# Завещание веков

Анри Левенбрюк

Прожив полжизни в Америке, француз Дамьен Лувель возвращается на родину, узнав о внезапной смерти своего отца. Здесь он обнаруживает, что Лувель-старший посвятил долгие годы исследованиям загадочной реликвии – Йорденского камня – чья двухтысячелетняя история связала воедино судьбы первых христиан, тамплиеров, франкмасонов, Леонардо да Винчи и Наполеона. Вскоре выясняется, что именно эти исследования стоили историку жизни, но Дамьен все же решается продолжить их.

## Пролог

Ночной ветер завывал в белоснежных горах Иудейской пустыни. Это угрюмое басовитое завывание предвещало наступление зари, того часа, когда первые грифы начинают безмолвно кружить над вершинами Палестины.

На востоке звезды на пепельно-сером небе еще отражались в маслянистых водах Мертвого моря, окруженного обширными залежами серой соли. Самая низкая точка планеты. Здесь и завывал ветер, круживший между белыми дюнами: он врывался в узкие каньоны и со свистом проносился над извилистыми долинами, где располагались стоянки бедуинов.

В нескольких километрах от Иерусалима и бесконечно далеко от всего мира, в потайных невидимых складках горы укрывались низкие стены древнего монастыря. Сложенный из серых камней, он почти сливался с отвесной стеной. Грубая постройка, сходная с человеческим жильем только неким подобием окон. Ни одна дорога, ни одна тропа не могла бы привести сюда заплутавшего путника. Казалось, ничто не связывало эту неприступную крепость с остальным миром. Тут царило безмолвие пустыни.

Вокруг монастыря там и сям паслись горные бараны, редкие островки зелени жались к большим щербатым лестницам, вырубленным в желтой скале. С фасада свисала скрипящая деревянная лесенка со шкивом. На втором этаже одно из окон было освещено мерцающими бликами свечи.

В этой крохотной пустой каморке молился старик.

Одетый в длинную полотняную рубаху, с обритой наголо головой, он стоял на коленях перед окном и, закрыв глаза, нараспев читал псалмы. Его длинная седая борода, доходившая до середины груди, ритмично покачивалась в такт поклонам. Несмотря на царившее кругом безмолвие, голос его был едва слышен.

Завершив молитву, он медленно встал и подошел к большой каменной чаше в глубине комнаты. Она была наполнена холодной водой. Погрузив в нее руки, старик смочил себе лоб и щеки, затем ноги, повторяя другие невнятные молитвы. Он был бос в знак единения своего с Землей. Ибо здесь Земля считалась живой и святой.

Наконец он опустился на свое скромное ложе – одеяло, лежавшее прямо на полу. Растянувшись на спине, старик не сразу закрыл глаза. Ни один из двенадцати монахов, живших в этом затерянном монастыре, еще не проснулся. Ни единый шорох не нарушал безмолвия, царившего в этих древних стенах. Однако снаружи шелестела ночная жизнь, и старик прислушивался к привычным звукам. Убаюканный ими, он ощущал приближения сна, смежающего веки и замедляющего дыхание.

Это был мудрый праведник, который всю свою жизнь посвятил монастырской общине, ожидая вместе с братией прихода Нового Завета. Он принял посвящение в возрасте тринадцати лет и с той поры не покидал монастыря. Как и его братья, он скрупулезно следовал всем правилам общины, питался одним лишь хлебом, дикими кореньями и плодами, стремился взрастить в душе своей чистоту и смирение. Подобно всем братьям, он делил время свое между молитвой, работой на земле и трудом в мастерских. И, сходно с другими братьями, он давно забыл реальность мира непосвященных. Забыл родителей, семью, Иерусалим, забыл все, что было сделано людьми. В жизни его был только Бог. Бог и его последняя тайна.

Внезапно ночь словно бы умолкла и замерла. Разом стих плач шакалов, клекот грифов.

Монах открыл глаза и медленно приподнялся на локте. Он прислушивался. Но ничто не нарушало тишину, только ветер завывал, как прежде. Такого не бывало никогда.

Вдруг раздался взрыв оглушительной силы. Словно ночную тишину разорвал грохот какого-то неведомого орудия. Стены и фундамент заходили ходуном, за окнами вспыхнул ослепительно белый свет.

Старик вскочил и побежал к двери. Добравшись до длинной галереи, нависавшей над монастырским садом, он с ужасом увидел высокие языки пламени. Потом раздался новый взрыв, за которым тут же последовал второй. Они отозвались долгим эхом, словно не желавшим замереть. Целые каменные глыбы отрывались от потолков и стен, падали на галерею и в сад.

Старик не знал, что делать, куда бежать, где искать спасения от этой непонятной катастрофы. Постепенно на галерею сбежались другие монахи. На их лицах, как на лице старика, застыло выражение ужаса. Никто не мог понять, чем был вызван внезапный апокалипсис, разорвавший ночь.

Вскоре густой дым поднялся до второго этажа, затем окутал все здание.

Старый монах закашлялся от этого едкого дыма, проникавшего в горло, метнулся в панике к ближайшей лестнице. Согнувшись пополам, он побежал вдоль каменного парапета туда, где что-то грохотало, откуда вырывалось пламя и валил дым. Вдруг он заметил, что один из членов общины рухнул словно подкошенный. Это был тот, кто пришел в монастырь последним. Самый молодой.

Старик медленно склонился над безжизненным телом своего брата. Руки у него дрожали, глаза наполнились слезами. Он видел, как на белом балахоне павшего проступают и расплываются пятна крови.

Дышать становилось невозможно, подступающее пламя обжигало лицо. Но старик опустился на колени. Теперь сомнений уже не оставалось. Ему не выйти живым из этого ада. Смерть была повсюду. Скоро она заберет его.

Он взял убитого брата за руку и закрыл глаза. Лишь одна мысль занимала его теперь. Был ли брат чист? Достиг ли он чистоты, живя в общине? Ведь ему предстояла встреча с Вечным.

В глубине его души хранилась тайна. Тайна, которую он никогда не раскрывал. Как в сердце каждого человека. Последнем прибежище личности. Так был ли он чист?

Он стал молиться о том, чтобы Господь принял его в царстве Своем, и внезапно ощутил страшную боль в груди. Пронизывающий удар.

Он нашел в себе силы улыбнуться перед смертью, и вскоре его неподвижное тело исчезло в языках пламени.

Когда грохот наконец умолк, из горящего здания бесшумно и быстро вышли десять человек в масках и огнеупорных комбинезонах. У каждого был автомат МП-5 специальной модификации с лазерным прицелом, цифровой компас, Джи-Пи-Эс [1], командный интерфейс. Их снаряжение весило не меньше пятидесяти килограммов.

Операция была тщательно спланирована и подготовлена. Каждый знал, что ему делать. На интерфейсах был план здания с указанием объекта атаки. Все движения и действия были сотни раз отрепетированы.

Акция продолжалась всего несколько минут. На стеклянных экранах одна за другой погасли красные точки. Некоторые из монахов были убиты во сне. Никто не успел подать сигнал тревоги. Никто не ускользнул.

Когда десять наемников спускались по желтому склону пылающей горы, унося с собой сокровище, значение которого они и представить не могли, ночной ветер все еще завывал в белоснежных горах Иудейской пустыни.

> Я – Сумрачный, я – Безутешный, я – Вдовец,

> Я Аквитанский князь на башне разоренной,

> Мертва моя Звезда, и меркнет мой венец,

> Лучами черными Печали озаренный. [2]

> Жерар де Нервалъ. El Desdichado[3]


## Один

Мы не виделись с отцом уже одиннадцать лет, когда наш семейный поверенный позвонил мне и сообщил, что он умер.

Никогда не знаешь, что следует говорить в подобную минуту, и я чувствовал, что моему собеседнику на другом конце линии еще более не по себе, чем мне. Наступившая пауза была вызвана отнюдь не обрывом связи между Парижем и Нью-Йорком. И не тем фактом, что я уже года четыре ни слова по-французски не произнес. Я просто не знал, что сказать.

Прошло одиннадцать лет с тех пор, как я поселился в Нью-Йорке, семь – как начал работать сценаристом на телевизионном канале Эйч-Би-Оу [4], обольстив производителей клубнички французским шармом, привнесенным в передачу «Воскресная ночная жизнь», три – как мой сериал «Сексуальная лихорадка» побил все рекорды в рейтингах, потому что зрители не привыкли к такой откровенности на телевидении, и всего лишь год – как я решил покончить с игрой в пресыщенного миллионера, который швыряет доллары на кокаин и роскошные рестораны, поскольку не знает, что делать с таким количеством нулей в чековой книжке. В тот день, когда от меня ушла Морин, я понял, что превратился в худшего из американцев и давно перешел запретную для самого себя грань. Если тебя бросает второразрядная актриса, которая чаще нюхает порошок, чем позирует перед камерой, в голове быстро проясняется. Больше я к кокаину не прикасался. Насколько сильно любил я его когда-то, настолько же сильно теперь ненавидел. Можно сказать, что все это вернуло меня на праведный путь. Печальный и одинокий путь, но я старался не причинять больше зла никому и в первую очередь самому себе.

Короче, о Франции я не вспоминал, отец почти перестал быть кошмаром, а Париж сократился до Эйфелевой башни с почтовой открытки. Прошлое казалось мне таким далеким, что я невольно изумлялся, когда в ресторанах Гринидж-Виллидж официанты обращались ко мне «мсье» на своем ломаном французском.

– Как это случилось? – пробормотал я наконец, не найдя ничего лучшего.

– Глупейшая автокатастрофа. Господи, так все глупо… Вы не хотите приехать в Париж?

Приехать в Париж. Мысль о том, что отец все-таки умер, тут же стала более реальной. Более конкретной. Это был один из таких моментов, когда событие настолько давит на действительность, что начинаешь ощущать, как бегут секунды. Почти слышишь, как тикает громадный механизм воображаемых часов. Во время этих пауз я, как никогда, ощущал полноту жизни. Потому что такие паузы сопутствуют драме. Я из тех, кто часами смотрел репортажи Си-эн-эн, все эти бесконечные, повторяющиеся клипы о войне в Персидском заливе или атаке на башни Всемирного торгового центра. Ибо у меня было чувство, будто я соприкасаюсь с Историей, присутствую при некоем переходе, переломе. Испытываю эмоциональное напряжение одновременно с множеством других людей. В общем, живу.

И сейчас, замолчав перед телефоном, как перед телевизионной картинкой с двумя падающими башнями, я ощутил, что живу. А ведь мне уже очень давно было наплевать на человека, который произвел меня на свет.

– Я… я не знаю. Это действительно необходимо?

Мне казалось, что я вижу, как изумился нотариус по ту сторону Атлантики.

– Ну, – медленно начал он, – надо все уладить с наследством, да и с похоронами тоже, вы сами понимаете… Ведь вы единственный родственник… Но если вам это слишком неудобно, мы можем попробовать сделать что-то по телефону.

Мне очень хотелось сказать «да». В последний раз натянуть нос этому ограниченному старику, который, между прочим, все эти одиннадцать лет тоже не искал встречи со мной. Однако что-то во мне подталкивало к отъезду. Возможно, желание какой-то перемены. Стремление вновь ощутить почву под ногами. И потом, несмотря на нью-йоркский кокон, защищавший меня все эти одиннадцать лет, привязанность моя к этой идиотической стране сильно поколебалась. Мне стало тяжело разыгрывать из себя американца. В сущности, смерть отца пришлась кстати. Хороший предлог для новой встречи с Францией.

– Попробую вылететь завтрашним рейсом, – сказал я со вздохом.

На следующий день, кое-как уладив все дела с моим до смерти перепуганным агентом, я сел в самолет, который вылетел в 14.28 из аэропорта Кеннеди и взял курс на Париж, оставив за собой уродливый skyline [5] царства кабельного телевидения.

Очень скоро я убедился, что счастлив вновь увидеть Париж. Или покинуть Нью-Йорк. Моя жизнь в Соединенных Штатах стала слишком сложной. Увлекательной и вместе с тем ужасной. Как у большинства обитателей Манхэттена, у меня сложились с этим вечно бессонным островом непростые отношения ненависти и любви, начинавшие меня утомлять. Хотелось от этого отойти.

Хотя французы воображают Америку страшно пуританской страной, я обнаружил на нью-йоркском кабельном телевидении такой уровень свободы, какого не предоставил бы мне ни один продюсер шестигранника [6]. В каждой серии «Сексуальной лихорадки» я рассказывал о бурной интимной жизни какого-нибудь очередного жителя Манхэттена. В мельчайших деталях. Шаг за шагом я создавал картину нравов этого города, преступив через все табу, не смущаясь ничем, напротив, бравируя своим цинизмом. Гомосексуализм, любовь втроем, обмен половыми партнерами, преждевременная эякуляция – чем больше я поддавал жару, тем больше это нравилось. Разумеется, американское телевидение не обходилось без секса и до меня, но мне кажется, что я стал первым сценаристом, который заговорил на эту тему с такой обезоруживающей откровенностью. Первый презерватив, разорвавшийся на экране, – это я. Первые споры о запахе пота после близости – опять я. Каждый находил здесь что-то свое. Сексуально озабоченные наслаждались постельными сценами, невротики чувствовали себя не такими одинокими, ньюйоркцы гордились своей неповторимостью, иные впадали в экстаз или притворялись шокированными… Стало модным гадать, кто с кем встретится в очередной серии, выбирать себе любимого персонажа. Короче, успех был такой, о каком я и мечтать не мог. И все произошло очень быстро. «Сексуальная лихорадка» попала в струю. «Trendy», как они говорят. В нужном месте, в нужное время. Вдруг выяснилось, что мне уже не нужно резервировать за много месяцев вперед столик в лучших ресторанах. Моя физиономия мелькала на всех телевизионных ток-шоу и красовалась на обложках самых смелых иллюстрированных журналов. Затем я оказался в объятиях Морин, перейдя от нее к кокаину, а затем к врачу, специализирующемуся на токсикомании, и к адвокату по бракоразводным делам звезд… Для большинства людей свадьба – самый прекрасный день в жизни. Для меня же таким стал развод. Всем этим, да и не только этим, одарил меня Нью-Йорк.

Эти годы прошли быстро, слишком быстро, поэтому я так и не сумел обдумать все, что со мной произошло. Пора было отрываться. Чтобы не спрашивать себя по утрам, что это за тип пялится на меня из зеркала и зачем он тут торчит. Главное же, мне стало не по себе в гостях у Дядюшки Сэма.

Прижавшись лбом к окну в салоне такси, везущего меня в отель, я заново открывал Париж сквозь запотевшее от моего дыхания стекло. Я попросил шофера сделать круг по центру, чтобы сполна насладиться зрелищем. Испортить его не мог даже дождь. Он придавал городу некий странный шарм: тротуары сверкали, мостовая звенела, прохожие бежали. На пешеходных зебрах зонты исполняли балетные па. Все было голубовато-серым. Люди, дома, Сена с ее пустынными набережными, наконец, небо. Ничто не могло бы так удачно совпасть с моим пасмурным холодным настроением. Я радовался своей печали.

Париж не слишком изменился за одиннадцать лет, кроме, быть может, площади Бастилии, на которую словно натянули уродливую маску или покрыли слишком густым и ярким слоем платины. Все кафе походили на нью-йоркские lounge bars– оранжевые с черным, отделанные деревом, переполненные людьми и одновременно холодные. А стеклянное здание оперы, само по себе красивое, нарушало гармонию ансамбля, словно у этой древней площади сместился центр тяжести. Я уехал в Нью-Йорк вскоре после того, как завершилось строительство, и привыкнуть к новой опере просто не успел.

В общем, я наслаждался встречей с городом своего детства, когда такси остановилось у отеля на Вандомской площади. Мой агент Дэйв, как истый американец, не нашел ничего лучшего, как заказать мне номер в «Рице», и я не могу сказать, чтобы меня это сильно обрадовало.

Я уезжал из Парижа нищим, а вернулся почти миллионером. С тех пор как я развелся, никакие траты в Америке меня не пугали – все, что угодно, лишь бы моей бывшей не досталось, но здесь, в этом городе, где были мои корни, в городе, который знал меня потерянным мальчуганом и влюбленным подростком, я испытывал чувство неловкости при мысли, что остановлюсь в отеле, куда одиннадцать лет назад не посмел бы и заглянуть – своих денег мне не хватило бы даже на завтрак, пришлось бы клянчить у папочки, что было для меня полностью исключено.

Не теряя времени даром, я отнес в номер свой чемодан, с удивлением осмотрелся в роскошной комнате – позолота, резная мебель, дорогие ковры – и тут же покинул этот чрезмерно пышный отель, решив немедленно повидаться с нотариусом. Дело предстояло малоприятное, так что лучше было разделаться с ним как можно быстрее.

Контора мэтра Пайе-Лаффита располагалась в старом доме на улице Сент-Оноре. Закругленная крыша из серо-голубой черепицы, белокаменный фасад, почерневший от копоти, большие стеклянные двери, ковры на полу и смешной узкий лифт в клетке – дом был типично парижский. Мэтр Пайе был семейным поверенным, вел все дела моего отца и деда, но сам я встречался с ним только один раз при обстоятельствах не самых лучших-в тот день, когда на монпарнасском кладбище хоронили мою мать. Как большинство друзей семьи, он с ужасом обнаружил, что только я провожаю ее в последний путь. Скотина папаша и не подумал явиться.

– Присядьте. Мэтр Пайе примет вас через секунду.

Я забыл магическое поскрипывание старых парижских паркетных полов. В Нью-Йорке нет ни одной квартиры, где можно было бы услышать этот чарующий старомодный скрип. Войдя в дверь, которую открыла мне полненькая улыбчивая секретарша, я невольно вспомнил приемную дантиста, где провел в детстве столько тревожных часов, умирая от страха перед стопкой мятых журналов – «Мадам Фигаро», «Пари-Матч» и их славных иллюстрированных собратьев, – прислушиваясь к доносящемуся издалека пронзительному звуку бормашины.

