Зинаида Шишова
Джек-Соломинка

О РОМАНЕ ЗИНАИДЫ ШИШОВОЙ «ДЖЕК-СОЛОМИНКА»

Пушкин в 1830 году в статье «Юрий Милославский или русские в 1812 году» писал: «В наше время под словом „роман“ разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании».

Исторический вымысел – не выдумка, это выбор частного из общего, это выборка такой частности, которая в пересечении с общим осветила бы эпоху, приблизила бы ее к нам, сделала бы ее для нас внятной, как сказал Маяковский: «Жизнь встает совсем в ином разрезе, и большое понимаешь через ерунду».

В «Джеке-Соломинке» «эпоха» – восстание Уота Тайлера. Произошло это восстание в 70-е годы XIV столетия, в четвертый год царствования Ричарда II. Страна страдала от невероятных налогов, от разорения. Налоги следовали за налогами, и не было им видно конца и края.

Внешние дела Англии были плохи. Война во Франции после ряда успехов привела к поражению. Только английские лучники могли бороться с французскими рыцарями, но английские рыцари не смогли бороться с французским народом, который подняла за собой Жанна Д'Арк.

Государство было потрясено великой чумой. Чума пришла из Китая в Константинополь, в Египет, в Крым и на Средиземное море. На острове Капри население почти поголовно вымерло. По Средиземному морю плавали корабли с вымершими от чумы экипажами. Когда корабли прибивало к берегу, товары расходились, и чума двигалась дальше. В Италии вымерла половина населения.

Пришла чума и в Англию. Потеряли около четверти населения. В Лондоне вымерли целые улицы. Опустела потерпевшая военное поражение Англия.

Парламент утверждал билль за биллем о повышении налогов и понижении заработной платы.

Ремесленники и крестьяне восстали. Народ Англии не раз поднимался на борьбу. На этот раз восстание обещало быть грозным. Многие слои населения, недовольные режимом короля, присоединились к восставшим.

Руководил восстанием кровельщик, оказавшийся талантливым военачальником, Джон Уот Тайлер.

Восставшие были вооружены луками. Мечей у восставших было мало. Дворяне смеялись над народным восстанием, говоря, что это только старое дерево и ржавое железо. Но восстание шло из графства в графство. Дошло до Лондона. Город заперся. Но горожане открыли ворота. Войско Уота ворвалось в город.

В королевском замке – в Тауэре – было 1200 хорошо вооруженных рыцарей, но восставшие захватили и замок. Народ верил, что только дворяне злы, а король добр. Король выехал к восставшим, дал обещание, что земля и леса будут принадлежать народу, что народ станет свободным. Восставшим были даны бумаги с королевскими печатями, и в этих бумагах были засвидетельствованы всякие привилегии.

Во время совещания с Уотом Тайлером дворяне окружили его и убили.

Король на коне выехал к восставшим, увлек их за собой в поле и там подтвердил клятвой обещанные им привилегии.

Дело шло к осени. Крестьяне разошлись на полевые работы. Войско распалось. Предводителя уже не было. Началось усмирение и жесточайшие казни. Людей пытали, у них вырывали внутренности и сжигали их перед глазами умирающих. Потом умирающих вешали.

Такова была эпоха восстания.

Какой же вымысел есть в этой книге, через что раскрыла писательница «Джека-Соломинки» эпоху?

Книга рассказывает не только о восстании, но и о любви Джоанны к сыну кузнеца. Она полюбила его верно, на всю жизнь.

Эпоха, показанная в романе – это эпоха восстания. Вымысел в романе – любовь дворянки к сыну кузнеца и участие дворянки в восстании. Но это вымысел – не ложь, это вымысел о событии возможном. Девушка, которую выбрал автор, – девушка, обиженная своим классом и воспитанная вне его круга в униженном положении сначала в замке у дяди, потом жившая полупленницей в монастыре. Кроме того, она женщина нового времени, времени Возрождения, женщина эпохи, когда средневековье кончилось, когда появилось новое самосознание, новое отношение к личной жизни. Джоанна – хорошая девушка своего времени. Многое помогло ей стать такой, какой она стала.

Те потрясения, которые испытала Европа – войны и чума, – вместе с новыми идеями, которые принесло Возрождение, изменили мысли общества.

Эпоха чумы была эпоха, при которой складывалось новое мировоззрение. Это была эпоха Возрождения. В ту эпоху в Италии появилась городская новелла, и итальянский писатель Боккаччио рассказывал о том, как молодые люди ушли от чумы в деревни и развлекали друг друга рассказами. Это рассказы про новых людей, про новые отношения. Это было время, когда все изменялось и, как говорил Боккаччио, «развились среди горожан, оставшихся в живых, некоторые привычки, противоположные прежним». Слабела власть религии. Появились новые представления. Вот что об этом писал в предисловии к «Декамерону» Боккаччио: «Естественное право каждого рожденного – поддерживать, сохранять и защищать насколько возможно свою жизнь…»

В Англии об этом потом писал в своих рассказах Чосер.

Джоанна полюбила мальчишку Джека на всю жизнь. Она освободила его из тюрьмы, она боролась за него, она приходила в отчаяние после его казни и мечтала о смерти. Она хотела убить короля, чтобы отомстить за Джека.

Роман «Джек-Соломинка» – роман о смелой любви хорошей женщины, о молодости, о новых чувствах, которые рождаются в народном восстании.

«Джек-Соломинка» – это счастливая книга талантливого писателя, а главное – это книга великого времени.

Это книга нового понимания истории, и академик Петрушевский, старый исследователь средневековой Англии, получив рукопись этого романа, пишет, что автор заслуживает звания кандидата исторических наук.

Когда рассматривают старые мозаики на полах, истертых за сотни лет, то смачивают камень влажной губкой. Стертый рисунок выступает снова.

Зинаида Шишова провела по старой истории рукой любящего человека.

То, что написано в книге, не придумано: оно выделено из жизни, связано, как бы восстановлено любовным дыханием таланта.

Об авторе и его жизни я скажу мало.

Зинаида Константиновна Шишова написала несколько исторических романов и роман об Одессе 1918 года. Она прозаик и поэт.

Начинала она писать в Одессе вместе с Багрицким, Юрием Олешей, Валентином Катаевым, Львом Славиным, Ильфом и Петровым.

Главные ее исторические романы – это роман о Христофоре Колумбе и вот этот роман «Джек-Соломинка» об Уоте Тайлере и о Джоанне Друриком – героях начала новой нашей эпохи.

Эта книга – самая лучшая. Она говорит не только о прошлом, она говорит и о сегодняшней любви, дружбе и верности. Эта книга дает знания и очищает сердце.

«Джек-Соломинка» принадлежит к тем книгам, которые, полюбив в детстве, любишь потом всю жизнь.

Виктор Шкловский

ЧАСТЬ I
ДРУРИКОМ

Глава I

Это была выносливая кентская трава. Вытоптанная шесть или семь раз за лето, она снова прорастала на дороге. Светлая и легкая, она лезла в глаза, как волосы.

Девочка лежала у самого рва и плакала. Захлебываясь от рыданий, она сжимала кулаки и бормотала ругательства, а иногда ложилась лицом в траву и кричала от горя, выплевывая набившуюся в рот пыль.

Горе ее было велико: сэр Гью Друриком, сквайр,[1] сегодня собственноручно высек ее за то, что она пела песню, услышанную на ярмарке. У них проездом обедал владелец Рочестера – красивый и веселый сэр Саймон Бёрли, королевский рыцарь.

Вспоминая все, что произошло, Джоанна взвывала от унижения и горя, поднимая, как собака, голову кверху.

Вина ее была велика: она пела дурную песню и заслужила боль и стыд, которые перенесла сегодня. Но все-таки в ее жилах течет дворянская кровь, и дядя не должен был этого делать. Самое ужасное было то, что о ее унижении знал рыцарь из Рочестера, и то, что он смеялся. Устав плакать, девочка с интересом принимались думать о том, что сейчас творится в замке. Была пора кормить собак, и дядя уже, конечно, ее хватился.

«Пускай зовет, – думала она, стискивая зубы, – он не скоро меня дозовется!»

Посвистывая, Джоанна посмотрела на небо. Может быть, где-нибудь там, в глубине, и живет господь бог и его белые ангелы, но сейчас, если посмотреть, небо выглядит в точности, как холл[2] в Друрикоме. Тут тоже как будто набросаны черные длинные балки и в беспорядке валяются вещи. Вот это облако похоже на кувшин, только носик его все время вытягивается. Вот оно уже превратилось в утку.

Откуда-то потянуло горелым хлебом. Двое мужиков, задыхаясь, протащили мимо изгороди упирающегося быка. Бык внезапно вырвался и метнулся к лесу. А они стояли, опустив руки и не двигаясь с места. Джоанна смотрела на их острые спины с выступающими лопатками и тощие голые ноги. И вдруг засмеялась. Потом она поднялась с земли и уже было запела: «Господин наш Христос, раздели нам покос…» – но, вспомнив, что произошло сегодня, в испуге перекрестила рот. Однако кто-то уже подхватил ее песню:

Господин наш Христос,
Раздели нам покос:
Сквайру – сено,
Мужика – поленом!

Девочка, перевернувшись в траве, вскочила на ноги. Перед ней стоял высокий, тощий мужицкий парнишка. Как у него хватило ума запомнить песню, когда они в церкви еле-еле могут произнести вслед за священником молитву?

– Ступай прочь, мужичье! – крикнула она, замахиваясь на него рукой.

– Сама пошла прочь! – сказал он, оглядев ее рваное платье и грязные ноги, и сплюнул так ловко, что угодил ей прямо в волосы. Взвизгнув, девочка бросилась на него, как хорек, и зубами впилась ему в плечо. В этот момент она разглядела вещь, которую мальчишка держал за спиной.

– Ну, квиты! – пробормотала Джоанна отступая. – Скажи мне, как тебя зовут?

– Авазавут! – кривляясь, крикнул мальчишка.

– Да нет, правда, – повторила она миролюбиво, – как тебя зовут и где ты живешь?

– Барабарош! – передразнил мальчик, показывая ей язык.

Джоанна бесшумно прыгнула к нему, вырвала то, что он держал за спиной, и, не оглядываясь, бросилась по направлению к замку. Добежав до ограды, она вздохнула с облегчением. Это был общественный выгон; с незапамятных времен он находился в пользовании общины, но сэр Гью двенадцать лет назад обнес его тыном, и с тех пор никто из мужиков не решался его переступить.

Перескочив через изгородь, Джоанна легла под кустом боярышника, громко и тяжело дыша. Она раскрыла ладонь и с удовлетворением разглядывала свою добычу. Это было огниво – отличный желтый кремень и длинный шнур. Вдруг над ее головой раздался ужасающий треск, и на девочку откуда-то сверху обрушился хозяин кремня. Он не только вырвал у нее огниво, но, больно выкручивая ей руки, дергал ее за волосы так, что у нее начало гудеть в голове; получив то, чего добивался, мальчишка пригнул ее голову книзу.

– Ешь землю! – сказал он.

Джоанна попыталась вырваться, но он больно и крепко держал ее за шею.

Выковыряв большим пальцем ноги порядочный комок земли, она пробормотала со слезами:

– Пусти же меня!.. Ну отпусти хоть немножко!

Но он еще ниже пригнул ее голову:

– Ешь землю, ешь и повторяй за мной: «Клянусь этой землей никогда не причинять тебе никакого вреда ни в замке, ни в лесу, ни в поле, и это будет так же верно, как то…» Ну, говори же!

Девочка, ворочая языком комочек земли во рту, давясь слюной, покорно повторяла за ним:

– «…ни в лесу, ни в поле, и это будет так же верно, как то…»

– А теперь скажи свое имя, ну, как тебя окрестили, и откуда ты родом.

– «…как то, – продолжала девочка, – что меня зовут Джоанна Друриком…»

Она вдруг почувствовала, что руки, державшие ее, разжались, и, выпрямившись, увидела, что враг ее стоит с открытым ртом.

– Дурак! – сказала она. – Слушай дальше: «И, хотя ты порвал мое платье и перелез через изгородь на нашу землю, я никогда никому и ни за что не пожалуюсь на тебя, потому что ты победил меня в честном бою…»

Девочка хотела прибавить еще что-нибудь для красоты, но, ничего не придумав, закончила:

– «Аминь». Бери свое огниво и ступай домой, пока тебя никто не видел.

Кремень лежал брошенный в траве, а шнур, как змея, как будто бы сам подползал к ее ногам, но девочка старалась даже не смотреть в ту сторону.

– Зачем тебе огниво? – спросила она вдруг.

– Меня послал за ним мой отец, Джим Строу. – Мальчик говорил уже совсем другим тоном.

– А ты кто?

– А я – Джек Строу… – Мальчик хотел добавить «миледи», но передумал.

– Слушай, Джек Строу, я ведь поклялась страшной клятвой. Ты из Уовервилля?

– Я шел из Уовервилля, а сам я из Дизби.

– Тебя секли когда-нибудь? – спросила она, чувствуя, что ее лицо и шею заливает горячая кровь.

Мальчик испуганно глянул на нее и переступил с ноги на ногу.

– Секли, – сказал он и тоскливо огляделся по сторонам.

– Что бы ты сделал человеку, который тебя высек? – быстро спросила Джоанна.

– Я ничего не могу сделать, потому что меня сечет мой отец, а он самый сильный в деревне.

– Джек Строу, – сказала торжественно Джоанна, – это ведь правда, что поется в мужицкой песне? И это правда, что вы ненавидите нас, господ?.. Помолчи! – крикнула она, топая ногой. – Ты думаешь, я не слышу, как вы орете по воскресеньям:

И если вспыхнет огонь,
Так сквайра не защитит
Ни щит его, ни бронь,
Ни бронь его, ни щит…

Мальчик стоял, облизывая губы, и молчал.

– Или: «Когда Адам пахал, а Ева пряла…» – добавила Джоанна презрительно. – Я знаю все ваши песни… Я тоже их ненавижу! – вдруг закричала она так пронзительно, что мальчик в испуге огляделся по сторонам. – Джек Строу, дай мне кремень и шнур и помоги мне поджечь овин сэра Гью Друрикома!

Мальчик, ничего не понимая, смотрел на нее.

Джоанна послюнила палец и подняла его кверху.

– Ветер с заката, – определила она. – С овина пламя перекинется на сарай, оттуда – на конюшни. В замке сейчас никого нет, мост поднят, слуги на гумне… Ну, Джек?

Мальчик побледнел так сильно, что все его веснушки как будто потемнели за одну секунду. Он нагнулся и поднял кремень.

– А село? – спросил он запинаясь. – Если огонь перекинется туда?

– А ров с водой? – сказала Джоанна спокойно.

…Они стояли за овином на коленях друг против друга и, наклонясь к земле, дули изо всех сил на кучку соломы.

– Дуй же, – говорила Джоанна, смеясь и плача.

Смеялась она потому, что у Джека смешно раздувались щеки, а нос становился белым и широким. А плакала потому, что искорки, вспыхивавшие в соломе, моментально потухали.

– Давай я! – Опершись руками о землю, она дула до тех пор, пока у нее не заболело в груди.

Пламя вспыхнуло и синей дымкой прошлось над соломой. Джоанна со смехом взглянула на Джека. Невидимый еще огонь побежал по земле, оставляя за собой свернувшуюся, обугленную траву, и стал заметен только тогда, когда, поднявшись, ударил в стену овина. Тотчас же на этом месте расплылось темное пятно копоти.

– Подложи еще соломы и вон те веточки, – сказала Джоанна.

Овин был выстроен из неотесанных бревен, которые со стороны въезда побелили известью к празднику св. Лоренса. Дети смотрели, как упрямо бросается пламя на стену, и в их глазах прыгали веселые желтые язычки.

– Вот хорошо! – сказала Джоанна. – Огонь уже не потухнет. За сеновалом свалены бревна. Притащи оттуда немного коры и щепок. Ну, беги же! – добавила она, увидев, что Джек застыл на месте, и вдруг сама закричала и закрыла лицо испачканными в земле руками.

Прямо на них, переваливаясь всем своим грузным телом, шел сам сэр Гью, владелец Друрикома…

– Бежим! – шепнул Джек, дергая Джоанну за плечо. – Я кинусь ему в ноги, он кувыркнется, а мы перемахнем через забор.

Джоанна от страха почувствовала слабость и тошноту. Ноги ее стали вялыми, точно руки, когда на них долго висишь на сучке.

– Беги! – шепнула она. – Меня он не посмеет убить!

Огонь, потрескивая, подпрыгивал над грудой хвороста и соломы, и сэр Гью немедленно затоптал его своими большими сапогами и разбросал сучья в разные стороны.

– Что ты здесь делаешь, Джоанна Друриком? – страшным голосом спросил он.

Дети стояли перед ним бледные, немые от ужаса, не делая даже попыток к бегству: Джоанна впереди, а за ней высокий и тонкий мальчишка. Огниво валялось тут же, в траве.

Вдруг мальчик оттолкнул Джоанну и выступил вперед.

– Она не виновата, милорд, – сказал он, – это я ее научил…

Джоанна схватила мальчишку за плечо и затрясла изо всех сил.

– Не лезь, если тебя не спрашивают! – взвизгнула она. – Он меня научил?! Я отняла у него огниво, сэр, и хотела поджечь ваш овин, сэр, и сараи, сэр, и все на свете, сэр. Вы можете меня убить, но тогда вас будут судить королевским судом, сэр, потому что мой отец был сквайр и вы не имеете права обходиться со мной, как с какой-нибудь мужичкой!

Сэр Гью не имел возможности расслышать все, что выкрикивала его племянница, потому что Джек зажал ей рот рукой.

– Она не виновата, милорд, – еще раз повторил он. – Судите меня: это мое огниво!

Даже издали было заметно, как сильно дрожали его руки.

Владелец Друрикома был отличным охотником. Часто ему случалось гнать зайца вдоль полосы несжатого ячменя, где были припрятаны незатейливые перепелиные гнезда. Не раз он видел, как испуганная птица, растопырив крылья и выпятив грудь, бросалась прямо к открытой пасти собаки, защищая отчаянно галдящих птенцов.

Вот такую испуганную и отважную птицу напоминал сейчас этот светловолосый мужицкий мальчишка.

Лицо сэра Гью собралось во множество мелких морщин. Уши с торчащими из них седыми волосками задвигались вверх и вниз. Круглая серая борода его поднялась, точно владелец Друрикома подставлял под удар свою шею.

Джоанна в удивлении и испуге подняла глаза на дядю и тотчас же с облегчением опустила их снова: сэр Гью, владелец Друрикома, смеялся.

– Проваливай! – сказал он, пнув Джека ногой в спину. – А вы, миледи, следуйте за мной!

Джек схватил огниво и перебрался через ограду. Прыгнув в ров с водой, он, как гусь, отряхнулся уже на противоположной стороне и тотчас же исчез в кустах боярышника. Потом он снова появился на дороге, а через несколько минут очутился в лесу.

Там он взобрался на самый высокий вяз и, защищая глаза от солнца, посмотрел на запад. Он увидел голубую черепицу на кровле Друрикома, вымощенный, как в монастыре, двор замка и столб рыжего дыма над кухней. Окованная медью дверь горела от заката. Никого не было видно, и Джек стал было уже спускаться, когда дверь распахнулась. В нее вошел сэр Гью Друриком, пропуская вперед маленькую, босую и испуганную Джоанну.

