но и сбросить датское владычество. Даже последовавшие бедствия, эпизод с Кнутом Великим и возвращение англосаксонской династии с Эдуардом Исповедником, не нарушили целостности королевства, воплощавшегося в единстве армии, подчинявшейся королю. Не существовало ничего подобного княжествам в Восточном и Западном королевствах франков.

Несмотря ни на что, скудные источники позволяют получить представление о военных институтах англосаксов в VIII-IX вв. Во времена правления Оффы появились три тяжкие для народа (folc) повинности: «извозная служба, постройка мостов и постройка крепостей» (expeditio et pontis arcisque construction). Иными словами, каждый, кто владел землей – единица налогообложения: гайда (hide), плуг (carruca)[96], – должен был нести военную службу, участвовать в постройке мостов и крепостных стен населенных пунктов, называемых бургами (burns, boroughs), и содержать их в порядке. Существовал и другой тип укреплений – линейного характера: к этому типу принадлежат вал Оффы и ров под названием Wat's Dyke, военная и политическая граница между англосаксами и кельтами.

Привилегией свободного человека было право сражаться. Этот суровый принцип наиболее ясно представлен в ритуале освобождения раба, когда его бывший господин вкладывал ему в руки оружие свободного человека, символ его нового положения. Однако начиная с этого времени крестьянское ополчение уже не составляло ударную часть англосаксонских армий. Решающая роль принадлежала королевским дружинникам.

Накануне нормандского завоевания снова появляется народное ополчение – фирд (fyrd) – проводится всеобщая мобилизация свободных людей для защиты, к примеру, графства (shire), прибрежной местности, населенных пунктов. Помимо него существовало и малое ополчение, в которое от каждых пяти гайд или шести плугов в области датского права призывался один человек. Этот институт, сходный с каролингской системой «снаряжающих» и «воюющих», упоминается в следующем отрывке о Беркшире в эпоху Эдуарда Исповедника (1042-1066 гг.): «Если король пошлет войско в какую-либо область, туда отправится один воин от пяти гайд, и на его содержание, или оплату, каждая гайда выделит 4 шиллинга на два месяца. Эта сумма уплачивается не королю, а воинам»[97]. Отобранные подобным образом воины могли быть обыкновенными крестьянами (ceorls, geburs), но также, и чаще всего, тэнами (thegns, или thanes) – категорией людей благородного происхождения, состоявшей на службе короля, магнатов и церкви, занимавшей то же положение, что и гезиты в прошлом веке. Со всего королевства в малое ополчение можно было набрать до 20 000 воинов этого типа, но к ним добавлялись конные воины (radcnihts, radmanni) и местное ополчение, собранное путем всеобщей мобилизации.

Тот же механизм действовал и на военном флоте помимо особых повинностей для некоторых прибрежных городов (в англо-нормандскую эпоху – пять портов: Гастингс, Ромни, Дувр, Хайт и Сандвич), предусматривалось, что от каждых 300 гайд выставляется экипаж одного судна из 60 воинов-гребцов с кольчугами, шлемами, мечами, боевыми «датскими» секирами и щитами.

Двух месяцев неоплачиваемой службы часто хватало, чтобы удачно завершить кампанию По прошествии этого времени король мог содержать армию за счет земельного налога, впервые появившегося в 991 г и изначально предназначавшегося для выплаты дани скандинавским захватчикам, – датских денег, к ним прибавлялись замены или откупы от службы, конфискации, штрафы, один из которых взимался за отсутствие в фирде (fyrdwite).

В IX в в англосаксонском государстве в широком обращении были серебряные монеты Они использовались в торговле, а также для платы наемникам (hired-men, lithsmen, butsecarls) и прежде всего королевским телохранителям (housecarls), которые появились в 1018 г при Кнуте Великом, их насчитывалось около тысячи.

Ничто не подтверждает несовершенства военной системы англосаксов, способных, к примеру, одерживать победы над викингами (так, победа при Стамфордбридже 25 сентября 1066 г была реваншем – норвежцы победили 20 сентября при Фульфорде). Но, с одной стороны, армия англосаксов состояла из пехотинцев, не обладавших мобильностью на поле боя, с другой стороны, укрепления в Англии оставались довольно примитивными перед нормандским завоеванием там не встречаются замки на возвышениях, за исключением тех, что начиная с 1050 г возводили нормандцы из окружения Эдуарда Исповедника (Клаверинг в Эссексе, Дувр в Сассексе)[98].

Накануне продолжительного похода 1066 г (7 месяцев), который можно назвать «самой значительной операцией с римских времен»[99], герцогство Нормандское уже добрых полвека испытывало ощутимый демографический и экономический подъем. Более того, после победы, одержанной при Валь-де-Дюн в 1047 г. над своим соперником Ги Брионским, Вильгельм Незаконнорожденный смог реорганизовать и даже навести порядок в своем герцогстве. На собрании светских и духовных вассалов в Кане он в свою пользу провозгласил «мир, который обычно называют перемирием Божьим»[100]. Те сеньоры, которые не собирались его соблюдать, принуждались к изгнанию и к возмещению причиненных убытков. Вильгельм увеличил количество феодальных пожалований за счет своего домена и грабежа церквей. Тем не менее, поход 1066 г. не был феодальным в прямом смысле этого слова: к нормандскому рыцарству присоединились добровольцы из Бретани, Фландрии и даже из более отдаленных мест (Шампани, Южной Италии). Таким образом, армия, которая 14 октября 1066 г. одержала победу при Гастингсе, была разношерстной и в географическом, и в военном отношении (около 7000 человек, из них половина рыцарей, половина пехотинцев и лучников). После неудачной попытки сотрудничества с коренным населением Завоеватель, ценой безжалостной резни и значительных опустошений, подавил восстание англосаксов (1067-1070 гг.). Старая аристократия была уничтожена или бежала, множество земель оказалось свободными, а тысячи победителей ожидали своей награды.

Чтобы контролировать страну, Вильгельм и его бароны стали строить замки на возвышенностях, для чего достаточно было привлечь землекопов и нескольких плотников. Размещение этих замков зависело от общей стратегии: защиты портов Ла-Манша, контроля за переправами через реки, заметной концентрации замков вокруг Лондона и Ковентри – двух основных узлов сообщения средневековой Англии.

Возникла необходимость в войсках для охраны замков и формировании армии. Англо-нормандский король роздал держания приблизительно 180 светским баронам и выделил земли, также при условии несения воинской службы, епископам и аббатам. В целом, он мог рассчитывать на обязательную службу (servitium debitum) 5000-6000 рыцарей, вынужденных бесплатно служить два месяца во время войны и 40 дней в мирное время, не считая несения службы по охране замков.

Для того чтобы выполнить предписания, непосредственные вассалы короля обращались то к жившим в их домах рыцарям, то к наемникам, набираемым в зависимости от обстоятельств, то к рыцарям, которым они предварительно пожаловали фьеф. Таким образом, слово «воин» (miles) соответствует в эту эпоху определенному типу бойца, а не однородному социальному слою. Процесс феодализации быстрее проходил во владениях епископов, аббатов, нежели у светских феодалов. Во всяком случае, он значительно ускорился к 1100 г. Хроника Абингдонского монастыря, расположенного вверх по течению Темзы от Лондона, повествует о том, что Ательгельм, монах нормандского монастыря Жюмьеж, по приказу Вильгельма Завоевателя поставленный во главе аббатства Абингдон, «посчитал необходимым в начале своего аббатского правления никогда не передвигаться без отряда вооруженных рыцарей, ибо в условиях заговоров, которые вспыхивали почти каждый день против короля и королевства, он был вынужден принять меры для своей личной безопасности. В то время для безопасности королевства в Уоллингфорде, Оксфорде, Виндзоре и других местах были возведены замки, и король приказал этому аббатству предоставить рыцарей для охраны Виндзора. Наиболее подходящими для выполнения этой задачи посчитали рыцарей, прибывших в Англию с континента. Несмотря на все эти волнения, сеньор аббат сохранил свой сан, который был ему дан благодаря находившемуся в его распоряжении сильному рыцарскому войску. Сначала он использовал наемников. Затем, когда беспорядки прекратились, по приказу короля в хронике было отмечено, сколько рыцарей будет затребовано от епископств и аббатств для защиты королевства в случае необходимости. Поэтому аббат, снова получив земли, прежде ему отданные, передал их в маноры держателям от Церкви и объявил, какие обязанности будут на них возложены. Эти владения раньше принадлежали людям, называемым тэнами, которые были убиты при Гастингсе»[101].

Обязательная служба обеспечивала внушительные готовые к бою силы. В отношении их численности можно согласиться с мнением Ордерика Виталия, который писал, что Вильгельм «распределил земли между рыцарями и организовал их отряды таким образом, что английское королевство всегда могло располагать 60 000 рыцарями, выступавшими непосредственно по его приказу в случае необходимости»[102]. Однако тот же король и его сыновья Вильгельм Рыжий и Генрих I использовали и наемные отряды, которые охотно набирали на континенте, особенно Вильгельм Рыжий, имевший репутацию покупателя воинов (mihtum mercator et sohdator) Более того, есть доказательства, что в течение нескольких десятилетий система малого ополчения продолжала существовать и даже использовалась на континенте. Напротив, группа королевских телохранителей не пережила смерть Гарольда у англо-нормандских королей была только скромная охрана из лучников под командованием констеблей. Сам же Вильгельм Завоеватель пользовался необычайной воинской репутацией в 1074 г. распространились слухи, что он вот-вот захватит Ахен, чтобы стать императором, в 1082 г. поверили, что его сводный брат Эд, епископ Байе, собирается захватить папский престол, тогда как другой нормандец, Роберт Гвискар, станет владыкой Константинополя[103].

#### 5. НОРМАНДСКИЕ КОРОЛЕВСТВА В ЮЖНОЙ ИТАЛИИ

В Англии правил герцог, ставший королем спустя несколько месяцев после начала военного похода, имелась значительная по тем временам армия, победители получили огромную добычу, произошло быстрое и массовое перераспределение земель, главным образом в военных целях. В Южной Италии нормандские авантюристы, покинувшие родные края, чтобы избежать подчинения княжеской власти, представляли собой небольшую группу, которая, активно включившись в сложную политическую игру, выросла, как снежный ком, и добилась для своих вождей официальных титулов и власти, в том числе и королевского достоинства, правда, только спустя столетие.

По рассказу монаха Амато Салернского из Монте-Кассино, составленному в конце XI в., в 1016 г. группа нормандских паломников, ездивших поклониться Гробу Господню в Иерусалим, на обратном пути прибыла в Салерно, тогда осажденный мусульманами. Эти мирные путешественники, получив у правителя города оружие и лошадей, одержали победу, были вознаграждены и получили приглашение остаться защищать христиан. Они отклонили предложение, но по возвращении в Нормандию рассказали об этом событии, таким образом подав мысль другим нормандцам поехать им на смену.

В начале XI в. ситуация складывалась следующим образом:

а) Сицилия была отобрана у византийцев мусульманами из Африки в 827-969 гг. С этого времени ее поделили на множество эмиратов, и эмиры набирали наемников, часто при посредничестве военных предводителей, которые вместо денежного вознаграждения принимали земельное пожалование, называемое «икта» (iqta');

б) Византия контролировала оконечность Апеннинского полуострова: Апулию и Калабрию, которые образовали лангобардскую фему (Langobardia), под управлением катапана, находившегося в Бари;

в) в принципе под византийским господством снова оказались маленькие автономные герцогства: Амальфи, Сорренто, Неаполь, и Гаэта;

г) существовали три лангобардских княжества: Беневент, Салерно и Капуя.

В течение второй четверти XI в. нормандцы добились признания за ними графств Аверса и затем Апулии. В 1059 г. папа Николай II обратился к одному из них, Роберту Гвискару, как к «герцогу Апулии и Калабрии милостью Божьей и святого престола». Тот же Роберт Гвискар стал в 1073 г. правителем герцогства Амальфи и в 1076 г. – княжества Салерно. Одновременно по инициативе его брата Рожера с 1060 г. началось завоевание мусульманской Сицилии, завершившееся тридцатью годами позже. И если завоевательные планы в отношении Византийской империи потерпели неудачу, то, напротив, на Апеннинском полуострове нормандское господство упрочилось. В 1129 г. Рожер II (1127-1154 гг.) прибавил к своим владениям Капуанское княжество. В следующем году он добился от антипапы Анаклета II титула «короля Сицилии и герцогств Апулии и Калабрии», который окончательно будет признан папой Иннокентием II. В середине XII в. Рожер II добился признания северных границ своего королевства, которые не изменялись до 1860 г.

Как и в англо-нормандской Англии, в Южной Италии в интересах нормандцев, а также некоторых представителей старой лангобардской аристократии начался последовательный процесс феодализации. Можно различить три категории феодалов: графы, власть которых распространялась на города; бароны, в чьих руках были замки; и воины, среди которых нужно отличать владельцев феодов (feudati) от тех, кто «ничего не держал». Тогдашний список баронов, первая редакция которого составлена в последние годы правления Рожера II, представляет собой повсеместную, за исключением Сицилии и Калабрии, регистрацию военных повинностей. Фьефы в нем перечислены либо по графствам, либо по коннетабльствам. В целом получается 3453 фьефа, от которых выставлялось на службу 8602 рыцаря и 11 090 сержантов. Если к этому добавить силы Сицилии и Калабрии, то получается очень внушительная цифра, тем более что в этот период еще существовали рыцари, жившие по лангобардскому праву и не подлежавшие учету[104]. Более того, суверены могли обратиться с призывом ко всему населению и потребовать у прибрежных городов, особенно в Сицилии, предоставления кораблей для морских боевых действий, участившихся в годы правления Роберта Гвискара и Рожера II. Использовались и мусульманские наемники: пехотинцы, конные лучники и знатоки способов ведения осадной войны.

#### 6. ИБЕРИЙСКИЙ МИР И РЕКОНКИСТА

Испанское общество VIII-XIII вв. было «организовано для войны»[105]. Борьба с мусульманами, война одновременно завоевательная и религиозная, сформировала социальные структуры.

После событий 711г. волна мусульман за несколько лет не только достигла Пиренеев, но и, хлынув через них, наводнила Септиманию. Однако вестготы сумели сохранить свою независимость в Астурии и Кантабрийских горах. Около 718 г. астурийская аристократия избрала королем Пелайо. В правление Альфонса I (739-757 гг.) войска мусульман вынуждены были оставить Порто, Брагу, Леон, Симанку, Осму, Саламанку, Авилу и Сеговию. Вся Галисия была отвоевана. Но из-за нехватки людей невозможно было длительное время удерживать незаселенные земли к югу от Кантабрийских гор, где постоянно шли сражения между христианами и мусульманами. В восточном направлении к югу от Пиренеев, несмотря на неудачу под Сарагосой и поражение при Ронсевале (778 г.), Карл Великий смог организовать марку, столицей которой стала Барселона, захваченная в 801 г. Границей этой марки после взятия Таррагоны в 808 г. стала р. Эбро.