Нотариус, однако, не заставил долго себя ждать, и вскоре я уже сидел перед его широким министерским столом, с восхищением разглядывая висевшего у него за спиной псевдо Дали. На картине был изображен белый-белый Иисус, словно ожидающий на своем кресте появления Мартина Скорсезе с новыми идеями на его счет.

– Здравствуйте, мсье Лувель, спасибо, что так быстро приехали…

Создавалось впечатление, будто этот мертвенно-бледный, обвисший на кресте Христос в манере Дали следит за нотариусом.

Мэтр Пайе положил обе ладони на лежавшую перед ним папку.

– Простите меня, если я покажусь вам нескромным, – начал он, – но вы не виделись с вашим отцом уже…

Я отвел глаза от картины и улыбнулся нотариусу. Это был маленький тучный человек с загорелой морщинистой кожей. Густыми черными короткими волосами и пронзительным взглядом он походил на корсиканца, но обладал прирожденным тактом англичанина. По моим расчетам, ему было около шестидесяти, однако выглядел он не больше чем на пятьдесят. Он принадлежал к числу людей, которые в пожилом возрасте начинают бояться полноты и отказываются от виски в пользу минеральной воды «Перье». Я хорошо представлял себе, как он играет в гольф в Сен-Ном-ла-Бретеш или в теннис в закрытом зале. И еще я ясно видел, как он умрет, ударившись головой о грунтовый корт, сраженный внезапным сердечным приступом, под испуганным взором друга-адвоката, который его чересчур загонял.

– Уже одиннадцать лет. После похорон я встретился с ним только один раз. Мне не хватило духу дать ему по физиономии, и я уехал в Нью-Йорк.

Нотариус покачал головой, сделав вид, будто не расслышал последней фразы.

– Вы его единственный наследник. Единственный родственник.

Он говорил быстро. Словно отрепетировал сцену десять раз.

– …Ваш отец все предусмотрел, вам не нужно заниматься похоронами, придется только подписать некоторые бумаги.

– Тем лучше.

– Но есть еще наследство… Он завещал вам все свое имущество, и вы должны решить, что с этим делать.

– Понятно. Деньги его меня не слишком интересуют. Но возможно, какие-то вещи моей матери… Все остальное лучше всего отдать благотворительным фондам… это снимает проблему с налогами, не так ли?

Пайе потер подбородок.

– У меня здесь целый список, Дамьен. Все-таки у ваших родителей были довольно ценные картины. Это надо обсудить. И в парижской квартире действительно имеются вещи, принадлежавшие вашей матери, возможно, что-то есть и в доме в Горде…

– Где?

Он посмотрел на меня, сдвинув очки на лоб.

– В Горде. Ваш отец купил дом в Провансе около двух лет назад. Вы этого не знали? Именно там и случилась автокатастрофа. Точнее, в Воклюзе…

– Какого черта его туда занесло? Я думал, он ненавидит провинцию!

Нотариус не ответил. Вид у него был смущенный. Он протянул мне фотографию – надо полагать, этого самого дома.

– Те… тело все еще там? – спросил я, беря снимок.

Трудно выговорить слово «тело», когда речь идет о твоем собственном отце… Все-таки есть вещи, запретные даже для отъявленных циников.

– Нет, его перевезли в Париж, и похороны, если вы ничего не имеете против, состоятся послезавтра.

– На монпарнасском кладбище?

Нотариус неловко кивнул. Мой мерзавец папаша имел наглость завещать, чтобы его похоронили рядом с женой, на кладбище, куда он, насколько мне известно, ни разу не заглянул! Я угадывал по глазам мэтра Пайе, что он опасается моей реакции. Однако по зрелом размышлении я пришел к мысли, что мне все равно. Я не из тех, кто приходит лить слезы над могилой. Я не нуждаюсь в камнях, чтобы помнить родных людей – этот символ мне ни о чем не говорит. Если старик надеялся искупить грехи, завещав положить его рядом с женщиной, которую он бросил, – пусть его… Будет ли он лежать там или в другом месте, зло уже было совершено, да и для матери это тоже ничего не меняло.

Я взглянул на фотографию. Поляроидный снимок, однако качество неплохое. Небольшой узкий каменный дом посреди цветущего сада. Это было так не похоже на моего отца! Но знал ли я его по-настоящему? В конце концов, он мог измениться за эти годы. Насколько человек вообще может измениться.

– Горд – одно из красивейших мест во Франции. Городок, знаете ли, стоит на скалах, и это… это великолепно.

Я почти не слушал нотариуса. Я старался понять.

– Каким образом произошла авария?

– Было два часа ночи, ваш отец не вписался в поворот, машина упала в пропасть… В пяти минутах езды от дома…

– Какого черта он делал в машине в два часа ночи в этом треклятом городишке?

Мэтр Пайе пожал плечами.

Что-то здесь не сходилось. Я никак не мог представить себе все это. Зачем старик купил дом в маленьком городке на юге Франции? Возможно, тут была замешана женщина. Но нотариус явно ничего об этом не знал…

Отец родился в Париже и всю жизнь провел в этом городе. Здесь он учился, здесь работал. Он познакомился с моей матерью в Париже и женился на ней в Париже, сделал ей ребенка в Париже и бросил ее в Париже, когда у нее обнаружили рак. Он ненавидел деревню, ненавидел провинцию – даже пригород для него был местом слишком удаленным. Я не мог придумать хоть какой-нибудь чертовой причины, чтобы он сбежал на юг, словно банкир в отставке.

– Мне бы хотелось посмотреть парижскую квартиру, – сказал я просто, но с принужденной улыбкой.

– Конечно. Не забудьте о сигнализации, я дам вам код. Поскольку там картины, ваш отец поставил самую современную систему.

Было заметно, что нотариусу тоже не терпится покончить с этим делом. Не знаю, как ему удавалось ладить с отцом, но по его глазам я видел, что он не забыл омерзительных похорон моей матери…

Он вручил мне две связки ключей и картонную папку:

– Вот код сигнализации, ключи от квартиры, от дома, от машины, которая находится на парижской парковке… Место 114. Была еще одна машина в Горде, но она разбита… Не знаю, от чего остальные ключи, но вы, конечно, с этим разберетесь. И, когда у вас будет время, нужно посмотреть документы и подписать их…

Я поднялся и протянул ему руку.

– Для похорон мне ничего не надо делать?

– Нет-нет, я сам этим займусь, ваш отец отдал все необходимые распоряжения. Впрочем, если вы захотите оповестить близких…

Я кивнул в знак согласия, но мысленно спросил себя, кого мне оповещать.

Старик умер один и в землю ляжет один. И если бы я был способен проливать слезы, то заплакал бы о матери, которую сейчас вспоминал с прежней остротой.

Мои родители никуда не переезжали после того, как я родился. Люди они были, в общем, обеспеченные и могли позволить себе пятикомнатную квартиру на улице Севр, откуда отец мог ходить пешком на площадь Фонтенуа. Всю жизнь он занимал высокий пост в ЮНЕСКО.

Отец был странным человеком. Те, кто плохо его знал, восхищались им. Вежливый, изысканный, культурный. Просвещенный библиофил, тонкий ценитель искусств, интеллектуал левоцентристского толка. В гостиных охотно слушали его суждения о Монтене и Шагале, ему задавали массу вопросов и с гордостью представляли друзьям. И мсье Лувель еще находит время для работы в ЮНЕСКО. Очень высокий и элегантный, он словно застыл в своем пятидесятилетнем шарме – седеющие виски, морщины в углах губ при улыбке. Он всегда держал руку в кармане брюк с грациозной небрежностью подлинного денди. Люди обожали его.

Но на самом деле мой отец был законченным мерзавцем. Сколько рук он пожал – но я ни разу не видел, чтобы он обнял свою жену. Или сына. Когда за последним гостем закрывалась дверь, он исчезал в кабинете и не показывался вплоть до следующего приема. Словно этот человек всю жизнь сожалел о том, что женился и сделал ребенка. Второе было еще хуже, а когда этот ребенок – ты сам, нелегко смириться с таким положением вещей.

Помню, однажды я стал свидетелем забавного разговора двух своих друзей. У одного отец был интеллектуал, ненавидевший спорт, у второго – спортсмен, ненавидевший интеллектуалов. В результате каждый из моих друзей завидовал другому. А у меня и этого не было. Мой отец делиться ничем не желал. Даже страсть к красивым книгам и картинам он хранил только для себя. Старался просто разместить их повыше, чтобы я не дотянулся. У меня не было с ним никаких отношений. Ни нежных, ни враждебных. Ничего.

Но осознал я, какая он скотина, лишь когда врачи сказали матери, что у нее рак.

Мать во всем была противоположностью отцу. Я так и не сумел понять, зачем они поженились. Наверное, причиной была забота о комфорте. Отец нуждался в домработнице, а мать в чековой книжке. Единственное, в чем я мог бы упрекнуть мать, – в том, что она ни разу не осмелилась поднять голос. Ни на меня, ни на мужа. Она была великодушной, нежной, кроткой. И она была красива: прекрасные глаза, изящество во всем – в том числе во вкусах. Она происходила из буржуазной бордоской семьи, и ей пришлось от многого отказаться после замужества. Я думаю, она всю жизнь тосковала по своей провинции, не смея признаться в этом мужу-парижанину. После третьего выкидыша врач даже предположил, что климат Парижа ей не слишком подходит. Однако спустя год родился я. И мне кажется, ее радость можно было сравнить только с замешательством отца.

Каждым своим жестом, каждым знаком внимания она как будто стремилась загладить эгоистическую черствость отца. Словно ей хотелось как-то компенсировать это равнодушие. Я всегда обожал мать. Я провел четыре месяца в больнице, не отходя от ее постели. На эти четыре месяца мы поменялись ролями. Теперь я жаждал компенсировать жестокое отсутствие отца, теперь я осваивал тайну принужденных улыбок.

Всякий раз, когда открывалась дверь палаты, я видел, как в глазах ее загорается надежда. Но отец так и не появился. Она улыбалась посетителю, врачу, медсестре. На губах была улыбка. Но глаза говорили совсем иное.

Я так и не смог найти слов, которые заставили бы ее забыть. Не уверен, что такие слова существуют. Когда я думаю об этом сегодня, то спрашиваю себя, откуда нашлись у меня силы вынести все до конца. В те дни я таких вопросов себе не задавал.

Но мне кажется, сейчас я знаю. Знаю, откуда я брал силы. Я черпал их в ненависти. Ненависти к отцу. В конечном счете благом было то, что он не пришел и на похороны. Это могло бы плохо кончиться…

Вместо этого я уехал в Нью-Йорк.

Все это крутилось у меня в голове, когда я поднимался на маленьком лифте в доме на улице Севр. Все это – и еще какая-то смутная тревога.

Я открыл дверь, и меня оглушил забытый за десять лет запах квартиры. Никогда еще он не казался мне таким сильным. Сухой и древний аромат ивовых прутьев. Запах, напомнивший мне Бордо, мать, ее родителей, детские игры, каникулы… Все ставни были закрыты, и в квартире царила полная темнота. Я не сразу решился зажечь свет.

Медленно закрыв за собой бронированную дверь, я повернул выключатель. И увидел то, что было моим домом в течение двадцати с лишним лет. Двойная гостиная с высоченным потолком, старинная мебель, которая показалась мне потемневшей и уменьшившейся в размерах, многочисленные полотна, подлинники современных мастеров, в том числе одна вещь Шагала – отец благоговел перед Шагалом – и одна картина маслом Дюшана, ложный камин с двумя подставками для дров в виде бюстов гусаров, деревянная люстра, большое канапе коричневой кожи, плотные гардины голубого цвета, вытертый персидский ковер и справа, на низком столике, огромный старый радиоприемник с крупными хромированными кнопками… Ничего не изменилось. Или почти ничего.

Одно отличие было – и сразу поразило меня, настолько преобразилась из-за него большая комната.

Исчезла библиотека.

Ни одной книги, ни одной брошюры не осталось на дубовых полках, занимавших всю стену напротив окна. Ничего, кроме толстого слоя пыли. А ведь у моего отца было изумительное, бесценное собрание. Первые издания, эстампы, фолианты… Я помнил книги, которыми он особенно дорожил: «Падение дома Эшеров» в переводе Бодлера, первое издание на веленевой бумаге, «Сказки и рассказы в стихах» Лафонтена с именным переплетом Дюбуа д'Ангиена и, главное, «Необыкновенные путешествия» Жюля Верна, полный текст, набранный в типографии Этцеля в двенадцатую долю листа. Я будто услышал вновь, как он объясняет гостям, что коллекционеры напрасно пренебрегают этим изданием карманного формата, поскольку именно оно является первым – если не считать публикаций в периодической печати, и в этих томиках часто встречаются гравюры в восьмую долю листа, которыми далеко не всегда могут похвастать знаменитые издания большего формата. Тогда все это было для меня полной абракадаброй, что не мешало мне ночью утаскивать томики к себе, чтобы читать Жюля Верна при свете ночника, вдыхать запах старых страниц, гладить пальцами шелковистые гравюры, одновременно странствуя по Индии или отправляясь к центру Земли.

Куда же подевались все эти книги? Я решил пройти дальше, осмотреть другие комнаты, и, обойдя за несколько минут всю квартиру, убедился, что в доме моих родителей нет больше ни одной книги. Это удивляло тем сильнее, что все остальное сохранилось на своих местах.

Я тряхнул головой в попытке найти объяснение. Квартиру ограбили? Не было никаких следов взлома. Мой библиофил-отец увез все свои книги на Юг? Вполне возможно, но уж очень радикальным выглядело такое решение! И почему он забрал только книги, не взяв с собой ни одной картины? Он мог бы отобрать какие-то издания, например, те, что не успел прочесть. Как часто люди говорят, что прочтут все накопившиеся книги, выйдя на пенсию… Для этого даже придумали специальное слово: библиогроб. Но увезти все? Нет, тут действительно было что-то странное.

И я решил позвонить нотариусу. Набирая его номер на мобильнике, я двинулся на кухню, чтобы выпить виски. Совсем чуть-чуть.

– Алло? Мэтр Пайе? Это Дамьен Лувель. Я звоню вам из отцовской квартиры…

В одном из шкафов на кухне нашлась бутылка «О'Бэн». Любимый сорт моего отца. Редкий случай, когда наши вкусы совпадали.

– У вас все хорошо? – с тревогой осведомился нотариус на том конце провода.

– Да. Я просто хотел спросить… Вы не знаете, куда делись все книги отца?

– Ах да. В самом деле, мне нужно было вас предупредить. Два года назад он продал библиотеку, чтобы купить дом в Горде. Мне удалось отговорить его от продажи картин, но с книгами я не преуспел.

– Он продал все книги? – удивился я, закрывая бутылку.

– Все собрание. Одному коллекционеру из Амьена.

– И этого хватило на покупку дома?

– Отнюдь нет. Если память мне не изменяет, он выручил на этом примерно шестьсот тысяч франков. Поэтому он и хотел продать кое-какие картины. Но я убедил его, что лучше продать акции…

– Думаю, вы правильно поступили. Но я очень удивлен. Он так дорожил своими книгами! Наверное, ему чертовски хотелось купить этот дом!

Нотариус не ответил. Я поблагодарил его и выключил мобильник.

Почти час я просидел на канапе в гостиной, разглядывая пустые полки со стаканом виски в руке. Если бы здесь был дистанционный пульт, я бы, наверное, включил телевизор и стал бы тупо перепрыгивать с канала на канал, убаюкивая себя бессмысленным мельканием ярких картинок. Но я словно оцепенел, и только в голове моей роились мысли. Отчего у меня возникло твердое убеждение, будто здесь что-то не так? Только потому, что я превратился в чужака и мне было неприятно признаться себе в том, насколько я оторвался от всего, имеющего отношение к моей семье? Дом на Юге, автокатастрофа в два часа ночи, пустая библиотека. Все было непонятным, и это начинало меня не на шутку раздражать. Порой гнев пересиливал сожаления о былом, затем ностальгия возвращалась под влиянием виски, но из гордости я не мог допустить, что смерть отца хоть как-то меня затронула. И все же… Все это походило на скверный сериал, в котором сын начинает сожалеть о том, что не успел примириться с отцом. Правда, я ни о чем таком не сожалел. Просто мне было грустно и одиноко. Очень одиноко. Впервые я понял, что остался один. Не желать встречи с отцом – это одно, не иметь такой возможности– совсем другое.

Внезапно мой телефон зазвонил, и это вывело меня из оцепенения. Я встал, чтобы вынуть вибрирующий мобильник из кармана.

– Алло?

Я сразу узнал голос Дэйва Мансена, моего агента. «Стивен Д. Олдрич Артисте Эйдженси» приставило ко мне этого типа, когда «Сексуальная лихорадка» стала набирать очки, и бедняга из кожи вон лез, всячески стараясь угодить и с трудом скрывая тревогу, которая, наверное, была лишь бледным отражением тех чувств, что испытывали его боссы: я превратился в главный источник их доходов, и если бы мне вдруг вздумалось сменить агентство, им пришлось бы закрывать лавочку, потому что они наняли безумное количество народа. Не удивительно, что все меня усиленно обхаживали и весьма преуспели в искусстве лести… Им, конечно, невдомек, что я вовсе не хотел что-то менять, но ситуацию, признаться, использовал, давая понять, что могу бросить их в любой момент… Я забавлялся, как мальчишка, играя на нервах Дэйва: конечно, это было слегка жестоко, но я надеялся, что у парня хватит ума не принимать это слишком всерьез. Впрочем, они получали такой процент с моих авторских прав на «Сексуальную лихорадку», что могли бы и не такое стерпеть…

– Все в порядке, Дамьен?

Вот уже два года Дэйв предпринимал титанические усилия, чтобы произносить мое имя на французский манер, но добился лишь того, что я не мог удержаться от смеха, когда он обращался ко мне.

– Угу, Дээйв, все хорошо. Не беспокойся.

– Как отель?

– Ну, это же «Риц»…

– Так ведь я не знаю, я же никогда не бывал во Франции… Кстати, забыл сказать тебе вчера, что в Париже есть агентство, которое представляет наши интересы. Если тебе что-нибудь понадобится, они всегда помогут. Агентство небольшое, у французов больших нет, но люди там милейшие.