Такой Джек запомнил ее на всю жизнь и такой именно представил себе ее в свой страшный, смертный час.

Глава II

Девочка с тоской смотрела на пук соломы, затыкавший круглое оконце кладовой. Еще два-три года назад она свободно пролезала сюда. Снаружи, на стене, еще сохранились зарубки, которые она для удобства сделала топором.

А теперь Джоанна уже слишком выросла. Никогда больше она не сможет воровать из кладовой яйца и солонину для странствующих монахов.

Девочка вынула солому. В окошко было видно только серое небо да часть ограды. Мимо туда и сюда с резкими криками летали стрижи.

«Будет дождь, – подумала Джоанна. – Ах, если бы каким-нибудь волшебным ключом можно было открыть дверь и убежать! Или заснуть и проснуться только тогда, когда все это уже произойдет!..»

Быстрые тучи летели по небу, потом ветер стих, а в кладовой совсем потемнело. В окно пахнуло острым запахом псины, и Джоанна, не видя и не слыша дождя, поняла, что он уже начался. У кладовой на цепи сидел Рип. Он был не такой большой, как Цада, но он лаял и поэтому был хорошим сторожем. А Цада беззвучно бросалась на чужих и могла задавить самого здорового мужчину.

– Рип, гоп, сюда! – сказала девочка тихо.

Звякнув цепью, пес подошел к окну. Девочка слышала его дыхание. Похлопав ладонью по подоконнику, она повторила настойчиво:

– Да ну же! Опля! Ко мне, Рип!

Собака тяжело прыгнула, громыхая цепью, но, как видно, оборвалась. Джоанна несколько минут постояла молча, потому что животные, как и люди, не любят, когда есть свидетели их неудачи. С трудом подтянув куль с мукой к окошку, Джоанна взобралась на него и просунула в оконце голову и одну руку.

Пес прыгнул еще раз. Девочка в воздухе поймала его за ошейник. Понимая, чего хочет его хозяйка, Рип зажмурился и сложил лапы так, точно собирался плыть, и Джоанна вместе с цепью втащила его в узкое окно.

Она стянула с него через голову ошейник, пригладила шерсть, а потом стала отрывать руками от висевшего тут же окорока соленое мясо и класть ему в рот небольшими кусочками. Рип сидел, благодарно жмурясь и изредка деликатно поднимая губу над желтым клыком. Это была его собачья улыбка.

Наевшись, он уткнулся носом в ее колени.

Джоанна задумчиво смотрела вперед. Тогда пес просительно тронул ее лапой. Девочка взяла в руки его длинное кудрявое ухо. Ухо было холодное.

– Нет, не это, – сказала она. – Ничего, поищем в другом.

Другое ухо было горячее, и, поискав, Джоанна вытащила впившегося в кожу огромного клеща.

– Вот и все, Рип. А как же будет со мной? – Заплакав, она зарыла лицо в его мокрую шерсть. – Слышишь, Рип, если он еще раз тронет меня, я умру!

Стиснув зубы, она оглядела кладовую. Над дверью на колышке болтались длинные пересохшие ремни. Ну, на таком не скоро затянешь петлю!

В миракле,[3] который представляли недавно в Медстоне, язычники удавили св. Веронику ее собственными косами. Джоанна обернула косой шею и дернула изо всех сил. Нет, это слишком больно, лучше броситься в Твизу, привязав заранее себе камень на шею.

Рип вдруг насторожился. Шерсть на затылке его поднялась дыбом. За окном прозвенели подкованные копыта.

Пес громко залаял, и толстые стены кладовой удвоили и утроили звук.

Зажимая ему рот обеими руками, Джоанна прислушалась. Двор, как кувшин водой, понемногу наполнялся шумом голосов. Вероятно, вернулся народ с поля.

Но Рип никогда не лает на своих, а сейчас он рвался из рук Джоанны, ее платье все намокло, и от него душно пахло псиной.

Над кладовой, в холле, послышались грузные шаги, хлопнула дверь. Джоанна надела Рипу ошейник и, подтащив его к кулю с мукой, с трудом вытолкала в окно.

Рип завизжал, упав, но тотчас же с ожесточением бросился на кого-то за окном, и Джоанна успокоилась – пес не сильно ушибся.

Едва она отскочила от окна, как дверь распахнулась с такой силой, что засовом выбило выщербинку в стене.

– Джоанна, – сказал сэр Гью входя, – ваше сегодняшнее наказание откладывается. Нужно немедля ехать в монастырь. Лошади заняты на гумне, а на Кэррингтона никто не решается сесть.

Дядя ждал ответа.

«Я поеду», – должна была сказать Джоанна. Но девочка молчала.

– Возьмите Кэррингтона и отправляйтесь! – сказал сэр Гью сердито. – Пусть мать-настоятельница прибудет сейчас же. Приехал итальянец.

Перед воротами на высоком гнедом коне сидел человек, которого по осанке и по богатому платью можно было принять за дворянина.

Но Джоанна уже знала его: это был итальянский купец. Он приезжал к ним в духов день и обещал завернуть снова на обратном пути.

За купцом, на ослике, навьюченном огромным тюком, широко расставив ноги, сидел слуга купца.

Выбивая цепью искры из камня, Рип бросался на приезжих, а Цада молча обходила их с другой стороны. Хуже всего приходилось малому на осле. В то время как его хозяин на своем высоком коне только отмахивался от собак плетью, слуга волчком вертелся на осле. Его босые ноги уже были искусаны до крови, но осмелевший Рип теперь прыгал ему прямо на грудь.

Джоанне достаточно было свистнуть, и собаки послушались бы ее, но ей интересно было посмотреть, что будет дальше.

Однако дальше случилось то, чего никто не ожидал. Мимо Рипа камнем пролетела Цада и с маху кинулась на слугу купца. Ростом Цада была с годовалого телка, но малый обеими руками схватил ее за глотку. Подняв собаку высоко в воздух, он держал ее до тех пор, пока та, задыхаясь, не раскрыла широко свою страшную пасть.

Тогда малый, размахнувшись, отшвырнул Цаду далеко от себя, и она упала тяжело, как мешок с камнями. Потом, тихо ворча, она отползла в канаву.

Тем временем вывели из конюшни Кэррингтона.

– Дождь усиливается! – крикнул сэр Гью с крыльца. – Покройте жеребца попоной!

Джоанна тряхнула головой, и от нее во все стороны полетели брызги. Потом, щелкнув языком, она ловко вскочила в седло.

Даже сэр Гью одобрительно крякнул, когда, расплескивая воду из луж, Джоанна, проскакав по мосту, ловко свернула на повороте.

«Накорми голодного, обсуши и обогрей промокшего под дождем, одень раздетого», – гласят монастырские правила гостеприимства. Мать-аббатиса[4] с сожалением взглянула на Джоанну, которая, оставляя грязные лужи на кирпичном полу трапезной, смущенно шла рядом с ней, передавая поручение сквайра. Однако у монахини было слишком мало времени, чтобы предаваться чувству жалости. Быстро накинув плащ, она отдала распоряжения слугам. Начиналась пора дождей, и скоро ни один купец не заглянет по бездорожью в эти края. Поэтому пропускать сегодняшний случай не следовало.

Гроза уже прошла стороной, когда они ехали к Друрикому: впереди – монастырский слуга с факелом, за ним – аббатиса на статной белой кобыле, за ней – Джоанна, а позади – снова слуга с факелом. Спутники монахини были хорошо вооружены, потому что сейчас небезопасно было ездить по дорогам.

Джоанна быстрым взглядом окинула всех сидящих за столом холла.

Вот сэр Гью с его красными, толстыми щеками; мать-настоятельница, уже немолодая, но еще достаточно красивая и совсем не изнуренная постами и молитвами; купец со своими широкими рукавами и расчесанной бородой выглядит точно знатный барин. За ним расположился бейлиф,[5] тоже сытый и румяный, и слуги монахини – все те, что едят мясо и не обходятся без эля.[6] А дальше, в конце стола, почтительно вытянувшись, сидит старый, добрый Аллан. У него провалившиеся щеки и нос скоро сойдется с подбородком. Аллан, Джемс, Джон – они носят зеленые с белым ливреи Друрикома, но едят не с господского стола. Сегодня их позвали сюда ради аббатисы, потому что стыдно дворянину садиться за стол с такой немногочисленной челядью. В обычные дни слугам приходится довольствоваться бобами и горохом с овсяными лепешками.

Они такие же худые, как и все мужики. И как их мало теперь сравнительно с прошлым годом!

Монахиня тоже, как видно, подумала об этом.

– Сэр Гью, – сказала она, – я вижу, число ваших слуг уменьшилось вдвое с прошлого года.

– Да, – проворчал сэр Гью, – скоро дворянину придется самому чистить свою лошадь на конюшне. Четырех я послал в Гревзенд: они отличные кровельщики и маляры и поработают на постройке часовни. За это настоятель обещал мне кусок длинного сукна и два куска короткого.[7] Остальные слуги ночуют на гумне. Сейчас не такое время, чтобы оставлять хлеб без охраны.

Монахиня скользнула взглядом по сидящим за столом, и Джоанна была рада, что ее заслоняет чадящая плошка с маслом.

Но у сэра Гью был острый глаз.

– Джоанна, – проворчал он, косясь на аббатису, – у вас платье совершенно грязное и изодранное на плечах!

– Запретите своим собакам класть грязные лапы мне на плечи! – грубо ответила Джоанна.

– Вам приходилось проезжать много стран, – сказала монахиня, обращая на купца светлый, прозрачный взор. – Расскажите, встречали ли вы мужиков более строптивых, чем в этой несчастной стране.

Итальянец потер руку об руку.

– Черная смерть[8] принесла всем много бед, – наконец ответил он, – но самая худшая беда заключается в том, что она поселила гордые мысли в тупые мужицкие головы. Сейчас рабочих меньше, чем хозяев, и каждый, который умеет копать, возить навоз или забивать сваи, думает, что он уже сравнялся со своим господином. Но на них нашли управу…

– Только не в Кенте! – пробормотала монахиня.

– Именно в Кенте, – возразил сэр Гью. – Парламент уже взялся за ум – не сегодня-завтра будет утвержден новый билль.[9] Эти негодяи думают, что в самое горячее время они могут бросить меня и уйти к моему соседу, который им даст больше на фартинг.[10] Они позволяют себе бродить от одного хозяина к другому и остаются только там, где их лучше кормят.

Джоанна громко захохотала.

Дураки были бы рабочие, если бы они оставались там, где их кормят худо!

Глядя на веселый красный рот девочки, купец невольно засмеялся, а сэр Гью замолчал.

К тому же и вообще такие беседы были не для ушей слуг.

Аббатиса произнесла молитву, сэр Гью подал знак бейлифу, и тот, вытащив нож, попробовал его на ногте. Слуга поднес ему лохань с мясом, и он, ловко поддевая куски ножом, перекладывал их на большой ломоть ржаного хлеба. При жизни леди Элис, покойной жены сэра Гью, такие служившие тарелками куски хлеба по субботам раздавали нищим, но сейчас этот обычай был отменен. Бейлиф обнюхивал каждый кусок и негодные для еды бросал собакам.

После мяса подали свежую отварную рыбу. Сэр Гью мог бы ежедневно иметь ее за своим столом, но предпочитал сбывать ее на Эрундельские коптильни. Рыба была приготовлена ради монахини, и ради нее же хозяин велел принести из кладовой бургундского вина.

На долгое время умолкли разговоры. В доме сэра Гью еда была серьезным занятием, и не следовало отвлекать от нее человека. Джоанна обратила внимание на то, что купец и аббатиса пользуются при еде отдельными ножами.

После обеда аббатиса снова прочла молитву, слуги убрали со стола и удалились. Теперь можно было поговорить на свободе.

Купец распаковал тюк. Он торопился выехать до рассвета, чтобы в Кентербери присоединиться к каравану, отправляющемуся в Дувр.

– В Сент-Винсентском аббатстве в Сэффольке вот уже двадцать лет не прекращаются беспорядки, – сказала монахиня, – а все потому, что бунтарям сразу не досталось как следует! Вы слышали: недавно горожане загнали монахов на хоры и под угрозой смерти потребовали у них свои долговые расписки?

Да, сэр Гью слышал об этом.

– А в Эссексе, подле Рочестера, мужики близ замка Тиз манора[11] Бёрли напали на купца, убили его слугу и разграбили товары!

Сэр Гью промолчал. Купца ограбили не вилланы,[12] а сам сэр Саймон Бёрли, королевский знаменный рыцарь. Он из Анжу вернулся в Англию, чтобы собрать недостающую сумму на содержание своего отряда.

Итальянец разложил товары: ладан и мирру для монастырской церкви, воск для свечей, вино для причастия, бархат и парчу для церковных покровов, а кроме того, и товары, которые он надеялся сбыть в замке: сливы из Дамаска,[13] виноград из Дамаска,[14] пряности для засолки мяса, гребни для людей и для лошадей, миндаль, красивые серебряные застежки венецианской работы, полосатый красный с синим шелк, а в отдельной коробке – тонкую, сплетенную из золотых нитей сетку, в которую, по придворной моде, леди прячут волосы.

Монахиня отобрала благовония, бархат и парчу.

Кроме вина и воска, она закупила еще миндалю и сластей.

Перехватив взгляд Джоанны, купец великодушно пододвинул к ней горку миндаля.

– Дайте работу своим белым зубкам, миледи, – сказал он любезно.

– А что слышно о войне?[15] – спросил сэр Гью с беспокойством. – Молодой мастер[16] Друриком уже много месяцев не подавал о себе известий. Продолжаем ли мы бить французов? Говорят, туда направляется несметное войско?

Сэр Гью сражался во Франции и при Кресси и под Пуатье,[17] когда лошади английских рыцарей сгибались под тяжестью военной добычи. Он слыхал, что дела Черного принца[18] приняли дурной оборот, но не хотел этому верить.

– Война продолжается с переменным успехом, – сказал купец. Он умолчал о том, в каком состоянии застал английские войска в Бордо.

Монахиню не интересовала война. Она продолжала о своем.

– Многие недальновидные дворяне графства, – сказала она, – уже давно не требуют со своих мужиков никаких повинностей. Мужики платят аренду, и придет время, когда они будут считать себя вольными фермерами.

Сэр Гью почувствовал упрек в ее словах.

– Это делаю не я один. Так обстоит дело во всем Кенте. Да и, правду сказать, мне гораздо выгоднее сдавать в аренду землю и получать денежки чистоганом, чем иметь, как в Эссексе, сотню вилланов, откупающихся от меня дохлыми петухами или гнилой соломой, – смущенно добавил он.

– Не хлебом единым сыт человек! – строго произнесла монахиня.

– Деньги мне нужны для того, чтобы отсылать их сыну в Анжу… Англичане терпят большую нужду во Франции…

Последнюю фразу сэр Гью произнес, не глядя на Джоанну. Еще в начале прошлой зимы мастер Тристан прислал к отцу дворянина из Гаскони с просьбой передать с ним побольше денег, вина и меховой одежды, ибо англичане умирают во Франции не от ран, а от холода и голода. Сэр Гью не доверил дворянину ни того, ни другого, ни третьего.

– Гасконцы – все пьяницы и хвастуны, – сказал он. – И посланный может по дороге все пропить и проиграть в кости или триктрак.[19]

В комнате сэра Гью стоял сундучок, полный доверху серебряных и золотых монет, и Джоанна знала об этом. В другом сундуке, побольше, были сложены прекрасные сукна из Арраса, серебряные блюда и кубки, парчовые и бархатные платья, меховые плащи, железные позолоченные рукавицы, наплечники, кружева и много драгоценных вещей, привезенных сэром Гью из Франции в 1346 году.

Поэтому, как заманчиво ни раскладывал итальянец свои товары, хозяину замка ему ничего не удалось сбыть.

В Дувре, куда спешил купец, склады были переполнены товарами, а кроме этого, у любого рыночного торговца их можно было купить за цену, вполовину меньшую, чем запрашивал бродячий купец. Содержание слуги и осла в пути тоже не входило в расчеты итальянца.

Джоанна, подперев щеки кулаками, задумчиво смотрела на огонь и вскрикнула от неожиданности, когда итальянец, подойдя сзади, внезапно набросил ей на плечи полосатый шелк.

– Повернитесь к свету, миледи, пристегните шелк на груди этой красивой серебряной розой – пусть все увидят, как украшают девицу предлагаемые мной товары.

Джоанна вскочила с места:

– Ах, господин купец, в таком случае я должна умыться и переплести косы!..

Когда девочка вернулась в холл, все посмотрели на нее с удивлением. Умытая и причесанная, убранная в пеструю ткань, со щеками, горящими от волнения и радости, Джоанна совсем не казалась такой некрасивой, какой ее все считали до сих пор.

А она, хохоча, важно шагала взад и вперед, подметая длинным шлейфом песок с кирпичного пола.

«Господи, прости меня, но она за одну минуту вдруг стала похожа на леди Элеонору, свою мать!» – подумал в испуге сэр Гью. А вслух он сказал:

– Джоанна, не кладите руки на бока и не хохочите, как пьяница в кабаке. Когда вы так разеваете свой рот, добрым людям кажется, что зубов у вас вдвое больше, чем человеку положено от господа бога.

Джоанна, не обращая внимания на дядю, налила в лохань воды и, дав ей успокоиться, наклонясь, разглядывала свое отражение.

– У венецианцев, – вмешался купец, – я могу купить для вас стеклянные зеркала, которые они выдувают в Мурано. Их вешают на стену. В них человек может видеть себя всего – с головы до ног.

– Я смотрелся в такое зеркало во дворце архиепископа в Лондоне, – заявил сквайр. – Оно было в красивой широкой раме, и я видел в нем всего себя – с головы до ног. Но я говорю вам, что я за него не дал бы ни одного фартинга, потому что на отражении нос мой был вполовину больше всего лица.[20]

Джоанна, спустив косы на плечи, сидела за столом и молча прислушивалась к беседе. Шелк скрипел у нее на плечах, от него пахло имбирем и ванилью и еще каким-то нежным и сладким запахом, точно в лесу ранней весной.

Купец снова посмотрел на девочку.

– Если милорд даст мне в провожатые слугу с оружием и обменяет моего коня в придачу с ослом на свежую лошадь, я оставлю миледи все эти украшения, – сказал он улыбаясь.

Глава III

Для слуги купца не нашлось места в замке. Мост еще не был поднят, а через ров, отделяющий замок от деревни, еще можно было разглядеть огоньки очагов в близлежащих домишках.

– Мы бы пустили тебя, – смущенно сказала женщина, выходя на его стук из первого дома, – но хозяин наш уехал в Гревзенд, и не следует принимать чужого, когда в доме одни женщины.

Малый ухмыльнулся в темноте. Небольшие, видно, богатства были в этом доме, если хозяйка так откровенничает с первым встречным.

– Проваливай! – отозвался грубый голос, когда он постучался в следующую дверь.

Так он бродил от дома к дому, спотыкаясь о придорожные камни и попадая ногами в лужи. С размаху он налетел в темноте на столб. Разглядев прибитое под навесиком изображение спасителя, он в испуге стянул с себя шапку и извинился, как перед живым человеком. Значит, он дошел уже до конца деревни. Вся она была черная, как будто вымершая, только где-то сбоку светился огонек, и малый пошел на огонь. Здесь ему не пришлось даже стучаться, так как дверь была снята с петель, а хозяин прилаживал к ней болты. Напротив, под навесом, белокурый мальчишка возился у горна. Это была деревенская кузница.

