Говард Филлипс Лавкрафт
Кошмар в Ред-Хуке

Нас окружает таинство зла, так же, как и таинство добра, и, по моему глубокому убеждению, мы живем в незнакомом мире – мире пустот, теней умерших и духов сумерек. Возможно, человек когда-нибудь вернется на путь эволюции, но я верю, что доктрина зла еще не умерла.

Артур Мейчен

I

Не так давно внимание прохожих в Паскоаг-Виллидж привлекла странная выходка высокого человека плотного сложения, на вид вполне здорового. Судя по всему, он спускался с горы по дороге из Чепаче, но, увидев заграждение, свернул налево, к главной улице, где несколько кварталов делового центра придают ей вполне городской вид. И вот здесь без всякой видимой причины прохожий и удивил всех своей странной выходкой. Уставившись на самое высокое здание, он вдруг разразился истерическими воплями, кинулся прочь со всех ног и, споткнувшись на перекрестке, упал. Оказавшиеся рядом люди бросились к нему на помощь, подняли, отряхнули пыль с одежды. Он был в сознании, ничего не повредил и, очевидно, уже оправился от внезапного нервного приступа. Человек смущенно пробормотал что-то о пережитом стрессе и, не поднимая глаз, свернул на дорогу, ведущую в Чепаче. Так он и скрылся, ни разу не обернувшись. Очень странно, что подобная история приключилась с вполне нормальным человеком, крепким и жизнеспособным. Очевидцы не сочли ее менее странной оттого, что один из прохожих признал в нем пансионера, поселившегося недавно на молочной ферме на окраине Чепаче.

Далее выяснилось, что странный человек – нью-йоркский полицейский детектив Томас Ф. Малоун и он находится в долгосрочном отпуске под медицинским наблюдением после чрезвычайно напряженной работы над одним расследованием, которое, к несчастью, обернулось для него драмой. Во время рейда, в котором Малоун принимал участие, обрушилось несколько старых зданий, и гибель нескольких человек, как арестованных, так и его товарищей, глубоко его потрясла. В результате один вид здания, хоть отдаленно напоминавшего те, что рухнули, вызывал у него острый аномальный ужас. В конце концов психиатры запретили ему на длительный период находиться в городе. Полицейский врач, у которого родственники жили в Чепаче, предложил сельский уголок с деревянными домами в колониальном стиле как идеальное место для психической реабилитации. Туда и отправился наш страдалец, дав обещание не ездить в более крупные деревни с кирпичными домами, не посоветовавшись прежде с врачом-специалистом из Уунсокета. С ним он должен был держать постоянную связь. Сегодняшняя прогулка была ошибкой, и пациент расплатился за непослушание испугом, ушибами и унижением.

Такие вот слухи ходили в Чепаче и Паскоаге, не больше знали и самые сведущие врачи. Сначала Малоун рассказывал им свою историю во всех подробностях и, лишь убедившись, что ему никто не верит, умолк. Тогда он решил беречь свой душевный покой и вовсе не возражал, когда все сошлись на том, что обвал убогих зданий в Ред-Хуке, районе Бруклина, и, как результат, гибель многих отважных полицейских вызвали у него нервный срыв. Все вокруг считали, что он перенапрягся, пытаясь расчистить рассадник беспорядка и насилия. По общему мнению, там творились жуткие дела, и неожиданная трагедия явилась последней соломинкой. Самое простое, всем понятное объяснение. Но Малоун был не так прост и понял, что лучше принять все как есть. Как расскажешь людям, лишенным воображения, о запредельном ужасе, недоступном человеческому пониманию? Как расскажешь о кошмарных домах, целых кварталах и городах, как проказой, как раком пораженных злом, на беду проникшим к нам из более древних миров? Для Малоуна это закончилось бы палатой, обитой войлоком, в лечебнице для психических больных, а не мирной ссылкой в деревню на поправку. Малоун был разумный человек, хоть и мистик. Он обладал кельтским провидением таинственного и скрытого, но одновременно – сильной логикой аналитика и острым глазом, мгновенно отмечающим все внешне неубедительное. Сочетание этих качеств и завело Малоуна так далеко в сорок два года, оно забрасывало его в необычные места для выпускника Дублинского университета, появившегося на свет в георгианском особняке близ Феникс-парка.

Теперь, вспоминая увиденное и с трудом осознанное, Малоун окончательно утвердился во мнении, что лучше сохранить все в тайне, иначе бесстрашный борец превратился бы в дергающегося невротика, а старые каменные трущобы и темнокожие коварные лица – в ночной кошмар и жутковатое чудо. Не в первый раз Малоун подавил в себе желание как-то истолковать пережитое. Разве сам по себе прыжок в разноязычную бездну нью-йоркского преступного мира можно расценить иначе, как чудачество, не поддающееся разумному объяснению? Да и что мог увидеть знаток древнего колдовства и гротескных чудес, открытых проницательному взгляду, в этом котле с ядовитым варевом, где смешалось все зло прошлых веков и вершилось гнусное насилие? Он видел адское пламя, зеленоватое и таинственное, в ужасной мешанине явной жадности и скрытого кощунства.