– Я знаю, Дэйв… ты, похоже, забыл, что и я француз?

– Да, да, конечно. Дать тебе их телефон?

– Нет-нет, пока не нужно, спасибо… А вот тебе придется взять для меня мотоцикл напрокат.

– Ты не хочешь ездить на такси? – удивился он.

– В Париже это меня вполне устраивает, но для долгой поездки…

По внезапно наступившему молчанию я догадался, какое у него сейчас выражение лица. Как и вся команда «Олдрич», Дэйв страшно боялся, как бы мое пребывание во Франции не затянулось. Я уже на две недели задержал последние сценарии для третьего сезона «Сексуальной лихорадки», и продюсеры, конечно, обрывали телефоны в агентстве, не скрывая своего растущего нетерпения. Почему эти треклятые французы всегда так тянут? Сценарии были давно готовы, продюсеры наняли целую армию писак – story editors и script doctors, но я должен был все это просмотреть, одобрить и придумать финальный аккорд.

– Ты… ты куда-то едешь? – пролепетал Дэйв.

– На юг Франции.

– Что?

– Я еду в Горд, это в Провансе. Отец купил там дом, и мне надо уладить кое-какие дела.

– Это надолго?

– Не знаю.

Я почти видел, как пальцы Дэйва конвульсивно сжимают трубку.

– Но… Но как же deadline [7], Дамьен?

– Слушай, Дэйв, у меня только что умер отец, – сказал я с притворным негодованием.

Это был верх жестокости. Бедный парень онемел. Я сжалился над ним…

– Не волнуйся, Дэйв, это очень тихое место, и я смогу спокойно поработать в своем домишке. Не терзайтесь вы там, в агентстве. В ближайшие дни я пришлю вам окончательный вариант по мейлу.

Я с улыбкой отключил мобильник и посмотрел на свое отражение в большом зеркале. Я попытался разглядеть черты отца в собственном лице. Узнать его глаза. Рот. Но увидел я только трехдневную щетину, круги под глазами и взлохмаченную черную шевелюру. Нечто ирреальное. Совсем другой я – такого мне уже давно не доводилось видеть, и этот другой я совершенно не хотел писать похабные истории о нью-йоркских задницах.

Я решил воспользоваться временем, которое оставалось у меня в Париже, чтобы побродить по его узким улочкам, испить до дна волшебный напиток этой двуликой Панамы [8] – благородной и насыщенной исторической памятью днем, высокомерной и чувственной ночью. Я изучил несколько путеводителей, побывал в музее Орсе и в Лувре, отведал роскошные блюда у Додена Буффана и заглянул в пару пивных, восхитился терпением водителей такси, преодолевающих совершенно невозможные пробки, улыбнулся длинноногим парижанкам на Елисейских полях, одарил монетками певцов в метро, нырнул в электронное царство ночных клубов и, изрядно перебрав в одном из них, завершил ночь с какой-то англичанкой, хотя не помнил даже, когда успел пригласить. Приподняв на рассвете простыню, я изумился: как мог я забыться до того, чтобы оказаться в объятиях брюнетки? Скольких женщин приводил я к себе после вечеринок в Нью-Йорке, не отдавая себе в том отчета и почти не желая этого? Я вел себя как последняя скотина, самый равнодушный из всех мерзавцев. А почему? Отвергнув белый порошок, я нашел в алкоголе не столь опасного друга, который тем не менее толкал меня на постыдные авантюры. Номер носил все следы бурной ночи, но девушка удалилась очень скромно, не назвав своего имени и воздержавшись от глупых обещаний, – только нежно поцеловала меня на прощанье. Это была очередная случайная связь, каких было множество после моего расставания с Морин и с ее мерзким порошком. Как случалось уже не раз, я дал себе зарок больше так не напиваться.

Прошло два дня, и я, угрюмый с похмелья, похоронил отца в присутствии одних только могильщиков. Когда они стали опускать гроб, я попытался разглядеть, где покоится мать, но в темноте ничего не было видно. Могила была огромная, готовая принять целые поколения покойников, и абстрактное представление о смерти внезапно обрело для меня ужасающую материальность.

Дав две купюры славным малым в синих комбинезонах, которые делят с нами скорбь и несут наши гробы, я отправился в «Риц», где и провел свой последний в Париже вечер, смакуя коньяк с трюфелями в баре «Хемингуэй» и слушая слишком благонравного пианиста, выкликавшего названия своих опусов так, словно это были баллады Синатры.

## Два

Тот, кто хоть раз проделал долгий путь на «Харлее», даже на «Электре-Глайд», одной из самых удобных моделей этого класса, легко поймет, почему я предпочел совершить путешествие за два дня. Во-первых, чтобы оценить красоту пейзажа – главное удовольствие для мотоциклиста, во-вторых, чтобы поберечь зад, которому приходится отнюдь не сладко от вибрации двух цилиндров V-образного двигателя. Итак, я решил сделать небольшой туристический крюк с целью разделить путь надвое.

Я сразу поддался очарованию этого невероятного края, где История возникает в каждой деревушке, за каждым холмом, в каждом аббатстве, на вымощенных булыжником улочках и извилистых горных дорогах. Я видел безмятежных стариков, сидящих на общественных скамьях, заново открывал запахи и звуки маленьких кафе, где все запросто заговаривают друг с другом, – и все это мне безумно нравилось. Нью-Йорк был полностью забыт.

Я провел беспокойную и шумную ночь в Клермон-Ферране, в одном из убогих желтых мотелей, где мне пришлось в одних трусах выстоять очередь перед душем. В результате я опоздал к завтраку, и ворчливый хозяин обслужил меня с явной неохотой. Надо признать, что после двух дней в «Рице» шарм «Формулы-1» несколько тускнеет…

Я поспешно спустился на стоянку, чтобы снова завести мотор моей прекрасной иммигрантки, которая – подобно мне – явно радовалась тому, что будет вновь лихо закладывать виражи и любоваться пролетающим под колесами асфальтом. Яркое солнце всходило, когда я углубился в ущелья Лозьера. После полудня, наскоро пообедав, я с сожалением покинул прекрасный торный Жеводан и свернул на восток, где надеялся найти ответ на вопросы, мучившие меня уже два дня.

Вскоре я оказался на плато Воклюз и увидел наконец полюбившийся моему отцу городок, возникший словно луч света в конце туннеля.

Нотариус не обманул меня. Горд и в самом деле одно из красивейших мест во Франции. Я никогда не забуду вид, открывающийся на повороте дороги, с противоположной стороны холма, когда среди зеленеющих гор внезапно появляется этот oppidum [9] на вершине скалы, это нагромождение ползущих вверх по спирали домов из сухой каменной кладки.

Горд – одно из чудес французского пейзажа. Сотни лет этот город воздвигали с безупречным вкусом, не поддаваясь дикому урбанизму, как если бы некий добрый дух на протяжении веков охранял логику его архитектурного развития. Серые или белые, тянущиеся вверх дома как будто прильнули к горе, образуя украшающие ее каменные ожерелья. Волшебно однотонный, этот город возник на охряной почве Прованса как гармоничное творение архитектуры, созданное человеком и горой. Стоящие над землями Люберона дома словно присматривают за окружившими их оливковыми деревьями, зелеными и белыми дубами, кедрами и акациями.

Я остановил мотоцикл на другой стороне долины, сошел с него и надолго застыл, изумленный неповторимой красотой открывшейся передо мной панорамы. Майское солнце уже начинало спускаться к зеленым холмам. Я вновь оседлал «Харлей», чтобы добраться до центра городка засветло.

Мое появление на небольшой главной площади у подножия внушительного замка не прошло незамеченным. В это время года туристов мало, и фырканье мотора привлекло несколько любопытных взглядов. Я направился к террасе одного из многочисленных кафе, устало снял шлем и спросил официанта, как проехать на улицу, где находится дом отца. Он кивнул, как если бы понял наконец причину моего присутствия здесь, и показал мне дорогу.

Я начал петлять по извилистым проулкам, притаившимся в тенистом сумраке старого городка, и вскоре оказался перед домом, который впервые увидел на поляроидном снимке у нотариуса.

Дом из сухой каменной кладки, с закрытыми ставнями, стоял на маленькой, узкой и тихой улице, круто спускавшейся вниз. Перед домом был небольшой сад с черной решетчатой оградой.

Я временно поставил свой мотоцикл на тротуаре напротив, чуть более широком. Шлем я повесил за седлом – в надежде, что ворье в Горде свирепствует не так, как в Париже. Сумку с ноутбуком я все же вынул из багажника и закинул ее за плечо. Я направился к увитым плющом воротам, нащупывая в кармане связку ключей. Шаги мои гулко отдавались в переулке. Мне пришлось перепробовать несколько ключей, прежде чем я нашел нужный. Замок наконец щелкнул, я толкнул решетку и медленно вошел в садик с ведущей к двери каменной дорожкой. Дом был окружен дубами, кое-где уцелели запущенные клумбы.

У меня было странное ощущение, что за мной наблюдают. Наверное, оно возникло из-за внезапной тишины, наступившей после того, как я заглушил мотор. Я украдкой взглянул на окна ближайших домов, но никого не увидел. Я улыбнулся, чтобы прогнать эту глупую мысль, и поторопился войти внутрь.

На минутку задержавшись у двери, я осмотрелся. Меня по-прежнему удивляло то, что отец решился продать все свои книги ради этого дома. Несмотря на ошеломляющую красоту городка, я никак не мог представить его в этих стенах. Тем не менее я сразу узнал пальто, столик, даже зеркало. Мой отец, несомненно, жил здесь, причем, судя по всему, жил один. Быть может, никакой женщины за всем этим и не было…

Не теряя времени на то, чтобы снять кожаную куртку, я оставил сумку у входа и начал методично осматривать дом. На первом этаже располагалась огромная гостиная-столовая, прихожая с маленькой дверью под лестницей и сдвоенная кухня. Ничто здесь не привлекло моего внимания. Все помещения были чисто функциональными, безличными. Ни одной картины, ни одной фотографии – отец явно не прилагал усилий, чтобы сделать этот дом по-настоящему своим. Поднявшись по скрипящей лестнице, я обошел второй этаж. Две спальни под покатой крышей и ванная комната. Одна спальня была отцовской, вторая выглядела совсем неухоженной – наверное, ее не использовали уже давно. Здесь я также не обнаружил ничего интересного.

Трудно было поверить, что отец продал все свои книги, но чтобы он не купил ни одной за два года – это казалось мне совсем невероятным. Тем не менее поиски мои оказались тщетными – ни книг, ни картин в доме не было.

Еще в саду я заметил два слуховых окна, по обе стороны от входной двери. Они свидетельствовали о наличии подпола, что давало мне последний шанс найти ответ на свои вопросы. Последнюю надежду. Спустившись на первый этаж, я без раздумий направился к маленькой двери под лестницей.

Из всех дверей в доме только маленькая дверца под лестницей была заперта. Я испробовал множество ключей, отданных мне нотариусом, но ни один не подошел. Я осмотрелся вокруг, поискал в прихожей, у телефона, на маленьком столике, однако ключа нигде не было.

Я вернулся в гостиную, вновь обошел все комнаты и, уже теряя терпение, стал выдвигать ящики в столах, осматривать полки в шкафах, открывать коробки… По-прежнему ничего.

Я на минутку присел в кресло, стоявшее напротив двери. Отсюда мне была видна маленькая деревянная дверца. Что же находилось за ней? Почему отец запер вход в свой подвал?

Не в силах справиться с любопытством, я вскочил с кресла, решив взломать эту дверь. Конечно, это было легче сказать, чем сделать… Но после нескольких безуспешных попыток мне удалось-таки вышибить дверь ногой. Она упала вперед и с шумом скатилась вниз по ступенькам маленькой деревянной лестницы. Когда эхо от ее падения наконец стихло, я медленно переступил порог и стал на ощупь искать выключатель.

В подвале наконец вспыхнул свет, и передо мной открылось самое необычное зрелище, какое только можно себе представить. И это – в подполе деревенского дома в Воклюзе. Я сразу понял, что странное ощущение, не оставлявшее меня после встречи с нотариусом, было вполне оправданным.

В то время как весь дом был чисто убран и почти пуст, в подвале царил неописуемый бардак. Словно отец жил только здесь и вообще купил дом только ради этой удивительной комнаты со сводчатым потолком.

Полки, готовые рухнуть под грудами книг, занимали три стены из четырех. Книг здесь было даже больше, чем в парижском собрании, которое отец продал. Сотни томов, расставленных и сваленных в кучу без всякого видимого порядка. На четвертой стене были как попало приколоты кнопками газетные вырезки, фотографии и рукописные листки, образующие хаотическое нагромождение. Это напоминало служебную комнату в районном комиссариате полиции, где копятся день за днем всевозможные дела. А в центре стены, между бумагами, сверкали две широкие рамы.

Я спустился по лестнице, больше походившей на стремянку, и увидел две картины. Одна представляла собой довольно точную копию «Джоконды», вторая – старинную гравюру с множеством тщательно выписанных деталей.

Сдвинув брови, я сошел с последней ступеньки.

Посреди этой сырой и темной комнаты стояли козлы, на которых лежали две больших доски, также заваленные грудами старинных и современных книг: некоторые из них были открыты, другие опасно накренились, грозя обвалить всю стопку. И на полу стояли целые штабеля посреди чудовищной свалки из пустых бутылок, опрокинутых стаканов и чашек, скомканных бумаг, разбухших папок, коробок, набитых доверху корзинок с мусором.

Я медленно двинулся к центру комнаты, стараясь ничего не задеть. Стал разглядывать корешки книг, сваленных на козлы. Здесь было много исторических сочинений: мне бросились в глаза такие названия, как «Церковь в эпоху первых христиан», «Иисус и его время», «Арабы в Истории», «Магомет и Карл Великий». Были труды об инквизиции и папстве, книги по искусству – из них многие о Леонардо да Винчи. Но большей частью издания этой подвальной библиотеки имели отношение к эзотеризму, тайной истории и разным оккультным наукам, что казалось совершенно невероятным – от отца я такого не ожидал. Здесь были все мало-мальски известные трактаты, которые должен иметь любой уважающий себя оккультист. Каббала, франкмасонство, тамплиеры, катары, алхимия, мифология, философский камень, символы… Все, что глубоко презирал мой отец, – по крайней мере, такое впечатление сохранилось у меня о нем, картезианце и атеисте.

Никакого Дюма, никакого Жюля Верна, ни одной из книг, составлявших некогда предмет гордости и радости для отца. Как решился он продать полную коллекцию фюрновских изданий Бальзака, накупив взамен массу дешевых книжонок карманного формата? Эта библиотека не могла принадлежать коллекционеру – только студенту или исследователю. Для них издатель не имеет никакого значения, важен лишь текст. И самым невероятным выглядело то, что объект исследования был очевидным образом связан с эзотеризмом…

Но и это оказалось не самым удивительным в подвальной библиотеке моего отца.

Недоверчиво пролистав несколько книг, я заметил в углу справа от себя чрезвычайно странную конструкцию из дерева. Она не походила ни на что, хоть мало-мальски знакомое, разве что отдаленно напоминала старинный измерительный или астрономический прибор. Размером с небольшой шкафчик, высотой мне по грудь. Находившийся в центре ящичек с отверстием, судя по всему, мог перемещаться во всех направлениях благодаря целой сети деревянных желобков с рубчиками.

Разинув рот от изумления, я медленно подошел к этому загадочному сооружению и положил руку на ящичек. Действительно, он двигался по горизонтали и по вертикали. Внутри размещалась сложная система, состоявшая из стекол и зеркал.

Я недоуменно попятился и почти рухнул на стул, стоявший в центре подвала. Протер глаза, желая убедиться, что не сплю. Уж не ошибся ли я домом? Невозможно. Мне казалось, что это либо галлюцинация, либо изощренный розыгрыш. Я ожидал, что сейчас из-за спрятанной камеры выскочат развеселые шутники. Но все было ужасающе реальным. Мой отец не только купил дом в Воклюзе, но и проводил чрезвычайно странные исследования, запершись в подвале, испещрив заметками поля сотен книг и погибнув затем в глупейшей автокатастрофе! Не говоря уж об этой занятной деревянной конструкции, которую вполне мог бы придумать какой-нибудь одержимый гений Жюля Верна. Реальность испытывала на прочность мое легковерие, хотя я не мог пожаловаться на недостаток воображения… Я сам сочинил столько уморительно неправдоподобных сценариев, что никак не мог смириться с простой истиной. Но все это мне не приснилось, и, стало быть, какое-то объяснение существовало.

Когда первое изумление прошло, на меня напал приступ безумного хохота, который долго отдавался эхом в подвале, еще более усилив во мне ощущение одиночества и тревоги. Неужели отец помешался? Позволил вовлечь себя в какую-то тайную секту или псевдоэзотерическое общество? Мне хотелось бы поверить, что его обуяла жажда знаний, однако весь облик подвала свидетельствовал об ожесточении и упорстве, характерных скорее для фанатизма, чем для невинной любознательности. Я склонялся к мысли, что отец сошел с ума на почве мании оккультных аналогий, где история и мифы сливаются в скопище лживых измышлений, противоречий, более или менее осознанных иллюзий и кривых зеркал.

Я вновь подошел к козлам и попытался расшифровать заметки в одном из отцовских блокнотов. Сначала мне не удалось прочесть то, что он написал. Почерк его я узнал, но язык был мне незнаком. Это было ни на что не похоже. Затем я понял.

Записи были сделаны наоборот. Несомненно на французском, но справа налево. На сей раз я вполне уверился, что отец сошел с ума. С трудом разобрав пару невнятных строк с сокращениями, я обнаружил, что два или три слова повторяются в них постоянно. И тут наверху с шумом распахнулись ворота в сад.

Скрежет заставил меня вздрогнуть, я отложил блокнот с записями и приник к слуховому окну, чтобы посмотреть, кто это явился без приглашения. Я увидел две фигуры в черных плащах, показавшихся мне довольно плотными для этого времени года… Странная обстановка подвала и сделанные в нем открытия породили во мне нечто вроде паранойи, и я беззвучно выпрямился, стараясь унять дрожь в руках.