– Чего тебе нужно? – грубо спросил хозяин в ответ на его приветствие. – Добрые люди не шляются ночами по дорогам!

В одиннадцатый или двенадцатый раз пришлось бедняге повторить свой рассказ о том, что в замке для него не нашлось ни угла, ни пищи.

– Ну, значит, деревенский кузнец богаче господина сквайра, – сказал кузнец захохотав. – Жена, не засыпай: послушай, что говорит малый. А ты, Джек, растолкай ребят, дайте пристроиться молодчику.

– Э, да ты совсем не такой тихоня, как можно вообразить с твоих слов, – добавил хозяин, когда раздутый мехами огонь осветил лицо его гостя. – Подойди-ка поближе, я гляну, нет ли у тебя украшения на лбу.

– Можешь быть спокоен, – простодушно улыбаясь, ответил малый, – хвала господу, до этого еще не дошло. Я нахожусь в услужении у итальянского купца и нанят сопровождать его до Дувра.

Он отлично понял намек хозяина. Парней, отказывающихся от работы, королевские приставы хватали по дорогам, судили и клеймили раскаленным железом, выжигая на лбу букву «ф», что означало слово «фальшь».

Мальчишка у наковальни с трудом повернул в клещах кусок железа и сунул в огонь. Потом, вытерев руки о холщовые штаны, он с любопытством подошел к гостю.

Веснушки его сейчас не были видны. Лицо мальчика, освещенное пламенем горна, казалось вылитым из меди, светлые, цвета соломы, волосы свисали на щеки, и он – ни дать ни взять – был как медный ангел с алтаря Сэссексской часовни. Так подумал слуга купца, потому что они с хозяином проехали много городов и посетили немало красивых церквей и часовен.

– Ну, ложись, что ли, – сказал медный ангел, но голос у него был самый обыкновенный человеческий, такой, какой бывает у мальчишек в пятнадцать-шестнадцать лет, когда они то говорят басом, то сбиваются на дискант. Он раздвинул лохмотья на полу и освободил место.

Встревоженные куры сослепу налетали на очаг посреди хижины; воздух наполнился гоготаньем, кудахтаньем, хлопаньем крыльев и мычанием разбуженной коровы.

– Летом мы привязываем Милли во дворе, но сейчас сырые ночи… – объяснила хозяйка.

– Ночи как ночи, а корова не сдохла бы, – перебил ее муж. – Но уж слишком много добрых людей шатается сейчас по дорогам!

Не дожидаясь второго приглашения, гость бросил на пол куртку и растянулся во весь рост.

– Хороший кузнец из него вышел бы, – сказал хозяин через минуту, прислушиваясь к богатырскому храпу гостя. – Посмотри-ка на его грудь и кулаки. Нет, я тебе говорю: из парня будет толк!

…– Какой масти был конь у твоего хозяина? – спросила Джейн Строу, расталкивая своего гостя поутру. – И не пора ли тебе вставать, малый? Мой старик и старшой пошли в монастырь ковать лошадей, а я завозилась по хозяйству и забыла про тебя. Какой масти, говорю, был конь у твоего хозяина?

– Гнедой, – ответил парень, просыпаясь немедленно. – А в поводу купец должен вести осла, – добавил он, вскакивая на ноги.

– Ну, слава богу! – сказала женщина успокаиваясь. – А то тут проехал какой-то чужой на рыжей кобыле, за ним – парнишка из замка, и я уж подумала было, не проспал ли ты своего купца.

…Мост был уже спущен, когда малый подошел ко рву, но в замке никого не было видно.

– О-гей! – крикнул парень. В ответ залаяли собаки. Так как никто не показывался, парень крикнул еще раз.

– Что ты кричишь как сумасшедший? – спросила, выходя, вчерашняя маленькая леди. – Мать-настоятельница еще спит. А твой купец уже давно уехал.

Малый с шапкой в руках застыл на месте.

– Ну, что ж ты стал! – продолжала леди. – Иди к нам на гумно, нам все равно нужны люди. Купец так и сказал: «Возьмите моего малого, он вам пригодится».

– Он так сказал? – багровея, заорал парень, бросая шапку о землю. – А он не сказал, что не заплатил мне за службу?.. А кроме того, я заработал у него осла…

– Ну, я ничего не знаю, – пробормотала маленькая леди, поворачиваясь в нерешительности. – Ты бы лучше не ревел, как бык, потому что сейчас выйдет сэр Гью…

Малый свернул с дороги и сел под кустом. Это дело надо было обмозговать. Где же справедливость? Теперь любой сквайр, фермер, даже арендатор сможет донести на него, а здесь никто не захочет поручиться за чужака.

Нельзя ли попросить, чтобы сквайр выдал ему свидетельство о том, что он не ушел от хозяина самовольно? И потом нужно еще расспросить об осле… Малый снова вернулся к замку. Маленькой леди нигде не было видно, но из конюшни слуга вывел гнедого коня итальянца. Вслед за ним вышел сквайр, и пока конюх водил лошадь в поводу, лорд внимательно ее осматривал.

– Доброе утро, сэр, – сказал малый, снимая шапку.

Сквайр взглянул на него, а затем взял из руки слуги недоуздок.

– Стати хороши, Аллан, – заметил он, – но ты посмотри, на что похожи его копыта!

– Сэр, – откашливаясь, начал малый, – не можете ли вы засвидетельствовать, что я не убежал от своего хозяина?

Сквайр молчал. Вместо него заговорил конюх:

– Куда же ты теперь думаешь податься? Нам нужны люди на конюшне…

– Я у хозяина заработал деньги и осла, – ответил юноша, с трудом проглатывая слюну. – Деньги мои он увез с собой, а осел, вот я вижу, стоит у вас на конюшне. А я на нем должен вернуться домой, в Эссекс.

Сквайр молчал.

– Он нанял меня в услужение в Брентвуде, в Эссексе, – снова начал малый. – Я был с ним в Лондоне и каждый день таскал для него тюки на баржи. Потом я сопровождал его из Лондона в Дартфорд, из Дартфорда – в Рочестер, из Рочестера – в Медстон. Мы договорились по четыре пенса[21] в день на его харчах, а за то, что я его доставлю в Кентербери, он обещал мне осла.

Сэр Гью искоса глянул на него. Слуга купца говорил почтительным тоном и прижимал руки к сердцу, но что-то в лице его не понравилось сквайру. Уж слишком он сдвигал свои черные брови и после каждого слова точно рассекал рукой воздух.

– Но тебе не довелось доставить итальянца в Кентербери, почему же ты требуешь осла? – рассудительно заметил слуга. – И четыре пенса в день – это слишком высокая плата для такого оборванца, как ты. Оставайся у нас по два пенса в сутки. Зато тебе не придется ездить в Дувр или в Калэ за заработанными деньгами.

– Я пришел за своим ослом, – сказал юноша упрямо.

– Откуда ты взял, что это именно твой осел у нас на конюшне?

– Пенч! – крикнул малый изо всех сил, и осел так же оглушительно отозвался из конюшни: «Йо-о-ооо!»

– Немедленно убирайся отсюда! – сказал сквайр тихо. – Ты слышишь!

…Малый шел по дороге, покачивая головой и разводя в недоумении руками. Видать по всему, что его дела повернулись в плохую сторону. У него и пенса не было за душой, в пути он оборвался, и сейчас ему и впрямь никто не поверит, что только вчера он был в услужении у богатого купца. Что ему теперь делать? Просить помощи у кузнеца, у которого он ночевал? Так с виду тот – человек не злой, но народ сейчас запуганный, и люди думают только о себе. Однако больше малому податься было некуда, и он свернул к деревенской кузнице.

Под навесом толпилось несколько человек, но уже прозвонили к обедне, и кузнец больше не раздувал огня.

– Вот, соседи узнали, что ты проехал четыре графства, – сказал, увидев его, кузнец, – и допытываются, что ты рассказал нового. А что мне им ответить, если ты всю ночь проспал, как сурок, а мы ушли на рассвете… Но отчего ты вернулся? Где твой купец?

Добрые люди только покачивали головами, слушая рассказ о злоключениях бедняги. Да-да, такие теперь, времена… А попробуй так поступить слуга с господином, его тотчас забьют в колодки, да еще на два-три дня выставят у позорного столба на главной площади города…

Солнце уже поднялось высоко в небе, а малый все говорил и говорил без умолку:

– Плохие настали времена. Французы бьют наших на той стороне пролива. Война пожирает все деньги, и не успевают люди оправиться от одного налога, как король и парламент придумывают второй и третий.

– Слыхали? – сказал кузнец, поднимаясь и оглядывая собравшихся. – Наш судья[22] назначил на это полугодие для косарей плату в два пенса на своих харчах!

– Ну, теперь его зятек, сэр Маркус Осборн, будет нанимать не восемь человек поденщиков, а двенадцать! – пробормотал кто-то со злостью.

– Или вот придумали это клеймение бродяг. А разве я бродяга, если не хочу работать за гроши? Теперь даже богомольцу приходится брать от своего священника свидетельство о том, что он идет именно на богомолье.

– Да, много денежек перейдет сейчас в карманы писцов и стряпчих[23]… В своих местах ты еще всегда найдешь двух поручителей, а в чужом графстве ты ни за что ни про что сядешь в тюрьму или заплатишь штраф!

Малый с досады бросал шапку об пол и хлопал себя руками по ляжкам, и те, которые его слушали, тоже бросали шапки об пол и хлопали себя по бокам, потому что в течение сотен лет они не научились иначе выражать свою досаду.

– На ярмарках ходят бедные попы, они рассказывают истории из библии, и нигде в священном писании не говорится о том, что одни должны всю жизнь, не разгибая спины, работать до смертного пота, а другие – пользоваться их трудами.

– Богатые приходские священники ездят на охоту, как лорды, и держат ливрейных слуг, им некогда выполнять требы. Они нанимают бедных попов, и те за гроши работают на них, как поденщики. В Эссексе бедные попы в пост просят милостыню.

– И у нас в Кенте тоже. Вот сын Джима Строу сложил про них песенку… Да ты не бойся, спой нам, Джек!

Упирающегося мальчика вытащили к самому горну.

– Ну-ну, Джек, не ломай дурака! – строго прикрикнул кузнец.

За полпенни бедный поп,

– запел Джек, опасливо озираясь на кочергу, которой отец обычно мешал угли, —

Ладно выстругает гроб,
За полмерки овсеца
Закопает мертвеца…

– Ловко! – заявил малый, с любопытством поглядывая на Джека. – Неужто это ты сам сложил такую песенку?

– Сам! Да и что здесь такого? – ответил смущенно Джек. – Когда мы тут сидим по воскресеньям, один начнет, другой прибавит слово, и пойдет, и пойдет…

– Сам, сам сложил, – перебил мальчика отец, с гордостью хлопая его по плечу. – Это он пошел в свою бабку – мою покойную тещу. Та, бывало, как заведет сказку или песню, тут тебе и о короле Артуре, и о рыцарях, и о феях…

– Что там феи и рыцаря! – сказал малый с пренебрежением. – Вот про попа – это нужно было уметь придумать! Да, он у тебя парень хоть куда. И чем только ты его кормишь? Смотри, какой он у тебя статный и румяный! Можно подумать, что он получает по воскресеньям молоко и мясо…

И все, даже дети, засмеялись его шутке.

Мяса и молока Джим Строу не мог, понятно, предложить своему гостю, но его накормили славным, поджаренным на кирпичах ячменным хлебцем, и выпил парень с полпинты пива, не меньше. А теперь нужно было собираться в путь.

Долго совещались хозяева с гостем и под конец порешили, что в Эссекс парню возвращаться не с руки. Его возьмут на поденную работу, а в Эссексе платят еще меньше, чем в Кенте. Там у господ хватает и бесплатных рук… Если малый переночует здесь еще одну ночь, он сможет завтра отправиться с кузнецом в Кентербери. Поможет, кстати, старому Строу нести мешок с гвоздями и подковами. А в Кентербери собирается много народу, и там легко можно пристроиться. А не то придется податься еще дальше – к Дувру. Такого детину любой капитан наймет и заплатит за четыре месяца вперед!

К вечеру собралась гроза. В доме было душно, и Джек повел гостя ночевать с собой на сеновал.

Как только они легли, грянул гром. В конце сентября это не предвещало ничего доброго, и оба они стали креститься в испуге.

Они долго лежали молча, глядя, как белое и синее пламя шарит по стенам и крыше чердака. Сон развеялся, и они принялись толковать о том о сем. Их разговор разбудил старую Джейн Строу, она поднялась по лесенке, прислушалась и затем, покачав головой, стукнула в дверь.

То, что она услышала, могло бы ее испугать, если бы ей с детства не были знакомы такие разговоры. Но пока человек молод, он весь кипит от гнева, когда видит несправедливость, а потом, с годами, он постепенно остывает.

– Ну что же ты думаешь: мужики с одними палками да луками смогут одолеть лордов? – допытывался Джек у гостя.

– Ты еще молод, – важно ответил малый, – а не то ты слыхал бы о битве при Кресси.[24] Кто тогда обратил в бегство французских рыцарей? Пехота! А из кого состояла пехота? Из лучников! А кто такие лучники? Да такие же мужики, как мы с тобой!

Сердце Джека громко забилось в груди.

«Если б не йомен[25] в зеленой куртке…» – вспомнилась ему песня. Но нет, не следует слишком доверять песням и сказкам…

– А ты был при этом? – спросил он насмешливо.

– Я-то не был, – почесываясь, ответил малый, – но отец мой в ту пору возил песок…

– Сладки гусиные лапки! – перебил его Джек басом, поудобнее устраиваясь на сене.

Это была любимая поговорка его отца: «Сладки гусиные лапки!» – «А ты их едал?» – «Да я не едал, но наш дядька видал, как их бейлиф едал; говорит, что сладки».

Парня взорвало.

– Ты рыжий кентский дурак! – сказал он. – Эх, беда, что Брентвуд так далеко от моря! Мы на вашем месте захватили бы уже не один корабль и тогда ударили бы на господ с суши и с моря!

Вот в это-то время старая Джейн Строу и постучала в дверь.

Оба замолчали, и через несколько минут гость захрапел.

Джек лежал с закрытыми глазами, и сердце его билось так сильно, что казалось – в груди его не одно, а целая дюжина сердец.

Конечно, малый говорит правду. Разве это справедливо, что господа едят, пьют и живут в свое удовольствие, топчут мужицкий хлеб, загораживают реки, запрещают мужикам иметь свои мельницы, а когда к ним привезешь зерно, они половину берут за помол…

Время еще не пришло, говорит гость. Глупости! Вот сейчас как раз самое время заварить кашу. Дворяне сражаются во Франции; какой замок ни возьми – там только дети, женщины и старики да горсточка слуг. О таком, как Друриком, и говорить не приходится – мост спускают и поднимают только для важности, а ров вокруг замка можно перейти вброд. Но даже в Рочестере, в Бёрли, в Ковенайте сейчас не больше десятка вооруженных людей. Какого же времени еще надо ждать? Да и где его искать, этого малого, когда пробьет час? Ведь никто даже не спросил его имени…

– Послушай-ка, – сказал Джек, расталкивая гостя, – а как тебя звать, а?

– Уолтер Тайлер, – ответил тот, моментально просыпаясь. – Так и спросишь Уота Тайлера,[26] сына того кровельщика, что перекрывал церковь в Брентвуде.

– Ну, все-таки, как ты думаешь, много у вас в Эссексе найдется таких, что и сейчас пошли бы за тобой? – спросил Джек шепотом.

– Да и сейчас пошло бы человек тридцать, не меньше, – ответил тот, и в темноте глаза его блестели, как у рыси.

– Считай тридцать один, – важно сказал Джек. – В кожаной куртке, с луком, с четырьмя стрелами я явлюсь к тебе по первому твоему зову.

Глава IV

Как хорошо рано утром становиться за наковальню!

Бом! – ударял Джек молотом, и далеко из-за леса кто-то отвечал: бом!.. Это он подал сигнал к тревоге, и из-за леса отозвался его подручный.

Бом, бом, бом! – бил он изо всех сил, и воздух вокруг гудел, как колокол.

Тогда мальчик выходил на порог и смотрел вдаль. Нет, не в сторону Друрикома, а туда, где вдалеке, как море, синел лес.

Нагретый воздух, колеблясь, поднимался над зелеными холмами Кента, и Джеку казалось, что лес, колеблясь, поднимается кверху, что это не лес, а это навстречу ему движется отряд храбрых йоменов.

«Тех самых, которые спешили французских рыцарей, – думал мальчик, вспоминая ночной разговор, – славных йоменов в зеленых куртках, с луками в руках. Тех, про которых сложили песню:

Если б не йомен в зеленой куртке,
Не гнутая палка[27] с гусиным пером,
Враг бы Англию слопал, как муху, —
И лордов, и джентри,[28] и все их добро».

Отец вчера с вечера велел ему перебрать весь хлам в сарае и сбить ржу со старого железа, и Джек старательно выполнил эту работу. Но почему так долго спят малыши? И где это замешкалась мать?

Работая в будние дни с отцом, Джек корзинами должен был таскать уголь, раздувать мехи, подавать отцу то молот, то клещи, а малыши только завистливо следили за ним издали. После того как Филю выжгло глаз искрой, отец запретил им даже подходить к наковальне.

Но где же, наконец, вся детвора? Даже девчонок не слышно за домом.

Нужно пойти накосить травы, но этим гораздо веселее заниматься, когда за тобой топочут быстрые ножки и когда тебе помогают прилежные ручки.

Однако, прежде чем выйти из дому, необходимо взглянуть на свою сокровищницу – все ли в порядке? Не разнюхал ли о ее существовании кто-нибудь из врагов?

Джек раздвинул кусты бузины и в яме нащупал свой длинный белый лук. Сейчас не время этим заниматься, но мальчик не мог себе отказать в удовольствии подержать в руках это благородное оружие.

И вдруг, оглянувшись, он увидел, что, быстро перескакивая через плетни и канавы, к нему во весь дух скачет вся ватага: Филь, Том, Лиззи, а впереди всех маленькая Энни с развевающимися по ветру белыми волосами.

Джек вернулся к навесу и, не выпуская из рук лука, с самым озабоченным видом стал рыться в железном хламе.

– Ой, Джек! Ой, Джек! – кричала, пробегая через двор, маленькая Энни. – Ой, Джек, ты не знаешь, что случилось!

– В чем дело? – спросил Джек, на минуту теряя свой гордый вид. – Где мать?

– Ой, на дороге! Там на ослике сидит леди…

– Что ты болтаешь, что за леди?

– Мать все знает, и Филь, и Том, и Лиззи! Ей-богу, я не вру! – чуть не плача, твердила Энни. – Маленькая леди… Ругается она, как паромщик!

В это время подоспели остальные.

– Ой, Джек! – в восторге кричали они. – Иди сейчас же на дорогу! Тебя зовет леди! Ей-богу, она ругается, как паромщик дядя Эшли!

– Пусть говорит кто-нибудь один! – приказал Джек. И так как за детьми, вытирая рукавом красное, потное лицо, подходила сама Джейн Строу, он нетерпеливо повернулся к ней: – В чем дело, мать?