Малоун застенчиво улыбался, когда все знакомые нью-йоркцы насмехались над его экспериментами в полицейской работе. Они остроумно и цинично высмеивали его фантастическую погоню за непознаваемыми тайнами и заверяли его, что в наше время в Нью-Йорке можно найти лишь кич и вульгарность. Один из знакомых предложил Малоуну пари на огромную сумму, что он не сможет, как бы ни расхваливала его «Дублин ревю», написать интересный рассказ о жизни нью-йоркского «дна». Теперь Малоун задним числом понял: ирония космоса подтверждает пророческие слова, тайно опровергая их легкомыслие. В конце концов, ужас не опишешь в словах: он подобен книге, о которой немец у Э. По[1] говорит: «Es lasst sich nicht lesen» – «Она не позволяет себя прочесть».

II

Малоун был твердо убежден, что всюду и всегда есть скрытая тайна. В юности он тонко чувствовал скрытую красоту и радость и был поэтом, но с годами бедность, горести и ссылка обратили его внимание на мрачную сторону жизни, и теперь его интриговало тайное проявление зла в мире. Повседневная жизнь превратилась для него в фантасмагорию мрачных исследований теневой стороны жизни. Он то с вожделением взирал на скрытый порок в лучших традициях Бердслея[2], то давал понять, что за самыми обычными формами и предметами кроется насилие и кошмар в традициях тонких и менее известных работ Густава Доре[3]. Малоун одобрял насмешки людей высокого интеллекта над скрытыми тайнами: он полагал, что непосредственный контакт высокого интеллекта с тайнами, сохраненными старинными или современными примитивными культами, может угрожать существованию мира, а может быть, и цельности Вселенной. Конечно, мрачность этих рассуждений налицо, но у Малоуна она уравновешивалась здравым смыслом и глубоким чувством юмора. Малоун вполне довольствовался полуразгаданной тайной, запретной для поверхностного толкования. А нервный срыв произошел у него потому, что он по долгу службы столкнулся лицом к лицу с чем-то ужасным и дьявольски коварным.

Некоторое время тому назад Малоуна командировали в полицейский участок на Батлер-стрит в Бруклине, где он обратил внимание на расследование в Ред-Хуке. Это на редкость убогое место возле старой пристани на Гавернор-Айленд с грязными дорогами, ведущими вверх от причалов к трущобам Клинтон– и Корт-стрит – там, где они сворачивают к Боро-Холлу. Дома в Ред-Хуке в основном кирпичные, построенные в начале или в середине прошлого века. Некоторые улочки и переулки сохраняют волнующий дух старины, который по традиции называют диккенсовским. Ред-Хук – своего рода Вавилон, смешение языков. Здесь живут сирийцы, испанцы, итальянцы, негры, ведущие постоянную междоусобную войну. Неподалеку – поселения скандинавов и американцев. Это поистине вавилонское столпотворение, шум и грязь, жуткие вопли, сливающиеся с плеском волн у пирсов, чудовищная органная литания портовых гудков. Давным-давно здесь наблюдалась иная картина – ясноглазые моряки у причала, добротные дома состоятельных хозяев, построенные со вкусом, особняки на горе. Остатки былого благополучия – архитектура зданий, редкие красивые церкви. Отдельные детали быта – следы оригинального искусства и культурного прошлого – стертые ступеньки лестницы, обшарпанная дверь подъезда, жалкая пара пилястров или фрагмент погнутого и ржавого ограждения газона. Застройка квартальная, и окна-фонари некоторых домов напоминают о прошлом, когда домочадцы капитанов и владельцев кораблей высматривали их в море.

Теперь этот источник материального и духовного гниения оскорбляет небо богохульством на сотне языков. Орды бродяг шатаются по улицам и переулкам с криками и песнями, невидимые руки внезапно гасят свет, задергивают шторы, и смуглых, с печатью порока лиц уже не видно в окнах, когда непрошеные гости начинают бродить по улицам. Полицейские отчаялись навести здесь порядок или изменить что-то к лучшему и лишь стараются оградить окружающий мир от заразы Ред-Хука. Полицейский патруль встречает призрачная тишина, и арестованные здесь преступники не дают показаний. Явные нарушения закона столь же разнообразны, как и местные диалекты, а диапазон преступлений – от контрабанды рома и нелегального проживания иностранцев, всевозможных уголовно наказуемых деяний до разбойных нападений и самых зверских убийств. Громкие преступления совершаются здесь не чаще, чем в других местах, но это не делает чести Ред-Хуку, разве что сомнительную честь искусства заметать следы. В Ред-Хук многие приходят, но немногие уходят отсюда, по крайней мере по суше, и у тех, кто держит язык за зубами, шансов уйти больше.