Когда медленно открылась входная дверь, в которую никто и не подумал позвонить, я почувствовал, что холодею от ужаса. Укрывшись за лестницей, я услышал приближающиеся шаги. Кто-то направлялся к двери. Грабители? Люди, которые знали, что отец умер и в доме никого нет? Но почему в таком случае их не удивило, что входная дверь открыта? Я убеждал себя в неразумности своих страхов, сжимал кулаки, чтобы набраться мужества и подняться по лестнице.

Я сделал шаг к первой ступеньке. Наверху все смолкло. Я глубоко вздохнул. И сделал второй шаг. В венах моих пульсировала кровь. Я так сильно сжимал зубы, что у меня заболели челюсти. Я попытался расслабиться, но тут у верхней ступеньки лестницы появился силуэт одного из этих двоих. Попятившись, я задержал дыхание. Незнакомец стал медленно спускаться в подвал.

Подумав, что меня самого могут принять за грабителя, я решил обнаружить свое присутствие. Времени для размышлений не оставалось. Инстинкт одержал верх.

– Кто там? – глупо спросил я, стараясь говорить как можно более внушительным тоном.

Фигура на лестнице мгновенно замерла, потом оба незнакомца ринулись к выходу.

Я не раздумывая взлетел вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки в надежде догнать их.

Добежав до входной двери, я услышал их топот по выложенной камнями дорожке в саду. Я бросился в погоню. Теперь я их хорошо видел. На обычных грабителей они совсем не походили. Перед домом их поджидала длинная черная машина. Они бросились к ней с двух сторон, один открыл правую дверцу, другой левую.

Я чуть не упал, поскользнувшись на камнях, но сохранил равновесие и побежал еще быстрее, как если бы меня подтолкнули в спину. Когда я выскочил на улицу, мотор машины взревел. Я устремился к правой дверце, опрометчиво полагая, что смогу разглядеть лица этих людей и, быть может, даже задержать их. Ухватился было за ручку, но тут машина рванула с места так, что шины завизжали. В это мгновение на меня словно ниоткуда обрушился сильный удар – как мне показалось, кулаком, – и я потерял сознание прямо посреди улицы.

Когда я пришел в себя, то никак не мог понять, сколько времени провел в состоянии комы. Однако постепенно надо мной обрисовались очертания женского лица. Эта особа внимательно разглядывала меня.

В голове моей роились вопросы, но я был все еще оглушен, со лба стекала кровь, и мне пришлось выждать, прежде чем я смог заговорить. Улица кружилась вокруг меня, словно я катался на карусели.

Женщине, которая вглядывалась в меня, было лет тридцать, быть может, чуть меньше, у нее была невероятно белая кожа, тонкие черты лица, черные прямые волосы, стриженные точно по линии плеч, в черных глазах за блестящими стеклами очков с позолоченной оправой светилась успокоительная безмятежность. В ней было что-то от «безумного десятилетия», но это странным образом не противоречило ее повадкам роковой женщины. Модерн и ретро одновременно. Она была стройная и высокая, едва заметный макияж дополнял ее облик воскового манекена.

Меня сразу потрясла волнующая аналогия. В чем-то даже забавная. Она была как две капли воды похожа на Миа Уоллес, которую сыграла Ума Турман в «Криминальном чтиве». Холодная, непроницаемая, суперсексуальная.

На губах ее играла едва заметная улыбка.

– Кто вы? – произнес я наконец и тут же пожалел, что заговорил, настолько каждое слово отзывалось болью в голове.

Молодая женщина приложила палец к моим губам:

– Я подруга вашего отца.

Подруга моего отца? Значит, у отца были подруги? В Горде?

– Вставайте, я отвезу вас к себе, здесь оставаться опасно.

Опасно? У меня так все болело, что было не до возражений, и я позволил ей помочь мне подняться на ноги. Она повела меня к машине, черной «Ауди-А3», стоявшей посреди улицы. Я сел на пассажирское место, и она попросила у меня ключи, чтобы запереть дом отца.

Вернувшись с моей сумкой и ноутбуком, она бросила их на заднее сиденье и уселась за руль.

– Нельзя так оставлять дом, – пробормотал я.

– Не волнуйтесь, я все заперла. Мы вернемся сюда, как только я вас подлечу.

Прежде чем я успел задуматься, стоит ли доверять этой незнакомке, машина выехала из Горда, и через несколько минут мы оказались в маленьком домике, стоявшем у подножия холма. Вскоре я уже лежал в комнате, обставленной как кукольная спальня.

На канапе валялись два чемодана, на низеньком столике стоял поднос с чайными чашками, все убранство было несколько безвкусным, скопированным с плохих картин.

Молодая женщина вновь возникла рядом со мной и стала протирать мне лоб носовым платком, смоченным в спирте. Я сжимал зубы, чтобы не закричать от обжигающего прикосновения к ране. Затем она осторожно забинтовала мне голову. Я не протестовал, зачарованный ее взглядом. Небольшие позолоченные очки придавали какой-то особый блеск черным глазам.

– Вы ударились о бордюр, когда упали, – сказала она, отходя к маленькому столику и наливая воду в стакан. – Ссадина большая, но ничего серьезного.

Она принесла мне стакан и протянула таблетку:

– Выпейте, это поможет немного унять боль.

Я подруга вашего отца, заявила она. Быть может, любовница? И мой отец из-за нее решился похоронить себя здесь? Мне в это как-то не верилось. Для него она была слишком молода и, уж конечно, слишком Ума Турман… Я проглотил лекарство. Эта девушка казалась мне очень странной.

– Вы вызвали полицию? – спросил я, стараясь говорить как можно тише из страха вновь разбудить боль.

Она помедлила, прежде чем ответить:

– Пока нет. Если вам так хочется, можно позвонить, но сначала нам нужно кое-что обсудить… Возможно, сейчас вам лучше всего отдохнуть и прийти в себя.

Ситуация становилась все более сюрреалистической. Я вынул подложенную мне под спину подушку и с трудом приподнялся.

– Нет-нет. Я не понимаю, что происходит… Зачем вы привезли меня к себе? А дом моего отца… Они же туда вернутся!

Женщина взяла мой пустой стакан и снова отошла к столу.

– Чаю хотите? – спросила она, наполнив свою чашку.

– Что я делаю у вас? – раздраженно повторил я. Она поднесла дымящуюся чашку к губам и отпила глоток.

– Думаю, что пока вам опасно оставаться в доме вашего отца. Здесь вам будет лучше.

– Опасно оставаться в доме отца?

– Вы свою рану видели? Вы полагаете, что те два типа, которые чуть не проломили вам голову, оказались там случайно?

Я удрученно покачал головой.

– Почему же мы тогда не вызываем полицию?

– Потому что, лапочка, когда я вам кое-что расскажу, у вас, возможно, пропадет желание звонить в полицию…

Лапочка? Что за фамильярность! Не удивительно, что она была подругой отца.

– Что же вы собираетесь сказать мне, лапочка моя?

Она скорчила гримасу.

– Сначала расскажите мне, что вы увидели в доме вашего отца, – медленно произнесла она, словно желая снизить накал разговора.

Я вздохнул. У меня было ощущение, что кошмар, который начался, когда я спустился в подвал, все еще продолжается. Мне стало не по себе от спокойствия и харизматической силы, исходивших от этой девушки. Я не понимал, что со мной произошло, а у нее, казалось, все козыри были на руках. Или же она просто знала гораздо больше, чем я. Мне нужна была информация, но я сознавал, что ничего не получу, не дав что-либо взамен.

– Множество книг, заметки, груды бумаг. Настоящий бардак… Что вам об этом известно и откуда вы знаете моего отца?

Она поставила пустую чашку на маленький столик и уселась в уродливое кресло напротив меня. Элегантно скрестив ноги, оперлась на подлокотники. Было что-то искусственное в ее чувственных движениях. Словно она играла в игру, правил которой я не знал.

– Ладно. Вот мой вариант этой истории, – сказала она. – Я журналистка, работаю на телевидении…

Внезапно меня осенило: чем больше я смотрел на нее, такую непринужденную и уверенную в себе, с такими насмешливыми глазами, тем очевиднее становилось, что это наверняка женщина… которую влекут женщины. Проще говоря, она выглядела и вела себя как лесбиянка. Или же в соответствии с теми представлениями о лесбиянках, которые были придуманы идиотами вроде меня? Хоть я и прожил десять лет в Нью-Йорке, хоть и писал исключительно о сексе, но мне всегда было не по себе в присутствии гомосексуалистов. Особенно если это угадывалось во взгляде великолепной женщины. Почему, черт побери, я не могу относиться к этому как взрослый человек? Как житель Нью-Йорка? Ничему не надо удивляться…

– На каком канале? – прервал я ее, стараясь скрыть свою догадку.

– «Канал Плюс».

– Вы работаете в программах новостей?

– Нет, я занимаюсь скорее журналистскими расследованиями, делаю документальные фильмы. Я работаю для передачи, которая называется «Девяносто минут»…

– Очень оригинально, – съязвил я. – Это как «Шестьдесят минут» на Си-би-эс, только немного длиннее, да?

– Если вам угодно… Американская программа «Шестьдесят минут» действительно была для нас одним из образцов. Мы подражали определенному стилю американской журналистики.

Ангажированная журналистка. Вот, значит, в чем дело. Я начинал лучше понимать эту девицу.

– Лично я нахожу, что американская журналистика, если не считать стиля гонзо [10], который меня забавляет, и исключений вроде Майкла Мура с его командой, все больше и больше вырождается…

– Со времен Рейгана это во многом верно, – согласилась она. – Но все же мы назвали свою программу в честь той, за ее прошлые заслуги.

– Понятно.

– Такого рода передачи здесь не хватало…

– У вас своя специализация в команде?

– С самого начала я стала заниматься Средним и Ближним Востоком, и я все больше и больше интересуюсь религией, различными конфессиями. По правде говоря, узнавать меня стали после репортажа о заложниках в Ливане… Вы припоминаете?

Припоминать. С момента возвращения мне только это и приходилось делать. Я припоминал отца. Мать. Страну. Как старый фильм, из которого с трудом припоминаешь лишь фамилию режиссера.

– Да, да, я помню, что каждый вечер в восемь часов мы только и слышали: Жан-Поля Кауфмана удерживают сто пятьдесят дней, Марселя Фонтена… и прочее в том же духе… Вы тогда, наверно, были совсем молодой!

Она улыбнулась.

– Это было в восемьдесят восьмом, мне было девятнадцать лет. Получив степень бакалавра и отучившись два года на историческом факультете, я забрала свой диплом и решила поиграть в деву-воительницу. Опыта у меня совсем не было, но желание огромное, и я даже познала свой звездный час, когда мне удалось обставить коллег. С тех пор я провела немало расследований в Иране, Ираке, Израиле, Иордании. После нескольких поездок в Иерусалим я заинтересовалась историей религий. Сняла два документальных фильма о Ватикане…

Короче говоря, чтобы вернуться к нашей теме, примерно год назад ваш отец связался со мной, чтобы рассказать о будто бы сделанном им необыкновенном открытии…

Она вынула из брючного кармана пачку сигарет, затем вновь заговорила, осторожно снимая целлофановую обертку.

– В течение года мы с ним встречались несколько раз. Я его всерьез не воспринимала, но у меня нет привычки отваживать тех, кто мне звонит. Он задавал странные вопросы – о религии, об арабах, говорил, что ему есть чем меня удивить, но пока еще время не пришло… В конце концов я прониклась к нему симпатией.

– Симпатией?

– Да. Он был такой тактичный.

– Уж это точно! – вздохнул я, возведя глаза к потолку.

Казалось, журналистку мое раздражение лишь позабавило.

– Однажды он обещал дать мне эксклюзивный материал, если я помогу в его исследованиях, а десять дней назад ему удалось уговорить меня приехать в Горд. Но прежде чем он успел рассказать мне, о чем идет речь, дело приняло скверный оборот.

Я нахмурил брови, но она продолжала:

– Я уже собиралась вернуться в Париж, но тут узнала, что вы должны появиться здесь. Я хотела предупредить вас, что оставаться в доме вашего отца небезопасно, но приехала, когда уже гром грянул…

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга: я пытался осмыслить услышанное, она ждала момента, когда в голове у меня шарики встанут на место. Она закурила сигарету.

– Что за чепуха? – пробормотал я наконец. – И каким образом дело приняло скверный оборот?

– Машина, вылетающая с дороги в два часа ночи, какие-то типы, которые день и ночь за вами следят, пропажа документов – все это я и называю скверным оборотом… Не говоря уж о вашей красивой шишке на лбу. Она вам, впрочем, очень к лицу.

Журналистка умолкла и уставилась на меня. Я угадывал в ее лице нечто вроде вызова. Быть может, я проявил излишний напор. Мы не столько разговаривали, сколько сражались. И почему-то у меня возникла уверенность, что в этой игре я обречен на поражение.

Нашей беседе следовало дать еще один шанс. Я должен был сосредоточиться. Необходимо, чтобы она рассказала обо всем спокойно. Мне нужно было знать. Какой бы безумной ни казалась эта история, я должен был выслушать все до конца.

– Как вас зовут? – спросил я наконец.

Она глубоко затянулась и с улыбкой выдохнула большой клуб дыма. Провести ее не удалось. Думаю, что она точно вычислила все фазы моего настроения с того самого момента, как подобрала меня на улице. Наверное, любой журналист должен уметь это делать. Обладать неким предвидением.

– Софи де Сент-Эльб, – сказала она, протянув мне руку.

Де Сент-Элъб? Это имя идет ей гораздо меньше, чем Миа Уоллес…

Я тоже улыбнулся и пожал ей руку.

– Послушайте, мадам де Сент-Эльб…

– Мадемуазель, – поправила она с наигранной обидой.

– Мадемуазель, мне все-таки захотелось выпить чаю. Он такой ароматный…

Она одобрительно кивнула:

– «Дарджилинг». Я пью только его. С чаем почти так же, как с табаком. Быстро привыкаешь. Я ничего не могу курить, кроме моих любимых «Честерфилд».

Она потушила сигарету в пепельнице, неторопливо встала с кресла, не нагибаясь, сбросила с ног туфли, подошла к маленькому столику и налила мне чаю. В каждом ее движении ощущалась странная чувственность. В том, как она приподнимала очки указательным пальцем, в манере курить, в походке. У нее были физические данные молодой яппи и жесты старой актрисы, вернувшейся на сцену, бывшей pin-up [11], лишенной всех иллюзий.

– Я прекрасно понимаю, что вам трудно поверить мне, – сказала она. – Мне самой ваш отец сначала показался сумасшедшим с приятными манерами. Молока добавить?

– Да, пожалуйста…

Она дала чаю настояться, прежде чем накрыть его молочным облаком. Вытащила еще одну сигарету из пачки и сунула ее в рот. Потом принесла мне чашку, так и не закурив. Откинув голову, сжав губы, втянув руки в слишком длинные рукава, она шла по воображаемому канату, грациозно переступая по нему босыми ногами. В поведении ее было нечто театральное. Словно она ничего не делала спонтанно. Она подала мне чай, и я окончательно приподнялся, чтобы привалиться спиной к стене. Она вернулась к широкому креслу, оперлась на подлокотники, чтобы вспрыгнуть в него, и уселась на турецкий манер.

Я отпил несколько глотков. Чай у нее был восхитительный. Улыбка тоже.

– Софи, вы не могли бы рассказать мне обо всем более конкретно?

Я буду долго вспоминать первую фразу, с которой журналистка начала посвящать меня в детали этой истории. «Прежде всего, я хочу, чтобы вы знали: мне не известно, какую тайну открыл ваш отец. Но одно я знаю наверняка: пока я ее не разгадаю, жить буду только ею». Я буду долго вспоминать эту фразу, поскольку в ней одной заключено все, во что превратилась моя собственная жизнь с того самого вечера. А мне именно и нужна была какая-то перемена. Во Францию я приехал не только из-за отца. Быть может, я бессознательно искал способ подать назад. Наверстать упущенное. То, что предложила журналистка, мне бы даже и в голову не пришло, но я не из привередливых.

Итак, примерно год назад отец позвонил Софи де Сент-Эльб, потому что был уверен, что его история заинтересует ее и что она будет ему полезна. Он в ней не ошибся. В общем, он поведал ей, что сделал величайшее открытие, равного которому не было на протяжении последних двадцати веков. Ни больше ни меньше.

– Сначала я, конечно, не поверила ни единому слову, – пояснила журналистка. – Вы не представляете, сколько идиотов осаждает нас звонками, сообщая о всякого рода невероятных открытиях… Ваш отец на них совсем не походил.

– Мягко говоря.

– В течение года он звонил мне регулярно, и мы несколько раз встречались. Он был изысканно вежлив и задавал исключительно точные вопросы. Находить ответы было непросто, и для меня это превратилось в своего рода игру. Иногда я перезванивала ему только через несколько дней. А дней десять назад он прислал мне по факсу два текста и дал двадцать четыре часа на то, чтобы я приняла решение.

– Какое решение?

– Бросить мою нынешнюю работу и приехать в Горд, чтобы помочь ему в исследованиях, сколько бы времени это ни заняло.

– И что же это за тексты? – с интересом спросил я.

Софи де Сент-Эльб выдержала эффектную драматическую паузу, вытащила из пачки очередную сигарету и закурила, не сводя с меня глаз.

– Вы когда-нибудь слышали о Йорденском камне?

– Нет, – признался я.

Еще одна долгая пауза. Ее глаза не отрывались от моего лица.

– Это реликвия.

– Реликвия?

– Да, у христиан куча самых невероятных реликвий, одна чудеснее другой. Это старая история…

– Вы хотите сказать, что это такая же реликвия, как Туринская плащаница?

– Именно. Некогда для освящения церкви было совершенно необходимо, чтобы в ней обретались мощи святого, именем которого ее назвали. Вследствие чего культ реликвий дошел до такой степени, что поклоняться стали вещам совершенно безумным… перьям архангела Михаила, крайней плоти Иисуса.

– Вы шутите?