– Лиззи и Энни играли на дороге, – сказала жена кузнеца, садясь в тень и обмахиваясь юбкой. – Вдруг видят: едет на ослике леди, а ослик не идет, и она его бьет палкой. Она их спрашивает, не видели ли они чужого малого в желтой куртке. Они испугались и молчат. Она стала кричать. Тогда они еще больше испугались и побежали за мной. Я прибегаю и вижу: на ослике сидит маленькая леди, в точности как наша из замка, только красивая…

– Как богоматерь! – вставила Лиззи.

– Да, и она мне говорит: «Не видела ли ты, женщина, малого в желтой куртке? Это его осел». А я, раз так, говорю: «Видела. Он у нас ночевал». А она говорит: «Позови его». А я ей говорю: «Он пошел со стариком в Кентербери». Тут осел…

– Тут осел начал лягаться, – закричали дети в восторге, – а леди стала ругаться, как паромщик!

– Она кричала: «Проклятое животное, чтоб ты сдохло!» – в восторге взвизгнул Филь. – И осел обязательно сдохнет, потому что сегодня тяжелый день – понедельник.

– И она сломала ветку и колотила осла, а он лягался! – кричали дети хором. – И она сказала, чтобы ты пришел к ней на дорогу!

– Зачем я ей нужен? – сказал Джек сердито. Он одернул на себе куртку. Губы его внезапно пересохли.

– Иди, малый, – сказала мать. – Барышня хочет нам оставить осла. Может, парень еще вернется с отцом – тогда он нам скажет спасибо… А не вернется – нам хуже не будет.

– Ах, чтоб ты лопнул! – услышал Джек, подходя к дороге. И потом: бац-бац! – это наездница лупила осла изо всех сил.

Мальчик раздвинул кусты орешника и глянул на дорогу. Осел вертелся волчком, а всадница, уцепившись обеими руками за поводья, съезжала то на одну, то на другую сторону.

– Беги сюда скорей! – крикнул знакомый голос, и не кто иной, как Джоанна Друриком, повернула к нему кирпичное от натуги и злости лицо. – Здравствуй, Джек! Почему ты стоишь как пень?

– Здравствуй, Джоанна, – наконец выговорил мальчик.

Девочка из замка была теперь во много раз красивее, чем тогда, когда они подрались у дороги. Сейчас на ней был пестрый шелк, заколотый на груди серебряной застежкой, тонкие красные кожаные башмаки и кожаные чулки, и на каждом пальце правой руки у нее было надето по кольцу.

Однако она, как видно, нисколько не гордилась.

– Купец, понимаешь ли, не отдал бедному малому осла, – объясняла Джоанна, пока Джек, подойдя ближе, успокаивал животное, похлопывая его по шее. – Тот так просил, что я не могла вытерпеть. Я говорю дяде: «Мы должны отдать осла», а дядя сказал: «Убирайся отсюда ко всем чертям вместе с этим проклятым ослом!» Я пошла и написала парню свидетельство, что он не бродяга…

– Сама написала? – спросил Джек с уважением.

– Ну, не все ли равно – мы написали вместе с Алланом, – сказала Джоанна, чуть смутясь. – Но подписала я сама, ты увидишь – очень красивыми маленькими буквочками. И поставила печать на воске. Сэр Гью хотел у меня вырвать печать, и я укусила его за палец. Потом я в сундуке взяла мамины платья и кольца. В замок я больше не вернусь.

– Куда же ты денешься?

– Я поеду в монастырь и буду там жить, пока не выйду замуж. Что ты сказал?

– Ничего, – пробормотал Джек.

Было решено, что Джек проводит Джоанну до монастыря, а потом возьмет осла к себе. Если вернется слуга купца, Строу отдадут ему животное; если не вернется, то, как сказала старая Джейн, им хуже не будет.

– Я поведу осла под уздцы, – предложил Джек, – а ты сиди и не вставай, потому что за Хельским пустырем такая грязь, что ты потеряешь свои красивые башмачки.

Джоанна посмотрела на него внимательно. В своей кожаной куртке, с высоким луком в руках, он был похож на взрослого.

– Мать-настоятельница у постели умирающего, – объяснила, отворяя ворота, молоденькая послушница[29] с лисьей мордочкой. – А ты по какому делу, Джек? – спросила она у сына кузнеца.

– Мальчик со мной, – сказала Джоанна важно. – Когда мать Геновева освободится, доложишь, что ее ждет леди Друриком. Возьми этот узелок. Мы будем гулять по дороге.

Послушница медлила запирать ворота. Ее одолевало любопытство. Дети пошли по дороге, ведя в поводу осла. О чем могла так горячо беседовать леди Друриком с мальчишкой из Дизби?

Послушница выглянула еще раз. Мальчик привязал осла в кустах, снял с себя и расстелил на траве куртку. Девочка села, а он стоял перед нею, опираясь на высокий лук.

Послушница хихикнула и с грохотом захлопнула ворота.

Когда матери Геновеве доложили, что ее дожидается Джоанна Друриком, монахиня со стоном подняла руки ко лбу.

Голова ее горела. Аббатисе за сегодняшнюю ночь так и не пришлось заснуть. Больного привезли на закате, всю ночь он хрипел, метался по постели и ругался на двух языках. Несмотря на то что доктор, ученый монах отец Роланд, запретил ему двигаться, он кричал, чтобы его немедленно везли в замок.

– Пусть этот скряга, – заявил он, задыхаясь и кусая себе от боли руки, – пусть этот скупец, которого называют моим отцом, сам из своего кошелька заплатит носильщикам, священнику и доктору! Мне хочется посмотреть на его физиономию, когда он узнает, что из всех моих имений ему останется только выгон да замок!

– Кому же рыцарь полагает отказать свое имущество? – осторожно спросила настоятельница.

– Черту, дьяволу, бродяге на дороге! – вопил он как одержимый.

– Немедленно пошлите в Уовервилль за нотариусом, – распорядилась мать Геновева.

Пока отец Роланд составлял лекарство, больной должен был двенадцать раз подряд прочитать псалом «Miserere mei Deus!».[30] Иначе успокоительное питье не имело бы никакого действия. Потом он выпил лекарство из церковного колокольчика – это немедленно останавливает боль. Затем, осторожно ворочая его жаркое и влажное тело, мать Геновева с отцом Роландом завернули рыцаря в некрашеную шерсть.

– Теперь все будет хорошо, – сказал доктор, но почти в ту же минуту рыцаря стало рвать кровью и желчью и он сделался белее стены.

Отец Роланд был учеником Джона Эрдорна, лондонского медика, который сам обучался своему искусству у славного Джона Гатисдена,[31] оставившего немало книг и записей своим ученикам. И все это, однако, не помешало рыцарю с ужасными ругательствами прогнать доктора от своей постели.

– Позовите ко мне Снэйпа-Малютку из Дизби, если он еще жив, – сказал больной, несколько успокоившись. – Тот сразу выложит мне всю правду.

Снэйп-Малютка был простым деревенским костоправом, но рыцарь так божился, ругался и изрыгал хулу на всех святых и даже на самого господа бога, что аббатиса вынуждена была исполнить его просьбу.

Когда маленький человечек вошел в комнату, для него подставили скамеечку, чтобы он мог как следует осмотреть больного.

Мать Геновева вышла в трапезную.

– Пошлите за девочкой, – сказала она тихо.

Послушница с лисьей мордочкой долгое время затаив дыхание стояла подле кустов, вытянув худую шейку. Ей хотелось до конца дослушать рассказ мальчика.

…– После этого он бросил свой меч, и тот зазвенел так, точно заплакал. Тогда Роланд поднял его и прижал к губам, и он видел, как на мече выступили слезы…

– Это сам Роланд заплакал? – спросила леди Друриком, подозрительно шмыгая носом.

– Да нет, господи, ты опять все перепутала, – это заплакал Дюрандаль, его меч![32] – сердито ответил сын кузнеца.

Тогда послушница, кашлянув, сказала:

– Леди Друриком, мать настоятельница ждет вас в трапезной.

Слезы, не скатываясь, стояли в коротких черных ресницах Джоанны. Боясь, чтобы монашка их не заметила, девочка шла с высоко поднятой головой.

Джек некоторое время ждал, что она обернется и подаст ему знак, но Джоанна важно прошла в ворота.

Тогда, сердито дергая за повод, Джек отвязал осла. Тут только он вспомнил о свидетельстве, которое Джоанна передала ему для Уота Тайлера.

Вытащив документ, он первым делом посмотрел на подпись. Да, верно, Джоанна подписалась круглыми, ровными буквочками – этому тоже нужно поучиться! Но все остальное было выведено явно другой рукой.

Свидетельство гласило:

«Я, Джоанна Друриком, дочь сквайра сэра Лионеля Друрикома из графства Кента и леди Элеоноры Дургэм из графства Мидльэссекс, заявляю, что податель сего был нагло обманут итальянским купцом, который хотя и подарил мне шелк и застежки, но увел у этого парня осла и не заплатил ему за службу.

Прошу королевских приставов, бейлифов и сотских не обвинять его в бродяжничестве. Должен же он как-нибудь вернуться домой, а он не может летать по воздуху. Но он не бродяга, и я это удостоверяю.

Дано в сорок восьмой год царствования короля Эдуарда III, двадцать девятого сентября в Друрикоме, в Кенте.

Джоанна Беатриса Друриком».

Свидетельство было написано по-английски, так, как и было велено королем.[33]

Глава V

– Тебя послал сэр Гью? – нетерпеливо крикнула мать Геновева, когда девочка подняла на нее глаза. – Откуда он узнал обо всем? Почему ты плачешь?

– Я не плачу. Я сама сказала ему, – с достоинством ответила Джоанна. – Мы не должны красть у этого парня осла… Я так и сказала: «красть»…

Мать Геновева в удивлении подняла свои тонкие брови.

– …и я продиктовала Аллану свидетельство… и поставила печать…

– Сэр Гью имеет какие-нибудь известия от сына из Анжу? – перебила ее настоятельница.

– Нет. Но война, говорят, кончилась. Сэр Тристан скоро вернется. Черный принц посвятил его в рыцари, и сэр Тристан приедет в золотых шпорах…

«Он вернется домой скорее, чем ты думаешь, – пронеслось в голове аббатисы, – но его внесут вперед ногами, и ему уже не понадобятся его золотые шпоры. Но, боже мой, чего же в таком случае хочет от меня эта маленькая дура?»

Только теперь она обратила внимание на наряд Джоанны:

– Почему ты так одета? Что тебе от меня нужно?

– Я пришла жить у вас, – ответила Джоанна спокойно. – Джек говорит, что леди должны уметь читать, писать и играть на арфе. Я больше не вернусь к сэру Гью…

За стеной глухо раздался стон. Сердце монахини забилось.

– Подожди меня, – сказала она быстро. – Мать Агата, проводите девочку в библиотеку.

Снэйп-Малютка осторожно прикрыл больного одеялом. Щеки рыцаря ввалились до того, что под кожей ясно обозначились зубы.

– Ну? – коротко глянув, спросил больной.

– Доблестный рыцарь в разное время получил четырнадцать ран, – сказал костоправ почтительно, – но ни одна из них не приведет его к смерти.

– От чего же, по-твоему, я умру? – ясным голосом спросил рыцарь.

– Гной, скопившийся в небольшой кишке, распространился по всему вашему телу. Когда он дойдет до сердца, вы умрете. И это, конечно, от негодной французской пищи. За всю свою долгую жизнь я не видел, чтобы от такой болезни умирал англичанин.

Больной не отрываясь смотрел в окно. Он видел скучное небо Кента, и зеленые холмы, и далеко подле леса белые камни римской дороги.

– Поднимите мои подушки! – приказал он.

Из-за стены в келью донесся звонкий девичий голос. Мать Геновева нетерпеливо пошевелилась в кресле.

– Кто это у вас распевает французские песни? – спросил рыцарь, напряженно прислушиваясь. – А я думал, что здесь можно услышать только литании[34] и молитвы. – Он через силу улыбнулся. – Если бы я не знал, что девчонку и на веревке не затащишь в монастырь, я поклялся бы, что это поет маленькая Джоанна.

Мысли сэра Тристана немедленно приняли новое направление.

– Где нотариус? – спросил он резко.

– Не лучше ли раньше позвать священника? – предложила мать Геновева.

Рыцарь скрипнул зубами.

– Нотариуса! – сказал он хрипло.

Низко кланяясь, в келью протиснулся одутловатый, плешивый человек. За ним шел оборванный мальчишка-клерк с чернильницей у пояса и гусиным пером за ухом.

– Пить! – сказал умирающий.

Мать Геновева подала ему кружку, и он пил, не отрываясь и проливая на одеяло. Затем указал писцу место у себя в ногах.

– «В лето господне тысяча триста семьдесят пятое, в сорок восьмой год царствования короля моего, Эдуарда Третьего, я, сэр Тристан Друриком, сеньор Кэмпануэль…» – произнес он отчетливо.

Клерк, низко склонясь над пергаментом, усердно работал пером.

– «…чувствуя приближение смерти и желая распорядиться своим имуществом, изъявляю, что воля моя такова…»

Больной диктовал медленно, останавливаясь для того, чтобы дать мальчику возможность поспеть за собой.

– «…Все перечисленные в прилагаемых списках мои наследственные земли, два замка, угодья, поля, луга, мельницы и пруды, принадлежащие мне лично и находящиеся под опекой отца моего, сэра Гью Друрикома, все пожалованные мне королем земли и выморочное имущество изменника Бельфура Ленокса. все привезенные мной из Франции и находящиеся на сохранении у каноника[35] церкви Св. Этельберта в Дувре золотые украшения и камни, также перечисленные в списке, после смерти моей завещаю двоюродной сестре моей, дочери покойного брата отца моего, леди Джоанне Друриком…»

Мать Геновева в волнении поднялась с кресла. Сам бог привел сюда эту девчонку!

– Заприте на ключ дверь библиотеки, – сказала она тихо.

Сэр Тристан лежал с закрытыми глазами. Но и сквозь опущенные веки он по-прежнему ясно различал переплет оконной рамы, только теперь он был не черный, а белый, а небо в окне было огненного цвета. Зеленые холмы Кента стали румяными, как яблоки. За ними, бросаясь на белые утесы, хрипело сердитое море. Англичане корчились от холода и голода на безлюдных дорогах Франции. Пусть будут прокляты те, кто ради Джона Гентского[36] затеяли эту войну!

«Дизби, Уовервилль, Эшли, – подсчитывала тем временем в уме аббатиса, – значит, и выпас за Эшли, Дургэмский лес, оленья охота, двести акров заливного луга, богатые рыбные промыслы на Твизе… О, такой вклад немедленно поправил бы дела монастыря! Тогда можно было бы уступить дургэмским мужикам их луга за Твизой, из-за которых они судятся вот уже четвертый год. А золото и камни пошли бы на украшение алтаря».

– Не пожелает ли благородный рыцарь, – спросила аббатиса, склоняясь над ложем страдальца, – добавить в своем завещании, чтобы сестра его Джоанна посвятила себя богу и приняла пострижение? Таким образом сэр Тристан и все предки его имели бы свою собственную молельщицу и заступницу перед престолом всевышнего.

Рыцарь глянул на монахиню, но той почудилось, что больной ее не видит. Мать Геновева была права: серые башни Друрикома выплыли на него из тумана. Потом сэр Тристан представил себе маленькую Джоанну, которая с ловкостью белки умела взбираться ему на плечи. Он вспомнил маленькие, липкие от грязи ручки и солому в всклокоченных волосах.

«Приемыш, нищенка! Выдам ее замуж за первого попавшегося купца или стряпчего, мне бы только сбыть ее с рук!» Вот какую судьбу готовил сиротке сэр Гью.

Мать Геновева с тревогой ждала ответа.

Подобие слабой улыбки тронуло губы умирающего.

– Нет, – сказал он тихо.

Думая, что сэр Тристан ее не понял, мать Геновева нежно коснулась его руки и сладчайшим голосом повторила:

– Так как благородному рыцарю надлежит подумать о спасении своей души, то не найдет ли он нужным завещать указанное в списках имущество Джоанне Друриком с тем, однако, чтобы сиротка посвятила себя господу?

– Нет! – сказал рыцарь.

Мать Геновева резко поднялась с места.

Она отошла к окну, прислушиваясь, как за ее спиной нотариус и писец оформляли документ, а завещатель скреплял его своей подписью.

Если можно было бы, она сама своими белыми зубами растянула бы кожу и дописала только одну строчку к завещанию.

Усилием воли монахиня вернула своему лицу просветленное выражение и повернулась к сэру Тристану.

Еще можно было различить, как под закрытыми тонкими веками рыцаря медленно ходили зрачки, но кожа на лбу его, на подбородке и у крыльев носа посинела и покрылась влажным блеском.

На небольшой полке стояли книги в темных переплетах.

К стене была прибита выделанная буйволова кожа, вся расчерченная синими клеточками, а в клеточках были нарисованы птицы и рыбы. Над обведенным красной краской пряником стояла надпись «Англия», а подле Англии плавала маленькая леди с хвостом.

На самой середине кожи был нарисован кружок с крестом, а вокруг танцевали ангелы. Под ангелами витиевато вилась надпись. Джоанна долго складывала замысловатые буквы.

– «И-е-ру-са-лим», – с трудом прочла она.[37]

Чтобы разогнать сон, девочка запела красивую французскую песенку, которой ее научил сын сэра Гью, когда он еще жил в замке. Но голос ее так громко и так дико отдался в пустой библиотеке, что она тотчас же замолчала.

Она прошлась по комнате. На белом свежевыструганном столе в ящике лежали сушеные травы. Липа стучала ветвями в окно; в листве прыгала маленькая птичка с красной грудкой.

Если бы сейчас кто-нибудь вошел в библиотеку, он подумал бы, что девочка спит, прислонясь к старым книжным полкам, или плачет. Но Джоанна не спала и не плакала, она слушала легкое тиканье – это неустанно работал жучок-древоточец.

Вдруг ей показалось, что кто-то тронул засов. Джоанна вскочила и толкнула изо всех сил дверь – дверь была заперта. Кому-то понадобилось ее запереть!

Джоанне вдруг нестерпимо захотелось домой, в Друриком. Здесь слишком светло, холодно и чисто. Ничего, пускай даже дядя высечет ее. В конце концов, это не такая уж непереносимая боль. Зато теперь она ежедневно сможет убегать в деревню, к Джеку Строу. У нее появился друг. Джоанна вскочила на подоконник. Колючий кустарник только на одно мгновение задержал ее. Раскачавшись на руках, она упала в траву.

Оглядевшись по сторонам, девочка бросилась к воротам. Кусты зашумели за ней, точно волны. Ворота были заперты, но ключ торчал тут же. Джоанне показалось, что весь мир завизжал, когда ключ с трудом повернулся в замке. Никогда еще придорожные кусты не казались ей такими свежими и зелеными. Вдруг Джоанна громко ахнула. Послушница с лисьей мордочкой вынырнула за ее спиной из-за кустов. Она держала в руках узелок.

– Возьмите же свои вещи, миледи, – сказала монашка шепотом, не обращая внимания на испуг Джоанны. – Ступайте, ничего не опасаясь. Я закрою за вами ворота…

В эту минуту кто-то тяжело положил руку Джоанне на плечо.

– Мать настоятельница ждет вас в трапезной, – сказала сестра ключница. – А ты, Виола, почему сейчас не в церкви? – прикрикнула она строго.