Малоун улавливал в таком положении вещей зловоние тайного сговора, более ужасного, чем любой грех, осуждаемый гражданами и замаливаемый священниками и филантропами. Малоун сознавал – в этом ему помогало и воображение, и научные знания, – что современные люди в условиях беззакония непостижимым образом руководствуются самыми темными варварскими инстинктами в повседневной жизни и религиозных культах. Малоун, знаток человеческой природы, зачастую с содроганием наблюдал процессии обезображенных оспой молодых людей с одурманенными глазами. Они брели по улицам в полуночной темноте, произнося нараспев какие-то заклинания и проклятия. Он постоянно видел подозрительные группы молодых людей. Они стояли в дозоре на углах улиц и искоса посматривали по сторонам, что-то наигрывали с мрачным видом в дверях домов, одурманенно дремали или ругались за столиками кафе близ Боро-Холла, а порой перешептывались возле побитых такси, стоявших у высоких крылец обшарпанных домов с плотно закрытыми ставнями. Эти ребята пугали и интриговали его больше, чем он признался бы товарищам по службе. Для Малоуна они были чудовищной нитью преемственности, затканной в какой-то дьявольский узор многовековой давности, таинственный и ничего общего не имеющий с жалкой кучкой фактов – списком притонов, примет и повадок их завсегдатаев, добросовестно составленным в полиции. Эти молодые люди, по мнению Малоуна, являлись наследниками каких-то жутких первобытных обычаев, участниками унижающих человеческое достоинство культов, более древних, чем само человечество. Сама согласованность их действий наводила на мысль о порядке, кроющемся за видимым нищенским беспорядком. Малоун не стал бы тратить время попусту на чтение трактатов типа «Культ ведьм в Западной Европе» мисс Мари[4]. Он знал, что до сих пор у крестьян и многих других суеверных людей сохранился обычай посещать тайные собрания и страшные оргии. Этот обычай восходил к темным культам прошлого и отразился в легендах и преданиях под названием «черная магия» или «шабаш ведьм». Малоун и мысли не допускал, что дьявольские остатки старых азиатских и урало-алтайских культов плодородия полностью исчезли, и часто думал, какие пережитки этой жуткой старины, чернее и страшнее тех, о которых шепчутся люди, еще живут в наше время.

III

Малоун оказался в самой гуще событий в Ред-Хуке, когда занялся делом Роберта Сайдема. Сайдем был затворник, настоящий книжный червь, потомок старинного датского рода, некогда человек вполне состоятельный. Он жил во Флэтбуше, в просторном, плохо сохранившемся особняке, который построил его дед. В те времена это была деревня, и дома в колониальном стиле располагались вокруг увитой плющом реформистской церквушки со шпилем и нидерландского кладбища за железной оградой. Уединившись в своем особняке, стоявшем посреди старого сада, Сайдем шесть десятков лет читал и размышлял. Правда, лет тридцать тому назад он отправился на пароходе в Старый Свет и прожил там восемь лет. Слуги были для Сайдема непозволительной роскошью, а гости захаживали к нему крайне редко. Сайдем ни с кем не заводил дружеских отношений и редких посетителей принимал в одной из трех комнат первого этажа, где поддерживал порядок, – в просторной, с высоким потолком библиотеке. Вдоль ее стен располагались книжные шкафы, плотно уставленные увесистыми томами архаичного вида и весьма предосудительного содержания. Рост городка и его поглощение Бруклинским районом Нью-Йорка никак не повлияли на жизнь Сайдема, а сам он привлекал все меньше и меньше внимания окружающих. Ровесники еще узнавали его на улице, но для большинства молодых жителей он был всего-навсего толстым стариком странного вида: неопрятные седые волосы, щетинистая бородка, лоснящийся черный костюм и трость с золотым набалдашником – все это вызывало лишь насмешку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

…Немец у По… – имеется в виду рассказ «Человек толпы» Э. А. По.

Вернуться

2

Бердслей (Бердсли) Обри (1872–1898) – английский художник-график.

Вернуться

3

Доре Гюстав – французский художник. Возможно, Лавкрафт имеет в виду его иллюстрации к «Inferno» Данте (1265–1321), автора «Божественной комедии».

Вернуться

4

…«Культ ведьмы в Западной Европе» мисс Мари… – Мари Маргарет Алиса (1863–1963), английский ученый, в первую очередь египтолог, также автор книги «Культ ведьмы в Западной Европе» (Оксфорд, 1921).

Вернуться