– Вовсе нет. Церковь освятила по крайней мере восемь препуциумов Христа! Не считая бесчисленных терний из венца, километровых штабелей из досок Креста, литровых емкостей молока Богородицы… Только во Франции имеется целая коллекция: крест Христа, его кровь, пеленки, в которых он лежал в яслях, скатерть Тайной Вечери, череп святого Иоанна-Крестителя, да всего и не упомнишь! Как бы там ни было, Йорденский камень – одна из самых загадочных реликвий в христианской истории. Драгоценность, которая, согласно легенде, будто бы принадлежала Христу.

– Драгоценный камень? Разве он не давал обет бедности?

– Нет. В таких именно словах – нет. Но верно и то, что представить Христа, носящего драгоценности, довольно трудно. Но, уверяю вас, это вряд ли походило на вещицу от Картье. Что-нибудь едва обработанное. И разумеется, эта драгоценность будто бы исчезла, хотя многие полагают, что ее просто не было… Так вот, ваш отец прислал мне по факсу два текста, которые, как он полагал, подтверждают существование этой реликвии. Но это еще не все. Он объяснил мне по телефону, что тексты – всего лишь подступ к его открытию.

– То есть?

– Он уже не стремился найти доказательства, что реликвия существует, – для него это был очевидный факт, но ему хотелось понять, что она означает. Ибо, по его мнению, в ней заложен очень конкретный и очень важный смысл, но он не захотел ничего объяснять, пока я не соглашусь помогать ему.

– И вас это убедило? Все это выглядит довольно нелепым, разве нет?

– Я всю ночь изучала эти два текста и на следующий день приняла его предложение.

– Почему?

– Один из двух текстов, присланных мне по факсу, оказался… необычным. Это начало, во всяком случае, первая страница рукописи немецкого художника Альбрехта Дюрера. Покопавшись в книгах, я обнаружила, что речь идет о рукописи, на которую ссылаются многие критики, однако сама рукопись так и не была найдена. Если документ вашего отца подлинный, то одного этого уже достаточно, чтобы я заинтересовалась. Возможно, текст не имеет такого значения, какое придавал ему ваш отец, но я сказала себе, что дело любопытное и мне стоит им заняться.

– И в этом тексте упоминался ваш Йорденский камень?

– Я не полностью его перевела, и ваш отец прислал мне только начало, но о камне там действительно говорилось…

– А второй документ? – спросил я с интересом.

– Это письмо Карла Великого с перечнем даров, предназначенных Алкуину, самому верному его советнику, который принял решение удалиться от мира в аббатство Сен-Мартен-де-Тур.

– И что же?

– В списке фигурировал Йорденский камень.

– Очень любопытно, – признал я.

Она расхохоталась:

– Это слабо сказано! Два документа, где упоминается этот камень, причем один документ датирован девятым, а второй шестнадцатым веком. Не скрою, мне очень хотелось удостовериться в их подлинности! На следующий же день я приехала в Горд. Сначала я остановилась в маленьком отеле в центре городка, и мы с вашим отцом встретились там же, в ресторане. Он вел себя крайне нервно, говорил полушепотом, все время озирался. Ничего конкретного он мне не сообщил, сказал, что пока рано, и назначил следующую встречу на завтра, в другом ресторане, более безопасном, как он выразился. Когда мы прощались, он посоветовал мне остерегаться, но не объяснил, чего именно. Честно говоря, он производил впечатление полного психа. Но проблема в том, что сутки спустя у меня не осталось сомнений – за мной следили. Сначала я подумала, что просто нервничаю, но вскоре стало ясно, что мне это не снится. Весь день меня преследовали два типа в черном. Возможно, те же самые, что оглушили вас сегодня вечером. Из-за их черных одеяний я прозвала их воронами. На следующий день ваш отец не пришел на встречу. Ночью с ним случилось несчастье…

Она взглянула на меня с состраданием. Я заколебался. Нужно ли говорить ей, что смерть отца не была таким уж тяжким ударом для меня?

– Вы полагаете, это не просто несчастный случай?

– Когда я вернулась в гостиницу, в моем номере все было перевернуто вверх дном, у меня украли один из блокнотов с записями и оба текста, присланных по факсу вашим отцом. Я сказала себе, что здесь творятся странные вещи, и решила присмотреться к этому поближе. Я позвонила своему главному редактору и спросила, можно ли сделать передачу, если я отыщу что-нибудь интересное. Он дал мне три дня. Потом я узнала, что вы приезжаете…

– Каким образом? – перебил я.

Она посмотрела на меня с улыбкой. Словно оценив мою подозрительность.

– Через ваше агентство. Ваш отец говорил мне, что у него есть сын, и я решила встретиться с вами, вдруг вам что-то известно. Поэтому я собрала о вас кое-какие сведения. Узнав, чем вы занимаетесь, я позвонила вашему агенту и сказала, что хочу взять у вас интервью в связи с тем, что «Сексуальную лихорадку» будут показывать на нашем канале нынешним летом…

– Спасибо, я в курсе…

– В вашем агентстве мне сказали, что я не смогу повидаться с вами, потому что вы уехали на юг Франции, где ваш отец купил дом. Я решила дожидаться вас здесь, одновременно продолжая расследование. После инцидента в отеле я сняла жилье в счет будущего гонорара. На чужое имя, в стороне от городка… но у меня нет уверенности, что я сумела сохранить инкогнито…

Она сделала паузу и, несколько раз щелкнув крышкой своего «Зиппо», продолжила:

– Итак, что вы предлагаете? Позвоним в полицию или попытаемся понять, что произошло?

Я готов был поклясться, что в ее глазах сверкнул лукавый огонек…

– Вы сказали управляющему отелем, что ваш номер обыскали?

Она отрицательно покачала головой.

– Если мы расскажем все это полиции, нас примут за сумасшедших! – усмехнулся я.

– Вы совсем ничего не знали об этой истории?

– Нет. Я приехал из-за того, что мне хотелось узнать, зачем отец купил этот дом… Вы понимаете? Мне это показалось странным!

Журналистка пожала плечами. Взгляд ее опять стал напряженным. Глаза горели желанием раздобыть сенсацию.

– Мсье Лувель, расскажите мне в деталях, что вы видели в подвале? – сказала она, придвигаясь ко мне вместе с креслом.

В это миг мне пришлось принять решения, сыгравшие важную роль в дальнейшем развитии событии. Попытаюсь ли я раскрыть тайну отца, и если да, буду ли я этим заниматься вместе с Софи де Сент-Эльб? Я был убежден, что она сказала не все. Как профессионал, какие-то козыри она должна была припрятать. Но разве не открыла она мне достаточно, чтобы можно было ей довериться? Сверх того, если я действительно хотел разобраться в этой истории, журналистка могла бы оказать мне бесценную помощь. И главное, мадемуазель де Сент-Эльб была женщиной, с которой я был бы не прочь скоротать пару вечеров… Она словно излучала страсть к авантюрному, к неожиданному, к необычному. Всего этого мне давно не хватало. Плевать, лесбиянка она или нет. Софи де Сент-Эльб мне нравилась.

Я улыбнулся ей и стал припоминать, что видел в подвале.

## Три

Журналистка занялась приготовлением ужина, а я тем временем начал рассказывать, стараясь быть как можно более точным, о том, что увидел в доме отца. Проще всего, конечно, было бы вернуться туда вместе, но поздний час и не самый радужный прием, который мне там оказали, побудили нас отложить более детальное расследование до завтрашнего дня.

– Должна вас предупредить, – прервала меня она, – в этой кухне многим не разживешься, я сама не знаю, что тут можно приготовить… Попробую сделать что-нибудь на провансальский манер.

Я сидел на краю кухонного стола, все еще чувствуя себя немного оглушенным, и смотрел, как она ходит от кухонного шкафа к плите, от холодильника к мойке. Она была не у себя дома и искала нужные ей вещи по наитию. Но она знала, что делает. Уже давно я не видел, чтобы женщина готовила ужин с таким умением. После одиннадцати лет, проведенных в городе, где люди едят только в ресторанах, я забыл, что наслаждение доставляет и сам процесс приготовления пищи. Все эти разнообразные запахи, все эти меняющиеся цвета…

– Что меня больше всего удивило в подвале, – продолжил я, следуя за ней взглядом, – так это странное допотопное устройство. Я подумал было, что эта штука, возможно, уже стояла там, когда отец купил дом… какой-нибудь старинный измерительный прибор… Но на самом деле я почти уверен, что она появилась там не случайно. Она не противоречит всему остальному.

– Как это? – спросила Софи, нарезая тонкими полосками филе индейки.

– На стене была копия «Джоконды», на полу и козлах множество книг о Леонардо да Винчи. И этот прибор очень похож на те странные машины, которые Леонардо рисовал в своих кодексах…

Она кивнула. Я умолк, залюбовавшись ее работой. Она готовила споро и умело. И как настоящая гурманка. Это было видно по ее глазам.

Никогда мне не удалось бы повторить эти с виду столь простые движения. Я завидовал даже тому, с какой привычной ловкостью она держит сковородку, на которой в смеси из подсолнечного и оливкового масла обжаривалось до появления золотистой корочки мясо. Я же был заложником клишированных представлений о мужских обязанностях. Мой отец не готовил – и я не готовил. Для всех феминисток мира я стал бы легкой мишенью.

– Это не все, – вновь заговорил я, когда она начала мелко нарезать на деревянной доске помидоры и перчики. – Заметки моего отца были написаны наоборот.

– Наоборот? – удивленно переспросила она и повернулась ко мне, держа нож в правой руке.

– Как и записи Леонардо да Винчи. Этот безумец писал все свои заметки наоборот, справа налево, как в зеркальном отражении. Вы этого не знали?

– Сейчас, когда вы мне об этом сказали, я вспомнила что-то такое… Это ведь просто интеллектуальная забава? Ничего экстраординарного.

Отвернувшись, она принялась чистить лук, чеснок и корни сельдерея.

Я пожал плечами:

– Нет, конечно. Да и расшифровать это вполне возможно. Но должен вам признаться, что это озадачило меня еще больше, чем все остальное… Мне казалось, что это какая-то невероятная инсценировка. Моего отца никак нельзя назвать хорошим человеком, но психопатом он точно не был. А подвал, в котором я только что побывал, мог принадлежать только душевнобольному!

Она добавила овощи к мясу, посыпала все это тмином, посолила и поперчила, затем убавила огонь, чтобы блюдо потомилось. Закурила новую сигарету и протянула мне пачку, но я закрыл глаза в знак отказа.

– Ну, – сказала она, – писать наоборот еще не означает душевной болезни… Ваш отец говорил о некой экстраординарной тайне. Возможно, именно эта тайна – реальная или нет – подтолкнула его к мистицизму… Мистика ведь сейчас в моде! Франс-Телеком даже совещания свои проводит в резиденции розенкрейцеров!

– Какой ужас!

– Или же ваш отец просто был поклонником Леонардо да Винчи. Писать наоборот – это не большее безумие, чем решать каждое утро кроссворды Мишеля Лакло… Вы успели прочесть эти пресловутые записи?

– Только проглядел. Я не специалист в чтении текстов справа налево!

– Вы заметили что-нибудь особенное?

– Я слишком мало понял. Но были два слова, которые постоянно встречались на многих страницах.

– Что за слова? – насторожилась она.

– Первое, как мне помнится, это аббревиатура, I.B.I…

Я тут же увидел по ее глазам, что эту аббревиатуру она знает… И замер в ожидании разгадки.

– Ieshoua'ben Iosseph, – объяснила она. – Иисус, сын Иосифа, как точно перевел Шураки.

Я кивнул:

– Ну конечно. Мне следовало догадаться…

– Поскольку тайна вашего отца, очевидно, имеет отношение к Йорденскому камню, в этом нет ничего удивительного… А второе слово?

Аппетитный запах индейки заполнил кухню.

– Тут я не вполне уверен. Похоже на немецкий. «Бильдбергер» или что-то в этом роде…

– «Бильдерберг»? – спросила она, нахмурив брови.

– Да, именно так! – вскричал я, удивляясь тому, что она знает слово, которое мне прежде никогда не доводилось слышать.

– Вы уверены? – продолжала она, как если бы эта новость ее расстроила.

Теперь я был абсолютно уверен. И совершенно четко видел это слово.

– Да, «Бильдерберг». Что это такое?

– Если говорить честно, мне известно немногое. Но я удивляюсь, каким боком они затесались в это дело…

– Кто же они? – нетерпеливо спросил я.

– Нечто вроде международной think tank [12]. В общем, это такие объединения для «мозгового штурма», которые сейчас стали очень модными в Соединенных Штатах.

По правде сказать, я не понимал, о чем она говорит. Вероятно, она заметила это и смущенно улыбнулась мне:

– Я не могу рассказать вам больше, у меня сохранились только смутные воспоминания о «Бильдерберге». Кажется, я читала какую-то статью о них в газете, но это было очень давно. В общем, это политики, экономисты, промышленники, бизнесмены и интеллектуалы, которые каждый год проводят более или менее официальные встречи с целью обсудить будущее мира.

– Чудесно! Похоже, мы имеем дело с теорией заговоров во всей ее красе… Я не знал, что отец был поклонником «Секретных материалов».

Журналистка с усмешкой покачала головой:

– Не будем преувеличивать, эти люди не решают наше будущее, они просто о нем говорят. Не думаю, что это заслуживает наименования заговора…

– Ну, если вы так уверены! – насмешливо отозвался я. – И все же это кретинизм, что вы, журналисты, ничего не сообщаете нам о вещах такого рода!

– Такого рода вещей уж очень много!

– У вас есть доступ в Интернет?

– Модемная связь, но мой ноутбук остался в машине.

– А мой здесь. Можно было бы поискать ссылки на «Бильдерберг»…

– Но сначала я закончу с этим, – сказала она, показав на сковородку за своей спиной, – потом мы спокойно поедим в столовой, как цивилизованные люди…

– Конечно, – смущенно ответил я.

Она повернулась и добавила в соус несколько ложек сметаны. Затем дала блюду потомиться еще четверть часа, а я тем временем помог ей накрыть на стол.

Думаю, что за одиннадцать лет в Нью-Йорке я ни разу этим не занимался. Хорошо еще, что не забыл, с какой стороны тарелки нужно класть нож и вилку. У меня было ощущение, что я прохожу курс дезинтоксикации. Вновь учусь самым простым вещам. Мне было стыдно, но одновременно я наслаждался всем этим.

Через несколько минут журналистка вошла в столовую с подносом в руках и объявила, имитируя южный выговор:

– Фрикасе из индейки по-провансальски! Чуть простовато, но пришлось обойтись тем, что имеется на кухне. Знаете, я не слишком люблю вина южной долины Роны, за исключением «Шатонёф-дю-пап», разумеется, но оно уж слишком дорогое… Словом, я предпочла взять «Кло-Багатель»…

– Что за вино?

– Очень хороший сеншиньян. В конце концов, мы не так уж далеко от Эро…

Конечно, у меня не было таких познаний в винах, и я мог только одобрить ее выбор, но зато приготовленное ею блюдо было превосходным. Она явно наслаждалась моим красноречивым безмолвием во время еды. Потом я отправился на кухню, чтобы сварить кофе и тем самым несколько загладить свою кулинарную несостоятельность.

Когда я принес кофе, мне показалось, что Софи смотрит на меня как-то странно.

– В чем дело? – спросил я, ставя кофейник на стол.

Она закурила сигарету.

– Вы ведь с момента нашей встречи спрашиваете себя, не лесбиянка ли я.

Я почти рухнул на стул, и краска залила мне щеки.

– Э… вовсе нет, почему вы… да я…

– Ну же, будем откровенны, вы подумали, что я лесбиянка!

– Нет…

– А если я действительно лесбиянка, вас это будет смущать? – настаивала она, очевидно забавляясь моим возрастающим замешательством.

– Да нет же! Я отношусь к этому совершенно спокойно! Я живу в Нью-Йорке!

Она расхохоталась:

– Я не об этом спрашивала. Меня не интересует, как вы к этому относитесь. Я спрашиваю, будет ли вас смущать, если я окажусь лесбиянкой?

Я не знал, как выпутаться из неловкой ситуации. Почему Софи об этом спросила? Означало ли это, что она действительно гомосексуальна? Софи поняла по моему взгляду, что я задаю себе этот вопрос. Наверное, она привыкла к таким взглядам. Но я совершенно растерялся. И решил ответить как можно проще:

– Нет, меня это не будет смущать. Я слегка огорчусь за мужчин, но порадуюсь за женщин…

Она печально покачала головой. Наверное, ответить следовало иначе.

– А почему вы затеяли этот разговор? Вы что, лесбиянка? – рискнул спросить я с улыбкой, больше походившей на гримасу.

– А, значит, вы задаете себе этот вопрос! Я так и знала!

Похоже, ее это забавляло так же сильно, как меня смущало. А я по-прежнему не был уверен… Я говорил себе, что единственный способ выйти из этой ситуации – постараться быть предельно искренним.

– Хорошо, готов признать, что меня это действительно интересует…

Склонив голову к плечу, она широко улыбнулась, затем поставила на стол чашку с кофе, встала, подошла ко мне и поцеловала меня в лоб.

– Займемся поиском на вашем компьютере? – непринужденно предложила она.

Было ясно, что надо мной насмехаются. И по заслугам. Я был столь же неловок, сколь смешон.

– Хорошо, давайте, – глупо ответил я.

Мы поднялись в спальню, чтобы подключить мой ноутбук к телефонной розетке и приступить к поискам в сети. К моему великому облегчению, о гомосексуализме больше речи не было…

Около двух часов ночи мы все еще не нашли о «Бильдерберге» ничего по-настоящему интересного. Те интернетовские сайты, где о нем говорилось, были большей частью антисемитскими или крайне правыми – для этих людей мифология заговора превратилась в навязчивую идею. Редкие сайты, которые заслуживали доверия, давали весьма расплывчатую информацию об этой загадочной группе. Ничего конкретного и, главное, никаких официальных сведений. Что было вполне понятно. Мы обнаружили единственный достоверный факт: «Бильдерберг» не публиковал пресс-коммюнике и не допускал журналистов на свои ежегодные собрания. Это питало теорию заговора на экстремистских сайтах, но и у нас вызвало чувство недоверия и тревоги. Если группа была всего лишь очередной think tank и ее цель состояла в том, чтобы подвести готовый итог международной политической жизни, то к чему такая таинственность? И что связывало ее с Йорденским камнем, с загадочными исследованиями моего отца?

