# Разбойник и леди Анна

Джин Уэстин

Юная леди Анна Гаскойн с ужасом узнает: ее будущая свадьба – всего лишь обман. В действительности красавице при полном попустительстве будущего мужа придется стать одной из фавориток любвеобильного короля Карла II.

Анна, не желающая для себя подобной участи, бежит, полагаясь на милость судьбы.

Спасителем девушки оказывается весьма опасный человек – «благородный разбойник» Джон Гилберт, грабящий богачей и всегда готовый поделиться с бедняками. Этот мужчина сумел стать для нежной, испуганной аристократки не только защитником и другом, но и пылким страстным, преданным возлюбленным.

## Глава 1. Бегство от короля

Леди Анна Гаскойн мерила шагами облицованную мрамором прихожую, примыкавшую к гостиной королевы, прижимая к груди столь важную для нее записку Эдварда. Она всем сердцем желала, чтобы свидание нынешним вечером стало таким же, как прежние. Чтобы они с Эдвардом возлегли на брачное ложе. Через три дня она наконец окажется под покровительством возлюбленного, способного защитить ее от посягательств короля, но эти дни казались ей вечностью.

Ее брачная ночь положит конец долгим неделям ожидания и предвкушения; когда Эдвард доводил ее до исступления изощренными ласками и поцелуями. Она подарит мужчине своей жизни девическую чистоту.

Ее лучшая малиновая шелковая нижняя юбка, расходившаяся спереди и предоставлявшая возможность полюбоваться ослепительным шелком, утяжеленным золотым и серебряным шитьем, приведет Эдварда в восторг. Анна напрягала слух, однако не услышала шагов Эдварда и машинально скомкала его записку.

Ожидание становилось невыносимым.

В последнее время все в жизни складывалось непросто. В обществе такого красивого и настойчивого поклонника, как Эдвард Эшли Картер, граф Уэверби, и особенно в году 1665-м от Рождества Христова, когда целомудрие не ценилось, тем более при дворе короля Карла II, оставаться девственницей стоило большого труда. Но у смертного одра матери она поклялась хранить чистоту и была намерена сдержать клятву, хотя для девицы двадцати трех лет это оказалось весьма затруднительно.

Анна остановилась у огромного окна, в которое струились окрашенные в розовый цвет лучи закатного солнца. Окно выходило на площадь, предназначенную для парадов королевских конных гвардейцев и расположенную между рекой Темзой и дворцом Уайтхолл. Сейчас она была заполнена лениво прогуливающимися пышно разодетыми придворными. Анна изо всех сил пыталась различить высокую стройную фигуру Эдварда и дождаться его изысканного поклона, выделявшего его из всех как обладателя самых лучших манер в Англии.

Где он?

Часы пробили четверть седьмого. Эдвард обещал прийти в пять. Неужели не придет? Ведь он сам попросил ее о свидании, чтобы снова успокоить и заверить в своих чувствах. Милый, милый Эдвард.

Ей отчаянно хотелось поделиться с кем-нибудь, рассказать о недавних притязаниях короля. К кому еще она могла обратиться, кроме жениха? Король обладал огромной властью, она же могла ему противопоставить только свою девическую скромность.

Эдвард предложил ей свое покровительство, а вскоре объяснился в любви. Сначала он уверял ее, что внимание короля не более чем проявление его царственного благорасположения, и она была рада это слышать.

Анне хотелось верить Эдварду. Однако накануне король последовал за ней в сад и попытался выказать нечто большее, чем свое благоволение, только приход королевы и ее дам спас Анну.

В тот вечер Анна ушла, отказавшись от танцев Эдвард последовал за ней и, выслушав ее рассказ, тотчас же опустился на колени и обещал ей свое покровительство в качестве ее мужа, даже если это вынудило бы его покинуть двор.

Вероятно, ей следовало пойти в часовню королевы с другими фрейлинами, опуститься на колени и благодарить Господа за свое везение. Лорд Уэверби был не только красивейшим мужчиной при дворе, но и пэром королевства, которому ее отец обязан недавним назначением на пост верховного судьи. И все же она любила Эдварда не за его могущество и не за красоту, а за то, что она благодаря ему ощутила желание стать истинной женщиной.

Анна вздохнула. Только бы он вновь не увлекся карточной игрой. Но на прошлой неделе он снова проиграл тысячу фунтов в бассет леди Каслмейн,[1] что неудивительно, потому что та жульничала. И все же прегрешения Эдварда были ничтожными. Даже сплетни о том, что время от времени он посещает определенного сорта дам, не особенно беспокоили Анну. Она изо всех сил старалась шагать в ногу со временем. Джентльмен даже после брака должен иметь свои маленькие развлечения.

– Где же он, черт возьми? – воскликнула Анна.