Подле двери Джоанне пришлось посторониться. Из-за поворота выступил бледный мальчик в кружевном стихаре.[38] Он без умолку звонил в маленький колокольчик. За ним, высоко поднимая над головой монстранц[39] со святыми дарами, прошел священник.

Глава VI

«Пешие английские мужики поколотили конных французских рыцарей».

«А через несколько месяцев англичане, разбив наголову диких шотландцев, взяли в плен их короля, Давида Брюса».

«Когда после долгой осады город Калэ сдался англичанам, господин король и господа дворяне в точности подсчитали, сколько герцогов, лордов и сквайров пало с обеих сторон. А мужиков и людей из городской милиции никто не принимал в расчет».

Такие толки слышал Джек Строу, шагая рядышком с другими парнями из Эшли, Дизби и Уовервилля.

Разговор неизменно возвращался к одному и тому же, потому что после того, как Черного принца, смертельно больного, привезли в Англию, а Джон Гентский, четвертый сын короля, во главе несметного войска переплыл через пролив, жизнь мужика оценивалась дешевле рождественского гуся.

Жестокая зима захватила войска Гентского в Оверни. Под страшным ледяным ветром сотнями гибли те, что не носили богатых мехов и не согревали себя бордосскими винами. Тела мужиков сваливали в огромные кучи и засыпали снегом, потому что заступ не входил в мерзлую землю.

«Никто не читает над мужиками отходной, и никому даже в голову не приходит хоронить их по христианскому обряду. Том Кукер видел своими глазами, как солдаты, заравнивая холм, мечами и топорами рубили обледеневшие руки и ноги, торчавшие из могилы!»

«А вот этого рыцаря везли из Бордо до самого Калэ, а потом на корабле из Калэ в Дувр, а из Дувра через все Кентское графство только для того, чтобы похоронить его на родной земле».

Из аббатства св. Джеральдины, где скончался сэр Тристан Друриком и три дня, по обычаю, пролежал в церкви, в день св. Агаты его вынесли в сосновом гробу на богатых золоченых носилках. Несли его в четыре ряда, по четыре человека в ряд, шестнадцать мужиков, и все-таки их часто нужно было сменять, потому что рыцарь лежал в гробу в полном вооружении, в кольчуге с капюшоном, в латах, в шлеме с наличником, в железных перчатках, да, кроме того, в мертвых руках он держал свой длинный меч, а в ногах его был положен топор, как и полагалось по обычаю.

На всем пути от аббатства до Друрикома по обочинам дороги стояли люди с факелами, и поэтому у всех леди и джентльменов, идущих за гробом, лица были испачканы копотью и сажей.

Тем, которые несли носилки, приходилось нелегко, потому что дорога была грязная и ноги разъезжались в красной глине, но люди часто сменялись и передавали ношу второй смене, а та – третьей и четвертой.

Некоторые, как Джон Торнтон, бывший сокольничий сэра Гью, даже не подходили к гробу. Джон шел в толпе, грыз жареный ячмень и болтал без умолку, и никто все-таки не был на него в обиде, потому что послушать такого – все равно что пообедать до отвала.

Он был человек грамотный и мог спеть от начала до конца всю церковную службу.

Но, когда монахи затянули «De profundis»,[40] он вместо латинских слов пел английские, и притом такие, что совсем не соответствовали печальному обряду.

Без передышки он пропел «Песенку о брентвудском мужике», «Когда Адам пахал, а Ева пряла», а под конец рассмешил народ песенкой о том, как мельник утопил лорда Соммерсета.

В толпе то там, то здесь раздавался смех. Так как это могло плохо кончиться, Джон Торнтон затянул печальную балладу о Джейн – Оловянной Глотке, которая до самой виселицы провожала своего милого. Эта песня была сложена еще в старину, и многие, зная ее, стали подтягивать так громко, что священник два раза с беспокойством оглянулся на процессию.

Джек слушал все эти разговоры и песни. На плечо под ручки носилок он подложил вчетверо сложенный мешок, но все-таки руки его ныли от тяжести. Оглянувшись, он искал глазами Фина Грифа, который должен был его сменить.

В переднем ряду господ он увидел Джоанну Друриком. Щеки девочки раскраснелись от слез и ветра, по лицу была размазана грязь, а растрепанные волосы свисали на глаза.

Но она нашла время ласково кивнуть Джеку и помахать ему озябшей, испачканной грязью рукой.

Джек шел, забыв об усталости, и под печальные похоронные напевы думал свои веселые мысли. Его радовало, что так близко от него, почти за самой его спиной, идет Джоанна в красивых красных башмачках и еще много леди и джентльменов идут за гробом, не жалея ни обуви, ни длинных плащей.

На этот раз старый сэр Гью не пожалел денег и устроил своему сыну великолепные похороны. Он не поскупился ни на священника, ни на певчих, ни на воск для свечей. Говорят, он щедро заплатил доктору и нотариусу, потому что является единственным наследником своего сына. Завещание хранится у стряпчего в Уовервилле и, по распоряжению сэра Тристана, должно быть вскрыто не раньше 29 сентября 1376 года, то есть ровно через год после его смерти.

В Друрикоме деревянный гроб с телом сэра Тристана вложили во второй – каменный – и только тогда, подняв несколько плит в полу приходской церкви, предали его погребению на освященной земле. И это было очень хорошо, что его положили в каменный гроб, потому что теперь в некоторых церквах невозможно стоять от зловония, и даже сам Кентерберийский архиепископ жаловался, что скоро мертвые задушат живых.

После отпевания сэр Гью позвал всех леди и джентльменов к себе в замок, и все сидели за столом, ели и пили и вспоминали сэра Тристана, который действительно был храбрым рыцарем и заслужил золотые шпоры, пожалованные ему королем.

Людям, которые несли гроб, тоже выдавали хлеба, мяса и эля. И все ели и пили и хвалили сэра Тристана, хотя среди них были и такие, которые не видали его никогда в жизни.

Стало уже совсем темно, когда народ разошелся по домам, а в замке еще горели огни и из открытых окон доносились крики и песни.

…Джек шел по дороге, в ушах у него шумело от выпитого эля, и каждый куст, выдвигавшийся из темноты, он принимал за человека.

Сзади послышался топот копыт. Джек посторонился, и мимо, болтаясь, точно мешок, в седле, проехал кто-то в темном плаще. Джек отошел подальше, потому что седок был, как видно, пьян, а мальчик знал, что встреча с пьяным редко идет на пользу.

Лошадь с трудом шлепала по грязи, ее кованые копыта все время разъезжались в разные стороны.

Джек совсем ушел бы в сторону, если бы не услышал, что седок, припав к луке седла, горько вздыхает и плачет. Господа не любят встречаться с мужиками в лесу, да еще ночью. Джек стал было припоминать, нет ли здесь другой дороги, как вдруг лошадь, споткнувшись, упала на передние ноги, а седок, перелетев через ее голову, растянулся на дороге.

Джек, забыв об осторожности, бросился к нему и очень испугался, когда сильные пальцы, высвободившись из-под плаща, крепко ухватили его за руку.

Он разглядел длинные волосы, выбивавшиеся из-под башлыка, и белое лицо.

– Помоги мне подняться, – сказала женщина, – у меня, кажется, сломана нога.

Джек поднял ее на руки и посадил в седло. Он ощупал ее ногу.

– Вы только ушиблись и запачкались в грязи… Куда вас везти, миледи? – спросил он почтительно.

– Я такая же леди, как ты лорд. Леди не пьют за одним столом с мужчинами, – пробормотала женщина сердито. – Выведи лошадь на большую дорогу. Или нет, еще лучше – вернемся назад в Друриком, где мой дружок лежит головой в луже вина, поет французские песни и клянется в любви старому скряге Друрикому.

Джек взял лошадь под уздцы и повел обратно в Друриком, прошел через мост в открытые настежь ворота и снял с седла женщину. Постучавшись, он велел слугам помочь леди подняться по лестнице. После того, взобравшись на липу, росшую подле дома, он заглянул в окно. Он увидел круглый стол, весь залитый вином, а за столом джентльменов с красными, как свекла, или белыми, как мел, лицами. Дамам не полагалось пить вместе с мужчинами, но, к своему удивлению, Джек тут же увидел Джоанну, которая спала, прислонившись к плечу соседа.

Мальчику не хотелось отходить от окна, и он заглянул еще раз, и хорошо, что он это сделал, потому что в эту минуту в холл вошла мать аббатиса и сказала так громко, что ее слышали все сидевшие за столом:

– Вы, значит, не отказываетесь от своего слова, сэр Гью, и маленькая Джоанна останется в монастыре на год-два, а если ей понравится, то и навсегда?

После этого она подошла к девочке и, поддерживая ее за плечи, помогла ей подняться.

Ночь была лунная, но даже и темной ночью женщинам лучше было вернуться в монастырь, чем оставаться в этом замке, полном перепившихся мужчин.

Монастырский слуга лежал у коновязи под стеной и храпел на весь двор. Аббатисе так и не удалось его растолкать.

Тогда Джек вышел из-за кустов и предложил свои услуги. Настоятельница, узнав сына кузнеца, успокоилась и велела ему сесть на коня позади Джоанны. Это был старый седой конек, на котором возили в монастыре воду.

Джек ехал, обхватив девочку рукой; в другой он держал поводья, потому что Джоанна была пьяная и сонная и не могла править.

На перекрестке двух дорог сильный ветер поднял над головой девочки волосы, и они, как осенняя паутина, легли Джеку на лицо. Собрав волосы в руке, он свернул их жгутом и заложил девочке под башлык. Ему захотелось шутки ради дернуть Джоанну за косы, и он еле удержался от этого искушения.

– Удобно ли тебе, Джоанна? – спросил он, чтобы услышать ее голос, но девочка не ответила.

Положив голову на плечо, она спала, тихонько посапывая во сне, как щенок.

После этого Джеку не пришлось видеть племянницу сэра Друрикома более трех месяцев, потому что над домом старого Джима Строу стряслась беда, и мальчику было теперь не до Джоанны.

Глава VII

Когда на похороны сэра Тристана бейлифы согнали мужиков из трех деревень и многие хозяева роптали и отказывались идти, кузнец не видел в этом ничего дурного.

– Не свезен хлеб, говорите вы? Ну что же, и у меня не свезен хлеб; он не осыплется и не сгниет за два дня. Господин наш не лучше, но и не хуже других, и я полагаю, что большой был бы нам грех, если бы мы не помогли ему достойно похоронить сына. Я хоть не пошел сам, но послал мальчишку. Сэр Тристан был храбрый солдат, он сражался за все графство, и каждый, восхваляя его подвиги, помянет добрым словом и наш зеленый Кент.

Начиналась пора дождей, зимой работы было немного, а еды и того меньше, и, если сейчас не припрячешь лишний пенс, зимой королевские сборщики могут снести долой кузню и забрать последнюю корову. Однако Джим Строу даже и не поморщился, когда у него на целых два дня отняли помощника.

Из замка Джек вернулся усталый, грязный, но довольный и веселый, и вся семья, собравшись у огня, слушала его описание похорон.

Не успел мальчик немного отдохнуть, чтобы снова приняться за работу, как его опять пришлось оторвать от дела. Однако на этот раз Джиму Строу не на кого было пенять, кроме как на себя самого и на свое добросердечие.

Семья Фоккингов, жившая по соседству со Строу, очень пострадала за это лето. Старуха Бет Фоккинг после смерти старшей дочери отправилась на богомолье к Томасу Бекету,[41] заболела в дороге и, пролежав несколько недель в странноприимном доме, скончалась, оставив целую кучу малышей. Вскоре за ней последовал и муж, и самыми старшими в доме остались пятнадцатилетняя Мэри и шестнадцатилетний Филь Фоккинг.

И вот, надо же было случиться, чтобы молодой Фоккинг, напившись после похорон в замке, сбился с дороги, попал во двор приходского священника и там его ударил рогами молодой бычок отца Ромуальда.

Малый с пробитым боком лежал на соломе за домом, клял господ и попов и всех, кто заедает вино хорошей едой, а поэтому никогда не пьянеет.

Он кричал так громко, что его можно было услышать с проезжей дороги, и никто не мог его унять, а в это время, как на беду, на дороге показался бейлиф из замка.

Филь был грамотный парень, и староста прочил его себе в помощники. Он чаще, чем нужно, заглядывал во двор к Фоккингам, возможно и потому, что уж слишком красивые глаза были у молоденькой Мэри Фоккинг.

Филь кричал, стонал и плакал, и так как бейлиф был уже близко, Джим Строу в беспокойстве заглянул через плетень.

– Пусть сгорит замок и все господа из замка! – кричал малый со злостью, припомнив все свои старые обиды. – Вот у сэра Гью был только один сын, и, будь он жив, ему досталось бы четыре поместья и две тысячи акров одного посева во всех четырех. А у нас семеро душ на виргату.[42] Если бы мы жили в другом графстве, то все досталось бы мне одному, а младшие пошли бы в город или в замок – в услужение. Но, по кентским обычаям, всё разделят на семь человек, и мы все семеро сдохнем с голоду! Кто дал право сэру Гью огородить наш общинный выпас? Мужику скоро не останется места для того, чтобы хоронить своих ребят, которые, я говорю, передохнут с голоду.

Это была правда – наделы в Кентском графстве мельчали день ото дня, и мужикам, которые не знали никакого ремесла, приходилось трудно. Да и тем, которые знали ремесло, приходилось нелегко, но кое-как они сводили концы с концами. Хуже всего было поденщикам, не имевшим своих посевов. Тем приходилось работать за гроши…

Бейлиф подошел к плетню и окликнул Филя. О чем староста толковал с соседом, Джиму Строу не было слышно, но только в ответ Филь закричал в гневе:

– Никак это невозможно, у меня пробит бок – побойтесь бога, господин старшина!

Кузнец перескочил через плетень.

– Все это очень хорошо, – говорил бейлиф, беспомощно разводя руками, – но нужно, чтобы ты все-таки как-нибудь поднялся и сходил в Уовервилль. Потом ты сможешь лежать, сколько тебе будет угодно, но это дело не терпит отлагательств. Ты парень грамотный и толковый.

– Какая грамота нужна для того, чтобы передать письмо и подождать ответа! – с досадой отозвался бедняга. – Посмотрите, подо мной уже вся солома мокрая от крови, а Снэйпа-Малютку нигде не могут найти. Замолчите, прошу вас, господин бейлиф. Я только очень прошу, чтобы вы помолчали!

Кузнец знал строптивый характер Филя, а сейчас к тому же тот был вне себя от боли. Поэтому он решил вмешаться.

– Господин бейлиф, – сказал он, – мой парнишка не хуже Филя справится с любым поручением. Пусть сосед умеет писать, но мой Джек не отстает от него в чтении. Да и сметкой господь бог его не обидел!..

Бейлифу это было только на руку.

– Ну, лежи, лежи! – обрадовавшись, обратился он к Филю. И, поворачиваясь, добавил строго: – Я ничего не слышал из того, что ты кричал о господах из замка. Ты понял: я ничего не слышал. Но в другой раз будь осмотрительнее!

Кузнец постарался поскорее увести его на свой двор.

Джек при бейлифе дважды повторил наказ сэра Гью. Он взял письмо, все покрытое печатями с оленьей головой, и еще раз с начала выслушал все наставления. Нужно было передать это письмо, нужно было дождаться ответа и нужно было обделать еще третье дельце, но оно было такого деликатного характера, что бейлиф отвел Джека в сторону и долго шептался с ним у плетня.

Дорога в Уовервилль была совершенно размыта последними дождями, поэтому кузнец разрешил своему старшому взять ослика.

– Когда этот парень вернется из Дувра, а он обязательно зайдет к нам, – говорил кузнец с гордостью, – он и не узнает своего заморыша. Большое спасибо он скажет старому Строу, потому что ехать на таком осле – это совсем не то, что тащиться пешком по грязной дороге.

Нотариус жил в здании странноприимного Дома близ Уовервилля. Он держал служанку, конюха и мальчишку-клерка, того самого, которому было продиктовано завещание сэра Тристана, однако Джек до крови отбил себе кулаки, стуча в ворота, и в конце концов ему пришлось перелезть через забор.

Во дворе тоже никого не было видно, а дверь дома открыл сам нотариус.

Голодные куры, утки и гуси так ретиво кинулись к крыльцу, что чуть было не сбили Джека с ног.

– Энни! – крикнул нотариус в гневе. – Том! Стиви!

Никто не отзывался. Тогда, сняв с себя маленькую французскую шапочку, которой он закрывал свою лысину, отстегнув белые нарукавники и вынув из-за уха перо, стряпчий дал все это подержать Джеку, а сам налил воды в длинные каменные колоды и, зачерпнув из бочки зерна, начал бабьим голосом скликать птицу.

После этого, надев нарукавники и шапочку и заложив перо за ухо, он принял из рук Джека письмо.

– Господин стряпчий, – сказал Джек, помня наставления бейлифа, – сэр Гью ждет от вас точного ответа на все свои вопросы.

Нотариус, не уходя в дом, тут же на крыльце сломал печати. Письмо сэра Гью было короткое, однако нотариус два или три раза засмеялся, пока дочитал его до конца.

– С тобой ничего нет, кроме письма? – спросил он, с ног до головы оглядев Джека. – Ну, так передай тому, кто послал тебя, – важно обратился он к мальчику, – что нотариус, так же как священник, не может выдавать тайн лица, доверившегося ему. Сэр Гью как был опекуном имущества своего сына, так пускай и продолжает его опекать. Через год завещание вскроют, и тогда мы все узнаем, что там написано. А впрочем, гм-гм, – добавил он, – скажи своему лорду, гм, что господину нотариусу очень понравились его черные свиньи, да-да, и что один такой поросеночек ему весьма пригодился бы. Горох ваш хорошо уродился в этом году?

– Я прошу вас, господин стряпчий, напишите сэру Гью обо всем этом сами, – сказал Джек. – Я никогда не сумею все это так складно изложить, как вы.

– Ну, для того чтобы так складно говорить, как я, – снисходительно ответил нотариус, похлопывая мальчика по плечу, – нужно было шесть лет протрубить в Итонской коллегии и шесть лет поголодать на семинарских харчах. Я вполне заслужил этих жирных гусей и уточек, которых ты тут видишь, и тех – гм… – которых мне еще пришлют добрые люди. Словом, скажи своему лорду, что скупость – это глупость и что сухая ложка рот дерет.

Велев Джеку подождать ответа, стряпчий скрылся в доме. Мальчик огляделся по сторонам. Клерка нотариуса нигде не было видно, но, еще проходя через двор, Джек слышал какой-то подозрительный шорох, доносившийся из овина. Подбежав, он с силой распахнул верхнюю створку двери.

В соломе, забившись в самый угол, сидел курносый краснощекий мальчишка и уписывал жареного цыпленка. В первую минуту он просто остолбенел от ужаса, но, разглядев Джека, тотчас же успокоился.

– Чего тебе здесь нужно, мужлан? – спросил он, весь вытягиваясь, как молодой петушок.

– Слушай, – сказал Джек, немедленно приступая к делу, – ты был при том, как покойный сэр Тристан Друриком писал свое завещание?

– Я сам писал это завещание, – возразил мальчишка важно и вдруг, вспомнив о своем положении, крикнул надменно: – Снимай шапку, когда говоришь с клерком его милости господина нотариуса!