После периода внутренних разделов, который длился до середины XI в., Реконкиста возобновилась в правление Альфонса II (866-911 гг.). Основывались города-крепости (Бургос). В Астурийском королевстве столицей выбрали находившийся далеко от центра Леон (начало X в). Появились новые политические образования: сформировавшаяся вокруг Бургоса Кастилия стала независимым графством к 950 г., Наварра со столицей Памплоной в 925 г. превратилась в королевство. В начале XI в. мусульманская Испания разделилась на множество эмиратов («reyes de taifas»), блиставших в культурном отношении, но неспособных противостоять единым фронтом натиску христиан. В то же время Иберийский полуостров стал открытым для христианского мира. Многочисленные паломники посещали могилу апостола Иакова в Компостеле. Тогда же появились первые франкские рыцари, желавшие схватиться врукопашную с неверными, атмосфера уже предвещала крестовый поход, об этом свидетельствуют и первые героические песни.

Инициатива перешла к графству Кастилии, которое в 1035 г. стало королевством и затем объединилось с Леоном. Изменился темп Реконкисты, она стала более быстрой и систематичной. В 1085 г. христиане достигли Тахо и захватили Толедо. Вырисовываются индивидуальные черты Португалии, ставшей графством в 1071 и королевством в 1143 г. Арагон, ставший королевством в 1035 г., столетие спустя объединился с Каталонией. В середине XII в. добрая половина полуострова к северу от линии Лиссабон-Толедо-Тортоса оказались под властью христиан. Эта освобожденная Испания была разделена на четыре королевства: Португалию, Кастилию и Леон, Наварру, Арагон.

Борьба с мусульманами поглощала отнюдь не весь военный пыл христиан. Между ними неоднократно разгорались внутренние конфликты, разногласия, распри. Между маврами и христианами никогда не заключалось общее и длительное перемирие на всей границе – только отдельные, всегда непрочные примирения и соглашения. Реконкиста представляла собой не необратимый, неотразимый и непрерывный натиск, а движение «туда-обратно», состоявшее из наступлений и отступлений, отличавшихся и дерзкими рейдами, и драматическими поражениями для той и другой стороны.

Отступление мусульман происходило в течение долгого времени, но это вовсе не свидетельствует о том, что военная система Кордовского халифата не имела достоинств и сплоченности. Вблизи христианского мира создавались военные территории (thughur), отличавшиеся от внутренних областных округов. В X в. Сарагосская марка была обращена к Пиренеям для наблюдения и блокирования Арагона и Наварры; другая марка, на западе, центром которой был Мединасели, сдерживала Леон и Кастилию.

Мусульманская армия состояла из довольно немногочисленных постоянных отрядов (главным из них была дворцовая охрана эмира или халифа, расквартированная в Кордове и пополняемая за счет рабов иноземного происхождения), воинов, обязанных служить за земельные пожалования, наемников, набираемых на время за пределами Испании, малопригодного в военном отношении андалусского ополчения; наконец, из добровольцев, которые стремились во имя священной войны, по крайней мере в течение своей жизни, выполнить канонический долг джихада (djihad). Несмотря на добычу, содержание войска требовало значительных денежных сумм: в частности, жалованье выплачивалось отрядам, регулярно вносившимся в списки «дивана» (diwan).

За исключением периодов перемирия, мусульмане ежегодно отправлялись в военные походы. Приготовления начинались в июне. Месяцем позже армия, в которой всадники явно превалировали над пехотинцами, собиралась в просторном лагере к северу от Кордовы, где присутствовал и халиф. Знамена командующих раздавались в большой мечети, куда их возвращали на обратном пути. Целью похода были грабеж, захват крепостей и пленников: крестьян, женщин для гаремов, юношей для удовлетворения гомосексуальных склонностей мавританских вождей. Часть добычи поступала государству, а дележ остального производился в зависимости от военного и социального положения воинов[106].

Что могли противопоставить северные христианские королевства, грубые и примитивные, этим объединенным силам, обладавшим поддержкой хорошо организованного государства, не испытывавшим недостатка ни в людях, ни в денежных ресурсах? Заметен разрыв между институтами эпохи вестготов и королевства Астурии в VIII в. Источники больше не упоминают о герцогах, графах, войсковых командирах (prepositi exercitus) и о воинах, которых ранее называли thiufadi и gardingi. Система снабжения деньгами и натурой исчезла. Отныне не говорят о государственных походах (publice expeditiones), но о fonsado, или fossato, это термин народного происхождения, причем есть три варианта его этимологии. Оно может происходить: а) от fossa – ров, тактический прием, который эффективно применялся в войне против мусульман в 816 и 825 гг.; б) от глагола fossare – пронзать (врага); в) от слова fosa, т. е. линия или граница. По крайней мере, ясно, что fossato обозначает крупную наступательную кампанию под командованием короля или могущественного магната. Fossatoria, fonsadera представляет собой компенсацию, выплачиваемую теми, кто не участвует в кампании, хотя юридически они обязаны это делать.

Королю надлежало созывать армию, и он как военный предводитель играл, естественно, основную роль. Опасность была настолько близка, что всем свободным людям приходилось служить в армии. Перед походом король, у которого могла быть собственная военная дружина, собирал в своем дворце магнатов. Каждый граф в сопровождении майордома (majordomi или majorini) приводил свой отряд и командовал им. В течение долгого времени важное значение имела пехота, т. е. множество крестьян, мелких свободных собственников или владельцев землей по долгосрочному договору, живших общинами, которые должны были участвовать прежде всего в оборонительных сражениях: защите городов, замков, деревень. Затем, когда опасность исчезала, основными формами боевых действий становились разрушительные рейды, стремительные вылазки. Это приводит к быстрому развитию кавалерии. Однако вооружение всадника стоит дорого: в X в. цена лошади колеблется от 4 до 10 быков, от 40 до 100 овец, от 40 до 100 мюидов зерна, стоимость кольчуги достигает 60 овец[107]. Король мог требовать такого снаряжения или такой службы только от тех, кому был пожалован фьеф (prestamo, prestimonium), или от тех, кто получал плату на содержание. Поэтому появилась тенденция к упразднению всеобщей воинской повинности. Пехота утратила свое преимущество в пользу кавалерии, которую выставляли города, а также магнаты и состоятельные люди (nobiliores, proceres, locupletes, richi homines), получившие от короля владения (honores) в полную собственность и окруженные своими верными людьми (fideles), телохранителями (satellites), вассалами (vassali) и людьми (homines). Многие всадники были легко вооружены и мобильны: в отличие от рыцарей остальной Европы, прочно сидевших в глубоком седле, они ездили верхом на маленьких лошадках (jinete), используя короткие стремена, довольно низкие седла и удила специальной формы. Эти всадники (исп. хинетес) прибегали к тактике «нападение-отступление» (torna – fuye), которая напоминает тактику мусульман (кагк-wa-farr).

К 1050 г. в Кастилии и Леоне использовались следующие воинские части:

а) инфансоны, или рыцари идальго (caballeros hidalgos), которые участвовали в крупных походах за счет своих фьефов или за плату;

б) рыцари вилланы (caballeros villanos), особенно многочисленные в долине Дуэро, – своего рода народная кавалерия, роль которой возрастает после 1080 г. Они были родом как из городов, так из сельских местностей (их можно сравнить с незнатными гражданами итальянских коммун, обязанными конной службой в силу своего экономического положения);

в) отряды городских пехотинцев (pedones), служивших в соответствии с их статутами (fueros).

В целом воинские повинности варьировались в зависимости от типа военных действий. Кажется, что guerra по преимуществу обозначала междоусобную борьбу магнатов, в отличие от bellum – войны с мусульманами. Hueste представляла собой большое наступление под командованием короля или его наместника, fonsado – ограниченные кампании, развязанные прежде всего городами, apellido – массовый сбор в случае нашествия. Наконец, практиковались набеги на вражескую территорию (cavalgada, algara, corredura, azaria). В одной хронике XII в. этот тип войны описывается следующим образом: «Каждый день из замков выезжают большие отряды рыцарей, которые на нашем языке называются альгарадами, и, рассыпаясь направо и налево, грабят окрестности Севильи, Кордовы и Кармоны, предавая всю эту землю огню»[108].

#### 7. ПЕРВЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД И ЛАТИНСКИЕ ГОСУДАРСТВА ВОСТОКА

Начавшись с призыва Урбана II на Клермонском соборе (27 ноября 1095 г.), достигнув кульминационной точки – взятия Иерусалима (15 июля 1099 г.), завершившись сражением при Аскалоне (12 августа 1099 г.), первый крестовый поход был самым великим событием эпохи феодализма. Сами участники прекрасно осознавали размах своих достижений. Выслушаем Ансельма де Рибемона, написавшего епископу Реймскому Манассии в конце ноября 1097 г., сразу после начала осады Антиохии, следующее: «Да будет вам доподлинно известно, что мы завоевали для Господа две сотни городов и замков. Пусть же возрадуется наша мать Западная Церковь, породившая людей, которые прославили ее имя и столь чудесным образом помогли Восточной Церкви»[109].

Накануне первого крестового похода Византийская империя в течение примерно полувека переживала более или менее заметный упадок. Она не только утратила свои владения и опорные пункты в Италии, но и не смогла противостоять натиску турок-сельджуков. В 1071 г. они разбили и пленили при Манцикерте императора Романа Диогена, взяв таким образом под контроль Малую Азию. Вслед за потерей этой провинции, тем более необходимой для Империи, что в ней набирали большое количество солдат, в 1085 г. последовала утрата Антиохии. С 1081 г. новый император Алексей I Комнин, человек способный и проницательный, стремился защитить Константинополь от высадки турецкого десанта на Балканах и, если представится случай, вернуть Малую Азию и Северную Сирию. Византия не испытывала финансовых затруднений: но остатки ее национальной армии были не способны предпринять успешное контрнаступление. Возникла необходимость в наемниках. В этом отношении подходящими наемниками могли стать латиняне, при условии что их будет не слишком много и они легко подчинятся политическому контролю со стороны нанявшего их.

Турки-сельджуки одержали значительные победы в правление султанов Алп-Арслана (1065-1072 гг.) и Малик-Хана (1072-1092 гг.). Их главным военным достоинством была мобильность: вооруженные легче, чем рыцари Запада, турецкие всадники были способны беспокоить своих противников, окружать их, обходить с флангов, заставать врасплох и, изобразив бегство, вынуждать нарушать боевые порядки противника. Турецкие всадники осыпали врага несколькими залпами стрел, что было возможно при помощи «турецких луков», и использовали его ослабление или смятение, чтобы броситься врукопашную. Два текста, правда, более поздние, позволяют представить тактику, которую они использовали во времена первого крестового похода: «Они (турки) окружили нас со всех сторон и выпустили такое большое количество стрел и дротиков, что они затмили свет сильнее, чем дождь и град, и многие из наших людей и лошадей были ранены. Когда первые ряды турок опустошили свои колчаны, выпустив все стрелы, они отступили назад и вперед вышли другие, еще более многочисленные, отряды, которые ранее стояли сзади. И они начали еще более плотный обстрел»[110]. За этой подготовительной операцией последовал решающий бой: «Турки, увидев, что наши люди и лошади сильно изранены и нам нанесен большой урон, перекинули луки за спину и, освободив правые руки, бросились на нас со всей свирепостью, вооруженные мечами и булавами»[111].

Итак, если эта тактика была безусловно хорошо известна византийцам, которые могли предупредить о ней латинян, прежде чем те переправились через рукав св. Георгия (Brachium Sancti Georgii), то у последних, в лучшем случае, были лишь теоретические знания. Однако некоторые крестоносцы, которые ранее уже совершали паломничество в Иерусалим, имели некоторое представление о стране и военных обычаях ее обитателей, тогда как другие воевали в Испании, где мавры использовали очень похожую тактику.

Турки сражались на земле, где они жили уже в течение целого поколения, в привычном климате. Правда, их людские ресурсы были ограничены из-за частых столкновений между различными племенами, которые не сумели вовремя объединиться перед лицом завоевателя, о чьих амбициях турки ничего не знали. К тому же в Сирии местные эмиры вели весьма независимую политику, а южная Палестина только что перешла, по крайней мере частично, под власть фатимидского Египта.

Мы ничего не знаем о политических целях Урбана II: хотел ли он добиться только свободной дороги в Иерусалим (via hierosolymitana) или же вновь завоевать для папства израильскую землю, которая, как он знал, некогда была 'астью Римской империи. Больше известно о средствах, которые Урбан II рассчитывал использовать для осуществления похода: предполагалось собрать армию из нескольких тысяч испытанных воинов, добровольцев, набранных в основном в Южной Франции. Духовное и политическое руководство этим войском возлагалось на папского легата Адемара Монтейского, епископа Пюи, и его помощника – пятидесятилетнего Раймунда V Сен-Жильского, графа Тулузы, человека опытного и благочестивого. Возможно, папа надеялся, что этот экспедиционный корпус, сходный по составу с войском, собранным тридцатью годами ранее Вильгельмом, герцогом Нормандским, для захвата Англии, сможет получить необходимое снаряжение и подкрепление от византийских войск. В действительности же «воинство Божье» только отчасти соответствовало этому плану. С одной стороны, в крестовом походе участвовали вожди с сиюминутными политическими, а вовсе не религиозными амбициями; с другой стороны, рыцари из многих регионов Запада так быстро отозвались на проповедь, что появилось много других армий: армия нормандцев из Южной Италии и Сицилии; армия Северной Франции под командованием Роберта Коротконогого, герцога Нормандии, Стефана, графа Блуа, и Роберта II, графа Фландрии; армия под командованием Гот-фрида Бульонского, или лотарингская армия, состоявшая из валлонов, французов, фламандцев и немцев, к которой можно причислить маленький отряд Гуго Великого, графа Вермандуа, брата французского короля Филиппа I. Более того, к движению примкнули «народные» массы: часть простолюдинов направилась к Константинополю раньше официального выступления (назначенного на август 1096 г.) и начала поход, прозванный «народным», под руководством Петра Отшельника и Вальтера Голяка, часть присоединилась к настоящим армиям. Эти отряды простолюдинов были одновременно подмогой и помехой: разумеется, их присутствие было обременительным для армии, так как замедляло ее продвижение, затрудняло поддержание дисциплины и постоянно создавало трудности со снабжением продовольствием, но они являлись вспомогательными силами, пехотинцами, которые часто были необходимы. В «народном» крестовом походе (и том, что от него осталось, после того как большинство его участников были уничтожены турками осенью 1096 г.) участвовали не только безоружные (inermes), но даже дети и женщины; именно из этих бедняков был сформирован отряд тафуров (tafurs), которые, словно одержимые, без копий и щитов противостояли туркам в первых рядах. Рассчитывавшие только на свои физические силы и вооруженные простыми палками, они наводили ужас на противников (турки считали их пожирателями трупов). Однако бедняки выполняли не только военные задачи; с помощью низшего духовенства им удавалось поддерживать дух крестового похода, оживлять его, когда после завоевания Антиохии и Сирии религиозное рвение грозило угаснуть. Без их действий предводителям, быть может, все наскучило бы и они могли бы отказаться от высшей цели.

Армии крестоносцев (exercitus Dei) подразделялись в основном на три группы: франков, провансальцев, нормандцев Южной Италии, – хотя в силу обстоятельств на поле битвы они умели действовать слаженно. Символом их единства был кресты из ткани, нашитые на одежду, которые защищали их и напоминали об их двойной миссии – священной войне и паломничестве[112].