Как бы в ответ на ее восклицание из коридора донеслись приглушенные голоса.

Анна замерла. Она узнала голос Эдварда. Но Эдвард был не один. Постукивание и царапанье когтей по мраморному полу означало, что здесь спаниели, постоянно сопровождавшие короля.

Анна метнулась к двери, ведущей в апартаменты королевы, и не успела подобрать записку Эдварда, лежавшую на полу. Оказавшись в комнате, Анна бросилась к гардеробу и спряталась в нем, закутавшись в тяжелые парчовые одежды. К ее ужасу, защелка гардероба соскользнула и теперь дверца покачивалась на петлях из стороны в сторону. В этот момент дверь в комнату распахнулась и тяжелые шаги простучали по мраморному полу.

Почему Эдвард привел на их свидание короля? Неужели он ей не поверил?

– Милорд Уэверби. – послышался голос короля – Вы обещали мне поцелуй этой вашей прелестной кокетки.

– Вы его получите, и даже в тройном размере, ваше величество. Вот моя записка. Должно быть, ее вызвали по какому-то серьезному делу.

– Какое дело может быть серьезнее, чем свидание с вами?

Эдвард рассмеялся:

– Уверяю вас, ваше величество, что леди Анна без ума от меня. Она сделает, что бы я ни попросил, а это значит, чего бы ни попросили вы, если это вас развлечет, сир.

Анна ушам своим не верила. О, лживое предательское сердце! Эдвард обманул ее, но он совершил и нечто худшее. Он злоумышлял против нее и собирался принести ее девственность в жертву самому выдающемуся развратнику и сластолюбцу в королевстве.

Одна из собак принялась скрести когтями платья возле ног Анны. Анна с трудом сдержала крик.

– Эй! – воскликнул король. – Фаббс, гадкая собачонка! Что скажет королева, если ты погубишь ее одежду?

Внезапно в складках надушенных платьев, окружавшие Анну, оказалась унизанная кольцами царственная рука и принялась шарить в них, чуть было не наткнувшись при этом на ногу Анны. Голос короля звучал раздраженно.

– Конечно, Уэверби, скромность этой леди не устоит перед моими царственными предпочтениями. Или она втайне пуританка и откажет озабоченному монарху в радостях?

Эдвард хмыкнул:

– Анна станет податливее после нашей свадьбы, сир… когда перестанет быть девственницей.

В следующее мгновение сердце девушки чуть не остановилось от ужаса, когда монаршая рука коснулась ее платья и задержалась на нем, поглаживая складки атласа и пропуская их между царственными пальцами. Наконец король убрал руку, дверь гардероба закрылась, и послышался голос короля:

– Вы мне это не раз обещали.

– Клянусь честью, сир.

Король Карл II рассмеялся:

– И какую же рыбку надеется поймать мои славный граф, используя в качестве, наживки собственную невесту.

– О, это просто услуга вашему величеству, способная слетать меня счастливейшим из ваших подданных.

Анна содрогнулась от ярости.

Дверь в комнату отворилась, и лай собак теперь доносился из коридора.

– Вы величайший лжец, милорд, – произнес король добродушно, к нему вернулось хорошее настроение, – но ваша будущая графиня способна меня развеселить, а это значит, что вы не обеднеете.

Анна подождала несколько минут и осторожно вышла из своего укрытия, охваченная гневом и печалью.

Никогда больше не доверит она мужчине свою любовь и честь. Ее девственность останется при ней до могилы.

Анна смахнула слезы. Эдвард никогда ее не любил. Она забудет его. Все его нежные слова и ласки. От его притворства и лжи в сердце останется только горечь.

Анна окинула взглядом комнату. Что делать? Кто может ее спасти? Королева Екатерина посоветует ей хранить верность жениху и ничего не захочет слушать о притязаниях короля. Как иначе могла бы выжить при чужом дворе все еще бесплодная португальская принцесса?

Анна больше не сомневалась в том, что Эдвард способен предать ее по одному лишь мановению платка, отделанного венецианскими кружевами. Он давно зарился на королевские земли в колонии Виргиния и мечтал заполучить табачную плантацию, чтобы восстановить свои имения в графстве Оксфордшир, разоренные Кромвелем. Как мог человек, которого она любила, с такой легкостью променять ее и свою собственную честь на клочок земли, поросший лесами, где живут одни дикари? В скольких еще постелях, кроме королевской, заставил бы ее Эдвард побывать ради своей карьеры?

Напуганная этими мыслями и другими, настолько ужасными, что их даже невозможно было облечь в слова. Анна решила бежать из дворца. Она найдет способ бросить вызов обоим – лживому графу и похотливому королю. Анна оставила кольцо Эдварда с печаткой на полу, там, куда оно упало, и, набросив плащ с капюшоном поверх синего шелкового платья, помчалась по коридорам к черному ходу и дальше вниз по ступенькам, потом вдоль стен дворца к редко использовавшимся воротам Уайтхолла.