– Хочешь заработать кругленькую сумму? – спросил Джек, не обращая внимания на его важность.

Тот быстро проглотил последний кусок, и вся его измазанная жиром физиономия выразила желание заработать кругленькую сумму.

– А что я должен сделать для этого? – спросил он, вытирая о платье жирные пальцы.

– Только проехаться в Друриком и обратно.

– А что я должен буду делать в Друрикоме?

– Этого я не знаю. Ну, решай поскорее, потому что сейчас выйдет твой хозяин.

– Кругленькую сумму да еще жареного каплуна, тогда я согласен, – быстро сказал клерк, поднимаясь на ноги.

«Ну, жареных каплунов сам сквайр ест только на святую пасху», – подумал Джек, а вслух произнес:

– Обо всем ты договоришься на месте. Словом, выходи на дорогу и жди меня. Я подвезу тебя на своем ослике.

Джек выскочил из овина и сделал это как раз вовремя, потому что на крыльце появился стряпчий.

– Где это ты шнырял? – спросил он подозрительно. – Если я замечу, что хоть одно яйцо у меня пропало из гнезда, я тебя найду и в Друрикоме!

Вручая тощий незапечатанный пакет, он добавил:

– Святые отцы так дорого дерут за воск, что я, если вижу, что мой посланный надежен, вовсе не запечатываю писем.

За углом у бревенчатого колодца клерк уже дожидался Джека, топая на месте босыми, посиневшими от холода ногами. Ослик был не очень рад дополнительной тяжести, он сердито оглянулся, но Джек ласково потрепал его по шее:

– Ладно, ладно, посмотри, в нем совсем нет весу, Пенч!

– А как я попаду обратно? – спросил клерк. – Пешком я ни за что не пойду ни через Дизби, ни через Уовервилль… Я не хочу, чтобы в меня бросали камнями или обливали меня помоями. Это ваше мужичье не может спокойно видеть ученого человека.

«Это потому, что вы с господами постоянно строите козни против мужиков», – подумал Джек, но, пожалев клерка, ничего не сказал вслух: уж очень жалкий вид был у этого босого и оборванного «ученого человека».

– Ты обо всем договоришься в замке, – ответил он уклончиво.

– Господин, конечно, отколотит меня, – подумал клерк вслух, не очень тяжело вздыхая. – Мне снились нынче голуби, а это обязательно к побоям.

Сон мальчишки сбылся быстрее, чем можно было ожидать. Когда ослик ступил на деревянный настил моста и копыта его дробно застучали по гнилым доскам, он вдруг подпрыгнул от страшного удара, обрушившегося на его круп.

– Чего ты балуешься, олух! – со злостью крикнул клерку Джек, но даже не оглянулся, потому что уже начало темнеть, а старый мост был самым опасным местом между Дизби и Уовервиллем.

– Я тебе покажу баловаться! – закричал бабий голос.

И, оглянувшись, Джек с ужасом увидел багрового от гнева и быстрого бега стряпчего.

Как он при своей тучности мог их догнать по этой грязи? Разве что он знал другой, более близкий путь!

– Я тебе покажу, негодяй! – кричал нотариус, колотя палкой по плечам и по спине клерка.

Но так как мальчишка извивался, как угорь, удары сыпались и на ни в чем не повинного осла, а порой попадало и Джеку.

– Смилуйтесь, господин Балтазар! – кричал мальчишка, шарахаясь туда и сюда. – Смилуйтесь, господин Балтазар! Вот этот мужичок попросил показать ему дорогу.

Он слез с ослика и стоял по колено в грязи, подняв руки над головой, а тучный нотариус стоял тоже по колено в грязи, размахивая перед глазами ореховой палкой. Они были похожи на базарных бойцов – худого и толстого, которых для потехи публики выпускают содержатели балаганов.

– А каплун?.. Куда делся жареный каплун, которого принесла вдовушка из Дизби? – кричал нотариус, нанося своему писцу оплеухи одну за другой.

– Собаки! Ей-богу, его съели собаки! Вы даже можете в углу в овине отыскать его бедные косточки! – вопил что есть силы мальчишка.

Так как план бейлифа не удался, Джеку не оставалось ничего другого, как поскорее улепетнуть, и он погнал ослика прямо по шатким бревнам моста. Спускались уже сумерки, и поэтому Джек поехал не в объезд, а напрямик к Дизби через кочки и лужи. Еще долго ему вслед неслись брань нотариуса и вопли бедного клерка.

Глава VIII

Не успел Джек отъехать и двенадцати сажен от моста, как пожалел, что не выбрал лучшей дороги. За поворотом к Дизби путь был так размыт, что, если пустить ослика вброд переходить лужу, вода была бы животному по шею. Если сойти с ослика и вести его в поводу, вода была бы Джеку по пояс. Но и на проезжей дороге было ненамного лучше.

Ни сэр Гью Друриком, ни сэр Стивн Эттли, ни сэр Эндрью Вернет, да и никто из других лордов не заботился о починке дорог.

– Дороги нужны для купцов и для короля, – говорили они, – пускай же гильдии[43] и королевское казначейство чинят их за свой счет.

К счастью, с Джеком не было иного груза, кроме пакета, переданного нотариусом. Переложив его из-за пазухи в шапку, мальчик, стаз коленями на спину Пенчу, с размаху погнал его в лужу. Вода журчала вокруг, как в весенний паводок, и уже через минуту Джек пожалел о своем решении. Холодные струйки стали пробираться ему за спину. Не хватало еще, чтобы ослик, споткнувшись, полетел вместе с седоком.

Но нет, Пенч благополучно справился со своей задачей. Зато какой жалкий вид у него был, когда он, отряхнувшись, как курица, и скользя копытцами в глине, пробирался по единственной улице Дизби! Она была бы ненамного удобнее проезжей дороги, если бы хозяйки не высыпали в лужи пепел и золу из очагов, а мужчины изредка не заравнивали выбоины лопатами.

У самого Дизби в ноздри Джека ударил приятный запах жареного барашка. Осенью многие мужики прирезали свой скот. Те, у кого не было выгона, – потому, что не припасли сена на зиму, а другие – чтобы никто другой не попользовался их добром. Зимой по Кенту разъезжала королевская охота, и тогда королевские заготовители без зазрения совести хватали кур, гусей, баранов – все, что попадалось им на глаза.

Лужа перед самым въездом в Друриком была, пожалуй, ненамного мельче рва, окружавшего замок. Джек, остановив ослика, в беспокойстве огляделся по сторонам.

Вдруг за кустами он разглядел Бена Джонса, который что есть сил бежал к нему по дороге.

В прошлое воскресенье Джек после обедни здорово подбил Бену глаз стрелой; может статься, что теперь Бен решил отомстить за обиду. Эх, на беду, поблизости нет даже ни одного камня! Переложив снова письмо сэра Гью из шапки за пазуху, Джек сошел с осла (пусть у него не будет никаких преимуществ!) и, спокойно скрестив руки, с достоинством поджидал врага.

– Что ты шатаешься по дорогам, Джек? – крикнул Бен изо всех сил. – Беги домой! Там люди из замка и приезжие йомены сносят ваш дом!

Бен Джонс был хитрый парень, и Джек, не моргнув глазом, ждал, что будет дальше. У Бена, наверное, полная пазуха камней!

– Чего же ты стоишь?! – добавил Бен с досадой. – Посмотри, даже отсюда виден костер у вашего дома! А вокруг целая толпа народа. Беги скорей, там твою мать уже два раза отливали водой.

Бен не шутил и не хитрил. Джек ударил пятками в бока ослика с такой силой, что тот изумленно оглянулся на своего седока. Шагу он, однако, не прибавил, а потрусил прежней рысцой к дому кузнеца.

Джек ерзал в седле от нетерпения. А неотвязчивый запах жареного барашка следовал за ним.

Первое, что он увидел, подъехав к дому, была ободранная туша коровы Милли, которую разделывал Генри Тупот, и это привело Джека в ужас, потому что мать скорее дала бы себя разрезать на куски, чем отдала бы резнику корову. Тут же, у дома, на доске, заменяющей стол, стояло деревянное блюдо с жареным барашком и толстыми ломтями нарезанного хлеба. Стол был готов и ждал гостей. Вот почему Джека преследовал запах жареной баранины!

Однако людям, толпившимся вокруг хижины Строу, было, как видно, не до угощения. Джек с трудом протиснулся через ряд жалобно причитающих женщин. Вдруг все ахнули, а в костер из распахнутой двери дома полетел сундучок, на котором сиживала за прялкой старая Джейн Строу. Мальчик вскрикнул и выхватил палку из плетня. За толпой не видно было, кто это хозяйничает в доме кузнеца.

Вслед за сундучком полетел треногий стульчик маленькой Энни. Джек кинулся к дверям. К его удивлению, перед домом, освещаемый пламенем костра, стоял не кто иной, как кузнец Джим Строу.

Таким своего отца Джек еще никогда не видел.

Кузнец, широко расставив ноги и злобно покрикивая, бросал в огонь одну вещь за другой. Джек тронул отца за руку. Тут только он разглядел мать. Джейн Строу ничком лежала в дверях, обхватив ноги мужа, а тот стоял, повернувшись к огню, и казалось, что его большие, широко раскрытые глаза никого и ничего не видят. На сына он тоже не обратил внимания.

– Так, так, – покрикивал он, – давай раздувай, давай раздувай!

Так он командовал у себя в кузне, когда у него особенно ладно спорилась работа.

– Давай раздувай! – заорал он вдруг и, сорвав с себя куртку, широко размахнувшись, швырнул ее в огонь.

Джек тут же палкой выудил куртку из костра, но отец и на это не обратил никакого внимания.

Маленькие Строу, притихшие и испуганные, жались рядом в толпе, а крошка Энни просто разрывалась от плача на руках у Мэри Фоккинг.

Треногий стульчик уже занялся и горел ярким пламенем, но крепкий грабовый, окованный железом сундук даже еще не обуглился на огне. Джек пошел за дом поискать длинную палку с крючком, которой теребят сено.

Что-то переменилось, когда он вернулся к костру.

Две женщины, держа под руки Джейн Строу, смывали с ее лица кровь и грязь.

– Нехорошо, Джейн! – уговаривали ее соседки. – Люди подумают еще, что это муж так избил тебя. Успокойся, голубушка!

Толпа расступилась на две стороны, а в середине стоял кузнец. Все смотрели на него, чего-то ожидая.

– Братья! – сказал он, обводя всех глазами. – Многие из вас знали моего отца, Тома Строу, кузнеца. Что, плохой он был человек или, может быть, нерадивый мастер?

– Славный мастер! – закричали в толпе. – Хороший, добрый мастер и честный человек!

– А деда моего, Джека Строу, может быть, помнит еще кто-нибудь из стариков?

– Я помню, – проталкиваясь в передние ряды, ответил Биль Торнтон.

Нагнувшись, он поднял что-то с земли:

– Вот, добрые люди, я вижу – эта кочерга еще его стариковской работы. Теперь в городах молодые куют круглые ручки, потому что с ними меньше возни, а такая кочерга вертится в руках, как ведьма на помеле. Спросите у меня, и я вам скажу, что все Строу были честные люди и отличные мастера!.. Ступай, голубчик, ступай! – добавил он, ласково похлопывая кузнеца по спине. – Покорись господину, так будет лучше!

Безумное выражение вдруг сбежало с лица Джима Строу. Он задумчиво оглядел толпу и, сделав шаг вперед, низко поклонился на все четыре стороны.

– Добрые люди!.. – начал он и вдруг всхлипнул.

Этого Джек не мог уже перенести. Нестерпимая жалость, как судорога, перехватила ему горло, и, когда отец встретился с ним глазами, он отшатнулся, точно коснувшись огня.

Присев на камень у дороги, он слушал, как стучит кровь в его висках и в каждом пальце руки.

– Добрые люди! – повторил кузнец, беспомощно, как ребенок, складывая руки. – Наш род Строу живет в этом доме около сотни лет. Около сотни лет они живут здесь, как вольные люди, и, однако, слыхал ли кто-нибудь, чтобы я отказался работать в замке, когда меня зовут, – я, или моя жена, или мои дети? А вот сейчас сэру Гью вздумалось строить загородки для овец, потому что скупщики-фламандцы ему напели, что шерсть дает больше дохода, чем земля. У нас в Англии мы еще пока ничего не слыхали об этом… Может быть, это и верно, но вот, видите ли, эта хижина, и эта кузня, и этот садик стали господину нашему поперек дороги, и он прислал четырех человек, чтобы опи мотыгами и заступами снесли все долой. И все это только потому, что когда-то это место числилось за общественным выгоном. А разве мы не имеем права распоряжаться своим имуществом? Разве мы рабы? Виданное ли это дело, добрые люди?

– Нет, нет! – закричали в толпе. – Дом твой он еще может снести, но люди Кента никогда не были рабами!

Кузнец оглянулся, потому что прямо на него, прокладывая дорогу жезлом, шел бейлиф из замка, за ним стражники и толстый йомен, которого никто не знал в этих местах.

– Я давно стою здесь и слушаю твои безумные речи, Джим Строу, – обратился бейлиф к кузнецу. – Да, безумные, потому что ты выкрикиваешь первое, что приходит тебе в голову. Ничего твоему дому не сделается, если его перенесут с места на место. Разве в Лондоне не перенесли целую улицу подле Смисфилда?[44] Покажите мне документ, где было бы сказано, что эта земля куплена семьей Строу или получена от господина по дарственной. Вы болтаете, что здесь когда-то был общественный выгон, но это тоже нужно доказать!

По толпе пробежал ропот. Кузнец стоял молча, уставясь взглядом в землю. Только пальцы его правой руки непрестанно шевелились. Бейлиф обернулся к подручным, которые шли следом.

– Беритесь за дело! – распорядился он.

И те, подойдя, уперлись ломами в порог двери.

– Стой! – вдруг заорал кузнец. – Ни с места, говорю я вам!

Чтобы успокоить его, Мэри Фоккинг поднесла маленькую Энни к самому его лицу:

– Энни, скажи отцу, чтобы он успокоился! Кто же будет кормить вас, если его засадят в тюрьму?

Вдруг крик ужаса пронесся над толпой.

Выхватив Энни из рук соседки и высоко подняв ее над головой, кузнец направился к костру.

Джейн Строу бросилась вслед за мужем и, ухватясь за его колени, волочилась за ним по земле, упираясь что было сил.

– Еще говорят после этого, что в Кенте нет рабства! – кричал кузнец в ярости. – Так пускай же все это погибнет в огне! Лучше этой малютке умереть страшной смертью, чем жить так, как живем мы!

Джек с одной стороны, а старый Биль Торнтон – с другой схватили кузнеца за руки. Джек выхватил у отца визжащую девочку, а Биль тащил его от костра, и оба они, споткнувшись, свалились в кучу теплой золы.

– Оставь-ка меня, дедушка Торнтон, – вдруг спокойно сказал кузнец и так разумно глянул по сторонам, что Биль Торнтон невольно исполнил его приказание.

Джим Строу поднялся первый, потом помог старику. Джим качался, как пьяный.

– Дайте напиться, – попросил он.

И кто-то, сбегав к колодцу, принес ему полный котелок воды. Прополоскав горло и умыв лицо, кузнец в раздумье повернулся к бейлифу.

– Господин староста, – сказал он, – я хочу, чтобы вы мне рассказали все по порядку, что и как. Вот я могу передвигаться с места на место, я, моя жена и мои дети, как могли передвигаться моя корова и мой барашек, которых я прирезал для угощения всех этих добрых людей. Да, верно, у кого есть ноги, тот может переходить с места на место. Так ли я говорю? И все, что может двигаться, я имею право взять с собой?

– Ну конечно, – ответил бейлиф, довольный его смиренным тоном. – Ты говоришь истинную правду, Джим Строу.

– Ну, а эта яблоня, которую посадила еще моя мать, или эти вишневые деревья под окнами – у них тоже есть ноги, и они тоже могут ходить, по-вашему? Я им свистну, как собакам, и они пойдут за мной вон на то болото, где мне указано место для жилья? Так, что ли, господин бейлиф?

Кузнец говорил тихо, и только стоявшим рядом было видно, что он задыхается от злобы.

Подняв с земли кочергу, он выпрямился во весь свой огромный рост.

– Видели? – Он потряс кочергой перед глазами оторопевших стражников. – Если кто-нибудь пальцем дотронется до моего дома, он больше не будет ходить по земле!

– Уйди с дороги, кузнец!.. – сказал бейлиф, которому надоели препирательства с упрямым мужиком. – За работу, ребята!

Кузнец размахнулся, и первый из стражников упал с проломленной головой.

– Хватайте его! Держите его! – крикнул бейлиф, прячась в толпе.

Несколько человек бросились к кузнецу.

– Беги, Строу! – шепнул один из них ему на ухо. – Смажь меня для виду по шее и беги поскорее к дороге.

Но Джим Строу и не думал бежать. Подойдя к плачущей жене, он молча поцеловал ее в голову. За матерью жались испуганные Том и Филь. Подняв каждого, он крепко расцеловал ребят.

– А где же старшой? – вдруг вспомнил он.

И Джек выступил вперед, еле унимая дрожь в ногах.

– Крепись, крепись, не поддавайся, старшой! – прошептал кузнец, наклонясь к нему.

И мальчик, задыхаясь от слез, вдохнул знакомый и милый запах пота, кожи и железа.

– Хватайте же его! – кричал бейлиф.

А его помощник уже шел на кузнеца с четырьмя вооруженными стражниками.

Потом подъехала телега. Двое быков в упряжке, нагнув головы, ждали, пока связанного кузнеца бросили в телегу. С кузнецом сели еще два стражника и возница. Скрипя колесами, телега двинулась по дороге. За ней, плача, бросилась Джейн Строу. Джек вскарабкался снова на ослика.

Подле него женщины причитали, кричали и плакали; мужчины угрюмо толковали о случившемся.

– Сегодня – Строу, завтра – Фоккинг, а в субботу – Торнтон, – сказал кто-то рядом.

– А ты куда собрался, парнишка? – спросил другой.

Над толпой стоял такой шум, что трудно было расслышать свою собственную речь.

И вдруг, как по мановению волшебного жезла, все смолкло. Народ в первых рядах расступился, а задние напирали друг на друга, чтобы разглядеть, что произошло впереди. Никто ничего не мог понять, каждый шепотом расспрашивал соседа, но Джеку о его ослика ясно была видна вся дорога.

Он видел, как перед телегой со связанным кузнецом остановилось крошечное существо. Издали можно было подумать, что, расставив руки и преграждая путь быкам, на дороге стоит собравшийся пошалить мальчик.

Но Джек узнал его. Это был Снэйп-Малютка – костоправ.

– Что вы делаете, люди Дизби? – спросил он. И было странно, что, вылетая из такого крошечного горла, голос его гудел над толпой, как орган. – Господин бейлиф и господа стражники, повремените, вы всегда еще успеете доставить кузнеца в город!

Так как снова поднялся шум, Снэйп-Малютка поднял руку.

– Люди Дизби, – сказал он, – разве вас мало донимают королевскими налогами, что вы хотите взвалить себе на шею новое ярмо? Что здесь случилось?

В толпе закричали, и костоправ снова поднял руку:

– Кузнец проломил голову Гелу Уэлнэйпу? А кто такой Уэлнэйп, я вас спрашиваю? Стражник на службе Уингетской сотни? А разве, кроме этого, он не сосед наш и не приятель? И разве не случалось уже в Дизби, что в праздник сосед, подвыпивши, проломит голову соседу?