Когда усталость вынудила нас прекратить поиски, Софи приготовилась выйти из Интернета.

– Подождите! – вскричал я, заметив кое-что среди многочисленных ссылок.

– Что там?

– Вот это послание на форуме, – сказал я, ткнув пальцем в экран монитора.

– Да?

– Оно тоже подписано псевдонимом! Сфинкс. Я уже раза четыре встречал этот ник на разных форумах, где мы побывали.

– Точно, – подтвердила Софи.

– И каждый раз его сообщения бьют прямо в цель. Похоже, у него хорошие источники информации.

– Попробуем связаться с ним?

Я скептически поморщился:

– Вы полагаете, игра стоит свеч?

– Это нас ни к чему обязывает, – решительно произнесла она. – Я просто оставлю ему сообщение.

– У него есть адрес?

– Нет. Но в его подписи есть номер ICQ. На вашем компьютере стоит программа ICQ?

– Нет, – признался я. – А что это такое?

– Программа, которая позволяет общаться в режиме онлайн. Сейчас я попробую загрузить ее на ваш компьютер, и мы посмотрим, находится ли пресловутый Сфинкс на линии.

Журналистка, очевидно, гораздо лучше меня разбиралась во всех этих вещах: Я смотрел, как она работает, стараясь не поддаваться усталости. В Нью-Йорке я редко ложился раньше трех-четырех ночи, но после недельного пребывания во Франции начинала сказываться разница во времени.

Софи вновь надела очки, скачала программу, установила ее, вошла в ICQ и набрала номер загадочного Сфинкса.

В маленьком окошке появился ник, но с пометкой «отсутствует».

– Его нет на линии, – объяснила мне журналистка. – Но можно оставить ему сообщение.

Я согласился. Она набрала следующий текст: «Журналистка. Ищу информацию о ”Бильдерберге”. Спасибо за ответ».

– Годится?

– Ну, на мой взгляд, это уж слишком прямо, хотя мне нравится. Завтра посмотрим, – сказал я, стараясь подавить зевоту. – Надеюсь, он с нами свяжется.

– Да, завтра посмотрим, – согласилась Софи, выключая компьютер.

– Я обязательно должен побывать в доме отца. Надо забрать его заметки. И еще мой мотоцикл.

– А, так этот огромный мотоцикл, который стоял перед домом, ваш? – удивилась она.

Я кивнул, и она расхохоталась.

– Ладно, завтра разберемся со всем этим, – сказал я с усмешкой, хотя ее реакция меня немного задела. – В худшем случае, если этот Сфинкс нам не ответит, мы обратимся к моему другу. Он франкмасон и собаку съел на всей этой бредятине о тайных обществах. Возможно, от него будет больше толку.

– Друг-франкмасон? Ага. Но «Бильдерберг» не тайное общество…

– Это мне уже ясно, – возразил я, – но мой друг не только связан с тайным обществом, он еще и депутат… Если и есть среди моих знакомых тот, кто способен раздобыть информацию о такого рода вещах, так это точно он! И он объяснит нам, где искать. Я ему завтра позвоню.

– Депутат-франкмасон? Великолепно! – с улыбкой воскликнула журналистка. – Всегда нужно иметь друга-механика, друга-сантехника и друга-депутата-франкмасона.

Я безнадежно покачал головой.

– Ладно, отпускаю вас спать, Дамьен. Моя спальня рядом. Ванная напротив вашей комнаты.

Она впервые назвала меня по имени. Я решил ответить тем же.

– Спасибо, Софи. Спасибо за все. Первый, кто проснется, разбудит другого?

– Договорились. Спокойной ночи, мсье байкер!

Она исчезла, и я рухнул на постель, не дав себе труда раздеться. День был долгим. Очень долгим. Да и вся неделя была богаче на события, чем иной год. Ссадина на лбу все еще болела, поэтому заснул я не сразу, но глубоким сном.

Я проснулся внезапно, когда журналистка громко постучалась в дверь. Она ворвалась в мою спальню с крайне взволнованным видом:

– Вы не слышали пожарной сирены? Вставайте скорее! Горит дом вашего отца!

Голова у меня еще болела, и я, конечно, спал лишь половину того времени, которое требовалось моему организму, – тем не менее поднялся я почти мгновенно.

Через двадцать минут, проехав через весь город, проскочив несколько раз на красный свет и по меньшей мере дважды сделав запрещенные повороты, мы выскочили из «Ауди» у дома моего отца, где суетились пожарные и толпились зеваки. В пути мы не обменялись ни единым словом, испытывая сходные чувства тревоги, ярости и страха. Не считая того, что от спортивного стиля вождения журналистки меня бросало в пот…

Над домами поднимался дым, и его клубы в ясном небе как будто несли какую-то угрозу. Казалось, все жители городка сбежались в этот узкий переулок. Слышался невнятный гомон изумленных и испуганных людей. Вращались фонари пожарных машин, отбрасывая голубые блики на толпу и стены домов.

– Я же вам говорил, не надо было оставлять дом без присмотра, – со вздохом произнес я, захлопнув дверцу.

Мы кое-как протиснулись к садовой решетке. Огонь был почти потушен, но пожарные не хотели впускать нас. Достав паспорт и водительские права, чтобы удостоверить свою личность, я схватил одного из них за руку.

– Подвал! – сказал я ему, показывая документы. – Нужно вынести все бумаги из подвала!

Пожарный пожал плечами:

– Я очень удивлюсь, если в вашем подвале хоть что-то уцелело! Полыхнуло-то именно оттуда, мсье!

Я с отчаянием взглянул на Софи, и час спустя мы вместе отправились в жандармерию, где нам пришлось провести большую часть дня.

Я никогда не любил бывать в таких местах. Фараоны – что полицейские, что жандармы – обладают необыкновенной способностью внушить вам чувство вины, даже если вам не в чем себя упрекнуть. Они бросают на вас пронзительные взгляды, делают красноречивые паузы, словно уличая в преступлении, и стучат по клавиатуре компьютера так, словно это будет продолжаться вечность. Я всегда их боялся, и визит в жандармерию был для меня такой же невыносимой мукой, как больничный запах после смерти матери.

Сначала мы рассказали нашу историю одному из жандармов, тот велел нам подождать и исчез в лабиринте коридоров с серо-голубыми стенами. Потом за нами явился второй и, проводив нас в свой кабинет, жестом пригласил садиться. Высокий и крепкий, краснощекий, с блестящими глазами и провансальским выговором, он выглядел скорее симпатичным, но при этом был все-таки жандармом…

– Ну, – сказал он, усаживаясь за свой компьютер, – сейчас я вкратце обрисую вам ситуацию. Сегодня утром нам позвонили из оперативного управления с сообщением о пожаре в вашем доме. Прокурор поставлен в известность, и сейчас на месте работает следственная бригада департамента, которой предстоит определить наличие или отсутствие преступного умысла. Но могу сказать вам от себя лично, что мы склоняемся к версии поджога, поскольку обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости типа уайт-спирит.

– Понятно…

Для меня было очевидным, что пожар возник вследствие преступного умысла, и я страшно боялся показать, что мне это известно.

– Местная бригада будет вести параллельное расследование. Сейчас мы опрашиваем тех, кто оказался на месте в числе первых, а именно пожарных и очевидцев. В ходе следствия нам придется допросить и вас. Мы будем держать вас в курсе. Вы намерены пока остаться здесь?

– Еще не знаю, – ответил я, пожав плечами.

Он кивнул и отвернулся к экрану монитора. Когда он создал файл для протокола, мы с Софи рассказали ему обо всем, что произошло со вчерашнего дня, обойдя только одну деталь – тайну моего отца. Мы объяснили, что Софи была подругой отца (в конце концов, именно в этом качестве она мне и представилась), что она приехала сразу после того, как я подвергся нападению, и что мы до сих не обратились в полицию из-за того… из-за того, что решили сначала заняться моей раной, да и беглецы ничего в доме не взяли, поэтому нам показалось, что все это не слишком серьезно…

Наспех составленная нами версия событий, конечно, не принадлежала к числу самых правдоподобных, но в этот момент раздался телефонный звонок, частично подтвердивший нашу искренность: соседи видели двух поджигателей, двух людей в черном, скрывшихся на машине, номер которой им не удалось полностью разобрать.

– Ну, дело движется, – доверительно сообщил нам жандарм. – Мы обратимся к национальной картотеке водительских удостоверений и, возможно, сумеем установить личности двух беглецов. К сожалению, мсье Лувель, нам уже сегодня придется открыть следствие по факту преступления.

– Почему вы сказали к сожалению?

– Потому что это означает, что вам на несколько дней придется задержаться в Горде.

– Надолго?

– Следствие по факту преступления занимает минимум неделю.

Я быстро взглянул на Софи.

– Главное, чтобы вы арестовали виновных, – сказала она, словно желая успокоить жандарма.

– Разумеется. Но сначала я должен ради проформы задать вам несколько вопросов. Сомневаюсь, что вы в этом замешаны, поэтому надолго я вас не задержу. Мсье Лувель, вы единственный наследник вашего покойного отца? – спросил жандарм.

– Да.

– Хорошо.

Не отрывая глаз от экрана, он то и дело снимал и надевал очки.

– Вы приехали сюда в связи с домом, это так?

– Именно так.

– Что-то я здесь не понимаю. Вы ведь никогда не видели это дом?

– Нет. Я живу в Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? Я полагал, что вы приехали из Парижа…

– Нет, в Париже находится квартира моего отца.

– Ах, вот в чем дело! Значит, я ошибся.

Он поморщился и с большим трудом исправил на экране компьютера неправильно заполненную графу.

– В их системах вечно все меняется! Клянусь вам, скоро надо будет заканчивать курсы по информатике, чтобы составить самый обычный протокол!

– Да уж, – отозвался я, стараясь скрыть иронию за улыбкой притворного сочувствия.

– Ну вот, эта графа исправлена. Итак, я спрашивал: не заметили ли вы чего-нибудь необычного в доме вашего отца?

Я деликатно кашлянул, прочищая горло, что непременно насторожило бы детектор лжи.

– Нет, ничего особенного.

– Совсем ничего?

– Ничего, – повторил я.

Он медленно покачал головой, потер нос, затем осведомился:

– У вашего покойного отца были какие-либо ценные вещи?

– Нет, в сущности, нет, во всяком случае, в Гарде. Все картины остались в Париже. Были какие-то книги, мебель… У него не было даже телевизора.

– По вашему мнению, ничего не было украдено?

– Вчера нет. Сегодня не знаю, дом сгорел дотла… Трудно сказать. Особенно когда смотришь снаружи.

– Ну да, конечно. А те двое, что напали на вас… вы не могли бы описать их внешность?

Его коллега уже дважды спрашивал меня об этом, и я постарался ничем не выдать своего волнения.

– Нет. Я не видел их лиц. Это были высокие, крепкие мужчины. В черных плащах, как злодеи в американских фильмах, и машина у них тоже была черная. Полагаю, «Вольво», в этом я почти уверен.

– Хорошо. Ваши соседи видели, как беглецы сели в машину. Мы уточним, была ли это «Вольво». У вашего отца имелись враги? Те, кто желал ему зла?

– Мне об этом ничего не известно.

– Никаких ссор в кругу знакомых, в семье?

– Нет.

– А с вами?

– Тоже нет. Я живу в Нью-Йорке больше десяти лет. Я даже не знал о существовании этого дома…

– Хорошо. Для начала хватит.

Он распечатал протокол, чтобы я поставил подпись.

– Позже мне, конечно, придется задать вам и другие вопросы. Вечером я позвоню вам и скажу, открываем ли мы следствие по факту преступления. Решение примет прокурор. Я смогу связаться с вами по номеру этого мобильного телефона?

– Да.

Я молча прочел врученный мне протокол, затем подписал его.

– В любом случае было бы весьма любезно с вашей стороны задержаться в Горде на несколько дней, – торжественно объявил жандарм в завершение беседы, словно шериф, который просит Джона Уэйна не покидать город. – Пока я не имею права принуждать вас к этому, но будьте добры предупредить меня в случае отъезда.

– Обязательно, – сказал я и торопливо поднялся, поскольку мне не терпелось уйти. – Я вам позвоню.

– Хорошо. И будьте готовы к тому, что ваш страховщик будет изрядно донимать вас, – добавил жандарм с усмешкой. – Несчастный случай с вашим отцом, нападение на вас, сгоревший дом и все прочее… Вряд ли это все его обрадует.

– Правда? Сам-то я рад до смерти…

Во взгляде его отразилось нечто похожее на жалость, всего на секунду, затем он вновь углубился в свои бумаги.

Мы с Софи поспешно вышли из здания жандармерии и сели в «Ауди», которую припарковали на стоянке наших друзей в синей униформе. Оба мы были несколько взвинчены. Нам пришлось вновь пересечь весь городок, чтобы добраться до дома моего отца. Зеваки еще не разошлись, пожарные также пока оставались на месте, и я стремительно выскочил из машины, чтобы не упустить того парня, с которым разговаривал утром.

– Нет никаких шансов, что в подвале уцелели хоть какие-нибудь документы? – с мольбой воззвал я к нему.

– Я бы сильно удивился, мсье. Даже если какие-то клочки спаслись от огня, вряд ли они избежали пожарных шлангов, если вы понимаете, о чем я говорю…

Я очень хорошо понимал, о чем он говорит.

– Можно мне зайти посмотреть? – рискнул спросить я, несмело показав пальцем на подвал.

– Да вы что? Там все раскалено, да и полиция сейчас все опечатает для следствия. Радуйтесь, что это всего лишь бумажки, что жертв нет…

– Угу, всего лишь бумажки, – повторил я, жалобно взглянув на Софи.

По мере того как утренние события отодвигались все дальше, первоначальные паника и смятение медленно обращались в нечто похожее на ужас. Я постепенно осознавал серьезность ситуации. Мало того, что отец погиб в автокатастрофе, которая, судя по всему, отнюдь не была несчастным случаем, но и дом его вполне сознательно подожгли, причем начали с подвала, где он производил все свои изыскания. А ведь для нас с журналисткой этот подвал был главным источником затеянного нами расследования. Я понятия не имел, какую тайну раскрыл отец, но теперь у меня не оставалось сомнений: ставка в этой игре была ужасной… Во всяком случае, кое-кто еще, кроме отца, так думал.

– Ладно! Давайте-ка перекусим, мы ничего не ели с самого утра! – предложила Софи, взяв меня за руку.

– Вы не против, если я поеду за вами на мотоцикле? – глупо спросил я. – Если оставить его здесь, бог знает что с ним произойдет…

Она улыбнулась:

– «Харлей» в моем саду? Угу. Вот почему вы такой печальный и ранимый… Да ладно! Я шучу. Поступайте как знаете с вашей железякой, лапочка!

Она направилась к машине, а я с виноватым видом поплелся к «Электре». Надевая шлем, я разглядел в толпе человека, который пристально смотрел на меня. Я уже видел его, когда мы приехали на место пожара. Он понял, что я его заметил, но не отвел взгляда. Словно хотел, чтобы я обратил на него внимание.

Это был седовласый мужчина лет шестидесяти, и, поднявшись на цыпочки, я приметил под его курткой белый воротничок. Священник.

Пожарная машина тронулась с места, толпа подалась назад, и я перестал видеть человека, который следил за мной секундой раньше. Я стал искать его взглядом в толпе, но он исчез.

Решив плюнуть на него, я завел мотоцикл, чтобы догнать журналистку, которая направлялась к машине, стоявшей в конце улицы. Она села за руль, и я поехал следом. В пути, слегка убаюканный басовитым жужжанием двухцилиндрового двигателя, я спрашивал себя, куда все это нас заведет. У меня не было уверенности, что я хочу понять. Хочу узнать. Ясно было только одно: несмотря на безумие последних дней, несмотря на растущий во мне страх и несмотря на очевидную опасность, я уже давно не чувствовал себя так хорошо в обществе женщины.

С моим другом Франсуа Шевалье я познакомился на первом году обучения на подготовительных курсах «Эколь Нормаль». Наша любовь к Александру Дюма и Умберто Эко, ненависть к Жан-Полю Сартру и Алену Роб-Грийе, страсть к ирландским пабам и фильмам Терри Джиллиана, общий и разнообразный культурный досуг – все это вывело нас на одну дорогу, совсем не соблазнявшую наших однокашников, и надолго скрепило нашу дружбу.

В следующем году я вполне логично продолжил обучение, тогда как Франсуа сменил курс, увлекшись политологией, и надо сказать, добился в этой сфере куда больших успехов, чем я в «Эколь Нормаль». Но связи друг с другом мы не теряли, и за год до моего отъезда в Соединенные Штаты Франсуа зашел ко мне, чтобы сообщить о своем вступлении в ложу «Великий Восток». Он хотел, чтобы я сделал то же самое, и что-то во мне побуждало ответить согласием, но тогда меня больше всего тревожила болезнь матери, да и сама мысль о принадлежности к некой группе мне претила. Хотя меня привлекали изначальные принципы франкмасонства, я отклонил предложение друга, но одобрил его решение. Все последующие годы я разрывался между сожалением и гордостью за свой отказ. Сожаление объяснялось тем, что мне всегда не хватало мужества сделать какой-то философский или даже политический выбор, гордость была вызвана надеждой, что я сохранил некое подобие свободомыслия. Вдобавок, несмотря на уважение к масонским идеям, я не слишком доверял тому, что могли с ними сделать люди. На это Франсуа мог бы ответить, что лучший способ усовершенствовать масонские ложи – состоять в них! Разумеется. Впрочем, сходным образом он рассуждал и о политике.

Действительно, когда мы последний раз встретились перед моим отъездом из Франции, он сообщил о своем решении начать политическую карьеру, естественно, в рядах Леворадикальной партии. Через несколько лет, преодолев все обычные ступени, он стал муниципальным советником, мэром, затем депутатом департамента Иль-де-Франс.