– Стой, кто идет? – крикнул страж.

– Отойди, добрый человек, – бросила она, искусно имитируя низкий и властный голос графини Каслмейн, главной метрессы короля.

– Миледи, – воскликнул он, направив ей в лицо свет фонаря, – где ваш эскорт?

– Если попытаешься мне помешать, король тотчас же узнает об этом. У меня неотложное дело, вопрос жизни и смерти.

Стражник от изумления лишился дара речи. Анна громко хлопнула в ладоши:

– Портшез, да поскорее, если не хочешь, чтобы твоя голова на пике украсила стену Тауэра.

Бормоча что-то невнятное, страж повиновался, но Анна знала, что он тотчас же направится к своему капитану и за Анной отправят погоню.

Придворная дама не вправе покидать дворец без монаршего соизволения.

Когда ей помогли сесть в портшез, она приказала слугам двигаться по узким извилистым быстро темнеющим улочкам за пределы Сент-Джеймс-парка. Человек с факелом бежал впереди, освещая дорогу и отпугивая разбойников.

– Каждому по серебряному пенни, – крикнула она им, – если поспешите.

Когда Анна добралась до дома своего отца в «Судебные инны», лакей Тит услышал звук поспешных шагов во дворе и крики «Прочь с дороги!» и ожидал у двери.

– Расплатись с ними серебром, Тит, – крикнула Анна, поспешив мимо него. Она подобрала юбки и бросилась бежать в своих красных туфлях на каблуках через лабиринт комнат в библиотеку отца и ворвалась туда, не дожидаясь разрешении: войти, со слезами ярости, струившимися из глаз.

Сэр Сэмюел Гаскойн был все еще в мантии и парике, как и подобает королевскому судье.

– О. моя дорогая девочка! В чем…

Анна, рыдая, бросилась в его объятия и стала говорить. Речь ее была сбившейся и нечленораздельной.

Отец держал ее в объятиях, стараясь успокоить, гладил по голове.

– Тише, тише, детка. Садись-ка к камину.

Отец усадил ее на стул, налил стакан мадеры и поднес к ее губам.

– Так что там с Эдвардом? Вы повздорили, как бывает у всех влюбленных? Так ведь? Ты должна все рассказать отцу, а я сурово побеседую с этим шутником.

Крепкое янтарное вино обожгло горло Анны, а тепло, разлившееся по телу, помогло собраться с мыслями и прийти в себя. Анна рассказала отцу, как король преследовал ее в саду и как лорд Уэверби поклялся защищать ее, когда она поведала ему свою историю.

Судья выслушал ее без единого слова, только сжимал и разжимал кулаки, и так продолжалось до того момента, пока Анна не пересказала ему беседу, подслушанную ею, когда она укрылась в гардеробе, в частности, ту ее часть, где Эдвард излагал королю план ее совращения. Отец вскочил, сорвал с себя мантию и потянулся к шпаге, висевшей над каминной полкой. К ужасу Анны, он поднял шпагу, держа ее перед собой как распятие.

– Будь я проклят, если не убью бесчестного ублюдка! Пусть даже за это мне уготована виселица, – процедил он сквозь зубы.

Сэмюел Гаскойн наклонился и поцеловал шпагу, скрепляя этим поцелуем клятву.

Встревоженная, Анна вцепилась в его руку со шпагой.

– Отец, это предательство!

– Я говорю не о короле. Он один из Стюартов и такой развратник, что у него больше бастардов, чем блох у собаки, но помазанник Божий, которому я присягал на верность и готов отдать ему все, кроме дочери. Но Уэверби – это мерзавец, заслуживающий смерти за свое предательство. – Сэр Сэмюел побледнел. – Черт меня возьми! Я ведь подписал брачный контракт, и этот негодяй может забрать все твои владения в Эссексе.

– Отец, мне наплевать на эти владения.

– Но ты останешься без приданого. Как в этом случае я смогу обеспечить тебе достойный брак?

– Отец, ты не можешь и не должен бросать вызов Эдварду. Он искусно владеет шпагой. Я видела, с какой легкостью он разоружал противников во время игр.

– Неужто ты так мало ценишь мою честь, что воображаешь, будто я не стану защищать твое имя и состояние?

– Пожалуйста, отец, – умоляла Анна, сжимая его руку. – Никто не чтит тебя больше моего, но я не хочу, чтобы тебя убили или заключили в Тауэр. Подумай если не о своей драгоценной жизни, то хотя бы о моей. Если они уберут тебя со своего пути, Эдварду и королю легко будет справиться со мной.