В толпе опять закричали, и Снэйп-Малютка слушал, приложив ладонь к уху.

– Да-да, бейлиф, конечно, прав, но дело нужно покончить здесь же, на месте. Попробуйте-ка, свезите кузнеца в тюрьму. Сейчас же из города наедут королевские пристава творить суд и расправу, кузнеца сгноят в тюрьме, а как же нам обходиться без такого мастера? Неужели придется ездить за подковами в Кентербери? Чиновникам короля нужны деньги, и они немедленно наложат на весь Дизби такой штраф, что мы не соберем денег до весны. А пока они со своими писцами и стряпчими наедут к нам, будут шататься по селу, хватать наших поросят, гусей и кур и объедят весь Дизби, как жучок объедает хлебное поле. Правильно ли я говорю? И разве кузнец наш – королевский преступник, грабитель и убийца?

– Правильно, правильно! – закричали одни.

– А если стражник умрет? – спрашивали другие.

– Стражник будет жив-здоровехонек, – ответил костоправ.

И тут только все увидели, что женщины ведут Гела Уэлнэйпа к дому, а голова его аккуратно перевязана чистой холстиной.

– Не такие уж слабые кости у кентцев, чтобы ломались от одного удара, – добавил Снэйп-Малютка.

И тут же, как будто бы для того, чтобы опровергнуть его слова, случилось новое несчастье. Недаром говорится: «Пришла беда – отворяй ворота».

Возница по распоряжению бейлифа повернул быков к Дизби. Телега подъехала к самой кузнице, и Джим Строу, не дожидаясь, пока ему развяжут руки, выпрыгнул на землю.

Поскользнувшись в грязи, он всей своей тяжестью упал грудью вперед, на придорожный камень.

Несколько человек бросились ему на помощь. Сам бейлиф нагнулся, чтобы помочь ему высвободить руки. Но Джим не шевелился. Снэйп-Малютка, осмотрев кузнеца, заявил, что у того переломлена ключица.

– Не горюй, Джим Строу, – сказал он ободряюще, когда беднягу привели в чувство. – Штраф и пеню тебе определит сам замковый бейлиф, а он из внимания к твоим бедам не будет очень строг. Люди Дизби заплатят за тебя с готовностью, потому что и ты не останешься у них в долгу. Фоккинг и сынок Тома Крэга берутся перенести твою избу. Джейн с Энни перейдут пока к нам. Малышей разберут соседи. Джека я пошлю в город к седельному мастеру Пэстону; парень скоро станет на ноги. Ну, что же тебе еще нужно?

– Смогу ли я еще бить молотом? – тихо спросил кузнец.

– Даже еще лучше, чем прежде. Только тебе нужно полежать в лубке, – ответил Снэйп-Малютка, но голос его звучал не очень уверенно.

ЧАСТЬ II
ГРЕВЗЕНД

Глава I

Тоненько, иволгой свистела флейта. Бубнил барабан. Почти человеческим голосом гудела волынка. Человек в пестрой одежде, стоя на бочке перед балаганом, выкрикивал что-то, как видно, очень смешное, потому что в толпе покатывались от хохота.

Жирные свиньи бродили по улицам, роясь в отбросах. Подле рынка стоял такой смрад, что трудно было дышать, и Джек с отвращением зажал нос.

Он без труда нашел на рыночной площади дом под красной черепицей, с жестяным петухом на крыше. Дул сильный северо-западный ветер, и флюгер вертелся как одержимый.

Две собаки, вырывая друг у друга розовую и голубую рыбью требуху, чуть не сшибли Джека с ног, когда он постучался в дверь мастера Пэстона.

На одно мгновение перед глазами мальчика встал Дургэмский лес.

Снова маленькая белочка, распушив хвост, летала вокруг высокой сосны. Тоненько свистела иволга. Под ногами хрустели желтые и красные листья, тронутые первым морозом.

Конец. Этого больше не будет!

Быстро стянув с себя шапку, мальчик почтительно ответил на все расспросы хозяина.

– Но-но-но, без слез! – насмешливо сказал мастер, дослушав до конца рассказ о злоключениях семьи Строу. – Ты остался без дома? Ну что ж, в этом нет большой беды, потому что всюду нужны рабочие руки. Где же письмо костоправа?

Сунув руку за пазуху, Джек с поклоном подал пакет.

– Это написано не для меня, – заметил мастер, пробежав первые строки. – Я не узнаю руки костоправа, а он не раз мне переписывал счета для фламандцев.

Красивые буквы с завитушками действительно нисколько не напоминали неровных каракулек Снэйпа-Малютки.

Джек несколько минут смотрел на мастера с удивлением. Потом вдруг хлопнул себя рукой по лбу.

Конечно, получив письмо от нотариуса, он ведь так и не доставил его в Друриком. А спал он в эту ночь не раздеваясь. Хорошо, что письмо не очень измялось. Утром, засунув за пазуху еще одно письмо, он немедля отправился в город.

Сегодня же, если только мастер его отпустит, нужно будет занести письмо в Друриком.

– Одну минуточку, сударь, – пробормотал он и, нашарив второй пакет, быстро подал его мастеру.

– Я сделаю все, о чем просит Снэйп, – заявил тот, кончив читать, – сделаю, потому что с этим человеком не следует ссориться. Он пишет, что вы люди честные и старательные, и я должен ему верить. Но что-то мне не помнится, чтобы честные люди убивали стражников при помощи кочерги или вступали в пререкания с бейлифами.

Джек уже пожалел о том, что он подробно рассказал будущему хозяину о своих делах. Мастер Пэстон к тому же еще его плохо понял: отец ведь вовсе не убил стражника. Однако мальчик не счел нужным противоречить. Дома его учили, что речь старших нужно выслушивать почтительно, не делая никаких замечаний.

– Я возьму тебя на месяц на испытание, – добавил Генри Пэстон. – Платы никакой тебе я не положу, пока не увижу, как ты ешь и как ты работаешь. И знаешь ли ты, что тебе семь лет придется пробыть в учениках?

У Джека от огорчения опустились руки. Со Снэйпом-Малюткой они рассчитали, что в ученики принимают детей двенадцати-тринадцати лет. К пятнадцати они делаются подмастерьями, а к двадцати уже могут сдавать испытание на мастера. Кроме того, мальчик надеялся, что он будет получать хотя бы полпенни в неделю. Однако, вспомнив рассказы о том, как живется людям в городе, он тут же утешил мысленно сам себя.

Городские подмастерья получают горох и чечевицу, а по праздникам – солонину, и рыбу, и пшеничный хлеб; он всегда сможет припрятать что-нибудь для малышей. Он будет стараться изо всех сил, и мастер, поняв, с кем имеет дело, возьмет его со временем себе в помощники и положит хорошее жалованье.

– Ричард, – крикнул Генри Пэстон, – займись парнишкой! – И, снова повернувшись к Джеку, пояснил: – Вот этот человек – мой шурин Ричард Комминг. Он ведает мастерской, и ты его должен слушаться, как хозяина.

В длинной темноватой комнате было холодно, как зимой. Мальчики, сидевшие у низкого стола, не поднялись с мест при появлении помощника мастера, как полагалось бы, а только хмуро глянули в сторону Джека.

– Вот, – сказал Ричард Комминг, входя и ласково улыбаясь, – этот парнишка называется Джек Строу. Он покажет нам, как надо работать, потому что мы уже обленились и забыли о том, как голодали когда-то в деревне. Потихоньку, потихоньку, не следует так волноваться, иначе парень подумает, что попал в стаю волков, а не к таким добрым друзьям, как мы с вами!

И он зорко оглядывал всех сидевших, нетерпеливо похлопывая по столу своей белой пухлой рукой.

– Мастер, – сказал, поднимаясь с места, высокий малый с заячьей губой, – уже темно. Не пора ли нам складывать, инструменты?

– Что ты, что ты! – воскликнул Ричард Комминг. – Джек Строу, вот ты стоишь в самом темном углу, скажи мне, голубчик, откровенно, можно ли еще здесь работать?

Джек оглянулся по сторонам.

Маленький кудрявый ученик делал ему какие-то знаки.

– Я жду твоего ответа, Джек, – сказал мастер ласково.

– Здесь темновато, но работать еще можно, – ответил Джек.

Заячья Губа за спиной мастера показал ему кулак.

– Ну, вот видите, – произнес мастер укоризненно и поучающе добавил: – Если кому-нибудь покажется, что в мастерской слишком темно, достаточно закрыть глаза на несколько мгновений. Открыв затем их, вы убедитесь, что на дворе стоит ясный божий день. Эд Прей, разве я сказал, что уже сейчас нужно закрывать глаза?

– Ясный божий день! – проворчал мальчишка с заячьей губой. – В этом проклятом сарае всегда стоят темные чертовы сумерки! Мы подписали обязательство работать от зари до того времени, когда в домах зажигают свечи. А у нашего хозяина свечей нет и в помине!

Джек оглянулся на мальчишку с досадой. Попробовал бы он постоять в кузне подле раскаленного горна или, не разгибаясь, проработать в поле в дождь, в жару или в сильный ветер. Заячья Губа показался ему грубым и заносчивым, а кроме всего, парня очень уродовал его природный недостаток.

– Вот тебе шило, дратва, щетина и болванка, на которой ты будешь выдалбливать кожу, – сказал Ричард Комминг. – Садись! – и, к огорчению Джека, указал ему место рядом с Заячьей Губой.

Мастер вышел. Джек опустился на скамью и тотчас же растянулся, больно щелкнув зубами.

Заячья Губа оказался к тому же еще и задирой – ударом ноги он вышиб из-под Джека скамейку:

– Слушай, как тебя там, Пшеница или Солома,[45] где это ты выкопал такую красивую куртку?

Джек сжал кулаки. Отец дал ему эту куртку для поездки к нотариусу, и после этого мальчик уже не переодевался. Пожалуй, Заячья Губа был прав: неблагоразумно было садиться в праздничной одежде за работу. Старую куртку мать аккуратно связала в узелок и туда же положила теплый платок и рукавицы на тот случай, если ее старшого застигнут в городе зимние холода. Но разве все это давало право Заячьей Губе вышибать из-под него скамейку?

У Джека так и чесались руки, чтобы смазать обидчика по шее, но он удержался. Может быть, в городе иначе решаются споры, и не следует сразу же показывать себя неотесанным деревенским пентюхом.

Однако споры всюду решались одинаково.

Не обращая внимания на соседа, Джек стал шилом прокалывать дырочки по краям кожи. Потом кудрявый и приветливый мальчик показал ему, как вправлять щетину в дратву. После этого необходимо было смазать дратву воском.

Держа воск в губах, Джек широко раскинул руки, подражая движениям своего наставника. Нечаянно он слегка коснулся плеча Заячьей Губы.

– Ах ты Солома несчастная! – закричал тот, вскакивая как ужаленный. – Ты еще будешь замахиваться на меня кулаками?

И еще двое мальчишек угрожающе поднялись со своих мест.

Чтобы защитить себя от нападения сзади, Джек прислонился к стене. Потом, вспоминая все свои победы и поражения, он стал в оборонительную позицию, мысленно говоря себе: «Если тебя собираются поколотить, начинай первым!» И сделал первый выпад.

Ученики дрались деревянными колодками и свернутыми кусками кожи, а Джек – только кулаками.

– Ах ты деревенский подлиза! – кричал, нанося удары, Заячья Губа. – Тебе светло здесь, в этой мастерской? Ничего, когда тебе подобьют оба глаза, в мастерской сразу сделается темнее!.. Рви с него эту дурацкую куртку! – бормотал он, дергая Джека за рукав так, что тот трещал по всем швам. – Эти мужики, как видно, все лето носили в ней навоз для удобрения, вот почему она такая красивая и благоухает, как роза!

– Вот как бьют у нас в Дизби! – приговаривал Джек после каждого удачного удара.

И так как никто не говорил шепотом, то понятно, что в мастерской стоял неимоверный шум.

Выше Джека ростом был только Заячья Губа. Это был опасный и опытный враг. Но сейчас он стоял у дверей, ежеминутно сплевывая кровь. Остальные дрались ретиво, но неумело.

– Вот как бьют у нас в Дизби! – все чаще и чаще приговаривал Джек, как вдруг все мальчишки бросились к опрокинутому столу, пытаясь навести порядок. Заячья Губа отскочил в угол как раз вовремя, и его заслонила с шумом распахнутая дверь.

Вслед за Ричардом Коммингом в мастерскую вошел разгневанный хозяин дома.

Мальчишки уже сидели на своих местах, но по всему полу были разбросаны обрезки кожи, спутанная дратва, валялся стул с поломанной ножкой. Джек Строу в изодранной куртке стоял у стены, с засученными по локоть рукавами.

– Что это такое? Почему ты оставил работу? – строго обратился Генри Пэстон к Джеку. – А где же Чарлз Блэк? – спросил он оглядываясь.

Волей-неволей Заячьей Губе пришлось выйти из-за своего прикрытия.

– Кто это тебя так разукрасил? – спросил хозяин. – Э, да я вижу, что новенький здесь справился и без кочерги, – добавил он, поняв, в чем дело. – Почему ты затеял драку, новенький?

Джек молчал.

– Или, может быть, Чарлз Блэк первый тебя задел?

Джек молчал.

– Знаешь что, милый, – сказал мастер, и злые желваки заходили у него под кожей, – заруби себе раз навсегда на носу: когда с тобой говорит хозяин, ты должен отвечать на все вопросы. Кто первый затеял драку?

Джек молчал.

– Немедленно складывай свои вещи и отправляйся! – сказал мастер гневно. – Я взялся испытать тебя в работе, а не в драке. Так и объяснишь Снэйпу-Малютке. Проваливай!

Лучше было бы, чтобы он избил его на месте.

Бледный и оторопевший Джек подошел к окну, где лежал его узелок.

– Я первый его ударил, парень здесь ни при чем, – сумрачно отозвался Заячья Губа из своего угла.

Мастер изо всех сил стукнул кулаком о стол. Ричард Комминг, подойдя, шепнул ему что-то на ухо.

– Ну, тогда разберись сам во всем, шурин, и виноватого накажи по заслугам, – сказал мастер и, передернув плечами, вышел, громко хлопнув дверью.

Сейчас же в мастерской снова поднялся невообразимый шум.

– Сколько еще раз мне придется тебя выручать, Чарли? – заметил Ричард Комминг укоризненно. – Вот ты опять помешал нам работать…

– Скоро отец будет колоть кабана, – невпопад ответил Заячья Губа.

– Или, может быть, виноват Джек Строу, по-вашему? – обратился мастер к остальным.

– Да ничуть он не виноват, – добродушно сказал Заячья Губа и ловко подморгнул Джеку веселым карим глазом. – Можете меня сегодня оставить без обеда! – добавил он быстро, очевидно разгадав намерения мастера.

– Ах, ах, Чарли! – возразил Ричард Комминг, укоризненно покачивая головой. – И как же это так случилось, что глупый деревенский парень так разметал все скамейки, перевернул стол и разбросал всю кожу да еще разбил в кровь физиономию нашему главному подмастерью Чарлзу Блэку? А что же смотрели остальные?

– Да он кожи даже не трогал, – ответил Чарлз с досадой. – Дрались мы все, что тут говорить! Посмотрите на его шишки и синяки, ему тоже порядком досталось.

– Ну, если виноваты все, – произнес мастер с облегчением, – то, я думаю; несправедливо будет, если останется без обеда один Чарлз Блэк. Вот, значит, все и останутся сегодня без обеда. Ты, Том Белтон, пожалуйста, не собирайся плакать! Если ты так любишь обедать, то почему бы тебе было не побежать за мной, когда затевалась драка? А ты, новенький, Джек Строу, – добавил он торжественно, – мог бы немедленно получить свою порцию на кухне. Однако я боюсь, что это еще больше восстановит против тебя твоих товарищей и они снова отлупят тебя, как только ты вернешься.

Заячья Губа без стеснения громко захохотал. Засмеялся и Джек, хотя ему очень хотелось есть. Однако все снова нахмурились, потому что Ричард Комминг заявил, подняв палец кверху:

– Уже прошло полдня, а работа только начата. Поэтому за сегодня мы отработаем во вторую половину субботы.

Таким образом, весь свой первый день в городе Джек провел за работой, не получив даже ни крошечки хлеба.

Вечером ученики помолились и улеглись спать тут же, в мастерской, подложив себе под головы колодки и свертки кожи.

Конечно, несравненно приятнее было лежать дома на сеновале, зарывшись лицом в свежескошенную траву. Но Джек был невзыскателен.

Закрыв глаза, он заснул немедленно и так крепко, что, проснувшись, даже не мог припомнить, что ему снилось на новом месте.

Наутро он встал с твердым намерением отпроситься у мастера в Друриком. Необходимо было, наконец, доставить сэру Гью это злополучное письмо. По дороге он, конечно, не преминул бы заглянуть и в Дизби. Однако обратиться к Генри Пэстону у Джека не хватило смелости, а Ричард Комминг в ответ на его просьбу испуганно замахал руками.

По обычаям цеха, вновь принятые ученики полгода не имели права отлучаться из города.

Иначе могло случиться, что, не привыкнув еще к делу и испугавшись на первых шагах трудностей, они бросали бы одну работу и хватались бы за другую, а это привело бы только к тому, что многим достойным мастерам пришлось бы закрывать свои мастерские, а многие достойные леди и джентльмены остались бы без башмаков, перчаток, ножей или седел.

Глава II

Джек скоро привык к постоянному шуму за окнами, завыванию волынок у балаганов, перебранке торговок и песням пьяниц, бредущих из трактиров.

Он привык к вони, поднимающейся от сточных канав, к щелчкам Заячьей Губы, который в конце концов оказался славным малым, к грубым шуткам учеников и к слащавым увещеваниям Ричарда Комминга.

Он привык к гордому и высокомерному тону мастера Пэстона, к скучной и утомительной работе, к частым недоеданиям, к несправедливым обидам.

К одному только Джек никак не мог привыкнуть: за три месяца, что он прожил в Гревзенде, ему еще ни разу не удалось остаться одному. Только ночами ему снилось, что он идет по лесу и во весь голос орет только что сложенную песню, а испуганные маленькие птички стаями разлетаются из кустов.

За три месяца Джек не сложил ни одной песни.

По праздничным дням ученики были свободны от работы, а по субботам и накануне праздников имели право складывать инструменты задолго до вечернего звона. Однако почти всегда случалось так, что и в кануны праздников Ричард Комминг под разными предлогами затягивал работу до самых сумерек.

Зато по воскресеньям, вернувшись из церкви, ученики могли делать все, что им вздумается. Многие ходили за город смотреть на петушиные бои, или в балаган, где кривлялись фигляры, или на представление мираклей. Парни постарше, как Заячья Губа, частенько заглядывали в трактир напротив. Но здесь всюду надо было платить, а у Джека не было денег.

Одному ходить по улицам в праздник было опасно, потому что подмастерья из цеха суконщиков, враждовавшие с кожевниками, часто подстерегали их с камнями, и поэтому мальчики из мастерской Генри Пэстона ходили стайкой, как гуси. Только кудрявый Том Белтон отваживался бродить один, но у малыша был такой безобидный вид, что даже у самых отчаянных буянов не поднимаюсь на него рука.