За одиннадцать лет, проведенных в Нью-Йорке, не было месяца, чтобы Франсуа не прислал мне письма. Я был не столь обязателен, но дружеские чувства мои к нему отнюдь не ослабели.

Где-то у меня хранится экземпляр «Алисы в Стране чудес», подаренный мне Франсуа. Великолепное издание с первыми иллюстрациями Джона Теннила. Я преподнес ему точно такую же книгу – как символ нашей дружбы. И мы оба написали друг другу посвящение. Из любимой нами старой музыкальной комедии 50-х годов «Увольнительная в город» с Джином Келли и Стенли Доненом мы позаимствовали идею о встрече через тридцать лет – у лицея Шапталь, с книгой Льюиса Кэрролла в руках. Зарок мальчишеский, спору нет, но такой значимый для нас. Неужели мы уже тогда знали, что жизнь всегда разлучает даже самых верных друзей? Тридцать лет еще не прошло. Я сохранил свой экземпляр «Алисы в Стране чудес». И в назначенный день я приду к лицею Шапталь, что бы ни случилось.

В общем, я позвонил бы столь верному другу и без всякого повода, просто чтобы пригласить его пропустить вместе стаканчик, но обстоятельства сложились так, как они сложились, поэтому тем же вечером, как и было решено накануне, я набрал номер депутата, чтобы попросить его о помощи. Последовательно преодолев все бюрократические препоны, отделяющие законодателей от простых граждан, я наконец услышал на другом конце провода голос Франсуа.

Я даже не известил Шевалье о своем возвращении во Францию, равно как и о смерти отца, так что рассказывать свою историю начал с изрядным смущением. Он проявил полное понимание, и я чуть не расплакался. Расставание со страной отца обрекло меня на разлуку с братской душой, подаренной мне жизнью, и я проклинал потерянное время. Почему я не приложил никаких усилий, чтобы чаще видеться с Франсуа? Какой чудовищный эгоизм удерживал меня вдали от него? Сможем ли мы наверстать упущенные годы, возобновить наши долгие беседы, вечерние вылазки в кино, споры о книгах за кружкой пива на террасе кафе?

Но сумел бы я видеться с ним чаще теперь, когда он был депутатом? Услышав его голос, я понял, до какой степени стал одинок. Бывает одиночество такого рода, что сознавать его начинаешь только после полученного тобой удара. У меня было странное ощущение, что я стою у края пропасти. Но спиной к ней. Лишь от меня зависело не рухнуть вниз.

– Франсуа, – обещал я шепотом, – дай мне только выпутаться из этой безумной истории, и я обязательно приеду в Париж, чтобы воздать должное нашей дружбе.

Каждая из пауз в разговоре была наполнена понятным нам обоим волнением. И множеством сожалений.

– Хорошо, что я могу сделать для тебя? – спросил он, словно желая положить конец этому сентиментальному порыву, который становился уже тягостным…

– Для начала дай мне номер твоего мобильного телефона, чтобы мне было легче связаться с тобой, старик, ведь мне придется звонить тебе чаще, чем способна вынести армия твоих помощников…

Я жестом попросил Софи дать мне листок бумаги и вдруг заметил, что она смотрит на меня по-особому пристально. Словно сумев почувствовать волнение в моем голосе. Она протянула мне блокнот, и я записал номер, продиктованный Шевалье.

– И мне нужно, чтобы ты раздобыл информацию о «Бильдерберге».

– О «Бильдерберге»? – удивился он. – Какое отношение имеет «Бильдерберг» к твоему отцу?

– Это я и хотел бы понять…

Франсуа на мгновение задумался.

– Возможно, это связано с его должностью в ЮНЕСКО, – предположил он.

– Меня бы это очень удивило. Ты можешь уточнить, но я считаю это маловероятным. Как бы там ни было, сейчас мне нужны сведения самого общего характера. Сам я мало что сумел выяснить.

– Откровенно говоря, я тоже мало что знаю. Кажется, это нечто вроде клуба богачей… Давай я позвоню тебе завтра, когда у меня появится информация. Согласен?

– Конечно, – сказал я. – И постарайся разузнать, чем они заняты сейчас. Что делают, кому и какие дают поручения, когда состоится следующее собрание…

– Ладно. Посмотрю, что можно найти. Как приятно слышать твой голос. Ты просто обязан навестить нас, перед тем как вернешься в Нью-Йорк.

– Ты ничего не сказал мне об Эстелле, – прервал я его, прежде чем он положил трубку. – Она ведь беременна, правда?

Я как раз вспомнил, что он сообщил мне об этом в последнем письме. Франсуа уже очень давно был с Эстеллой. Они жили вместе еще до того, как я с ним познакомился! Это была в некотором роде идеальная пара, и даже в те времена я понимал, насколько мне далеко до них…

– Да. На пятом месяце, – подтвердил он, явно удивленный тем, что я об этом помню. – Так не забудь побывать у нас до отъезда.

– Обещаю.

Поблагодарив его, я неохотно отключил телефон.

По ходу разговора я делал заметки, и Софи читала их через мое плечо. Обернувшись, я увидел, что в руках у нее два стакана виски. Один она с улыбкой протянула мне.

– Это для поднятия тонуса. Не сходить ли нам в ресторан? – спросила она.

Я взглянул на нее. Склонив голову к плечу, она ожидала ответа. Поставила свой стакан на столик и закурила. Я взял стакан и отхлебнул немного виски.

– Похоже, вас женщины в ресторан давно не приглашали?

– Почему с вами все так сложно? – парировал я. – Поверьте, вы не первая, кто пригласил меня в ресторан.

– Значит, принимаете приглашение?

– Охотно, – с улыбкой ответил я, – но только приглашаю вас я. И давайте немного отъедем от Горда…

– Ладно. Я бы предложила Авиньон, – сказала она.

В этот момент мой телефон зазвонил. Я со вздохом возвел глаза к небу. Мобильник, казалось, вибрировал у меня в кармане. Софи огорченно взглянула на меня. Небольшая передышка, столь необходимая нам обоим, откладывалась. Когда же я вынул телефон из кармана, то понял, что дело обстоит еще хуже, чем мне представлялось.

Я сразу узнал номер, высветившийся на экране телефона. Дэйв, мой агент. Разумеется, я уже совсем забыл об этой стороне своей жизни и скорчил гримасу, чем хотя бы позабавил Софи.

Я вылетел из Нью-Йорка неделю назад и не прочел ни единой страницы из последних сценариев… Я с давних пор взял привычку опаздывать, но впервые спросил себя, закончу ли вообще свою работу, и Дэйв явно понял это по моему тону.

– Дамьен, парни из Эйч-Би-Оу грозятся начать съемку без твоего одобрения!

– Они не имеют права! – разъярился я.

– В вашем сучьем контракте, Дамьен, предусмотрено, что его можно разорвать в случае, если вы не пришлете approval [13] по истечении deadline!

Дэйв редко бывал груб. Должно быть, он уже подозревал, что я завалю работу. И по поводу контракта он говорил сущую правду. Я знал это так же хорошо, как и он. С точки зрения гонораров Соединенные Штаты, быть может, рай для сценариста, но вот с защитой авторских прав в этой стране дело обстоит хуже некуда, и армия адвокатов, нанятых Эйч-Би-Оу, с легкостью отберет у меня мое детище, если я не сумею найти выхода из ситуации, которую сам же и создал… Хоть я и считался лояльным членом гильдии сценаристов и, следовательно, мог рассчитывать на какую-то защиту, задевать интересы продюсеров кабельного телевидения было слишком рискованно.

– Я почти закончил, – соврал я, сощурив глаза. – В любом случае правка там небольшая. Скажи им, чтобы еще немного подождали… Поверь мне, я сильно продвинулся.

– Мне нужно отослать хоть что-то сегодня вечером! – оборвал меня Дэйв. – Давай то, что у тебя есть, тогда я смогу уговорить их потерпеть.

– Я тебе все пришлю завтра! – обещал я, прекрасно зная, что никак не смогу перечитать и исправить хоть что-нибудь. – Завтра, Дэйв! Абсолютно точно!

Я поспешно отключил телефон, чтобы мой агент не услышал, как давится от смеха Софи.

– Черт побери! – простонал я. – Вот незадача!

– В Авиньон поедем в другой раз… – сказала она. – Сегодня вечером вам придется попотеть… Иначе у вас будут проблемы…

– Вовсе нет! Мне нужно слегка проветриться… И в Авиньоне я никогда не бывал… Кажется, там есть какой-то необыкновенный мост!

Софи не стала возражать, и вскоре мы уже отправились в город пап, где архитектура и изысканная кухня нас совершенно очаровали, не уменьшив, однако, чувства тревоги.

Я испытал подлинное наслаждение эмигранта, надолго оторванного от родины. Красота Авиньона привела меня в восторг: город стоял на вершине горы, его мощные крепостные стены с зубцами и бойницами уступами спускались вниз. Дворец с его готическим великолепием, громадная площадь перед ним, лабиринт мощенных булыжником улиц, провансальские лавчонки в Часовом квартале…

Мы нашли прибежище в небольшом ресторанчике на берегу Сорги, за рядами платанов, сквозь которые едва пробивался плеск колес водяных мельниц. Перед отъездом я уже принял порцию виски и решил, что больше не позволю себе ни капли спиртного. Должно быть, Софи поняла, что у меня сложные отношения с алкоголем, когда я заказал и жадно выпил два стакана газированной воды. Мы не стали затрагивать эту тему, но в ее глазах я увидел больше сочувствия, чем мне хотелось бы.

– Отчего журналистика? – спросил я в надежде отвлечься от своих мыслей и еще потому, что мне хотелось узнать о ней побольше.

– Это все Алан Дж. Пакула.

– Простите?

– Разве вы не видели фильм «Вся президентская рать» с Робертом Редфордом и Дастином Хоффманом?

– Фильм об Уотергейте?

– Да… Впервые я увидела этот фильм, когда мне было пятнадцать лет. Отец записал его на кассету. Мне так понравилось, что я сразу стала смотреть во второй раз. Потом он превратился для меня в культовый. Знаете, тот самый фильм, который смотришь тысячу раз.

– Да, у меня это была «Великолепная семерка»! – со смехом признался я.

– Я смотрела этот фильм по меньшей мере раз в неделю, – продолжала она. – И с тех пор, когда меня спрашивали, чем бы мне хотелось заняться после школы, я всегда отвечала, что хочу быть репортером «Вашингтон пост»!

– А, так вы остались верны детской мечте! Я же хотел стать рок-звездой. Не удалось.

Официант принес нам десерт. Софи закурила. Похоже, она высаживала за день пачки две. Наверное, из-за этого выглядела такой бледной. Но вообще-то ей это безумно шло. Было частью ее личности. Без этих кругов под глазами и белой кожи она не сумела бы приобрести восхитительный облик 50-х годов.

– Знаете, чего мне больше всего не хватает в профессии журналиста?

Я отрицательно покачал головой, продолжая поедать мороженое.

– Треска пишущих машинок. Я обожаю этот звук. В фильме слышишь, как репортеры и секретарши стучат как бешеные на своих больших металлических машинах… и еще скрип валика, когда вытаскивают лист бумаги! Глупости, но мне так нравится. Теперь везде компьютеры, и эти звуки навсегда исчезли из редакций. К тому же люди все чаще работают в выгороженных клетушках.

– Так печатайте на машинке!

– Ну уж нет. Звук мне нравится, но работать на компьютере куда удобнее. И потом, такие люди, как я, сейчас не вылезают из Интернета.

– Что ж, хоть в этом мы схожи: я сам не могу оторваться от экрана монитора и сижу за компьютером почти весь день.

– Ваш агент думает иначе!

– О нет, нет! Не говорите мне о нем! Я здесь для того, чтобы забыть его, помните об этом! Лучше расскажите мне о себе. Например, о ваших родителях…

– Даже так? Это что же, допрос?

Софи подняла брови и отодвинулась вместе со стулом, чтобы закинуть ногу за ногу.

– Ну, вы же познакомились с моим отцом! А я даже не знаю, есть ли у вас семья. Я вообще ничего не знаю о вас!

Она улыбнулась. Вновь придвинула стул, положила локти на стол, уперлась подбородком в собственные кулаки, посмотрела мне прямо в глаза. И приняла решение – удовлетворить мое любопытство. По крайней мере, частично.

– Будь по-вашему. Так вот, я родилась в Париже. Единственный ребенок, как и вы. Мои родители оба на пенсии… Они потрясающие люди. Мне с ними очень повезло.

– У меня была замечательная мать, поверьте…

Она улыбнулась.

– А чем они занимались прежде? – не отставал я.

– Отец всю жизнь отдал системе национального образования, он преподавал филологические науки в выпускных классах и в университете. Именно он привил мне критический дух, как принято говорить. Летом у него был двухмесячный отпуск, и мы с ним побывали почти везде. Мама иногда присоединялась к нам на три недели, но все остальное время я проводила только с ним. Это было изумительно! Мы посетили Соединенные Штаты, Китай, Москву, даже Японию и Индию! Когда я думаю об этом, мне становится стыдно, ведь он меня так избаловал! Взамен он требовал одного – чтобы я вела бортовой журнал.

– Занятно…

– Каждое лето я заполняла тетрадь в сто страниц, описывая свои впечатления о стране, где мы побывали…

– Вы сохранили эти тетради?

– Конечно. Писала я отвратительно, но отец внимательно читал каждую страницу, и я страшно этим гордилась. Я уже воображала себя великим репортером…

– А ваша мама?

– Она была врачом. С ней мы общались меньше. Но это необыкновенная женщина. С очень сильным характером, очень мужественная, очень преданная…

– В общем, детство у вас было идеальное?

Она прервала свой рассказ и склонив голову к плечу, стала изучать меня, словно пытаясь что-то прочесть в моих глазах.

– Идеальное? Да, может быть. Вы хотите сказать, что я барышня избалованная и испорченная?

Я не смог сдержать улыбки.

– Вовсе нет! Напротив, очень мало таких людей, которые понимают, чем они обязаны родителям. Это так… так трогательно. Мне даже захотелось познакомиться с ними!

– Кто знает? Когда все закончится, мы могли бы заглянуть к ним. Отец превосходно готовит…

– А, так и это у вас от него… Забавно, но вы, похоже, были более близки с отцом. У меня же все наоборот.

– Так мне и показалось…

Вновь она проявила сдержанность и не попыталась разузнать больше. Наверное, сумела понять, что я не очень-то жажду распространяться об отношениях с отцом. Все-таки его присутствие ощущалось.

– У меня тоже есть вопрос, – сказала она. – Отчего Нью-Йорк?

Я вытаращил глаза:

– Отчего Нью-Йорк? Не знаю! Откровенно говоря, думаю, что я выбрал наугад. После смерти матери у меня было только одно желание – оказаться как можно дальше от отца. Билет до Нью-Йорка стоил не так уж дорого, и я не стал особо раздумывать. Мне просто не хотелось оставаться во Франции. А потом я влюбился…

– В обитательницу Нью-Йорка?

– Нет. В Нью-Йорк.

– Вот как? Значит, нью-йоркской женщины в вашей жизни не было? – удивилась Софи, и в глазах ее зажегся насмешливый огонек.

– Нет-нет. Это все равно что переспать с одним из своих персонажей! Была одна женщина из Калифорнии, но мы с ней не подвели статистику и развелись после нескольких лет супружеской жизни…

– Подождите. Богатый сценарист из Нью-Йорка, автор популярного сериала и все еще холостяк?

– О, не заблуждайтесь, особого счастья мне это не принесло…

Она отмахнулась от этих слов, и я не смог понять, было ли это жестом недоверия или сострадания.

– А вы? Живете одна? – небрежно спросил я.

– Нет, с моим ноутбуком! – с иронией парировала она.

– Да нет, я серьезно…

– Не знаю, может ли журналистка жить вместе с кем-то. Не знаю даже, хочется ли мне этого. Я никогда не сижу на месте, вечно сую нос в чужие дела, занимаюсь самыми невероятными расследованиями и прихожу от этого в экстаз… Половину времени я трачу на телефонные звонки, вторую половину – на Интернет. Когда случаются редкие передышки, я иду к врачу, чтобы он выписал мне успокоительное! Нет, я и в самом деле не смогла бы создать семью.

– И вы никогда не были влюблены? – осмелел я.

– Почему же? Была.

В разговоре возникла пауза. Нечто неуловимое. Словно она взвешивала меня на невидимых весах. Я ждал.

– Я была влюблена в одну… в одного человека, который преподает историю искусств и математику.

Вот так. Она запнулась перед словом «человек». И я был уверен, что она хотела сказать «женщина». Она выдала себя. Я улыбнулся.

– А кто вам сказал, что в этот самый момент я не влюблена? – спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Я не ответил. Софи обладала даром приводить меня в замешательство. Она об этом знала. И обожала это делать.

Я сменил тему, и мы стали болтать о том о сем: о кулинарии, кино, литературе. Она любила зиму, я – весну. Она ненавидела фастфуд, я тоже. Ей нравился Вуди Аллен – как и мне. Она не терпела Спилберга – тут мы расходились. Для меня Пол Томас Андерсон был главным откровением десятилетия – она ценила «Магнолию», но считала, что я преувеличиваю. Каждый второй фильм Лелуша оставлял ее равнодушной: мы сверили впечатления, чтобы убедиться, насколько совпадают наши вкусы. Она обожала «Имя розы» и считала скучным «Маятник Фуко» – я обожал оба романа. Она втайне восторгалась Прустом – для меня настольной была книга «О чтении»… Мы перебрасывались названиями и раскрывали пристрастия вплоть до позднего вечера. Посетители большей частью уже покинули ресторан, а она все говорила «я люблю, люблю, люблю», но я давно перестал слушать. Как ни старался я думать о другом, в одном ухе у меня звучало «секс, секс, секс», а в другом – «лесбиянка, лесбиянка, лесбиянка».

Внезапно я обнаружил, что голос ее умолк. Она встала, наклонилась ко мне и шепнула на ухо:

– Мальчиков я тоже люблю!