Он погладил ее по плечу, стараясь успокоить.

– Ты права, дочь, но лорд Уэверби должен понести наказание.

Внезапно он опустился на стул и закрыл лицо руками.

– Все это моя и только моя вина. Мои гордость и честолюбие – причина того, что ты попала в лапы Эдварда, и я любой ценой должен вызволить тебя.

– Не кори себя, отец, – сказала Анна мягко. – К своему великому стыду, должна признаться, что любила Эдварда. Не думаю, что смогу когда-нибудь снова полюбить.

– Тише, тише, Анна. Тебе всего лишь двадцать три.

Девушка хотела возразить, но отец поднял палец, призывая ее к молчанию.

– Погоди, милая, дай мне собраться с мыслями.

Тянулись бесконечно долгие минуты. Отец сидел, не двигаясь, а Анна смотрела на него, время от времени бросая взгляд на портрет своей матери – пуританки Пруденс, умершей три года назад от оспы. Ее улыбка, обращенная к тем, кого она любила при жизни, была навеки запечатлена кистью и красками. Портрет матери, жаркий огонь в камине и запах книг в кожаных переплетах сейчас не оказывали на Анну своего обычного благотворного воздействия. Дыхание ее было неглубоким, быстрым и неровным, а голова слегка кружилась. Наконец сэр Сэмюел заговорил:

– Мне надо выбрать время, чтобы добраться до твоего дяди епископа Илийского. Только он может добиться отмены брачных обязательств, а потом мы вместе сообщим об этом леди Каслмейн и обратимся к ней за помощью от твоего имени. Она все еще вертит королем как хочет и не приветствует появления новых красивых соперниц, если не может ими управлять, а управлять тобой, моя дорогая, не так-то легко. А пока тебе надо найти надежное пристанище. Но где? Эдвард обыщет все уголки в каждой деревушке королевства, чтобы найти тебя. Этого потребуют и его непомерное тщеславие, и амбиции.

Анна поплотнее запахнула плащ. Где во всей Англии могла она укрыться и чувствовать себя в безопасности?

– Я скорее наложу на себя руки, чем пожертвую своей честью ради Эдварда или короля.

– Не говори так, моя дорогая.

Он заключил ее в объятия, лоб его прорезали глубокие морщины.

– Я сделал что-то не так, Анна? – начал он размышлять вслух, и тон его был полон страдания. – Неужели я не подготовил тебя к жизни в этом мире и не объяснил тебе, каково твое место в нем? У тебя мужской склад ума, и для меня было радостью формировать его. Но какая нам теперь польза от латыни и греческого, от философии и поэзии? Твой дядя, епископ Илийский, клялся мне, что от таких знаний может случиться мозговая лихорадка.

– Отец, шесть часов шитья или вышивания в день выжгли бы мои мозги дотла. Насчет меня ты не ошибся: я навсегда сохраню знания, данные мне тобой.

Отец кивнул, но потом снова надолго замолчать. Как бы она ни желала проникнуть в мысли этого высокого ума, но, коли он начинал решать сложную задачу, это было невозможно. Наконец он заговорил:

– Думаю, я знаю, что надо делать. Но ты должна быть мужественной, Анна, потому что это отчаянный план, и именно поэтому надежда на успех слабая.

– Что за план?

– Пошли, Анна. Ради твоего спасения нам надо уехать немедленно.

Он сделал знак Титу приготовить карету.

– Следующие несколько недель станут испытанием твоей отваги, но скоро все снова устроится. Клянусь тебе.

– Да, отец, что Бог ни делает, все к лучшему.

## Глава 2. Повешение разбойника, или Непристойные стишки

День для казни через повешение выдался прекрасный, раз уж казни суждено было состояться.

Джон Гилберт осторожно повертел шеей в петле, запрокинул голову и от души рассмеялся. Он с легкостью думал о приятном в последние минуты своей жизни на земле. Например, о пикантной крошке Нелл Гвин,[2] выглянувшей из кареты, которая остановилась возле виселицы. Лицо прикрыто маской, непокорные локоны, сверкающие золотом на солнце, выбиваются из-под капюшона. Он заметил ее взгляд, нагло усмехнулся и лукаво подмигнул красотке.

О, как любили женщины этих плутов даже здесь, на неприветливом холме Тайберн, как отрицали это с притворной скромностью. Будь предоставлен женщине выбор между плутом и джентльменом, она выбрала бы первого, а потом изо всех сил старалась бы искоренить в нем то, за что полюбила его.

Женщины, благослови их Господь, означали для Джона Гилберта крушение любви.

Он отчаянно, с безумной решимостью стремился прикоснуться к их надушенной благоуханной коже, но еще большим безумием было пытаться вырваться из их объятий. Губы его сложились в покаянную улыбку, поскольку ему не было суждено произнести эту остроту в веселой компании.