В городе были и бесплатные развлечения: можно было пойти поглазеть, как играют в «щиты» великовозрастные клерки из Сити[46] или как заведомый жулик Аллан Туп, потряхивая фальшивыми костями в мешке, зазывает деревенских простаков испробовать счастье в игре.

Джек научился с целой гурьбой товарищей толкаться по базару, предлагая свои услуги купцам и разносчикам. Им случалось порой при этом набивать себе карманы яблоками и орехами, иногда даже и не совсем честным путем.

И каждый раз Джек зорко оглядывал всех прибывших из окрестных деревень, надеясь встретить кого-нибудь из Дизби, Эшли или Уовервилля, кто мог бы ему рассказать новости из дому. Но зимой мужики из их мест предпочитают запираться в теплых домах, а не шататься по дорогам.

Джек не очень беспокоился. Отец уже, конечно, поднялся на ноги, а это не такой человек, чтобы долго сидеть без дела. Если из дому нет никаких известий, значит, там все в порядке, потому что дурные новости всегда доходят скорее, чем хорошие.

Однажды Джек присутствовал при том, как суконщики до полусмерти избили случайно забредшего в их квартал фламандца. Джеку было очень жаль беднягу, виноватого только в том, что вместо «чииз» и «брэд» он выговаривал «кавзе» и «брот».[47]

Кудрявый Том Белтон не раз звал товарища послушать проповедь одного смелого попа, но Джек всегда отмахивался от него с досадой. Ему и в церкви надоели поповские проповеди и наставления.

Их хорошо выслушивать тем, которые стоят в первых рядах в богатом меховом платье, с желудками, обремененными вкусной едой и горячими винами. А когда жмешься подле самых дверей, в кишках у тебя воют голодные кошки, а в спину тянет ледяным ветром, тогда тебе не до поповских проповедей.

Запах навоза уже давным-давно выветрился из его знаменитой куртки, но она мало защищала мальчика от холода, хотя Джек и надевал под нее свою старенькую одежку и обматывал грудь материнским платком. Иной раз мальчика совсем не привлекали воскресные прогулки, но у Генри Пэстона не было отдельной комнаты для приема гостей, и Ричард Комминг строго следил за тем, чтобы никто из мальчиков не присутствовал при беседах, ради которых к мастеру по праздникам сходились друзья и покупатели.

…В воскресенье, о котором идет речь, Джек наконец остался один. Суконщиков можно было не опасаться, потому что все мальчишки Гревзенда сегодня отправились за город на Темзу, которую после сильных морозов затянуло крепким льдом.

Джек, по обыкновению, прошелся по базару, потолкался среди приезжих мужиков, но так и не нашел никого из знакомых.

Огромный, заросший до самых глаз нортумберлендец зазывал публику, предлагая посмотреть на ученого медведя. Северянин говорил на таком грубом и неблагозвучном языке, что его мало кто понимал, но ужимки медведя были очень забавны.

Он показывал, как дети крадут горох, как торговку прогорклым маслом поставили к позорному столбу и как пьяная монахиня вместо церкви попала к паромщику.

Неуклюжее животное очень хорошо изображало, как паром качает из стороны в сторону и как монахиня валится то через один, то через другой борт.

Увязавшись за нортумберлендцем, Джек дошел до самых боен, и, только увидев огромную толпу вокруг помоста, на котором обычно свежевали туши, а на помосте тучного человека в изодранной рясе, он понял, что попал на проповедь любимца Тома Белтона. Тот, как говорят, выбирал места подальше от городской стражи.

Джек хотел было повернуть назад, но это не так-то легко было сделать. Дорогу себе приходилось расчищать локтями и даже кулаками.

Вдруг низкий и грубый голос, широко раскатившись над толпой, ожег ему сердце:

– Почему они держат нас в рабстве? В чем их основание быть сеньорами, кроме того, что они нас заставляют работать на себя и расточают то, что мы приобретаем?

У Джека захватило дыхание. Разве не эти самые слова ежедневно повторяют мужики? Только они произносят их шепотом, на ухо соседу, а этот человек выкрикивает их во весь голос перед сотнями народа.

Маленький мальчуган, которого стиснули в толпе, громко захныкал, и Джек пригрозил ему кулаком. Он готов был зажать рот малышу, лишь бы тот не мешал ему слушать дальше.

– Они одеты в бархат и меха, а мы – в рваную дерюгу. У них – сладкие вина и пряности и пшеничный хлеб, а у нас – ячменные лепешки, мякина и солома. У них – досуг, забавы на турнирах и охотах, а у нас – заботы и труд да дождь и ветер на нищих полях. А между тем от нас они получают все то, чем держится королевство.

Джек с трудом перевел дыхание. Он услышал рядом с собой громкое сопение. Похоже было, что кто-то еле-еле сдерживает слезы.

И вдруг чувство восторга и благодарности, которое так внезапно и сильно охватило его, рассеялось без следа, когда в своем соседе он узнал кудрявого Тома Белтона.

Джек и сам не смог бы объяснить, почему это случилось, но это было так.

– Ты уже собрался реветь? – спросил он с досадой, толкая мальчика в бок. – Что тебе пользы каждую неделю ходить слушать этого болтуна, а потом возвращаться в мастерскую и подлизываться к мастеру и ученикам? По-моему, уж лучше играть в кости с мошенниками на Джес-стрите и набираться у них уму-разуму, как это делает Заячья Губа.

Кудрявый мальчик в испуге поднял на него свои большие глаза.

– Это как будто слушаешь красивую песню, – произнес он дрожащим голосом.

– Ну и слушай, дурак, песни, а я пойду домой, – проворчал Джек. Чувство злой досады не оставляло его.

Том Белтон посмотрел на него с удивлением, но Джека это еще больше рассердило.

– Глупый баран! – сказал он с сердцем. – Бэ-э-э-э! Видеть тебя не могу! – и, размахнувшись, ударил ни в чем не повинного мальчика по уху.

Лучше бы тот закричал, или заплакал, или выругался. Но, закусив губу, Том только безмолвно, с укором глянул на обидчика. Джек быстро пошел прочь, и в воздухе перед ним плыли голубые, полные слез глаза малыша.

«А у нас – заботы и труд да дождь и ветер на нищих полях!..» – повторял он про себя запавшую на ум фразу.

Да разве этот глупый барашек видел когда-нибудь дождь и ветер на нищих полях! Отчего же он вздыхает, как леди на представлении миракля?..

– Ты слишком сладко поешь, поп! – говорил Джек, представляя себе, что ему удалось вступить в спор с проповедником. – Ты туманишь умы этим бедным людям. Лучше бы эти женщины поспешили домой готовить еду для своих малышей, а эти мужчины лучше бы выспались хорошенько в воскресенье, потому что поутру их снова ждет непосильный труд. А ты, видать по твоему животу и круглой роже, отличный лежебока, и не тебе вспоминать о ключевой воде и о хлебе из мякины.

За крючья, на которых по пятницам висели бараньи и воловьи туши, ухватились грубые, поросшие волосами руки. Это проповедник искал опоры, чтобы спрыгнуть с помоста вниз.

– Соломинка, что я тебе сделал? Почему ты побил меня? – с укором спросил Том Белтон, догоняя Джека.

Несколько десятков рук протянулось из толпы, чтобы помочь священнику спуститься. Но Том оказался проворнее всех. Вскочив на помост, он помог проповеднику, и земля загудела, когда тот, подобрав рясу, как женщина – юбку, очутился рядом с Джеком подле самого помоста.

– Вот и славно! – сказал священник, гладя Белтона по кудрявым волосам. – Вот и славно! А теперь, добрые люди, без шума разойдемся в разные стороны.

И тогда, сам удивляясь своей смелости, Джек сделал шаг вперед.

– У нас в Дургэмском лесу мальчики убили соловья, – начал он, – а это очень осторожная птица…

– Дургэмский лес? – повторил поп задумчиво. – Да, да, я помню эти места… Но что же ты хочешь сказать, юноша? К чему ты клонишь?

Джек покраснел от гордости. До этого его все называли мальчиком.

– Я клоню вот к чему, – сказал он, волнуясь и сжимая кулаки. – Соловей так красиво пел, что сам заслушался своих песен. Тогда мальчишки и подбили его камнем.

Проповедник взглянул на мальчика с интересом.

Он и сам нередко прибегал к иносказаниям из боязни, чтобы сильные мира сего не заточили его в тюрьму:

«Джон-поп приветствует Джона-Безыменного, Джона-Мельника и Джона-Возчика и просит их помнить о коварстве, господствующем в городе, и стоять вместе во имя божье. Просит он также Петра-Пахаря приняться за дело и наказать разбойника Гобса; они должны взять с собой Джона-Праведного и всех его товарищей, и больше никого, и зорко смотреть только на одну голову».

И простые мужики отлично понимали, кто такой Петр-Пахарь, и кто такой разбойник Гобс, и что это за город, в котором господствует коварство,[48] а пресвитеры,[49] и дворяне, и архиепископ так и не могли добиться, в чем заключается истинный смысл его проповеди.

Вот и сейчас поп отлично понял, что хотел сказать юноша своим иносказанием.

– Нет камня, который без упражнения попадал бы в цель! – сказал он улыбаясь. – Не бойся за меня. Я такой соловей, который обладает ястребиным клювом и орлиными когтями.

– Я не за вас боюсь! – ответил Джек грубо. – Но если бы вы не говорили так красиво, люди занимались бы своим делом, а не стояли разинув рты. И разве это достойно священника – говорить слепцу: «Да-да, ты слеп», а хромому: «У тебя нет ноги»? А ведь ничего другого вы не делаете.

Поп тяжело опустил ему руку на плечо. Потом, притянув мальчика к себе, он заглянул ему в глаза.

Джек очень близко от себя увидел мясистый, испещренный красными жилками нос, карие глаза с плавающими подле самых зрачков пятнышками света, плохо выбритую и неопрятную бороду. Большие руки попа были покрыты мелкими ссадинами и трещинками. Грубая шерстяная ряса его была разорвана на животе и наспех, через край дыры, зашита ниткой другого цвета. Джек опустил глаза и снова быстро поднял их. Был очень холодный день, а поп стоял босой на снегу.

Несколько мгновений они пристально смотрели друг другу в глаза.

– Я вижу, что ты не любишь красивых песен, – сказал вдруг поп усмехнувшись.

– Я сам складываю песни, – ответил Джек, – но это никому не приносит пользы…

– Тебе нужно идти вправо? – спросил поп, обнимая его за плечи и сворачивая к главной улице. – Пойдем вместе, – сказал он просто, точно они ежедневно совершали такие прогулки. – Если ты сам складываешь песни, то должен знать, что иная ударяет тебя как обухом, а иная может тебя всего прожечь насквозь… тебя и тех, для кого ты поешь.

«А у нас дождь и ветер на нищих полях…» – повторил про себя мальчик. Ему вдруг стало стыдно. Песни, которые складывал он у себя, в Дизби, никого не могли бы прожечь насквозь. Они годились только для того, чтобы позабавить мужиков в воскресный день.

От большого, плотного тела попа шло тепло, и Джеку казалось, что и снег должен был бы растаять под его тяжелыми волосатыми ногами.

Мальчик оглянулся.

Он увидел рядом с отпечатками своих самодельных башмаков широкие следы босой ноги своего спутника. Большой палец отстоял от остальных, как у людей, долгое время носивших сандалии.

– То, что вы говорите, как видно, не прожигает насквозь, – продолжал он упрямо. – Люди, послушав вас, возвращаются домой: мужики – к своим сеньорам, на которых они работают, как скоты, а подмастерья – в свои вонючие мастерские. Они ведут себя ниже травы и тише воды, как этот противный Том Белтон, что ходит за вами следом.

– Нам еще долго нужно будет толковать обо всем этом, – сказал поп ласково. – Стой-ка, а это не тебя ли окликают, парень?

Да, это звали Джека. Джоз Удсток из Дизби без шапки бежал за ними по дороге.

– Слушай-ка, Джек Строу, хорошо, что я тебя увидел, – пробормотал он, останавливаясь и переводя дыхание. – Нужно тебе непременно вернуться в Дизби! С отцом твоим дело неладно!

Разглядев спутника Джека, мужик низко поклонился:

– Добрый день, отец Джон! То-то мне говорили, что в Гревзенде я могу встретить преподобного Джона Бола, а я и не верил. Злые языки наболтали, что вас заперли в Медстоне в тюрьму.

– Всяко было, всяко было, – ответил преподобный Джон Бол. – Ну что же, малый, значит, нам с тобой надо расставаться?

Джеку показалось, что пальцы его немедленно оледенеют только потому, что их уже не сжимает широкая и горячая рука. Даже дурное известие об отце прошло как будто мимо него.

– Я еще увижу вас когда-нибудь, отец Джон? – спросил он с мольбой.

– Если ты живешь в Кенте или в Эссексе, – ответил поп, – то мы еще не раз будем сталкиваться с тобой. Надень шапку – замерзнешь. А пока подумай о своем отце.

Только после того как выцветшая ряса скрылась за углом, слова Джоза Удстока дошли до сознания мальчика.

– Что же такое стряслось со стариком? – пробормотал он в тревоге.

Глава III

– Отец тяжело болен! Кузнец Джим Строу опасно болен! – повторял Джек, идя по дороге, но это никак не умещалось в его сознании.

Джек не помнил, чтобы в их семье кто-нибудь когда-нибудь опасно заболевал. Как-то раз отец, напившись в воскресенье, упал и расшиб себе лоб, но, проходив весь понедельник с завязанной головой, во вторник он уже снова командовал на кузне.

Джейн Строу однажды проколола себе палец крючком. Палец поболел несколько недель, а потом вдруг распух и покрылся синими пятнами. Снэйп-Малютка сказал, что немедленно нужно отнять два сустава. Мать глухо мычала, когда костоправ перевязывал ее безобразную култышку, но наутро она вместе со всеми отправилась косить сено.

Два года назад умерла маленькая сестренка Джека, девочка, что родилась перед Энни, но она тоже почти не болела. Утром дитя смеялось и играло со всеми, к вечеру девочка присмирела, всю ночь хныкала и просила пить, а еще через день из дома Строу уже выносили маленький белый гробик.

Как же так случилось, что отец опасно заболел? Ну, упал и переломил себе ключицу, что же здесь такого? Перебили же в драке ключицу Вилли Лонгу, и сейчас у него одно плечо выше другого. Но разве это такая серьезная болезнь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сквайр – мелкопоместный дворянин.

Вернуться

2

Холл – передняя в замке, часто служившая столовой.

Вернуться

3

Миракль – средневековое театральное представление на библейские темы.

Вернуться

4

1 Аббатиса – настоятельница женского католического монастыря.

Вернуться

5

Замковый бейлиф – приказчик, управитель; сотенный бейлиф – староста, выборное лицо (от крестьян).

Вернуться

6

Эль – густое светлое английское пиво.

Вернуться

7

В описываемое время сукна разного качества выпускались соответственно и разной длины.

Вернуться

8

Черная смерть – эпидемия бубонной чумы, вспыхнувшая в Европе в 1348 году.

Вернуться

9

Билль – законопроект, вносимый в парламент.

Вернуться

10

Фартинг – английская мелкая монета, равная 1/4 пенса, около копейки.

Вернуться

11

Манор – феодальное поместье в средневековой Англии.

Вернуться

12

Виллан – крепостной крестьянин.

Вернуться

13

Абрикосы.

Вернуться

14

Изюм.

Вернуться

15

Речь идет о Столетней войне, начавшейся большими успехами англичан.

Вернуться

16

Мастер – молодой господин.

Вернуться

17

В битвах под Пуатье и при Кресси англичане нанесли тяжелое поражение французам.

Вернуться

18

Черный принц – Эдуард, принц Уэльский, старший сын Эдуарда III.

Вернуться

19

Триктрак – особый вид игры в кости.

Вернуться

20

Вследствие недостаточно усовершенствованной техники стеклянные зеркала XIV века получались либо выпуклые, либо вогнутые.

Вернуться

21

Пенс – английская мелкая монета, равна 1/12 шиллинга или 1/240 фунта стерлингов.

Вернуться

22

Парламентские билли о рабочих определяли максимум заработной платы. На местах же плату устанавливали мировые судьи дважды в году для каждого округа особо.

Вернуться

23

Стряпчий – адвокат.

Вернуться

24

В битве при Кресси было выявлено превосходство пеших английских стрелков над конными французскими рыцарями.

Вернуться

25

Йомен – зажиточный свободный крестьянин.

Вернуться

26

Тайлер – по-английски – кровельщик.

Вернуться

27

Под гнутой палкой в песне разумеется лук.

Вернуться

28

Джентри – мелкопоместное английское дворянство,

Вернуться

29

Послушница – прислужница в монастыре, собирающаяся стать монахиней.

Вернуться

30

Будь милостив ко мне, господи! (лат.)

Вернуться

31

Известные английские врачи XIV столетия.

Вернуться

32

Предание о племяннике Карла Великого, Роланде, и о его мече Дюрандале было из Франции занесено в Англию анжуйскими и нормандскими завоевателями. Получило большое распространение в придворной литературе и народном эпосе.

Вернуться

33

При предшественниках Эдуарда III все документы составлялись на французском или латинском языке.

Вернуться

34

Литания – длинная, сопровождавшаяся песнопениями молитва.

Вернуться

35

Каноник – священник католической церкви, подчиненный особому уставу.

Вернуться

36

Гентский, Джон (Ланкастер) – четвертый сын Эдуарда III, отец Генриха IV. Был женат на дочери низложенного короля Кастилии – Педро Жестокого – и считал себя претендентом на испанский престол. Вел разорительную войну за испанский престол, имевшую прямой целью ослабить соперницу Англию и союзницу Испании – Францию.

Вернуться

37

На средневековых картах Земля изображалась в виде прямоугольника; в центре ее помещался пуп Земли – Иерусалим. На английских картах Англия превышала размерами чуть ли не всю Европу. Наиболее верными были венецианские и генуэзские карты.

Вернуться

38

Стихарь – длинная, с широкими рукавами одежда, надеваемая при богослужении.

Вернуться

39

Монстранц – сосуд, в котором носили святые дары, то есть последнее причастие для умирающих.

Вернуться

40

«Из глубины» (лат). Начало заупокойного псалма.

Вернуться

41

Бекет, Томас – кентерберийский архиепископ, гробница которого считалась чудотворной и привлекала тысячи паломников.

Вернуться

42

Виргата – земельный надел.

Вернуться

43

Гильдии – возникшие в X веке в Европе союзы купцов. Задачи их заключались в совместной защите от нападений в пути, в установлении цен на товары, в приобретении и пользовании сообща торговыми привилегиями.

Вернуться

44

До XV века крестьянский дом считался движимым имуществом. Случай, о котором говорит бейлиф, – исторический факт.

Вернуться

45

Строу – по-английски – солома.

Вернуться

46

Сити – деловая часть города, где находятся банки, конторы, торговые предприятия.

Вернуться

47

Содержатели мастерских натравливали подмастерьев на своих конкурентов – фламандцев. Их узнавали по дурному произношению слов «чииз» и «брэд» – «сыр» и «хлеб».

Вернуться

48

Под Джоном-Безыменным, Джоном-Мельником, Джоном-Возчиком, Петром-Пахарем Джон Бол разумел всё трудовое население Англии, под Гобсом – дворянство, а под коварным городом – все королевство.

Вернуться

49

Пресвитеры – священники.

Вернуться