Было ли у крестоносцев численное превосходство? В источниках не сохранилось никакого неоспоримого свидетельства на этот счет: поведав о неисчислимых толпах, составлявших армию крестоносцев, напротив, упоминают, что ей угрожала опасность быть сметенной еще более многочисленными язычниками. Тем не менее, надо полагать, что если вспомогательные отряды были довольно большими, то число рыцарей, напротив, достигало лишь нескольких тысяч, и иногда только несколько сотен из них имели лошадей, чтобы участвовать в массовой атаке[113]. Кроме того, вопреки щедрым обещаниям, помощь от византийского императора оказалась довольно скромной: отряд под командованием Татикия, оружие и немного продовольствия. Это повлекло за собой серьезные проблемы снабжения и вооружения. Чтобы пополнить резерв лошадей, приходилось прежде всего рассчитывать на добычу.

С другой стороны, примечательно, что в течение 2 лет и 4 месяцев, пока длился поход, крестоносцы не получили практически никакой помощи с Запада. Из-за дезертирства, смертей, болезней и ранений их мощь постоянно уменьшалась. Они оставили более или менее крупные отряды в завоеванных городах и крепостях. Армия, победившая при Аскалоне, была значительно слабее армии, одержавшей победу при Дорилее[114]. Впрочем, некоторую помощь смогло оказать и христианское население, жившее на Востоке. По крайней мере, действия английской и генуэзской флотилий и пирата Гинемера Булонского свидетельствуют об явном господстве на море. Успех крестоносцев тем более удивителен – ведь им не оказали содействия ни германский император, ни короли Франции и Англии. Несомненно, они надеялись, что их поход будет более легким и, главное, недолгим (так, после захвата Никеи граф Блуа написал своей жене, что, если не считать задержки в Антиохии, до Иерусалима осталось пять недель пути)[115]. Латиняне умели не только использовать ударную силу для победы в полевом сражении (bella campestra, proelia), но и вести хитроумную осаду с помощью сложных осадных машин. Отметим также упорство крестоносцев и последовательность их усилий, что было довольно необычным в Средние века, когда воины легко падали духом (карта 2).

Крестоносцы воспользовались разобщенностью врага и вовремя осознали опасность своего похода, однако их успех никоим образом не согласуется с фактами: доказательством того может служить полный провал крестового похода 1101 г., для участия в котором объединились такие же силы и где использовалась та же стратегия.

Отныне главной целью стало сохранение заморских государств. Это была трудная задача, прежде всего из-за малочисленности войска латинян: после битвы при Аскалоне (1099 г.) Готфрид Бульонский имел в своем распоряжении только 300 рыцарей и 2000 пехотинцев, не считая крайне малочисленных отрядов, охранявших Эдессу, и более значительных частей, находившихся вместе с Боэмундом в Антиохии. Очевидно, можно было бы представить себе перегруппировку всех сил крестоносцев в области Иерусалима, создание плацдарма с выходом к морю через Яффу и снабжением армии при помощи итальянского, в особенности пизанского, флота. Но франки сочли более выгодным во всех отношениях сохранить и укрепить свою власть над четырьмя областями: графствами Эдесса и Триполи, княжеством Антиохийским и королевством Иерусалимским. Путь к Иерусалиму и разделение армий крестоносцев разом оказали влияние на существование этих четырех государств. После 1101 г. дорога через Малую Азию оказалась непригодной: Антиохия и Эдесса стали не промежуточными остановками по пути из Константинополя в Иерусалим, а аванпостами, охранявшими северную границу государств крестоносцев. В этих условиях лучшим решением было бы завоевание территорий за Антиохией до Аскалона вплоть до пустыни и определение их статуса как незаселенных земель, разделяющих мусульман и франков. Однако эта задача оказалась слишком трудна, поскольку к югу от Аскалона держались Фатимиды, тогда как мусульмане засели в Алеппо, Хомсе и Дамаске. Но это не помешало, вопреки череде неудач и успехов, уверенной экспансии латинских государств. Около 1118 г., в конце царствования Балдуина I, экспансия практически достигла своего апогея, и к 1135 г., в правление Балдуина II, положение латинских государств казалось прочным.

Каким образом удалось достигнуть этой консолидации? Прежде всего и главным образом за счет феодалов Святой земли, получивших, купивших или захвативших фьефы и обязанных своему непосредственному сеньору или сюзерену военной службой, гораздо менее ограниченной во времени и пространстве, чем в Западной Европе, подвергавшейся меньшей опасности. Готфрид Бульонский содержал рыцарей непосредственно при своем доме или уступал им «в виде фьефа ренту с доходов от рынков, городов или портов», а его наследники, Балдуин I и Балдуин II, создали «основы феодализма: графства, баронии, шателенства, рыцарские фьефы, ставшие базовыми единицами воинской службы»[116]. Приблизительный правдоподобный расчет дает следующие цифры: за недолгий период своего существования графство Эдесса могло располагать не более чем сотней рыцарей, графство Триполи – несомненно в два раза большим количеством, княжество Антиохийское – 700 рыцарями и королевство Иерусалимское – 1000 рыцарями. В целом получается 2000 рыцарей, тогда как король Англии Генрих I мог рассчитывать на количество, в три раза большее. Кроме того, все эти воины никогда не участвовали в кампании одновременно. К рыцарям присоединялись пешие сержанты, пехотинцы, выставляемые церковными и городскими общинами. Их было довольно много, поскольку, согласно одному документу, правда, более позднему, «в случае великой нужды в королевстве Иерусалимском» патриарх Иерусалима, каноники Св. Гроба Господня и городские общины Иерусалима и Акры должны были прислать по 500 сержантов. Таким образом, можно предположить, что в распоряжении королевства Иерусалимского находилось 5025 сержантов; эту цифру, следует удвоить, если прибавить силы трех остальных государств.

Карта 2. Первый крестовый поход (1096-1099).

Никея 14-V-97/26-VI-97 – город, осажденный крестоносцами.

Эдесса 4-V-98/25-V-98 – город, где были осаждены крестоносцы.

Битвы первого крестового похода: 1 – Никея (21 мая 1097 г.), 2 – Дорилея (1 июля 1097 г.), 3 – Гсраклея (9 сснтября 1097 г.), 4 – Железный мост (через р. Оронт) (20 октября 1097 г.), 5 – Харран (середина ноября 1097 г.), 6 – Антиохия (29 декабря 1097 г.), 7 – битва с мусульманами из Алеппо и Дамаска (31 декабря 1097 г.), 8 – Антиохия (9 февраля 1098г.), 9 – Антиохия (6 марта 1098 г.), 10 – Антиохия (28 марта 1098г.), 11 – битва с Кербогой (28 июня 1098 г). 12 – Аскалон (12 вагуста 1099 г.).

Крестоносцы могли рассчитывать также на помощь отрядов из коренных жителей (туркополов), особенно значительную после 1150 г., на вооруженных паломников из Западной Европы, наконец на военные ордены, сохранявшие могущество вплоть до второй половины XII в.

### ГЛАВА III. АПОГЕЙ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (середина XII – начало XIV в.)

В течение длительного промежутка между 1150 и 1300 г. мир на обширных территориях воцарялся гораздо чаще, чем в более ранний период, благодаря чему ускорилось демографическое и экономическое развитие. Так было и во многих французских землях, за долгие десятилетия серьезно пострадавших от больших и малых военных походов и, конечно, более частых междоусобных войн, размах которых короли или князья постепенно стали ограничивать. В этом отношении Бретань, где за полвека, с 1250 по 1300 г., произошла только одна недолгая война между Жаном де Ру и Оливье де Клиссоном в 1254-1261 гг., не является исключением. За 56 лет правления Генриха III, короля Англии (1216-1272 гг.), войны велись только в течение двадцати лет: шесть лет на континенте (1225, 1230, 1242-1243, 1253-1254 гг.); пять лет в Уэльсе (1223, 1228, 1231, 1245, 1253 гг.), два года на границе с Шотландией (1224 и 1255 гг.), на территории самой Англии столкновения продолжались в течение всего шести лет (1216-1217, 1224, 1233, 1264-1265 гг.). Даже соперничество между итальянскими сеньориями и коммунами, довольно часто перераставшее в военные конфликты, только отчасти отразилось на повседневной жизни населения. В отличие от раннего Средневековья, отныне большинство государей уже не проводили ежегодные военные походы. Филиппу Августу при Бувине, а Людовику Святому на протяжении большей части своего правления больше не приходилось периодически собирать армию и обрекать себя на тяготы и опасности военных походов. Таким образом, узы, связывающие их с войной, сильно ослабли.

Конечно, западное рыцарство вовсе не утратило своего пыла и кипучего стремления к экспансии. На Иберийском полуострове мусульмане, потерпев поражение при Лас Навас де Толоса (1212 г.), потеряв Кордову (1236 г.) и Севилью (1248 г.), отступали все дальше и дальше. К 1230 г. граница Португалии достигла своих современных пределов. В то время исламское владычество ограничивалось своего рода плацдармом вокруг Малаги, Гранады и Альмерии. Несмотря на эфемерные успехи, заморские крестовые походы и прочие сопутствующие экспедиции по-прежнему продолжались. В третьем крестовом походе (1190-1191 гг.) приняли участие три великих суверена Западной Европы: Филипп Август, Ричард Львиное Сердце и Фридрих Барбаросса. Четвертый крестовый поход (1202-1203 гг.) привел к созданию латинской империи на Востоке, которая, слабея с каждым днем, просуществовала на протяжении двух поколений (с 1204 по 1261 г.). Следующие крестовые походы, в ходе которых военные действия сочетались с дипломатическими маневрами, хотя и не смогли помешать сначала ослаблению, а затем и падению латинской империи на Востоке и потере в 1291 г. Акры, – последнего франкского владения на азиатском побережье, тем не менее доказали, что часть военной аристократии, привлеченной на государственную службу, не отказалась сражаться за Святую землю. В балтийских землях и Пруссии германская экспансия, предпринятая по инициативе тевтонских рыцарей, приняла форму священной войны.

Однако серьезные военные действия вскоре развернулись в пределах самого христианского мира. Северная и Центральная Италия стала театром бесконечных войн, развязанных германскими императорами с целью установить или восстановить свое господство над этими областями. В свою очередь, воцарение анжуйской династии в королевстве Сицилии и тяжелое положение, в котором она оказалась после Сицилийской вечерни (1282 г.), повлекли за собой другие конфликты. К тому же, в течение всего периода на региональном и местном уровнях не прекращалось противостояние гвельфов и гибеллинов. Короче говоря, амбиции иностранцев (немцев, французов, арагонцев), политическая раздробленность, торговое соперничество, особенно острое в этом центре экономического возрождения, привели к тому, что в Италии в XII-XIII вв. уровень военной активности был очень высок. Именно в Италии произошли некоторые из крупных сражений этого времени: Леньяно (1176 г.), Кортенуова(1237 г.), Парма (1247 г.), Монтаперти (1260 г.), Беневент (1266 г.), Тальякоццо (1268 г.), Роккавиони (1275 г.).

По различным причинам и в самой разной форме сталкивались интересы главных фигур в политической игре в Германии – городов и городских республик, простых сеньорий и княжеств, наконец, королевской власти, что приводило к конфликтам. И даже «земский мир» (нем. Landfriede) только отчасти мог их остановить или ограничить. Несколько раз германские императоры были вынуждены бороться с повсеместными восстаниями. Возникшее в 1250 г. «великое междуцарствие» способствовало значительному усилению военной анархии.

Если ситуация во Франции и Англии покажется более спокойной, вспомним о тяжелой борьбе Капетингов и Плантагенетов, которая достигла кульминации в 1214 г., после побед Филиппа Августа при Ла Рош-о-Муан и Бувине. Альбигойский крестовый поход и его последствия за одно поколение коренным образом изменили ситуацию в части Южной Франции. К концу этого периода возобновление военных действий между французами и англичанами, завоевание Уэльса Эдуардом I и его походы против Шотландии, интриги Филиппа Красивого против фламандцев породили конфликты, предвосхитившие великие династические и национальные войны позднего Средневековья.

#### 1. ВОИНЫ И ВООРУЖЕНИЕ

«Вероятно, лишь немногие искусства столь подвержены традиции, как военное искусство»[117]. Рыцари, одновременно социальная и военная среда, по-прежнему составляли костяк армий. Большинство князей могли бы отнести на свой счет следующее замечание Фридриха II: «Престиж Империи и наше могущество зависят от множества рыцарей». Еще в конце XIII в. было широко распространено представление, что сто рыцарей равноценны тысяче пехотинцев.

В уставе ордена тамплиеров уточняется обычное снаряжение рыцаря: кольчуга, ножные доспехи, шлем или железный шишак, наплечники, обувь, гербовая котта поверх кольчуги (фр. «ju peau d'armer»), щит; наступательное оружие состояло из копья, меча, «турецкой палицы», кинжала[118]. «Пусть каждый, кто держит рыцарский фьеф, имеет кольчугу, шлем, щит и копье», – объявлялось в ассизе о вооружении, обнародованной Генрихом II в 1181 г.[119] В 1260 г. во Флоренции от рыцарей требовали следующего вооружения: панцирь или кольчуга, латы, защищающие ноги (stivaletti), стальной наголовник, пластины или кираса, дополнительно защищающие торс, копье, щит, называемый экю, тарч или большой щит (tabolaccio) (tabolaccium – большая доска)[120].

В XIII в. рыцарю надлежало иметь хотя бы три лошади, но, вероятно, намечалась тенденция к увеличению их числа. Именно о трех лошадях упоминается в уставе ордена тамплиеров, но иногда, с разрешения магистра, можно было завести четвертую лошадь. По соглашению, заключенному с Григорием IX в 1239 г., Венеция обязалась выставить для похода «три сотни рыцарей и обеспечить каждого рыцаря боевым конем, двумя вьючными лошадьми и тремя вооруженными оруженосцами»[121]. В том же году Раймонд VII, граф Прованса, обещал служить папе и Церкви на территории Апеннинского полуострова с 40 рыцарями и 10 конными арбалетчиками за свой счет: предусматривалось, что в распоряжении каждого рыцаря будет, по крайней мере. 5 лошадей. Булла Урбана IV, уточнявшая условия, на которых Карл Анжуйский должен был добиваться королевства Сицилии, указывает, что каждый рыцарь из войска этого брата Людовика Святого должен иметь при себе не менее 4 лошадей[122].

Однако в среде рыцарства равенство не было правилом. Некоторые были лучше экипированы, имели лучших лошадей. Рыцари, принадлежавшие к более богатым родам, имели более дорогое оружие, роскошно украшенное и крепко сработанное, лучше снаряженную свиту, больше лошадей. Уже заметное в XII в. различие между рядовыми рыцарями (milites gregarii), или рыцарями-простолюдинами (milites plebei, milites rustici), и знатными рыцарями (primi milites), которых также называли «отважными рыцарями» (strenui milites), в какой-то мере узаконивается с появлением во Франции при Филиппе Августе и Англии в первые годы правления Генриха III рыцарей-баннеретов, которые были выше по положению рыцарей-башельеров, или рыцарей щита. Эту категорию можно сравнить с «однощитными рыцарями» (нем. einschildig Ritter), занимавших низшую ступень в иерархической пирамиде немецкого войскового порядка (нем. Heerschildordnung). В 1269 г. Людовик IX, желая, насколько возможно, снизить издержки на транспортные средства для будущего крестового похода, приказал каждому рыцарю-баннерету привести с собой 2 лошадей и свиту из 5 человек, тогда как простой рыцарь, названный в этом случае «бедным человеком», имел право прибыть только с 1 лошадью и 2 помощниками.