Он поднял лицо навстречу жаркому солнцу и ощутил покалывание в коже головы.

– Ну, малый, – сказал он лошади, запряженной в телегу для перевозки преступников к месту казни и теперь мотавшей головой, чтобы отогнать мух, – не пытайся отодвинуться и лишить меня возможности видеть эту добрую зеленую английскую землю в последние минуты.

Палач склонился к нему:

– Хотя ты и разбойник и заслуживаешь самого худшего, Джентльмен Джонни Гилберт, я могу ускорить процедуру. Если ты сейчас отдашь мне эти славные блестящие черные сапоги из испанской кожи, что на тебе, мне не придется разыгрывать их со стражниками и бросать жребий, когда тебя вздернут.

Пропитанное элем кислое дыхание палача ударило в изящный нос приговоренного, и он отпрянул.

– Я встречусь с Господом отлично обутым, палач. Эти сапоги слишком хороши для таких, как ты.

– Слишком хороши, говоришь? А ты-то кто? Не признанный отцом бастард герцога Лейкленда, прижитый им от молочницы.

Мускулы приговоренного, казалось, напряглись, а в жестком взгляде полыхнула ярость настолько сильная, что палач с испугом отступил на несколько шагов.

– Похоже, не удастся умереть, не услышав этой грязной эпитафии, что звенит у меня в ушах.

– Умрешь так, как я и сказал, – объявил палач с вновь возродившейся отвагой и шагнул к обреченному. Он дернул петлю со множеством узлов к себе, так что она съехала на одну сторону шеи Джона.

– Итак, мой славный, но не состоявшийся лорд, обещаю тебе веселый танец. Уж такой крепкий молодец, как ты, сможет побить рекорд и продержаться дольше девяти минут.

Разбойник что-то процедил сквозь зубы, поражавшие своей белизной.

– В таком случае, сэр палач, можешь полюбоваться моим танцем. Дамы говорят, что я способен легко танцевать под любую музыку.

Стражник остановился возле двухколесной телеги.

– Слушайте приговор нашего доброго короля Карла! – крикнул он. – Джон Гилберт, иначе именуемый Джентльменом Джонни, грабил наших верных подданных, отнимая у них их собственность на больших дорогах королевства, нанося им ущерб в нарушение воли его величества. Наказание за это – смерть через повешение на холме Тайберн в тридцатый день месяца мая года 1665-го от Рождества нашего Спасителя и в пятый год царствования короля. Подписано сэром Сэмюелом Гаскойном.

Джон приосанился. А в следующий момент почувствовал, как с него срывают рубашку тонкого фламандского хлопка, отороченную кружевами.

Дамы, стоявшие в толпе в ожидании каждодневного развлечения, издали громкие и восторженные вздохи при виде его обнаженной груди и скромно прикрыли глаза. Все, кроме одной. Это была леди в маске, сидевшая в золоченой карете. Она во все глаза смотрела на приговоренного.

– Правда ли, мой прелестный, но незадачливый герой, что вам не только удавалось улизнуть от магистратов короля в течение всех последних семи лет, но и наставить многим из них рога? – обратилась к Джону дама.

– Благослови тебя Господь, Нелл. – Он отвесил ей самый учтивый поклон, на который был способен. При этом петля на его шее затянулась, что было в данных обстоятельствах неизбежно.

– Как видите, моя прелесть, эго, вероятно, правда.

Она склонила в ответ золотистую головку:

– Вне всякого сомнения, сэр, ваше тело прекрасно. Но при этом у вас лицо ангела и торс дьявола.

Он снова отвесил поклон, сильнее натянув петлю. Но учтивость прежде всего, даже в столь неподобающем месте.

– А правда ли, – продолжала она, – что вы оказались перед судьями только потому, что сыграли роль в последнем спектакле Нелл Гвин в театре «Друри-Лейн» «Мадам Рампан, или Безумная»?

Он снова кивнул и процедил сквозь зубы:

– Вероятно, я поступил глупо, но слишком велик был соблазн выступить с великой актрисой.

Глаза дамы сверкнули:

– Значит, вы тот самый разбойник, о котором девицы в тавернах слагают непристойные стишки?

Голос ее дрогнул, и она перешла на кокни, на котором говорила во времена, когда в оркестровой яме Королевского театра ее прозвали Рыжей Нелл.

Жезл Джонни никогда его не подводил:
Как меч в бою, на ложе он служил по мере сил.

Толпа заулюлюкала и принялась скандировать: «Джентльмен Джонни, Джентльмен Джонни!»

Разбойник уставился наледи, на губах его зазмеилась улыбка, и он произнес речь, которую вскоре суждено было повторять всем от «Друри-Лейн» до Вестминстера.