И сразу удалилась в туалет.

Чувствуя себя полным идиотом, я остался сидеть за столом один, и в ушах у меня по-прежнему звучала эта ее фраза. Совершенно убийственная. Когда Софи вернулась, вид у нее был такой, словно ничего не было сказано.

– Уходим? – с невинным видом предложила она.

В одном из моих сценариев для «Сексуальной лихорадки» герой сразу овладел бы ситуацией и соблазнил бы эту журналистку, обнаружив, впрочем, после бурной ночи любви, что сексуальные возможности прелестной брюнетки не отвечают его потребностям. Они бы расстались на рассвете, обменявшись для порядка обещанием перезвонить друг другу в ближайшие дни, и, возможно, действительно встретились бы еще раз года через три-четыре: между ними вновь вспыхнула бы искра, но их сексуальные запросы все равно оказались бы несовместимыми… Моим фанам это страшно понравилось бы. Продюсерам тоже.

Но в реальной жизни я заплатил по счету и мы вернулись в дом Софи чуть позже полуночи. Зевая, она пожелала мне спокойной ночи, и мне осталось только думать о ней, пока я не заснул.

Примерно через полчаса Софи постучалась в дверь моей спальни.

– Кто там? – сонно пробормотал я.

– Дамьен! – прошептала она.

Я стал гадать, что ей нужно. Сердце у меня забилось сильнее.

– Дамьен! Сфинкс на линии! Идите скорее! Он ответил мне!

Сфинкс. Тип из форумов. Совсем не то, чего я ожидал. На что надеялся. Я тряхнул головой, чтобы проснуться.

– Иду! – ответил я, вставая с постели.

Неуклюже натянув брюки, я двинулся в ее спальню.

– Он не спит в такой час? – спросил я, усаживаясь рядом с Софии.

– Возможно, он находится не во Франции, если это так, для него сейчас утро…

– На какую газету вы работаете?

Софи посмотрела на меня.

– Уф! Он не использует этот идиотский жаргон! Наверное, щадит меня… Однажды я слышала разговор двух хакеров, ничего не поняла. Ну что, будем с ним играть в открытую?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Уже поздно, я плохо соображаю. Пока ничего не говорите ему о моем отце… В остальном полагаюсь на вас, вы же профессионал!

Придвинув стул к письменному столу, она вздохнула, потерла руки, и пальцы ее забегали по клавиатуре. Для нее это было занятием явно привычным. Она чувствовала себя свободно, как рыба в воде.

– Я работаю на «Канал Плюс».

– Какая передача?

– 90 минут.

– Почему «Хейгомейер»?

– Что он плетет? – удивился я, взглянув на Софи.

– Это мой псевдоним для ICQ. Haigormeyer [14]. Я выхожу на связь под этим ником. Думаю, он пытается выяснить, кто я такая.

– Намек на Уотергейт. Александр Хейг входил в администрацию Никсона, а Корд Мейер был агентом ЦРУ. Хейг или Мейер? Именно этих двоих я больше всего подозреваю в том, что они были тайными информаторами «Пост».

– О'кей. Знаменитый «Большой слив». Забавно. Это вы сделали документальный фильм о деле Робера Булена?

– Нет. Другая команда.

– А вы что снимали?

– Последний мой фильм был на тему обогащенного урана.

Почти минуту экран оставался пустым. Софи ждала. Я напрягся. Собеседник, которого не видишь и о котором ничего не знаешь. Такого рода беседы были мне в новинку.

– Чего он тянет? Почему перестал разговаривать с нами?

– Подождите. Он может общаться с несколькими людьми одновременно… Или же.

– Софи де Сент-Эльб, да?

– Так я и думала. Он произвел небольшое расследование.

– Быстро у него получилось! – воскликнул я.

Она кивнула в знак согласия.

– Я предпочитаю Хейгомейер.

– О'кей. Что вы хотите узнать о «Билъдерберге»? Вы снимаете о них фильм?

– Скажем так: пока я собираю материал… В сущности, я о них почти ничего не знаю, мне интересно все, что вы скажете…

– А с чего это я стану вам отвечать?

– С того, что вы первый получите всю информацию, которую я смогу раздобыть. У меня на крючке крупная рыба. Больше пока сказать не могу, но обещаю поделиться с вами всем, что удастся найти. Вы получите эксклюзивный материал онлайн. Как вы на это смотрите?

Я взглянул на Софи неодобрительно. Жестом она попросила меня не тревожиться. Я решил подчиниться ей. В конце концов, ничто не заставляло нас открывать все карты этому странному типу. Кажется, Софи была хозяйкой положения…

– О'кей.

– Расскажите мне о «Бильдерберге».

– Не здесь.

– Почему?

– Big brother is watching! [15]

– За вами следят?

– Да. Of course [16]. В любом случае ICQ не слишком надежное место… Кроме того, нельзя забывать «Эшелон»…

– О'кей.

– Это еще что такое? – вмешался я.

– «Эшелон». Вы о нем никогда не слышали? Слушайте, вы хоть иногда в газеты заглядываете?

– Ну куда мне, сценаристу комедийного американского сериала, – иронически отозвался я. – Вы думаете, у меня есть время, чтобы читать газеты? Мне хватает иллюстрированных журналов для «пипла»!

– «Эшелон» – это система наблюдения, созданная американскими спецслужбами в пятидесятых годах. С тех пор она постоянно совершенствуется. Сейчас дело дошло до того, что NSA [17] может контролировать телефонные разговоры и электронную почту во всем мире посредством ключевых слов.

– Вы шутите?

– Нисколько. Один компьютер системы «Эшелон» способен отслеживать два миллиона коммуникаций одновременно. Поэтому некоторые хакеры специально используют ключевые слова, чтобы обмануть систему наблюдения, а недавно в Интернете состоялся день борьбы с «Эшелоном»: за сутки десятки тысяч человек послали миллионы электронных сообщений, содержащих большую часть ключевых слов, с целью нагрузить серверы NSA так, чтобы их компьютеры зависли.

– Это безумие!

– Да. Причем «Эшелон» не столь уж и эффективен, ведь американские спецслужбы не смогли предотвратить атаку на небоскребы Всемирного торгового центра…

На экране появилось новое послание Сфинкса:

– Давайте перейдем на IRC. Там спокойнее.

– Мне очень жаль, но я ничего не знаю об IRC.

– Internet Relay Chat [18]. Система классическая, но если пользоваться хорошим сервером, все будет в порядке. Именно туда залезал Митник [19] в великую эпоху. Там безопаснее, чем многие думают. Особенно на серверах Латинской Америки. Скачайте программу IRC. Свяжитесь с сервером Unired в Чили. Я только что занял место администратора, плевое дело. Если вы не отключитесь, я найду вас в сети, и мы сможем спокойно поговорить.

– О'кей. До скорой встречи…

Я не понял ни слова из этой тарабарщины, но Софи захлопала в ладоши. Она пришла в крайнее возбуждение. Что до меня, я почти забыл о своей усталости!

– Вы уверены в том, что делаете?

– Пока мы ничем не рискуем… Подождите, мне надо скачать программу, о которой он говорил.

– Не глупите! А вдруг мой компьютер зависнет? Там же все мои сценарии!

– Хотите, возьмем мой из машины? – предложила она с усмешкой.

– Нет-нет, действуйте. Только будьте осторожны.

Я наблюдал за ней. Интернет она знала досконально. Всего три щелчка мышкой, и программа найдена! Через пятнадцать минут все сайты уже находились на моем жестком диске.

В два часа ночи мы наконец связались с Unired, южноамериканским сервером, о котором сообщил нам загадочный Сфинкс. Тот терпеливо ждал нас.

– Браво. Добро пожаловать на борт, Хейгомейер.

– Спасибо. Ну, так что вам известно о «Бильдерберге»?

– Первое, что могу сказать вам – будьте очень внимательны. О «Бильдерберге» рассказывают много глупостей, потому что группа действует скрытно. И крайне правые экстремисты используют это для своих параноидальных теорий о всемирном заговоре… В общем, не следует доверять лживой информации, исходящей от фашистов, которые кишат буквально повсюду. Но «Бильдерберг», к сожалению, действительно существует.

– В сети я ничего особо интересного не обнаружила…

– Нормально. «Билъдерберг» не стремится к популярности. Главное в его деятельности – это ежегодное собрание, где политиканы и самозваные мыслители предаются коллективной интеллектуальной мастурбации.

– С какой целью?

– Официально эти собрания посвящены обсуждению перспектив развития мировой политики и экономики. Наверное, именно по этой причине этим интересуются такие люди, как директор ФИМО…

– Это еще что такое? – спросил я в полной растерянности.

– Французский институт международных отношений, – объяснила Софи. – Он консультирует политиков и бизнесменов по всем проблемам международных связей.

– Как можно стать членом «Бильдерберга»?

– Хотите вступить?

– Ха-ха.

– У них действует система поручительства…

– Но кто же создал эту группу?

– Она была создана в начале 50-х годов.

– Холодная война?

– Естественно! Первое официальное собрание состоялось в Голландии, в отеле «Бильдерберг», отсюда и название. Сначала организационными вопросами занимался нидерландский принц Бернхардт, но в 1976 году, вследствие скандала, связанного с взятками «Локхида», ему пришлось уступить свое место… Рокфеллеру. Тот, впрочем, заправлял всем с первого дня, но неофициально.

– Каково их реальное значение?

– Если вы хотите снять о них документальный фильм, я вас порадую. Крупная, очень крупная рыба. Группа «Бильдерберг» тесно связана с двумя другими организациями, имеющими сходную цель…

– А именно?

– Официально – способствовать единению стран Запада.

– А полуофициально?

– Сформировать мировое правительство.

– Ничего себе…

– Говорил же я вам, что это самый настоящий сценарий о мировом заговоре! – вырвалось у меня.

Софи подняла брови и вновь принялась стучать по клавиатуре.

– А что это за две другие организации, о которых вы говорили?

– «Trilaterale» [20], хорошо известная во Франции, так как Раймон Барр признался, что в 80-х годах был ее официальным членом, и «Council on Foreign Relation» [21] или CFR. Вы о них слышали?

– О «Трилатераль» да, какие-то слухи до меня доходили.

– Так вот, соединив Си-Эф-Ар, «Трилатераль» и «Бильдерберг», вы получите сливки финансистов, интеллектуалов, политиков и прочих ультралиберальных светил современного мира. Большинство из них состоит в трех или, по крайней мере, в двух организациях. Буш, Киссинджер, барон Ротшильд, директор ФИМО, Раймон Барр и, возможно, Жоспен. Кроме того, такие люди, как бывший генеральный секретарь НАТО, издатель «Лондон Обсервер» и бывший директор ЦРУ Даллес.

– Прелестно. Но… насчет Жоспена вы уверены?

– Я знаю, что он принимал участие по крайней мере в одном из собраний… Кажется, в 1996 году. С ними вообще ни в чем нельзя быть уверенным! Но главный там не Жоспен. Скорее Киссинджер или Даллес. Если вам нужно что-нибудь погорячее, ищите здесь.

– А когда будет следующее собрание?

– Трудно сказать. Как правило, дата их собраний долго держится в тайне, чтобы дезориентировать журналистов… В этом году я организую конкурс онлайн. Выиграет тот, кто первым узнает время и место собрания «Бильдерберга»! У меня уже немало народу… В 1993 году один интернетчик их здорово нагрел! С тех пор они стали осторожнее.

– Но почему они так боятся журналистов?

– Честно говоря, иногда журналистов приглашают. Помню, что там был Уильям Рис из «Лондон таймс», и он даже написал статью об этом собрании «Бильдерберга». Говорят, что во Франции на такой встрече побывал издатель «Эко». Но это редкие исключения. На официальном уровне это объясняется тем, что присутствие журналистов помешает дебатам, поскольку перед камерами выступающие будут проявлять политкорректность… Забавные типы, правда?

– О'кей. Еще один маленький вопрос, Сфинкс… Каким образом вы все это узнали?

– Я интересуюсь почти всем, о чем нам не хотят говорить. Это философия хакеров. По крайней мере, настоящих хакеров. Информация должна принадлежать всем.

– Это также философия журналистов, которые занимаются расследованиями. Мы можем сотрудничать…

– Посмотрим. Держите меня в курсе ваших действий. Возвращайтесь сюда, на этот сервер, когда найдете что-то новенькое.

– Договорились. Еще раз спасибо, я буду держать вас в курсе.

– Я на это рассчитываю.

Софи вышла из Интернета, со вздохом закрыла крышку моего ноутбука и повернулась ко мне.

– Вы сумеете заснуть?

– Не знаю. Хотелось бы.

Она кивнула.

– Это… грандиозно, а? – спросил я.

– Нужно все проверить… Но если это правда… Да, это грандиозно!

– Давайте все-таки попробуем заснуть! – сказал я, вставая.

Я вернулся в свою спальню. Не знаю, была ли причиной тому усталость или поразительная информация хакера, но я чувствовал, что голова у меня идет кругом. Я никак не мог убедить себя, что все это правда. И заснуть мне удалось с большим трудом.

## Четыре

Когда мой мобильник зазвонил во время завтрака, я надеялся услышать голос Франсуа Шевалье и молился, чтобы это не был Дэйв Мансен.

Человек на другом конце линии говорил с сильным итальянским акцентом и представился как Джузеппе Адзаро. Выдавая себя за журналиста газеты «Стампа», он без всякого стеснения спросил, нашел ли я «некую рукопись Альбрехта Дюрера о “Меланхолии”», которую мой отец будто бы давно обещал прислать ему!

Я вытаращил глаза и бросил изумленный взгляд на Софи. Она не могла слышать разговор и жестом показала, что ничего не понимает. Я отвел мобильник от уха, чтобы посмотреть, какой номер высветился на экране, но звонок оказался анонимным. Я стремительно поднялся, чтобы взять ручку и блокнот, в котором уже сделал заметки накануне. И записал имя собеседника: Джузеппе Адзаро.

– Мне очень жаль, но у меня нет рукописи, о которой вы говорите… Видите ли, дом моего отца сгорел… А по какому поводу вы встречались с моим отцом?

Он тут же отключился.

– Что за бред? – вскричал я, выключая телефон.

– Кто это был? – нетерпеливо спросила Софи.

– Какой-то тип, назвавшийся журналистом «Стампы» и утверждавший, будто отец обещал прислать ему рукопись Дюрера.

– Удивительное дело, – с иронией отозвалась Софи. – Итальянский журналист? Почему же ваш отец мне о нем ничего не сказал?

– Да, и главное, почему он так резко прервал разговор, едва лишь я попросил у него объяснений?

Она встала и жестом предложила мне следовать за ней на второй этаж. Там она включила компьютер, нашла в сети номер «Стампы», позвонила в Рим и спросила у телефониста, имеется ли в редакции сотрудник с таким именем и фамилией. Она говорила на итальянском, который показался мне безупречным. Никакого Джузеппе Адзаро в «Стампе», естественно, не было.

– Я бы дорого заплатил, чтобы узнать, кто этот тип! – возбужденно воскликнул я. – И еще очень хотелось бы узнать, как он раздобыл номер моего телефона…

– А его номер, конечно, был скрыт…

– Да! На наверное, мы сумеем выяснить это в телефонной компании…

– Невозможно. Они не имеют права давать такие сведения.

– Да, но в данном случае они могли бы пойти навстречу, все-таки это дело необычное! – возразил я.

– Для этого нужно получить разрешение судьи, который обязал бы вашу телефонную компанию представить этот номер для уголовного расследования… И номер все равно сообщили бы полиции, а не вам. Так что забудьте!

– А если хорошенько попросить фараонов из Горда? – шутливо спросил я.

– Или вашего друга-депутата!

– Это не его сфера… А вы никого не знаете, кто мог бы раздобыть нам этот проклятый номер? Ведь вы же работаете на «Канал Плюс», правда? «Канал Плюс», «Вивенди» и – опля! – «ФСК» [22]!

Она улыбнулась, потом на мгновение заколебалась.

– Есть один человек из RG [23], который мне страшно обязан, но, признаюсь вам, мне как-то жаль использовать такой резерв, чтобы получить этот номер.

– Пока это фактически единственная зацепка…

– На самом деле это и зацепкой назвать нельзя… в конце концов, ваш тип мог быть настоящим журналистом, который каким-то образом разнюхал об этом деле и попытался вытянуть из вас информацию…

– Разумеется! – насмешливо бросил я.

Она поморщилась. Я протянул ей свой мобильник:

– Ну же, Софи, звоните! Должны же мы с чего-то начать наше расследование!

Она со вздохом согласилась и набрала номер своего знакомого из RG. Я поудобнее устроился в кресле, чтобы оценить силу убеждения журналистки. Ее собеседник заставил упрашивать себя не меньше получаса, но все же обещал «посмотреть, что можно сделать». Софи сжала кулаки в знак победы и с гордостью вернула мне телефон. Я встал и поцеловал ее в щеку.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

GPS – система спутниковой связи. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. перев.)

2

Перевод М. Кудинова

3

«Лишенный наследства» (исп.)

4

HBO – «Home box office»

5

Видимый горизонт (англ.).

6

Шестигранником иногда называют Францию

7

Последний срок (англ.)

8

Фамильярное название Парижа

9

Укрепленный город (лат.)

10

«Gonzo» – название известной японской киностудии, создавшей свой стиль в анимации

11

Красотка (англ.)

12

Башка (англ., разг.). В данном контексте: группа интеллектуалов

13

Одобрение (англ.)

14

Хейг или Мейер (англ.)

15

Большой брат смотрит на тебя! (англ.). Цитата из романа Дж. Оруэлла

16

Конечно (англ.)

17

National Security Agency – официальное американское агентство информационной безопасности, которое занимается криптологией, в частности для борьбы с террористами. (Примеч. автора.)

18

Общение в текстовом режиме (англ.)

19

Кевин Митник, один из самых знаменитых хакеров

20

Трехсторонняя (франц.). Другое название общества «Трилатераль» – «Трехсторонняя комиссия»

21

По международным отношениям (англ.)

22

«Французский спутниковый канал» (Canal Satellite France)

23

Renseignements generaux (франц.) – служба общей информации