Эти помощники, роль и подготовка которых были далеко не одинаковыми, назывались по-разному. Три наименования встречаются чаще: слуга (лат. valletus; нем. Knecht); мальчик (лат. garcio, puer; нем. Knabe, Knappe); оруженосец (лат. armiger, scutifer). Каждый рыцарь ордена тамплиеров также имел при себе оруженосца. В 1253 г. Матвей Парижский считал само собой разумеющимся присутствие оруженосца или мальчика возле любого рыцаря[123]. В 1283 г. Карл Анжуйский приказал своим казначеям выплатить жалованье некоторым солдатам, находившимся под командованием рыцаря Може де Бюссьера, который, вооруженный надлежащим образом, должен был иметь четырех лошадей и трех помощников: знатного оруженосца и двух «мальчиков», снабженных шлемом-черепником, наплечниками, железным нашейником, мечом и кинжалом[124]. Эти помощники не только добывали провизию, прислуживали своему господину и ухаживали за лошадьми, но и в сражении играли свою роль. В 1237 г. оруженосцы рыцарей (armigeri militum) Фридриха II брали в плен и связывали упавших на землю врагов. В уставе ордена тамплиеров предусматривалось, что когда рыцари вступают в бой, часть слуг, мальчиков или оруженосцев остается в тылу с вьючными лошадьми; другие сопровождают рыцарей, неся копья, но, когда начинается схватка, они присоединяются к арьергарду, чтобы не занимать места.

Те, кто назван в текстах рыцарями или воинами, далеко не всегда были рыцарями в социальном смысле этого термина. Фридрих II, пообещав папе содержать в Палестине в течение двух лет 1000 рыцарей, направил для их вербовки в Германию магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальца. Его инструкции, содержавшиеся в письме от 6 декабря 1227 г., довольно показательны: «Мы послали магистра Тевтонского ордена, чтобы нанять рыцарей, и предоставили ему возможнось, если он этого пожелает, обдуманно набрать людей смелых, которым он будет платить за их личные заслуги»[125]. Иначе говоря, некоторые из этих солдат могли быть набраны и не из рыцарского класса, а лишь за воинское умение и при наличии снаряжения.

Напротив, владельцы рыцарских, или кольчужных, фьефов (feoda loricae) по разным причинам, главным образом экономическим, на протяжении XIII в. все чаще и чаще стали отказываться от посвящения в рыцари, избегая, таким образом, почестей и тягот рыцарской службы. Эта тенденция была особенно ощутима в Англии конца XIII в., где примерно на 1250 рыцарей (включая графов и баронов), из которых, может быть, человек 500 были готовы прибыть на военную службу по приказу монарха, приходилось 1750 человек, не являвшихся рыцарями, хотя они и имели доходы и фьефы, позволявшие им при желании получить это звание[126]. Напрасно королевская власть неоднократно старалась принудительным образом (англ. distraints of kinghthood) – можно насчитать 26 попыток в 1224-1272 гг., – посвятить в рыцари всякого владельца либо рыцарского фьефа, либо земли доходностью в 20 фунтов стерлингов[127].

Получается, что в большинстве случаев всадники, не получившие рыцарский пояс (cingulum militiae), составляли более низкую категорию бойцов, по-прежнему играя ту же самую роль в военных столкновениях. В текстах их называют конными сержантами (servientes equites), кольчужными сержантами (servientes loricati), домочадцами (famuli), оруженосцами (scutiferi), конными телохранителями (satellites equestres), клиентами (clientes), сержантами, вооруженными как рыцари (servientes armati ut milites).

В ордене тамплиеров братья сержанты имели право только на одну лошадь; им не полагался оруженосец; по внешнему виду их можно было с первого взгляда отличить от братьев рыцарей, поскольку те носили гербовые котты и плащи белого цвета с красным крестом, а братья сержанты имели право только на черные гербовые котты и плащи черного или коричневого цвета; однако существовало различие и в самой экипировке: у простых сержантов вместо полной кольчуги была малая кольчуга без рукавиц («manicle»[128]), вместо шлема – железный шишак, железные ножные латы без поножей.

Появление в последние десятилетия XII в. конных сержантов имеет двойное значение: сначала военное, поскольку увеличение веса полного рыцарского вооружения привело к его сосредоточению в руках состоятельной и родовитой элиты; затем социальное, так как одновременно с восхвалением рыцарского идеала, расцвет которого приходится на XIII в., человека, не прошедшего обряд рыцарского посвящения, отказывались называть рыцарем. В этих условиях стало необходимо использовать новое выражение, чтобы обозначать всадников, которым темное происхождение или превратности судьбы помешали стать рыцарями.

Отсюда разнородное социальное происхождение этой группы бойцов. Разумеется, среди них были простолюдины, дюжие малые, которых князья делали конными солдатами в надежде на преданную службу. Но были также владельцы сержантских фьефов, вассалы второй ступени, те, кто в Англии получал ренту в размере от 10 до 15 фунтов. Примечательно, что почти повсюду начиная с 1250 г. термин «конный сержант» заменяется на «юный дворянин», «оруженосец», «конник», «вооруженный человек». Например, кавалерия Эдуарда I, одержавшая победу в сражении при Фалькирке (1298 г.), состояла из 111 рыцарей-баннеретов, примерно из 600 рыцарей-башельеров и 1700 «вооруженных людей» (homines ad arma, armati), называемых также оруженосцами, слугами и прислужниками (scutiferi, valletti, servientes)[129].

В отдельных случаях какая бы то ни было связь с социальным происхождением могла отсутствовать вообще. Если в 1290 г. по договору, заключенному с Флоренцией, Амори Нарбоннский обязался служить ей с 30 снаряженными (de conredo) и искусными в военном деле рыцарями, 420 обычными рыцарями (причем и те, и другие должны были иметь трех лошадей: боевого и парадного коней, а также вьючную лошадь) и, наконец, 170 оруженосцами, или юными дворянами, с двумя лошадьми (боевым конем и вьючной лошадью), то в 1277 г. в соглашении междутой же флорентийской коммуной и провансальским авантюристом Энгилезом Сен-Реймским говорится только об одном отряде из 100 всадников, снабженных всего сотней боевых коней и 30 вьючными лошадьми (между тем, только их предводитель имел право на трех)[130].

Ни по своей тактике, ни по экипировке эти всадники все-таки не были настоящей легкой кавалерией. Между тем, разные типы такой кавалерии уже существовали в XII-XIII вв. К ним относились, например, туркополы в Святой земле, умело использовавшие турецкий лук в конном строю. Гиральд Кембрийский в известном пассаже из «Завоевания Ирландии» (Expugnatio Hibernica) рекомендовал применять такие же мобильные отряды против ирландцев. Он писал: «Если армии собираются на равнине, сложные и тяжелые доспехи, сработанные из кожи и железа, прекрасно защищают и украшают рыцарей, но если приходится сражаться в горах, лесах или на болоте <...>, легкие доспехи подходят гораздо лучше. Ибо против людей без доспехов, которые побеждают или проигрывают в первой же схватке или немного позже, будет достаточно применить менее громоздкое оружие <...>. В полном же вооружении, с высокими и изогнутыми седлами, будет трудно спешиться, вскочить на лошадь, но еще труднее передвигаться пешком, если потребуется»[131].

К этой категории можно отнести сарацинских конных лучников, которых Фридрих II разместил в Апулии, в Лучере и неоднократно использовал в нескольких итальянских походах[132], всадники на легких лошадях (homens a cavall alforrats) противопоставлялись всадникам на лошадях в броне (homens a cavall armats) из каталонских армий, использовавшим короткие стремена, и хобеларам (hobelers), принимавшим участие в английских походах в Уэльс.

Последний тип всадников представляют конные арбалетчики. Иоанн Безземельный вербовал их, причем часто они имели по нескольку лошадей. В 1200 г. отряд из 84 арбалетчиков включал в себя 26 человек с тремя лошадьми, 52 человека – с двумя лошадьми и 7 человек – с одной лошадью. Филипп Август со своей стороны поступал так же, и присутствие конных арбалетчиков (balistarii equites) в армиях французских королей зафиксировано до 1280-х гг. В 1238 г. Фридрих II приказал прибыть из Венгрии отряду конных арбалетчиков. В следующем году папа принял на службу арбалетчиков графа Прованса, каждый из которых имел четырех лошадей. В середине XIII в. Ломбардская лига обязалась выплачивать жалованье не только контингентам городского ополчения, но и регулярному отряду из 600 всадников: из них 400 воинов обладали каждый тремя лошадьми, в том числе боевой и вьючной (equus armigerus et coopertus), 100 воинов – двумя лошадьми; остальные 100 человек, также имевшие двух лошадей, были арбалетчиками[133].

Арбалет, различные типы которого использовались со времен античности, после периода относительного забвения[134] вновь становится популярным начиная с последних десятилетий XI в. Анна Комнина в своей «Алексиаде» описывает его как новшество: «Это – варварский лук, совершенно неизвестный эллинам. Пользуясь им, не нужно правой рукой оттягивать тетиву, а левой подавать вперед лук; натягивающий это орудие, грозное и дальнометное, должен откинуться чуть ли не навзничь, упереться обеими ногами в изгиб лука, а руками изо всех сил оттягивать тетиву. К середине тетивы прикреплен желоб полуцилиндрической формы, длиной с большую стрелу; пересекая тетиву, он доходит до самой середины лука; из него-то и посылаются стрелы. Стрелы, которые в него вкладываются, очень коротки, но толсты и имеют тяжелые железные наконечники. Пущенная с огромной силой стрела <...> насквозь пробивает и щит, и толстый панцирь и летит дальше <...>. Таким образом, кажется, что из этого лука стреляет сам дьявол»[135].

Не одни византийцы считали арбалет дьявольским изобретением. Папство придерживалось той же точки зрения, и поэтому II Латеранский вселенский собор (1139 г.) пригрозил анафемой всем, кто будет использовать арбалет (а также лук) в войнах между христианами. Уже в 1097-1099 гг. Урбан II осудил действия арбалетчиков и лучников против христиан»[136]. Естественно, этот запрет соблюдался не всегда, в зависимости от обстоятельств, места и времени. Например, в 1138 г. Людовик VII содержал небольшой отряд лучников и арбалетчиков[137]. Неизвестно, распустил ли он их после постановления собора. Во всяком случае, долгое время арбалет использовался мало, по крайней мере во Франции, и Гийом Бретонский свидетельствует, что его практически не знали до тех пор, пока в 1185 г. Ричард Львиное Сердце вновь познакомил с ним французов[138].

С конца XII в. арбалет получил широкое распространение в сухопутных войсках и на флоте, как у всадников, так и у пехотинцев, чаще при осадах, чем в полевых сражениях, причем на юге Франции он встречается чаще, чем на севере. Вот некоторые примеры его повсеместного применения: в 1199 г. Ричард Львиное Сердце был смертельно ранен арбалетной стрелой при осаде замка Шалю в Лимузене. В начале XIII в. в описи запасов оружия, хранившегося в 32 крепостях домена Капетингов, перечисляются, помимо 265 960 арбалетных стрел, 278 арбалетов, рассортированных в зависимости от использованного материала (из рога или дерева) или способа натяжения тетивы (при помощи стремени, блока или двумя ногами). К 1250 г. было решено, что в гарнизон Сафета в Святой земле войдут, помимо прочих, 300 арбалетчиков. В договоре о восстановлении Ломбардской лиги зафиксировано обязательство собрать, кроме 3000 всадников и 10 000 пикинеров, 1500 пеших арбалетчиков. В письмах, предоставляющих вольности городу Сен-Флорантен в 1231 г., Тибо, граф Шампани приказал, чтобы «каждый из моей коммуны Сен-Флорантен, кто достигнет 21 года, имел в своем доме арбалет и 5 стрел»[139]. По соглашению между Гийомом Пьером де Ла Маром и Филиппом Красивым по поводу боевого оснащения галер в Провансе предусматривалось, что каждое судно будет укомплектовано 60 арбалетами и 6000 стрел. В 1314 г. в арсенале Венеции находился 1131 арбалет[140]. Даже военачальники не брезговали стрелять из них: во время осады Гайона предводитель наемников Кадок ранил арбалетной стрелой Ричарда Львиное Сердце; в 1218 г. при осаде Тулузы граф Комменжа тяжело ранил из арбалета Ги де Монфора[141].

При всей своей важности арбалетчики были не единственным родом пехотных войск. Были также лучники, известные в Италии и Англии, где их роль существенно возросла с середины XIII в., а с распространением большого лука (long bow) во времена уэльских войн это традиционное оружие получило настоящую вторую жизнь. К концу правления Эдуарда I английская пехота почти полностью состояла из лучников. Длительный временной промежуток между двумя выстрелами, затрачиваемый на перезарядку арбалета, привел к созданию нового отряда – павезьеров, которые при необходимости прикрывали арбалетчиков большими щитами, или павезами. Во время похода на Монтаперти в 1260 г. Флоренция наняла 300 павезьеров для защиты 1000 своих арбалетчиков. Кроме того, чтобы прокладывать дорогу армиям, насчитывавшим от 15 000 до 20 000 человек, возводить или разрушать укрепления, подрывать экономическую мощь противника, требовались довольно многочисленные подразделения техников, минеров, саперов, «опустошителей» (guastatores). Большинство пехотинцев были вооружены либо длинными копьями, чтобы остановить напор кавалерии, либо оружием ближнего боя: гви-зармами, боевыми косами и вилами, годендагами, мечами и т. д.

Среди пехотинцев многие были защищены по меньшей мере широко распространенными железным шишаком, или черепником, нашейником, щитом, а также малой кольчугой, вместо которой они часто надевали грубо выделанный и более дешевый поддоспешник. Неимущие пехотинцы сражались вообще без доспехов. «Плохо вооруженные и почти нагие» – так часто представляли городские ополчения[142]. Чтобы иметь возможность легко передвигаться, доспехами сознательно пренебрегали профессиональные пехотинцы, такие как английские и валлийские копейщики и лучники, и альмогавары в королевстве Арагон. Это слово произошло от арабского mugawir, обозначающего пешего гонца, который в латинских текстах называется «поджигателем» (incensor). Отряды альмогаваров родом с арагонских и каталонских гор, имели легкое снаряжение, сделанное из кожи, что напоминает об их пастушеских корнях: туника («gonella», «cassot», «camisa»), кожаные гетры, сандалии на кожаной подошве, кожаная шапка, иногда защищенная стальной сеткой, кожаный заплечный мешок для провизии. Каталонский хронист Бернат Деклот описывает их следующим образом: «Людей, которых называют альмогаварами, кормит только их оружие, и проживают они не в городах и деревнях, а в лесах и горах. Они ведут постоянную войну против сарацин: они проникают в сарацинскую землю на один или два дневных перехода, грабя, захватывая добычу, и приводят с собой много пленников и много другого добра. Они живут за счет этой добычи <...>. Это очень сильные, стремительные и подвижные люди, легкие на подъем и скорые на преследование»[143].

Однако рассказ о воинах этой эпохи будет неполным, если представить их только в двух классических типах – рыцаря и пехотинца коммуны. По крайней мере в некоторых регионах: на Иберийском полуострове, в Ирландии, Шотландии, Швейцарии – жили крестьяне или пастухи, которые в силу определенной обстановки и сложившейся исторической ситуации могли стать, несмотря на плохое вооружение, опасными противниками, которые успешно использовали знание территории, соседскую, клановую, племенную солидарность, общие образ жизни и язык против лучше экипированных «регулярных» армий.