– Едва ли это комплимент, мадам. Я дважды превосхожу достоинства того человека, что вы описали. А если бы вы смогли избавить меня от этой гнусной удавки, – он попытался ослабить петлю на шее, – то испытали бы наслаждение, которому позавидовала бы сама королева.

Толпа снова взревела, и теперь все взоры были устремлены к даме в маске.

– Прекрасно сказано, сэр разбойник!

– Хватит болтовни! – крикнул палач. – Тут вам не Королевский театр. Речь идет о серьезном деле, касающемся монаршей чести.

Он поднял бич и огрел по крупу лошадь, впряженную в повозку.

Джон Гилберт не сводил глаз с дамы. Она опустила маску, чтобы отереть с лица слезы.

Носильщик портшезов, затесавшийся в толпу, выкрикнул:

– Да ведь это сама Нелл Гвин!

– Не лей слез, Нелли, – крикнул Джон Гилберт. – Я умру, не сводя глаз с твоих губ.

Послышался бой барабанов. Бич палача взвился в воздух, мертвая полная тишина окутала холм Тайберн. Умолкли даже птицы. Бич опустился на лошадиный бок.

В этот момент подъехала карета. Из нее вышел судья в мантии и поспешно направился к телеге смертника.

– Сегодня этот человек не встретится с Создателем! – провозгласил судья.

Джон, полностью отдавшийся созерцанию губ Нелл и находивший их пленительными и волнующими даже в последние минуты жизни, глубоко втянул воздух.

Палач попытался возразить:

– Этот человек приговорен, сэр Сэмюел. – Он запинался, что свидетельствовало о его разочаровании. – Где бумага о королевском помиловании?

Судья протянул ему пергамент, с которого свисала печать на красной ленте.

– Преступник не помилован, он остается в заключении под мою ответственность. Он должен показать нам, где спрятаны его сокровища. Не медлите. На королевской гербовой бумаге мое имя – гарантия того, что следует приостановить казнь. – Голос судьи звучал резко и сурово. – А теперь усадите его в мою карету, колодки с него не снимайте. Поспешите, любезный!

Кое-кто из толпы принялся аплодировать, другие что-то сердито забормотали: их лишили любимого зрелища.

Сэр Сэмюел бросил палачу золотую гинею, и у того будто выросли крылья.

Джон больше не чувствовал петли на шее, грубые руки схватили его и бросили в карету судьи, запряженную четверкой лошадей. Он выглядывал из окна, посылая воздушные поцелуи Нелл Гвин, обиженно надувшей губки.

Судья хмурился, наблюдая за Джоном.

– Я думал, вы будете благодарить Господа, а не такую женщину, – произнес судья. – Право же, сэр, вы хладнокровный плут.

Солнце зашло за облако, и начался ливень, карета кренилась на мокрой грязной дороге.

Разбойник состроил уморительную мину.

– К счастью, сэр, я холоднее того места, куда вы хотели меня отправить. Потому и хладнокровен, – ответил Джон.

На самом же деле горячая кровь в его жилах побежала быстрее. Он глубоко вдыхал воздух, впитавший запах зелени, омытой дождем, и теперь струившийся в окна кареты.

– Можете меня утопить, сэр, если я когда-нибудь пожалуюсь на эту славную английскую прохладу.

Он попытался было накинуть плащ, брошенный ему судьей, но тотчас же отказался от этого намерения.

– Не будете ли вы любезны снять с меня эти оковы?

– Нет, пока не прибудем на место. Вы столь же искусны в деле проникновения в кареты на большой дороге, как и в умении ускользать из них.

Джон с любопытством покосился на судью:

– Вы приговариваете меня к смертной казни, а на следующий день освобождаете. Может, объясните почему?

– Я не стану сейчас ничего объяснять, немного погодя, не настаивайте, – сказал судья, внимательно глядя из окна кареты на дорогу, теперь шедшую параллельно Темзе. Карета преодолевала милю за милей, судья все так же упорно отказывался отвечать на вопросы Джона. Наступило молчание, и разбойник откинулся на сиденье, стал размышлять о том, как бы ему ускользнуть. Если судья намерен вымогать у него его сокровища, сэру Сэмюелу предстояло испытать горькое разочарование. Джон Гилберт отдал свой последний грош Нелл на ее новый театральный костюм.

Уже стемнело, когда они подъехали к маленькой бревенчатой крытой соломой придорожной гостинице недалеко от Оксфордской дороги.

Судья вынул ключи из кармана жилета и неуклюже наклонился, чтобы разомкнуть оковы на ногах узника. Джон улыбнулся, глядя на убеленную сединой голову старика.

– Вне всякого сомнения, вы верховный судья, сэр Сэмюел, но никуда не годный тюремщик. Ведь я без труда могу с вами справиться.

– Разумеется, но в этом случае ваше любопытство не было бы удовлетворено. В вас достаточно актерства, чтобы желать увидеть самый острый момент разыгравшейся драмы.

– Вы слишком хорошо меня знаете, сэр Сэмюел.

Оба мужчины, закутанные в плащи, прошли через общий зал. Вслед за хозяином постоялого двора они поднялись на второй этаж по узкой лестнице и вошли в маленькую гостиную, примыкавшую к спальне. На столе у камина их ожидали пирог с угрем, хлеб с сыром и бутылка сухого белого испанского вина.

Джон не надеялся на следующую трапезу, и у него разыгрался зверский аппетит. Он ел, пока судья рассказывал о своей дочери. История была удивительная, слишком уж невероятная, чтобы Джон мог поверить услышанному. Хотя судья и приговорил его к смерти через повешение, это было наименьшим наказанием, какое допускал закон. Он мог оказаться на виселице и болтаться в цепях, пока плоть его не сгнила бы и не стала лохмотьями отслаиваться от костей, а могло быть и так, что его сначала подняли бы на дыбу, а потом четвертовали.

У Джона не было оснований не верить судье, хотя, по его мнению, тот слишком уж доверял дочери. Маловероятно, что девица была такой непорочной, как утверждал ее отец, если хотя бы половина слухов о нравах двора имела под собой основания. Но каждый отец верит, что его дочь девственница, пока у нее не появится брюхо.

Наконец сэр Сэмюел замолчал. Разбойник сделал большой глоток из кружки с вином и пошевелил языком, перекатывая его во рту и смакуя вкус, затем повернулся и встретил взгляд судьи:

– Теперь послушайте, сэр Сэмюел. Вы хотите, чтобы я укрыл вашу целомудренную и, вне всякого сомнения, богобоязненную дочь от королевской похоти и человека, с которым она официально обручена. Хотите, чтобы я померился силами с лордом Уэверби, пэром королевства, любимцем двора и дворянином, виртуозно владеющим шпагой?

Судья смущенно заерзал в кресле.

– Это одна из точек зрения на дело.

Глаза Джона Гилберта недоверчиво сверкнули.

– Все это не столь важно, но есть кое-что еще. Вы говорите, что готовы доверить леди Анну Гаскойн мне, преступнику и бастарду.

– Я не могу вменять человеку в вину обстоятельства его рождения.

– В таком случае, сэр, многие из людей вашего круга сочли бы вас аморальным.

Джон запрокинул голову и расхохотался. Судья привстал, держа руку на эфесе шпаги, но разбойник умиротворяюще поднял руки, едва сдерживая смех.

– Допустим, сэр, вам безразличны постыдные обстоятельства моего рождения, но моя репутация…

Судья фыркнул:

– Неужто вы полагаете, что я сужу о человеке только по внешним признакам? Я учился в Оксфорде вместе с вашим отцом и знаю, что яблочко от яблони недалеко падает. Более того, я знаю, что вы убивали только в честном поединке и никогда не грабили обездоленных.

– Если не считать некоторых судей, – заметил Джон.

– И, – продолжал сэр Сэмюел, полный решимости закончить свою тираду, – если молва справедлива к вам, это значит, что вы никогда силой не принудили ни одну женщину к сожительству.

Джон посерьезнел:

– Я охотно признаю себя виновным во всех этих прегрешениях. Однако должен заметить, что на этом острове немало людей чести. Почему вы выбрали именно меня?

– Вам нечего терять.

Джон с грустным видом потер шею.

– Ошибаетесь. Если человеку удалось спасти свою шею от виселицы, он еще больше ценит жизнь.

– И именно поэтому, – решительно продолжал судья, – я не могу рисковать жизнью своих близких и друзей. Лорд Уэверби – человек жестокий.

Разбойник отвернулся и поставил ногу на решетку камина.

– И разумеется, – продолжал судья, – есть и более очевидная причина моего выбора. В течение многих лет вы ускользали от самых опытных ищеек короля. Я слышал, у вас есть укрытие в Уиттлвудском лесу, которое не могли обнаружить даже самые лучшие охотничьи собаки короля. Я хочу, чтобы вы увезли в это место мою дочь леди Анну, пока мне не удастся аннулировать помолвку и пока король не обратит свои чувства на одну из множества других придворных прелестниц.

Джон насадил на свой нож последний кусок чеддера и проглотил его, не сводя своих изумленных черных глаз с огня, потому что не осмеливался посмотреть в умоляющее лицо отчаявшегося отца.

– Сэр, у моих людей скверные манеры, а лагерь мой лишен комфорта. Это неподходящее место для леди тонкого воспитания и высоких добродетелей.