#### 2. РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНЫ

Военно-религиозные ордены, состоявшие, в принципе, из добровольцев, вступавших в них на всю жизнь, и в большинстве своем возникшие в начале XII – начале XIII в., по способу вербовки, организации, использованию бойцов представляют собой совершенно особый тип воинских сил.

Первый орден был рожден крестовыми походами и проникнут их духом, это – орден тамплиеров, по образцу которого, правда, не без изменений, были впоследствии созданы другие ордены.

Тамплиеры, братья воинства Храма (fratres militiae Templi), появились в Святой земле около 1118 г. Это была кучка благочестивых и набожных рыцарей, собравшихся под руководством бургундца Гуго де Пейена и фламандца Жоффруа де Сент-Омера. Их основная цель заключалась в обеспечении безопасности дорог в новых латинских государствах, по которым паломники направлялись к Святому городу. Это небольшое братство вскоре упрочило свою организацию и свою миссию, дав тройной обет целомудрия, бедности и послушания и обещав по мере возможности присутствовать на канонической службе в церкви Иерусалимского Храма, возле которого их поселил король Балдуин II. Таким образом они стали монахами, стремившимися к совершенствованию[144]. Желая увеличить набор в орден, остававшийся еще довольно скромным, Гуго де Пейен отправился в Западную Европу для того, чтобы набрать добровольцев. На соборе 1128 г. орден получил свой устав, созданный под влиянием св. Бернара, который произнес по этому случаю «Хвалу новому рыцарству» (De laude novae militiae). Там были сформулированы «теологические принципы нового образа жизни, в котором должны быть слиты воедино обязанности монашеского и военного состояния» (Ж.-М. Канивэ).

Бернар Клервоский начинает с очень жесткой, почти всеобъемлющей критики светского рыцарства, или «мирского воинства», представители которого находились, если можно так выразиться, в безвыходной ситуации: либо они убьют и тем самым совершат смертный грех, либо сами будут убиты и, не имея времени приготовиться к смерти, не обретут вечное спасение. Таким образом, следствием войны «может быть только смерть или грех». Но даже если рыцарь умрет, никого не сразив, он тем не менее останется убийцей, ибо он сражался, чтобы убивать. Обычная война является смертным грехом для души прежде всего потому, что она мотивируется то просто боевым настроением, вкусом к приключениям, то яростью, то стремлением к суетной славе, то жаждой завоеваний.

После этого довольно общего и риторического анализа св. Бернар подчеркивает новизну начинания тамплиеров, «какой мир не знал доселе». Известно, что, с одной стороны, уже долгое время монахи напрягают свои душевные силы в духовной борьбе с пороком, злом и дьявольскими соблазнами; с другой стороны, нет ничего необычного в том, что люди используют все свои телесные силы, чтобы сражаться со зримым врагом. Что же касается тамплиеров, то эти новые люди, которыми св. Бернар «безмерно восхищается», намереваются вступить в битву одновременно плотью и разумом. И эта битва справедлива, ибо ведется во имя Христа и для Него. Ее цель – победить «врагов креста Христова». Убивая злодеев, тамплиеры уничтожают зло и, следовательно, не являются убийцами. Конечно, убийство – это всегда зло, но «в существующих условиях» нет другого средства помешать язычникам притеснять верующих и праведных людей, которые в случае порабощения были бы ввергнуты в беззаконие. Как же назвать членов этого нового воинства: монахами или рыцарями? «По правде, они заслуживают как того, так и другого».

Их битва узаконена не только вследствие чистоты их намерений – сама манера ее ведения, образ жизни делают из тамплиеров образцовых воинов: послушание и дисциплина в сражении, умеренность и аскетизм в жизни, отказ от жен и детей, жизнь в общине. Они живут под одной крышей, получают от своих предводителей одежду и пищу, не имеют никакой собственности. Тамплиеры не проводят время в праздности: если они не сражаются, то выполняют черную работу, чинят свое оружие и одежду. Их иерархия основана не на родовитости, а на заслугах. Тамплиеры отвергают удовольствия и престиж, присущие современному светскому рыцарству: не любят роскошно украшенное оружие, не ухаживают за телом и прической, их не привлекают игра, охота, буффонады жонглеров и труверов. «Бедные соратники Христа» (Pauperes commilitones Christi) – это название нового ордена свидетельствует о том, что он основан на принципах бедности, общинной жизни и преданности Христу.

Идеал тамплиеров – двойное подчинение воинской и монашеской дисциплине (disciplina militaris et disciplina regularis)[145] – сразу же стал пользоваться успехом: увеличились не только пожертвования со стороны знати, пожелавшей участвовать в духовных деяниях ордена, но и приток новобранцев. Это привело к тому, что первоначальная миссия защиты обернулась вооруженной борьбой против неверных. Отныне история тамплиеров была связана воедино с историей латинских государств. Нужно подчеркнуть, что тамплиеры дорого заплатили за участие в поражениях, интригах и авантюрах времен крестовых походов: не раз большинство их рыцарей погибало в крупных сражениях, другие попадали в плен. За одно столетие пять магистров ордена тамплиеров погибли с оружием в руках.

Орден госпитальеров св. Иоанна Иерусалимского возник около 1070 г. из приюта для паломников, созданного в этом городе. События первого крестового похода только способствовали усилению его роли и влияния. По-видимому, некоторые госпитальеры впервые участвовали в боях на Иберийском полуострове. Начиная с 1137 г. они стали исполнять воинские обязанности и в Святой земле. Госпитальеры, чей устав был близок к правилам каноников св. Августина, стали соперниками и, зачастую, противниками тамплиеров.

В свою очередь, борьба с мусульманами на Иберийском полуострове привела к возникновению множества военных орденов, связанных с цистерцианцами: ордена Калатравы (1158 г.), ордена св. Юлиана Пуарьерского (1156-1176 гг.), ставшего воинством Алькантара с 1220 г.; воинства св. Бенедикта ордена цистерцианцев (militia sancti Benedicti cisterciensis ordinis), основанного под покровительством португальского короля Альфонса Завоевателя в 1162 г., в 1187 г. ставшего воинством Ависы и, начиная с 1213 г., попавшего в подчинение к ордену Калатравы; ордена св. Иакова Меченосца, изначальной миссией которого была защита паломников, ставшего, собственно говоря, военным орденом с 1175 г.; воинств Тургеля, Монте-Фраго и Св. Марии; наконец, орденов Монтеза и Христа, преемников тамплиеров на Пиренейском полуострове.

Что касается Тевтонского ордена (Domus hospitalis sanctae Mariae Teutonicorum), то он возник около 1128 г. в Иерусалимском королевстве как приютская конгрегация; его превращение в военный орден произошло в конце XII в. Активное участие немцев в пятом крестовом походе (1217 г.) и крестовом походе Фридриха II (1228 г.) усилило позиции рыцарей Тевтонского ордена в Святой земле, где они владели крепостями (официальная резиденция их магистра находилась в Акре). Но только в Балтийском регионе ордену было суждено обрести свое основное поле деятельности. Четвертый магистр ордена Герман фон Зальца (1210-1239 гг.) был убежден, что франкское господство в Святой земле не скоро удастся восстановить. Поэтому он стремился найти более благоприятное место для военных действий. После неудачи в Трансильвании он добился в 1230 г. передачи хельминской территории, которую ему уступили первый епископ Пруссии Христиан и князь Мазовецкий Конрад, последние незадолго до этого пытались подчинить пруссов с помощью нового ордена, «рыцарей на службе Господней в Пруссии», утвердившихся в Добжине (отсюда и пошло их название «братья из Добжина»). Тевтонцам удалось то, что не смогли осуществить их предшественники. Более того, в 1237 г. орден получил поддержку ордена меченосцев (ensiferi), основанного в 1200 г. епископом Рижским Альбертом и узаконенного в 1204 г. Иннокентием III; именно при их посредничестве к прусским владениям Тевтонского ордена были присоединены Ливония и Курляндия.

Этот общий обзор показывает, как с начала XII в. светские и духовные власти надеялись использовать военные ордены как одно из самых действенных средств для покорения язычников и неверных. Некоторые ордены были обречены влачить жалкое существование и быстро исчезли, но другие пришли им на смену и продержались несколько веков.

Как и другие религиозные конгрегации Средневековья, военные ордены получали щедрые дарения от верующих. И они сумели с пользой распорядиться своими богатствами. Многие ордены (тамплиеров, госпитальеров, тевтонцев) занимались банковскими и коммерческими операциями. Опираясь на сеть командорств, располагая солидным тыловым снабжением и регулярными доходами, они превратили свои военные отряды в настоящие регулярные армии, которые включали в себя не только рыцарей, но и конных сержантов и даже пехотинцев. Источники не позволяют точно подсчитать их численность; предположительно, в середине XIII в. военные ордены Святой земли, Балтики, Кастилии и Португалии в совокупности были в состоянии ввести в бой от 5000 до 10 000 воинов, 1500 из которых были рыцарями.

#### 3. ВОИНСКИЕ ПОВИННОСТИ И ОБЯЗАННОСТИ

Человеческие сообщества и их правители стремились как можно эффективнее и экономнее собрать для ведения войны необходимые им в количественном и качественном отношении военные силы. Первым шагом стало решение опереться на свои собственные ресурсы и как можно шире использовать комплекс воинских повинностей.

Первый тип воинских повинностей, как и в предыдущую эпоху, основывался на ленно-вассальной системе. На Западе десятки тысяч людей – богатых и бедных, мужчин и женщин, молодых и старых – были обязаны нести различные воинские повинности у своих сеньоров за фьефы. Такая же ситуация сложилась и в Иерусалимском королевстве. Согласно Иерусалимским ассизам, представлявшим собой «компиляцию юридических текстов с конца XII до второй трети XIII в.»[146], вассалы должны были прибыть «на службу верхом и с оружием» по зову своего сеньора «во всех районах королевства»[147]. Одни служили в качестве рыцарей, другие были сержантами; но для всех служба было исключительно долгой (1 год), так что в крайнем случае вассал мог всю свою жизнь провести с оружием в руках. По сведениям Жана д'Ибелина, в Иерусалимском королевстве 675 рыцарей состояли на обязательной службе. В ассизах Романьи зафиксировано, что каждый вассал обязан лично служить до 60 лет; затем его заменяет сын или, за его отсутствием, какой-нибудь рыцарь, вместо которого могут служить 2 оруженосца; время службы составляло 4 месяца в замке, 4 месяца на границе, тогда как остаток года можно было провести дома.

В Германской империи король, получив согласие князей на рейхстаге, созывал рыцарей в императорский поход (Reichsheerfahrt) по эту сторону Альп или в Италию. В первом случае, согласно «Саксонскому зерцалу» и «Швабскому зерцалу», между призывом и выступлением соблюдался интервал в 40 дней; во втором случае интервал увеличивался до одного года шести недель и трех дней (410 дней): срок удивительно долгий, впервые зафиксированный в середине XII в. в «Установлении о римской экспедиции» (Constitutio de expeditione romana), соблюдался, по крайней мере, несколько раз, и о римских походах (Romfahrt) Генриха VI и Генриха VII было объявлено соответственно 10 августа 1189 г. и 15 августа 1309 г., а начался первый из них 21 сентября 1190 г., второй – 1 октября 1310 г.

Между тем, все большее ослабление императорской власти не замедлило проявиться в различных ограничениях воинских обязанностей. Согласно «Privilegium minus» 1156 г. герцоги Австрии добились права участвовать только в тех императорских походах, которые велись в пределах провинций Империи и соседних королевств. В XIII в. маркграфы Бранденбурга были обязаны безусловной военной службой королям Германии только в Саксонии и Тюрингии. Начиная с 1212 г. Чехия была освобождена от участия в римских походах в обмен на обычную денежную выплату. В «Саксонском зерцале» провозглашается, что «<...> служба должна осуществляться в пределах Тевтонской земли, входящей в состав Римской империи. Все, наделенные землями к востоку от Заале, служат в Польше, Словакии и Богемии. Шесть недель должен ленник служить своему господину за счет господина»[148]. В том же сборнике упоминается, что «<...> все другие, держащие имперские лены <...>», должны принять участие в римском походе; однако им позволено откупиться от этой обязанности, выплатив десятую часть годового дохода с этого имущества. Это – значительное послабление, по сравнению с серединой XII в., когда не явившийся в армию подлежал штрафу, равному половине дохода с его фьефа. Даже обязанности прислуги (Dienstleute) постепенно смягчались.

Правда, к службе королю прибавлялись более частые и обременительные повинности владетельным князьям, несмотря на схожую тенденцию к их ограничению во временном и пространственном отношении и возможности откупиться деньгами.

Не было еще полностью забыто и старинное каролингское правило о трех месяцах неоплачиваемой службы: в 1234 г. папа Григорий IX предупредил германских князей, готовых появиться в Италии, что в течение трех месяцев, помимо времени на переезд, они будут служить за свой счет[149].

В Италии же система феодальных обязанностей вовсе не пришла в упадок. Так было в Сицилийском королевстве и в северных княжествах (графстве Савойе, маркграфстве Монферратском и др.). В Папском государстве в XIII в. бароны, бывшие вассалами св. Престола, должны были «соблюдать мир и вести войну против всех»; в 1212 г. Иннокентий III пожаловал Аццо д'Эсте Анконскую марку в обмен на службу 100 рыцарей в течение одного месяца каждый год[150].

Кризис феодальной системы обнаружился даже в самых могущественных и организованных государствах. В Англии, пережившей сумятицу гражданской войны между сторонниками императрицы Матильды и Стефана Блуаского, Генрих II, спустя несколько лет после своего восшествия на престол приказал провести опрос главных держателей фьефов (1166 г.), в ходе которого им были заданы четыре вопроса: сколько они имели вассальных рыцарей до смерти Генриха I в 1135 г.? скольким рыцарям, жившим в доме сеньора, были пожалованы фьефы? сколько рыцарей получили во фьеф собственно земельное владение? каковы были имена рыцарей, получивших фьефы? (Эти сведения должны были позволить королю обнаружить тех рыцарей, кто не принес ему клятву верности). Ответы были занесены в знаменитые «Книги баронов» (Cartae baronum): 283 главных держателя заявили в общей сложности о 6278 7/8 рыцарских фьефах. Итак, обязательной службе подлежали только приблизительно 5000 рыцарей. Оставшаяся тысяча рыцарей, скорее всего, представляла собой некий резерв из малолетних, стариков, калек и больных. Например, в феодальной зависимости от монастыря св. Эдмунда находились 50 рыцарей, тогда как обязательной службе подлежали только 40; во владения Абингдонского монастыря, который должен был королю 30 рыцарей, входили 33 воинских феода (feoda militum).

Обязательная служба включала три повинности: первая – походная служба, игравшая второстепенную роль, исчезла почти полностью; вторая – сторожевая служба, неоднократно упоминавшаяся, по крайней мере, до начала XIII в., чаще всего заменялась денежным взносом. Например, Жослен Бракелондский засвидетельствовал, что в конце XII в. каждый из 50 рыцарей монастыря св. Эдмунда выплачивал аббату 29 пенсов в течение 20 недель, когда ему полагалось в порядке очереди нести сторожевую службу; затем этот же автор показал, как благодаря настойчивости аббата Самсона размер взносов увеличился до 3 шиллингов, тогда как длительность службы снизилась до четырех месяцев[151].

Остается войсковая служба, в правление первого Плантагенета ставшая гораздо менее обременительной: продолжительность службы уменьшилась на одну треть, с 60 до 40 дней, и добиться ее несения за Ла-Маншем стало практически невозможно, даже если речь шла о защите континентальных владений английских королей. Более того, во второй половине XII в. распространяется, под названием щитовых денег (scutagium), откуп от службы за плату 6 пенсов за день, т. е. 240 пенсов или 1 фунт стерлингов за 40 дней. Монархия не только сознательно шла на подобные действия, но и позволила главным держателям поступать так же по отношению к их собственным вассалам, при одном условии – соблюдении фиксированной квоты обязательной службы. В то же время взимание щитовых денег, гораздо более систематичное и распространенное, чем во Франции и Германии, можно объяснить демилитаризацией некоторых вассалов, увеличением денежного обращения и появлением рыцарей: либо из коренного населения, либо иностранцев, готовых служить за плату в течение неограниченного времени. Использовался и другой метод, напоминающий систему «снаряжающих» и «воюющих» каролингской эпохи: король созывал только часть своего войска, требуя от тех, кто остался, снарядить, либо прямо, либо косвенно, в виде налога, собранных воинов. В 1157 г. Генрих II собрал только треть людей, которые должны были нести обязательную службу; так же поступил и Ричард I в 1191 и 1194 гг.; в 1197 г. он предложил всем английским держателям снарядить 300 рыцарей для службы в Нормандии и платить им в течение года; в 1205 г. Иоанн Безземельный приказал своим главным держателям, чтобы девять рыцарей снаряжали десятого и выплачивали ему по 2 шиллинга в день на содержание.

Проблемы, омрачившие последние годы правления короля Иоанна, малолетство Генриха III, продолжительные периоды мира в его правление, политический кризис 1258-1265 гг. повлекли за собой еще большее ослабление феодальной системы. Сложные сделки между монархией и главными держателями (последние действовали скорее в индивидуальном, чем в коллективном порядке, радея за свои личные интересы) привели к резкому уменьшению квот. К началу правления Эдуарда I количество фьефов обязательной службы в подчинении аббатов и епископов сократилось до 132,5, в подчинении мирян – от 300 до 500 фьефов: таким образом, количество военнообязанных уменьшилось на 90%. Приведем несколько примеров: в 1231 г. родной брат Генриха III Ричард Корнуэльский получил во владение Уоллингфорд (Беркшир), где 100 вассальных рыцарей платили щитовые деньги и только 3 рыцаря подлежали призыву; Гуго де Куртене ранее выставлял 92, теперь 3 рыцарей, граф Винчестерский – соответственно 66 и 3,5. Как это часто случается, менее знатные оказались в более тяжелом положении – им не удалось добиться таких серьезных послаблений. По первым призывам царствования Эдуарда I (1277 г.) удалось набрать только 228 рыцарей и 294 сержанта, причем если исходить из того, что два сержанта считались равноценными одному рыцарю, то его силы были эквивалентны 375 рыцарям. Новое послабление произошло в 1300 г., когда Эдуард I по феодальной службе получил только 40 рыцарей и 366 сержантов. Известно, что в тот год некий Вильям де Кантилуп, рыцарь-баннерет, с 3 рыцарями и 8 сержантами, за плату принял участие в двухмесячном походе; для выполнения своей обязательной службы, которую он должен был нести за половину рыцарского фьефа, он выставил одного из своих сержантов на восемь дней. Так как суточное жалованье одного рыцаря составляло 2 шиллинга, а одного сержанта – 1 шиллинг, то феодальный призыв 1277 г. обошелся в 1500 фунтов стерлингов, тогда как каждый год в период между 1294-1298 гг. Эдуард I сто раз тратил подобную сумму для оплаты своих военных операций.

Во Франции события развивались похожим образом. По свидетельству «Книги о феодах» (Scripta de feodis) и прилагающихся к ней документов, Филипп Август после своих блестящих завоеваний, вероятно, располагал войском в несколько тысяч рыцарей. Такая опись, датируемая 1210-1220 гг., указывает, что французский Вексен должен был выставлять 30, Понтье – 60, шателенства Сен-Кантен, Мондидье и Руа – соответственно 40, 40 и 50 рыцарей. Если сравнить эти относительно небольшие округа со всей территорией капетингского домена, можно получить представление о значительных людских ресурсах. Кроме того, владетельные князья прибывали на королевский зов с достаточно большими отрядами. Например, в 1236 г. 19 герцогов и графов были призваны «на три недели с Троицына дня в Сен-Жермен-ан-Ле для несения службы»; список, в котором перечислены их имена, намекает и на службу епископов; также в нем упомянуты «орлеанская королева», т. е. вдова Филиппа Августа Изамбура Датская, которая получила Орлеан во владение в качестве вдовьего наследства, – «и все те, кто, обладая доходом с земли в 60 ливров или больше, находятся у нее в подчинении и должны служить за свой счет». Зафиксировано также, что при посредничестве бальи военной службы требовали от рыцарей в бальяжах Вермандуа, Орлеана, Санса, Жизора и остальной Нормандии. Количество рыцарей шателенства Мелена с доходом в 60 ливров достигает 75. В списке того же типа шателенства Корбей перечисляются 40 рыцарей. Если другие регионы, на которые распространялись королевские призывы, соответственно выставляли столько же рыцарей, можно представить себе, какими значительными силами мог располагать Людовик IX в течение 40 дней службы рыцарей за свой счет[152].

Сборник кутюм, традиционно называемый «Установлениями Людовика Святого», составленный в Турени – Анжу около 1270 г., действительно уточняет, что бароны и люди короля должны служить в его войске 40 дней и 40 ночей. По прошествии этого времени, когда, вероятно, не устанавливались географические границы службы, вассалы остаются только по своей воле; иногда, если платил король и речь шла о защите королевства, они должны были продолжать нести службу, но освобождались от нее, если нужно было сражаться за пределами королевства, даже при условии выплаты жалованья.

Несовершенство системы полностью проявилось при созыве войска Филиппом III в Туре (1272 г.) для незначительного похода против мятежного вассала – графа де Фуа. Благодаря трем спискам стал частично известен механизм набора отрядов: первый содержит имена призванных, от кого король ждал службы; во втором перечислены те, кто на самом деле появился в Туре и, воспользовавшись случаем, уточнил условия службы, которую он должен был нести; третий, появившийся несколькими неделями позднее, дает перечень действительно выступивших частей и указывает дни фактической службы. Он особенно ясно показывает разницу между надеждами короля, отраженными в феодальных и административных документах, хранившихся в его канцелярии, и тем, чего ему удалось добиться наделе. Приведем случай с бальяжем Котантена. Оттуда ожидали 80 рыцарей либо денежный откуп за 3200 дней, учитывая 40 дней безвозмездной службы; прибыли же только 55 рыцарей, которые служили всего 2165 дней. Серьезная, но не катастрофическая потеря. Если исходить из размеров поденной платы рыцарям в то время, то откуп за службу из одного Котантена приносил 811 турских ливров. И если допустить, что в Котантене набиралась пятидесятая часть воинских ресурсов короля Франции, то получается, что монархия могла рассчитывать на службу, по крайней мере, примерно 2750 рыцарей сроком на 40 дней или денежный эквивалент – 40 550 турских ливров. Но исследование других нормандских бальяжей (Ко, Кан, Руан и др.) показало, что там отдача была гораздо ниже. Тем не менее, вероятно, что Нормандия с ее сильными административными традициями, сохранившимися со времен Плантагенетов, откликалась на королевский зов активнее, чем другие провинции. Фактически, третий список засвидетельствовал прибытие только 672 рыцарей. Даже если предположить, что к ним прибавились отряды с юга, чему нет письменного подтверждения, впечатление создается неблагоприятное. Кроме того, большинство вассалов хотело состоять на жалованье у короля или сражаться только в пределах своей провинции; другие же настаивали на том, что служат исключительно по доброй воле, отвергая всякую узаконенную обязанность. Добавим, что количество тех, кто выставил вместо себя замену, было довольно большим – примерно 40%.

Филипп III был сильно разочарован. Королевская администрация постаралась исправить положение, вменив за неявку штрафы в размере 50% жалованья баронам, баннеретам, рыцарям, оруженосцам, к которым добавлялась, естественно, оплата за 40 дней обязательной службы; например, с одного барона, обязанного служить 40 дней, взимался штраф в 300 турских ливров: 100 турских су дневного жалованья и 50 су штрафа, и все это увеличивалось в 40 раз (1274 г.). Такие меры, конечно же, не увенчались успехом, и одни наемники приняли участие не только в крестовом походе на Арагон, но и в других экспедициях. Правда, это было обычным делом, поскольку речь шла о службе за пределами королевства, и даже во время своих кампаний против фламандцев Филипп Красивый не смог прибегнуть к традиционному феодальному ополчению. Списки призывов конца XIII – начала XIV в. очень сильно отличаются от списков призывов 1272 г., что объясняется преобладанием другого типа набора. К 1300 г. система традиционной обязательной службы во Французском королевстве практически распалась[153].

Среди многочисленных причин, которые спровоцировали ее распад, вне всякого сомнения, самое важное место занимают территориальные ограничения, признания которых вассалы добились почти повсеместно: так, в 1272 г. тулузцы считали, что должны служить за свой счет только в графстве Тулузском; в 1315 г. шампанцы потребовали права служить по королевскому призыву только «в границах Шампани» и к тому же получать от короля жалованье; за пределами графства они должны служить королю только «полностью за его счет»[154]. Тот же феномен наблюдается и в княжествах: если иногда во время кризиса герцог Гиенский просил у своих гасконских подданных военной службы в регионах, расположенных вне территориальных границ, определенных их привилегиями, эта просьба сопровождалась, как в случае пуатевинской кампании 1242-1243 гг., письмом с заверениями о сохранении их прав; действительно, обычно пуатевинцы должны были нести военную службу к югу от Луары, гасконцы – в области между пиренейскими ущельями и Гаронной (inter portus et Garonam), жители Борделэ – в границах епархии Бордо, население Аженэ – в пределах епархии Ажена[155].

В XII-XIII вв., вследствие торговой революции, роста ремесленного производства, изменений, произошедших в управлении, администрации, даже в интеллектуальном развитии людей, имел место ускоренный рост городских поселений и вольных городов. Подсчет, конечно, приблизительный, несомненно, пессимистичный, позволяет предположить, что накануне 1300 г. на христианском Западе насчитывалось не менее 5 городов с населением, превышающим 50 000 человек, около 30 городов с населением от 20 000 до 30 000 и 56 городов с населением от 10 000 до 20 000[156]. Городов же с населением менее 10 000 человек можно насчитать сотни или даже тысячи[157].

Городские центры, независимо от размеров, благодаря своим крепостным стенам (хотя некоторые из них не имели укреплений) или замку, возле которого они часто строились, людским ресурсам, денежным и оружейным запасам, представляли собой военные опорные пункты.

Король и князья не пренебрегали их помощью, часто решающей, побуждая их обеспечивать собственную защиту, поставлять людей, воинское снаряжение и провизию. Более того, некоторые города Северной и Центральной Италии, Фландрии, рейнской Германии являлись городами-государствами, что заставляло их прибегать к сложной игре с воинскими повинностями.

Многие города располагали своей военной организацией, подконтрольной муниципальным властям. Жители объединялись в отряды или по кварталам, или по профессиям. Прежде всего они были обязаны иметь воинское снаряжение в соответствии со своим положением и состоянием, обеспечивать общественный порядок в определенном округе, участвовать в постройке, ремонте и охране укреплений. Например, в Лондоне насчитывалось 24 сторожевых отряда; если в мирное время они ограничивались лишь более или менее внимательными сторожевыми обходами, то в период войны каждый отряд под командованием своего олдермена защищал отдельный участок стены. Во время походов городским ополчением по традиции командовал комендант замка Бернарда – крепости, расположенной в городе около Темзы.

Начиная с правления Филиппа Августа, французская монархия широко использовала ресурсы вольных городов и коммун. Об этом, в частности, свидетельствует знаменитый «Список сержантов» (Prisia servientum, или Prisie des sergens), восходящий к 1194 г. и использовавшийся в 1204 г. В этом списке указывается количество сержантов (а также повозок), которое должны были предоставлять различные аббатства, города и коммуны, причем некоторые из них вместо предоставления людей выплачивали деньги. В общем получалось 7695 сержантов, 138 повозок и 11 693 парижских ливра. По-видимому, продолжительность их воинской службы составляла три месяца. Итак, поскольку жалованье сержанта в ту эпоху составляло 8 денье в день или ливр в месяц, выходит, что, если не считать повозок, король, согласившись на полное денежное возмещение, мог каждый год, когда он требовал военной службы, получать 35 048 ливров. Если он предпочитал набирать людей, то мог собрать отряд численностью в 11 683 сержанта. Добавим, что эта сумма соответствует расходам на службу 2920 рыцарей в течение 40 дней. Кроме того, в некоторых случаях вклады городов могли быть более значительными: по королевскому акту 1188 г. горожане Турне должны были в случае призыва выставить 300 хорошо вооруженных пехотинцев; та же цифра действительно зафиксирована в «Списке сержантов»; но в акте уточнялось, что если королевская армия двинется на Арруэз, то вся коммуна Турне будет обязана направиться в это или в любое другое место, находящееся на том же расстоянии[158].

На протяжении XIII в. было принято обращаться к вольным городам. Например, в 1253 г. Людовик IX собрал в Иссудене отряды из разных коммун – всего 3100 сержантов, – а также войска из следующих городов: Кагора, Фижака, Рокамадура, Сарлата, Мартеля, Периге, Лиможа, Брива и Сен-Жюньена. Еще в начале XIV в. многие города присылали очень большие отряды конных и пеших воинов, которым король не обязан был платить, по крайней мере в первые 40 дней кампании.

Помощь городов была более серьезной и в том случае, когда речь шла о войнах в защиту их собственных интересов. Тогда объявлялась настоящая всеобщая мобилизация, причем не только во время осады – как это было в Тулузе в период альбигойского крестового похода, – но и в случае военного похода. В них должны были участвовать все во Флоренции: мужчины от 15 до 70 лет, в Перудже – от 14 до 60 лет. Считается, что к середине XIII в. Флоренция могла выставить от 3000 до 5000 бойцов, максимум 6000. В 1340 г. в Брюгге с населением 35 000 способно было мобилизовать 7000 человек[159]. В 1338 г. в Венеции, согласно «Хронике Юстиниана» (Chronicon Justiniani), 30 000 мужчин в возрасте от 20 до 60 лет были в состоянии носить оружие, а во Флоренции, согласно Джованни Виллани, – 25 000 человек в возрасте от 15 до 70 лет[160].

Однако городские общины, особенно когда речь шла о том, чтобы оказать помощь высшей власти (королю или владетельному князю), стремились, как и все держатели фьефов, оспорить и уменьшить свои обязанности. Чтобы ограничить численность отряда, уменьшить продолжительность бесплатной службы, ограничить перемещения отряда и добиться замены службы денежной помощью, использовались все возможные способы давления. Возьмем случай с Папским государством в XIII в.: Камерино, город Анконской марки, должен был предоставлять папе все свои силы в своем округе, 5 всадников в пределах Анконской марки и только 2 за ее пределами. Папская Читта должна была 6 дней служить за свой счет, если военные действия разворачивались поблизости, и 3 дня – в более отдаленных местностях. Фано же ничем не был обязан за пределами Анконской марки[161]. То же самое происходило в заальпийских землях: в 1203 г. Тибо I, граф де Бар, освободил свой город Сен-Тьебо-су-Бурмон на 10 лет от «экспедиций и армий»; по истечении этого срока его подданные должны были появляться в его войске везде, где он захочет, но служба за свой счет сокращалась до двух дней[162]. В 1272 г. по случаю призыва против графа де Фуа мэр и горожане Руана объявили, «что будут служить в войске только при условии, что вечером смогут возвращаться к себе».

Не уменьшались воинские повинности для держателей фьефов и городских общин. Почти повсюду власти различными способами старались привлечь на службу жителей сельской местности.

Их повинности были схожи с обязанностями городов: в «Списке сержантов» некоторые населенные пункты, обязанные выставлять 10, 15 или 20 сержантов, на самом деле являлись деревнями. Даже аббатства, чтобы набрать свои отряды, наверно, должны были прибегать к услугам крестьян. Картулярий аббатства Сен-Жермен-де-Пре провозгласил: «Мы обязаны послать королю Франции, когда он собирает войско, 150 сержантов, 4 повозки с 4 лошадьми и одну вьючную лошадь ценой 17,5 парижских ливров. Если же он не захочет принять сержантов, повозки с лошадьми и вьючную лошадь, то мы будем должны выдать ему за каждого сержанта 60 парижских су, однако стоимость повозки с лошадьми и вьючного животного входят в эту сумму. И если он примет сержантов, повозки с лошадьми и вьючную лошадь, то мы обязаны содержать их за свой счет только в течение 40 дней»[163].

Хартии и административные расследования свидетельствуют о том, что множество французских населенных пунктов должны были нести войсковую и походную службу у своего сеньора.

В «Установлениях Людовика Святого» сформулирован наиболее общий принцип, согласно которому люди шателенств обязаны служить баронам в их походах под угрозой штрафа в 60 су, и та же сумма взыскивается с тех, кто не явился в войско[164]. Филипп де Бомануар в «Кутюмах Бовези» упоминает о военных обязанностях довольно многочисленной во Франции XII-XIII вв. категории крестьян – госпитов. Он считает, что в случае необходимости любой сеньор может использовать госпитов для защиты себя или своего дома, но только «в пределах фьефа, которому принадлежат гостизы; за его пределами госпит может следовать за своим сеньором только по своей воле и за привычную плату – 8 денье для пехотинца и 2 су для всадника. К этой службе частного характера прибавляется публичная служба графу: Бомануар уточняет, что когда граф созывает своих людей (т. е. вассалов) и приказывает им привести с собой в определенное место их госпитов, то ни вассалы графа, ни их подчиненные не могут отказаться[165].

Доказательства того, что иногда действительно проводились настоящие мобилизации, содержатся в административных расследованиях Людовика Святого, где упомянуты штрафы, выплаченные людьми, обязанными нести службу, но не явившимися[166]. Также в сентябре 1284 г. П. де Шеври, аббат Сен-Мор-де-Фоссе, созвал людей из этого поселения и, несомненно, из других подвластных ему населенных пунктов, чтобы провести смотр их оружия на соседней равнине Ла Варенн-Сент-Илер; каждый предъявил снаряжение в соответствии со своим состоянием: 12 подданных аббатства, владевшие по меньшей мере 60 ливрами, имели полную или малую кольчугу, железный шишак, меч и кинжал; 53 других, обладавшие по крайней мере 30 ливрами, имели котту, набитую волосом, или поддоспешник, железный шишак, меч и кинжал; тем, чье состояние оценивалось более чем в 10 ливров, нужно было прибыть с железным шишаком, мечом и кинжалом; остальным же достаточно было предъявить луки, стрелы и кинжалы[167].

В Германии для сохранения общего мира требовалась повсеместная мобилизация: в «Саксонском зерцале» упоминается обязательная служба (Folgepflicht), от которой освобождены только женщины, пастухи, клирики и служители церкви. По австрийскому земельному праву (Landrecht) 1237 г. «все жители страны должны содействовать ее защите».

Города-государства Италии больше не отказывались от людских ресурсов своих округов. Перуджийский округ должен был поставлять лошадей, оружие, зерно и людей[168]. В 1292 г. Сиенский округ выставляет 3000 пехотинцев, а в 1318 г. – 7000 пехотинцев. Чтобы облегчить набор, эта территория была поделена на военные округа – викариаты: в 1310 г. их насчитывалось 9, объединявших 289 общин; каждый из них должен был набрать отряды из своих людей, не прибегая к услугам наемников[169]. Во время военных действий при Монтаперти (1260 г.) во Флорентийском округе было набрано 3000 саперов и 5000 пехотинцев, составлявших половину армии.

В Шотландии в период войн за независимость, помимо феодальной службы, существовало также и общинное войско (communis exercitus), или служба скоттов (servitium scoticanum).

Нововведения Филиппа Красивого во Франции коснулись и воинских повинностей. С одной стороны, монархия добивалась службы от всех держателей фьефов, были они прямыми вассалами короны или нет, по праву королевского бана; с другой стороны, по крайней мере начиная с 1302 г., после поражения при Куртре, король пожелал собирать, по праву арьербана, всех, кто был в состоянии держать оружие.

Понятие арьербан, которое тогда было распространено почти повсюду и все чаще использовалось, не было, однако, новшеством. Этот термин, являвшийся, вероятно, семантической деформацией каролингского герибана, время от времени появлялся в XII-XIII вв. В хартии Людовика VII от 1141 г. говорится о земле, владельцы которой обязаны присылать четырех сержантов в королевское войско по арьербану (in exercitu regis ad retrobannum). В эпоху Иоанна Безземельного упоминается нормандский арьербан (retrobannum Normandie), подразумевающий либо сбор всех свободных людей, либо вассалов, которые уклонялись от службы в войске по праву бана; так, епископ Лизье должен был поставлять в войско герцога 20 рыцарей, тогда как 10 других из предместий Лизье оставались охранять город до тех пор, пока их не призывали в арьербан[170]. В то же время, расследование по поводу прав графини Шампанской показало, что «все люди, живущие в Шато-Тьерри, независимо от своего положения должны служить в войске госпожи, за исключением призываемых по арьербану»; далее, в том же документе сообщается, что «жители Рувруа и Аннуа обязаны госпоже службой по арьербану раз в году»[171]. В ордонансе Симона де Монфорадля альбигойцев от 1 декабря 1212 г. говорится, что «в случае обычной, частной войны, или для оказания помощи осажденному графу, или по арьербану, все бароны и рыцари низкого и высокого ранга обязаны откликнуться на призыв»[172]. Термин «арьербан» встречается и в литературных источниках: у Филиппа Муске, Жуанвиля, в «Романе о лисе», «Песне о Жираре Руссильонском»[173]. Филипп Красивый в драматической ситуации после поражения при Куртре воспользовался понятием, которое, несмотря на его расплывчатость, довольно хорошо знали, и попытался распространить принцип всеобщей воинской повинности на всех подданных. Несомненно, в этом видели главным образом средство налогообложения; действительно, чаще всего объявление арьербана превращалось в сбор новой подати, но имеются и доказательства того, что в некоторых случаях проводилась если не полная мобилизация, немыслимая в техническом и военном отношении, то, по крайней мере, набор во многих сельских или городских общинах отрядов разной численности.

Последовательное и эффективное внедрение принципа всеобщей воинской повинности впервые началось в Англии. Превосходство Англии в этой области можно объяснить одновременно сохранением старых англосаксонских традиций, прекрасной государственно-административной организацией в XII в. и общинным сознанием, гораздо более распространенным и глубоко укоренившимся в этом королевстве раньше, чем в других странах Запада.

Инициатива в этой области принадлежала Генриху II Плантагенету, который, собрав свой двор в Мане на Рождество 1181 г., в присутствии архиепископа Бордо, других прелатов и баронов этой провинции, обнародовал эдикт, действительный для всех его континентальных владений. В этом эдикте не предусматривался сбор армии, не закреплялись собственно военные обязанности его подданных, но указывалось вооружение, которым они должны располагать в соответствии с размером своего состояния. Различались три категории подданных:

а) те, кто обладал движимым имуществом стоимостью в 100 анжуйских ливров (равноценны 100 турским ливрам или 25 фунтам стерлингов); они должны были иметь рыцарское вооружение, включая коня;

б) те, кто обладал движимым имуществом стоимостью от 25 до 40 анжуйских ливров; они должны были иметь короткую кольчугу, копье и меч;

в) самые бедные; они могли ограничиться поддоспешником, железным шишаком, копьем, мечом или луком со стрелами[174].

Нам ничего не известно о практическом применении этого эдикта, но поскольку акцент сделан на движимом имуществе, можно предположить, что Генрих II Плантагенет хотел вооружить прежде всего жителей городов.

Несколькими днями позже тот же Генрих II обнародовал знаменитую ассизу о вооружении, на этот раз действительную для Англии. Этот документ, гораздо более обстоятельный, чем предыдущий, предусматривал, что каждый владелец рыцарского фьефа должен иметь рыцарское снаряжение; он предписывал также, чтобы всякий свободный мирянин, получающий ренту или владеющий имуществом стоимостью 16 марок стерлингов (что равноценно 40 анжуйским ливрам), имел полное рыцарское вооружение; всякий свободный мирянин, владеющий 10 марками (т. е. 25 анжуйскими ливрами), имел короткую кольчугу, железный шишак и копье; остальные горожане и свободные общинники имели поддоспешник, железный шишак и копье. Все должны хранить это вооружение для службы королю.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Problemes de la guerre en Grece ancienne. / Sous la dir de J.-P. Vernant, Paris, La Haye, 1968, Problemes de la guerre a Rome. / Sous la dir J.-P. Brisson Paris, La Haye, 1969, Harmand J. La guerre antique, de Sumer a Rome Paris, 1973, Garland Y. La guerre dans l’Antiquite. Paris, 1972.

2

Corvisier A. Armees et societes en Europe de 1494 a 1789. Paris, 1976.

3

Smail R. С. Crusading Warfare. (286). T. V.

4

Chauhac G. de La grande chirurgie. / Ed. E. Nicaise, Paris, 1890. P. 15-16.

5

Monstrelet E. de, Chroniques. / Ed. L. Douet d'Arcq, Paris, 1857. Vol. 1. P. 105, Gay V., Stem H. Glossaire archeologique. (554). Vol. 1. P. 721.

6

Les douze de Robert Valtunn touchant la discipline militaire. Paris, 1555.

7

Thompson Е.-А. Roman Reformer. (674). P. 97.

8

Цит. по: Courcelle P. Histoire litteraire des grandes invasions germaniques. Paris, 1948 P. 14.

9

Цит. по: Mussel L. Les invasions, les vagues germaniques. Paris, 1965. P. 155. – На самом деле массовое переселение ютов, англов и саксов на восточное и южное побережье Британии началось только в конце V в.

10

Цит. по: Прокопий Кесарийский. Война с готами. / Пер. С. Кондратьева М , 1996. С. 60-61.

11

На территории Империи находилось около 40 мастерских, где работали оружейники (fabricenses, barbaricarn), зачисленные на военную службу.

12

Лошади поставлялись начальником конюшен (comes stabuli) или из императорских, или провинциальных конных заводов за счет специального налога.

13

Notitia dignitatum utriusque imperii. / Hrsg О. Seeck. Berlin, 1876.

14

Thompson E.-A. A Roman Reformer. (674). P. 105.

15

Цит. по: Pigamol A. L'Empire Chretien (325-395). Paris, 1947. P. 173.

16

Цит. по: Chastagnol A. Le Bas-Empire. Paris, 1969. P. 284.

17

Jones А. Н. М. The Later Roman Empire, 284-602, A Social, Economic and Administrative Survey. Oxford, 1964 T. III. P. 347-358, Hoffmann D. Das Spatromische Bewegungsheer. (164).

18

Loi F., P?ster С., Ganshof F. L. Les destinees de l’Empire en Occident de 395 a 768. Paris, 1940. P. 19.

19

Thompson E.-A. A Roman Reformer. (674). P. 112-113.

20

Teall J. L. Barbarians... (176). Р. 312.

21

Цит. по: Аммиан Марцелий. Римская история, XXXI, 4.

22

Может быть, у бургундов было только 5000 воинов.

23

Ср. Laclance. De mortibus persccutorum. / Ed. J. Moreau, Paris, 1954. Vol. I. P. 88. – «Варвары имеют обыкновение отправляться на войну со всем, чем они владеют, обремененные множеством людей и своим имуществом».

24

Однако были и исключения – например, почти легендарная оборона городов Северной Галлии во время нашествия Аттилы (св. Луи защищал Труа, св. Эньян – Орлеан, св. Женевьева – Париж).

25

Аммиан Марцелий. Римская история, XXXI, 2, Веллей Патеркул. Римская история, II, 106, Isidores. Etymologiae, Apolhnans Sidomus. Carmina, V, 5, Epistolae, VIII, 6.

26

Выражение Ф. Альтхейма: Altheim F. Die Krise der alten Welt. Berlin, 1943. S. 110.

27

Цит. по: Courcelle P. Op cit P. 14.

28

Salvien de Marseille CEuvres. / Ed. G. Lagarrigue. Paris, 1975. Vol. II. P. 413-415.

29

Wallace-Hadrill J. М. Early Germanic Kingship in England and on the Continent. Oxford, 1971. P. 151.

30

Duby G. Guerriers et paysans. (158) P. 60.

31

См. Anonymus Valesianus. // Ammianus Marcellinus / Ed. et trad. J. С. Rolfe. London, Cambridge, Mass., 1939. T. III. P. 560. «А также ни одному римлянину не разрешается пользоваться оружием, даже и пажам».

32

Tessier G. 25 decembre le bapteme de Clovis. Paris, 1964. P. 257.

33

«Пока он здоров», как сказано в «Вестготской правде» (Lex Wisigithorum).

34

Григорий Турский. История Франции. / Изд. подг. В. Д. Савуковой, М., 1987. С. 124.

35

Rasi Р. Exercitus italicus (173).

36

Ibid. Р. 75.

37

Григорий Турский. История Франции. / Изд. подг. В. Д. Савуковой, М., 1987. С. 137.

38

Григорий Турский. История Франции. / Изд. подг. В. Д. Савуковой, М., 1987. С. 214.

39

Beyerle F. Leges Langobardorum 643-866. Gottingen, 1962. S. 360.

40

ZoIIner E. Geschichte der Franken. Munchen, 1970. S. 115.

41

Некоторые рукописи говорят о половине рабов, не более 50 человек.

42

IX, 2, 9.

43

Thompson Е.-A. The Goths in Spain. Oxford, 1969. P. 318.

44

Paule Diacre. Historia Langobardorum. I, 13.

45

Григорий Турский. История Франции. / Изд. подг. В. Д. Савуковой, М., 1987. С. 137.

46

Григорий Турский. История Франции. / Изд. подг. В. Д. Савуковой, М., 1987. С. 137.

47

Claude D. Millenarius und thiuphadus. //ZSSRG, Germ. Abt. 1971. N. 88. S. 181-190.

48

The Fourth Book of the Chronicle of Fredegar. / Ed. et trad. J. M. Wallace, Hadrill, London, Paris, New York, 1960. P. 65.

49

D. Abadal 1 de Vmyals R. A propos du legs visigothique en Espagne. // Caratteri del secolo VII in Occidente. Spoleto, 1958. T. II. P. 541-585.

50

Toubert P. La liberte personelle au haut Moyen Age et le probleme des anmanni II. MA. 1967. N 73. P. 127-144.

51

The Fourth Book of the cronicle of Fredegar... P. 47, 73.

52

Ibid. P. 102.

53

Ibid. P. 108.

54

Annales regni Francorum. / Hrsg. von G. H. Pertz und F. Kurze, Hannover, 1895 S 87, 92.

55

Главные военные капитулярии. Capitulana regnum Francorum. / Hrsg. von A. Boretius und V Krause Hannover, 1883 und 1897, 2 Bd. 807 (I, 134-135), 808 (I, 136-138), 811 (1, 166-167), 825 (I, 324-325), 846 (II, 65-68), 866 (II, 94-96).

56

Ibid. Bdl. S. 134.

57

Delbruck H. Geschichte der Knegswesen (3), Lot F. Art militaire (6), Ganshof F. L. L'armee sous les Carolingiens (159).

58

Verbruggen J. F. L'armee et la strategie de Charlemagne (177).

59

Werner К. F. Heeresorganisation und Knegsfuhrung (214).

60

Ср. «ужасный приказ» (terrible Imperium), о котором говорится в письме архиепископа Трирского Гетти епископу Туля Фротхарду (Recueil des historiens des Gaules et de la France. Vol. VI. P. 395).

61

Capitularia regnum Francorum. Vol. I. P. 125.

62

Abbon de Saint-Germain-des-Pres. Le siege de Paris par les Normands Poeme du IX siecle. / Ed. et trad. H. Waquet, Paris, 1942.

63

Выражение д’Эненса D’Haenens A. Les invasions normandes (156).

64

Bloch M. La societe feodale (99). Vol. I. P. 47.

65

Richer. Histoire de France (888-995). / Ed. et trad. R. Latouche, Paris, 1937. Vol. II. P. 180.

66

Saint Bernard. Ер., 363 – По словам Готье Мапа, Людовик VII говорил о том же следующее «У римского императора (т. е. у императора Священной Римской империи – Примеч пер.) которою называют германским , есть люди, умеющие воевать, и боевые кони» (Map G. De Nugis curiahum. / Ed. M. R. James, Oxford, 1914. P. 225).

67

Fasoh G. Le incursioni ungare in Europa nel secolo X. Firenze, 1945, Fasoh G. Points de vue sur les invasions hongroises en Europe au X siecle. // Cahiers de Civilisations medievale. 1959. N. 2. P. 17-35, см. также D'Haenens A. Les incursions hongroises dans l’espace beige. // Cahiers de Civilisations medievale. 1961. N. 4. P. 423-440.

68

Liulprandde Cremone. Antapodosis. / Hrsg. E. Dummler, Hannover, 1877.

69

Otton von Freismg. Chronica. / Hrsg. A. Schmidt und F. J. Schmale, Berlin, 1965. S. 192.

70

Thwroczj de. Chronica Hungarorum. Frankfurt, 1600. Bd. II. S. 7.

71

Torok G. Die Bewohner von Halimba im 10 und 11 Jahrhundert. // Archaeologica Hunganca, 1962. N. 39.

72

Sander Е. Die Heeresorganisation Heinrichs I (208).

73

Цит. по: Видукинд Корвейский. Деяния саксов. / Пер. Г. Санчука, М., 1975. С. 146.

74

Leyser К. The Battle at the Lech (67), Id. Henry. I and the Beginnings of the Saxon Empire, (201).

75

Otton von Freising. Chronica. S. 304.

76

Lamperl von Hersfeld. Annales. / Hrsg. A. Schmidt und W. D. Fritz, Berlin, s. d.

77

Ekkehardt von Aura. Chronica. / Hrsg. F. J. Schmale und I. Schmale-Ott, Darmstadt, 1972. S. 368.

78

Werner К. F. Heeresorganisation und Knegsfuhrung, (214).

79

Цит. По: Frauenholz Е. von. Entwicklungsgeschichte des deutsche Heerwesens (110) Bd. I. S. 248-253.

80

Это не значит, что рыцарям не нужно было тратиться, в 968 г. Милон, сын поверенного Рамбора, отдал монахам Сен-Ванна в Вердене церковь Сен-Реми в Мон-Сен-Ванн, получив взамен деньги, «в которых очень нуждался перед уходом в Италию с лотарингской армией».

81

Иногда их называют также уроженцами Гельдерна (Gelduni).

82

Цит. по: Tabacco G. II regno italico, (212).

83

Dhondtj. Etudes sur la naissance des principautes terntonales en France. Bruges, 1948. P. 254. Об этой эволюции см. также: Lemarignier J.-F. La France medievale, institutions et societe. Paris, 1970. P. 109-125.

84

Lewis A. R. Development of Southern French and Catalan Society, (200).

85

Boutruche R. Seigneurie et feodalite, (102). Vol. II. P. 39.

86

Fournier G. Le chateau dans la France medievale, (788).

87

Venance Fortunat. Opera Poetica Livre III, chant XII.

88

La Kontiere С.-М., Contamine Ph., Delort R., Rouche M. L’Europe au Moyen Age Documents exphques. Vol. II. Fin IX siecle – fin XIII siecle. Paris, 1969. P. 152.

89

Fournier G. Le chateau du Puiset, (789).

90

Fixoi М. Les fortifications de terre... (784).

91

HaskinsC Н. Norman Institutions. Cambridge, Mass. 1918. P. 281-284.

92

Cartulaire de la Trinite de Vendome. / Ed. C. Metais. Paris, 1893. Vol. I. P. 6-8.

93

Suger. Vie de Louis VI le Gros. / Ed. et trad. H. Waquet. Paris, 1929. P. 218-230.

94

Navel Н. L’enquete de 1133... (270).

95

Vercauteren F. Actes des comtes de Flandre, 1071-1128. Bruxelles, 1938. Перевод см. Bouiruche R. Seigneurie et feodalite (102). Vol. II. P. 412-414.

96

Гайда – земля одной семьи (terra unius familiae) по определению Беды, была англосаксонским эквивалентом каролингского манса и германской хуфы (Hufe).

97

La Ronciere С. М., Contamine Ph., Delorl ft, Rouche M. L’Europe au Moyen Age. Vol. II. P. 50-51.

98

HollisterC. W. Anglo-Saxon Military Institutions... (192).

99

Beeler J. H. Warfare in England... (25).

100

BouardM de. Sur les ongines de la treve de Dieu en Normandie. (971).

101

Chronicon monasterii de Abingdon. / Ed. J. Stevenson. London. 1858. T. II. P. 3. – В 1084 г монастырь пожаловал 31 /_ фьефа, хотя обязан был поставлять только 30 рыцарей на обязательную службу.

102

The Ecclesiastical History of Orderic Vitalis. / Ed. M. Chibnall. Oxford, 1969. T. II. P. 266.

103

Hollister С. W. The Military Organization of Norman. England. (195).

104

Catalogus baronum. / Ed. Е. Jamison (216). Cahen С. Le regime feodal... (234).

105

Lourie E. A Society Organized for War... (121).

106

Levi-Provencal Е. Histoire de l’Espagne musulmane. Paris, 1953. Vol. III. Le siecle du califat de Cordoue. Paris, 1953.

107

В XI в в центральной Франции верховая лошадь стоила от 2,5 до 8 быков, кольчуга – от 10 до 16 быков.

108

Цит. по: Torres А. Р. Contribucion al estudio del ejercito en los estados de la Reconquista (288).

109

Epistulae et chartae ad historiant primi belli sacn spectantes quae supersunt aevo acquales et genuinae. / Ed. H. Hagenmeyer. Innsbruck, 1901. S. 145-146.

110

Цит. по: SmailR С. Crusading Warfare. (286). Р. 76, п° 9.

111

Ibid. Р. 82, п° 4.

112

О Раймунде Сен-Жильском писали, что он со всех сторон был «защищен знаком креста», гак же как граф Фландрии и коннетабль Боэмунда Роберт. (Histoire anonyme de la premiere croisade. / Ed. L. Brehier, Paris, 1924. P. 36, 72, 84).

113

Prower J. Histoire de royaume latin de Jerusalem. / Trad. G. Nahon, Paris, 1969. Vol. I. P. 204. Здесь говорится о 4500 рыцарях перед началом похода, 30 000 пехотинцах и довольно большом количестве невоенных людей.

114

Быть может, 1200 рыцарей и 12 000 пехотинцев при осаде Иерусалима (Ibid. Р. 225).

115

Epistulae et chartae... Р. 139-140.

116

Boutruche R. Seigneune et feodalite. (102). Vol. II. P. 346.

117

Powicke М. Military Obligation. (127). Р. 26.

118

Curzon Н. de. La regie du Temple. (217).

119

La Ronciere C.-M. de., Contamme Ph., Delort R., Rouche M. L’Europe au Moyen Age. Documents expliques. Vol. II. Fin IX siecle – fin XIII siecle. Paris, 1969. P. 53.

120

Paoli С. Il libro di Montaperti. (223). P. 373-374.

121

Pieri P. Fedenco II di Svevia. (274). P. 120.

122

Berger Е. Histoire de Blanche de Castille. Paris, 1895. P. 306-308.

123

Matthieu Pans. Histona major. / Ed. H. R. Luard. T. V. P. 398.

124

Bouard A. de. Documents francais des archives de Naples (regne de Charles I*). Vol. II. Les comptes des tresoners. Paris, 1935. P. 286.

125

Delbruck Н. Geschichte der Krigskunst. (3). Bd. III. Mittelalter.

126

Denholm-Young N. Feudal Society. (238).

127

Powicke M. R. Distraint of Knighthood. (278).

128

Manicle – кольчужная рукавица или перчатка для защиты кисти (Примеч. авт.).

129

Denholm-Young N. History and Heraldry, 1245 to 1310. A Study of the Historical Value of the Rolls of Arms. Oxford, 1965.

130

Waley D P. The Army of the Florentine Republic. (295).

131

Giraldm Cambrensis. Opera. / Ed. J. S. Brewer, J. F. Dimock, G. F. Warner. T. VI. P. 395-397.

132

Fieri P. I Saraceni di Lucera. (275).

133

Fieri P. Fedenco II di Svevia. (274). P. 121.

134

Описание арбалета см. в кн. The Carmen de Hastingae Proelio of Guy Bishop of Amiens. / Ed. С. Morton, H. Muntz. Oxford, 1972. P. 112-115.

135

Анна Комнина. Алексиада. / Пер., вступ. статья и комм. Я. Н. Любарского. М., 1965. С. 281-282.

136

Vismara G. Problemi storici. (961). Р. 436.

137

Audoum Е. Essai sur l’armee royal au temps de Philippe Auguste. (226). P. 36, n° I.

138

Ibid. P. 67.

139

Longnon A. Documents relatifs au comte de Champagne et de Brie (1172-1361). Vol. II. Le domaine comtal. Paris, 1904. P. 33.

140

Mas-Latrie L. de. Note des armes existant a l’Arsenal de Venise. (646).

141

La chanson de la croisade albigeoise. / Ed. et trad. E. Martin-Chabot. Paris, 1973. Vol. III. P. 18.

142

Gaier С. Art et organisation militaires. (112). P. 162.

143

Sablonier R. Krieg und Kriegertum in der Cronica des Ramon Muntaner... (537). P. 57.

144

Заметим, однако, что братья военных орденов были не столько монахами, которым позволили сражаться и проливать кровь, сколько светскими рыцарями, жившими по религиозному уставу.

145

Anselme de Havelberg. Dialogues I Renouveau de l’Eglise. / Ed. et trad. G. Salet. Paris, 1966. P. 98-100.

146

Boulruche R. Seigneurie et feodalite. (102). Vol. II. P. 348.

147

Ibid. P. 454.

148

Ibid. Р. 432. Цит. по: Саксонское зерцало. М., 1987. С. 120.

149

Huillard-BrehollesA. Histone Diplomatica Fredenci II. T. IV. P. 513, T. VI. P. 576, 939.

150

Waley D. P. Papal Armies. (294).

151

Jocelin de Brakelond. Cronica de rebus gestis Samsonis abbatis monastern Sancti Edmundi. / Ed. H. E. Butler. London, 1949. P. 65-68.

152

Recueil des historiens des Gaules et de la France. Vol. XXIII. P. 725-726, 686-689.

153

В августе 1294 г по призыву в Плоермеле в войско герцога Бретонского обязались прибыть только 166 рыцарей и 17 оруженосцев.

154

Поэтому монархия старалась добиться того, чтобы географические ограничения отменялись, когда король лично возглавлял поход. См. Список «герцогов, графов, баронов, оруженосцев и других, кто должны служить королю в любом месте, если он лично прибывает на войну» (Вibl. Nat., Paris, lat. 9016, ?. 41).

155

Chaplais Р. Le duche-paine de Guyenne Thommage et les services feodaux de 1259 a 1303. // Annales du Midi. 1957. Vol. 69. P. 14.

156

Genicot L. Les grandes villes d’Occident en 1300. // Economies et societes au Moyen Age Melanges offerts a Edouard Perroy. Paris, 1973. P. 199-219.

157

По традиции считается, что в конце Средних веков в Германии было 3000 городов.

158

Delaborde H.-J. Recueil des actes de Philippe Auguste roi de France. Vol. I. 1179-1194. Paris, 1916. P. 224.

159

De Smet J. L'effectif des milices brugeoises et la population de la ville en 1340. // Revue beige de Philologie et d'Histoire. 1933. N. 12. P. 631-636.

160

Herlihy D. The Population of Verona in the First Century of Venetian Rule. // Renaissance Venice. / Ed. J. R. Hale. London, 1973. P. 92-93.

161

Waley D. P. Papal Armies. (294).

162

Arch dep Meurthe-et-Moselle, E. 491, ?° 1.

163

Guerard В. Polyptyque de l’abbe Irminon, ou denombrement des manses, des serfs et des revenus de I abbaye de Saint-Germain-des-Pres sous le regne de Charlemagne. Vol. 1, 2, partie, Paris, 1844. P. 65, n. 21.

164

Tollet P. Les etabhssements de Saint Louis. Paris, 1881. Vol. I. P. 94-95,97.

165

Beaumanoir Ph. de. Coutumes de Beauvaisis. / Ld. A. Salmon. Paris, 1899. Vol. 1. P 492-493.

166

Recueil des histonens des Gaules et de la France. Vol. XXI. P. 154, n° 649, 249, n° 1893.

167

ВЕС. 1848-1849. N. 10. P. 68.

168

Galletti A. I. La societe comunalc. (250).

169

Bowsky W. M. City and Contado. (492).

170

Powicke F. М. The Loss of Normandy. London, 1913.

171

Lognon A. Documents relatifs au comte de Champagne et de Brie. Paris, 1904. Vol. II. P. 1, 4.

172

Devic C., Vaissete L. Histoire generale de Languedoc. Toulouse, 1879. Vol. VIII. P. 625-635, n. 165.

173

Mousker Ph. Chronique rimee. / Ed. F. de Reiffenberg. Bruxelles, 1836. Vol. I. P. 223, 271, v 5540 и 6845, Contamme Ph. Guerre, Etat et societe. (457). P. 26.

174

La Ronciere С.-М. de, Contamine Ph., Rouche M., Delort R. L'Europe au Moyen Age. Documents expliques. Vol. II. Fin IX siecle – fin XIII siecle. Paris, 1969. P. 52-53.