Джон оперся подбородком о руку и подался вперед так, что огонь камина высветил острые углы его хмурого лица.

– Скажите мне, почему я должен взять это на себя? Если меня снова схватят, король откажется от славной и чистой казни через повешение и вздернет меня на дыбу, а это, говорят, довольно-таки грязное дело.

– И все же лучше, когда казнь отсрочена на неопределенное время, чем если бы она свершилась завтра, – заметил судья. – Мои люди окружили гостиницу.

Джон рассмеялся:

– Думаете напугать человека, перехитрившего смерть? Память о веревке даровала моим ногам крылья, если только предположить, что у других людей их нет. Нет, сэр Сэмюел, вы могли бы сделать гораздо лучшее предложение. Я хочу прощения или по крайней мере ссылки, чтобы меня отправили в колонии, ну хотя бы на Ямайку. Говорят, там всегда веет ласковый ветерок, делающий эль прохладным, а женщин пламенными. И еще слышал, что там можно питаться одними плодами с деревьев.

– Самое лучшее, что я вам могу обещать, это еще несколько недель жизни.

Джон с силой вонзил нож в дерево стола и вытащил его оттуда вибрирующим.

– В таком случае берите свою девственную дочь, сэр, и будьте прокляты!

– Нет, это вы будьте прокляты, сэр!

Джон пожал плечами и откинулся на стуле. Судья пристально смотрел на него, стиснув зубы.

– Полагаю, вы способны дорого продать свою жизнь, если убеждены в собственной правоте. И поэтому уверен, что могу доверить вам свою дочь.

Джон вовсе не был в этом уверен. От такого доверия ему стало не по себе.

– Значит, по рукам, сэр Сэмюел?

– Даю вам слово, вы получите свободу, если все пройдет успешно. Но если подкачаете, не получите ничего и потеряете жизнь. Укройте, спрячьте леди Анну, сделайте так, чтобы она не потерпела ущерба, и я приложу все силы, чтобы смертная казнь была вам заменена на изгнание. Мы встретимся с вами здесь же ровно через две недели.

Судья извлек чистую рубашку и шпагу на широкой перевязи. Именно шпаги Джону не хватало в Ньюгейтской тюрьме, и сейчас он с радостью ее надел.

– А теперь, сэр Сэмюел, когда я могу познакомиться с этим образцом девического целомудрия, с этой святейшей из добродетельных девиц? Признаться, я буквально сгораю от нетерпения.

Джон с насмешливым видом отвесил судье поклон.

– Вы познакомитесь со мной, когда ваши дерзкие и скабрезные манеры станут получше, сэр.

Джон сделал резкое движение и выпрямился, услышав низкий, чуть хрипловатый голос, несомненно, принадлежавший женщине. Фигура, закутанная в плащ, бесшумно появилась из соседней комнаты и предстала в трепетном свете камина. Эта женщина отличалась столь редкостной плавностью движений и совершенной красотой, что Джон Гилберт тотчас же понял, почему король так настойчиво добивался леди, несмотря на ее явную холодность.

Сэр Сэмюел поцеловал дочь.

– Не волнуйся, Анна. Через несколько недель, а возможно, и дней я вернусь. Я сейчас же поеду к твоему дяде епископу. Он нам поможет. А теперь ты должна ехать с мастером Гилбертом. Мы обо всем договорились. Он знает, что делать.

– Но, отец…

Сэр Сэмюел заставил дочь замолчать, нежно коснувшись пальцем ее щеки. Анна посмотрела на Джона, и, чтобы скрыть замешательство, он снова отвесил поклон, еще более изысканный и преувеличенно учтивый.

Он воображал ее столь решительной блюстительницей собственной добродетели с лицом, хранящим все признаки лицемерия и ханжества, что теперь, когда он увидел девушку, голова у него пошла кругом. Ослепительные каштановые кудри выбивались из-под капюшона бархатного дорожного плаща, в свете камина обрамляя ее нежное лицо, словно ореол. Джон судорожно сглотнул и вспомнил строчку из стихов Джона Донна: «И эта маленькая келья со мной повсюду».

Все же он был еще способен крепко держать себя в руках. О, плоть человеческая слаба и постоянно борется с рассудком. Полено выпало из камина на решетку, затрещало, и искры заплясали в воздухе.

Девушка шагнула к сэру Сэмюелю.

– Уверена, что мастер Гилберт знает, что надо делать, отец, но знает ли он, чего не надо делать?

Леди Анна Гаскойн не могла поверить, что этот мужчина, чьи, несомненно, красивые черты, а также безупречно тонкие усики и длинные вьющиеся темные волосы не соответствовали его грубому ремеслу, был тем самым, о котором девицы в тавернах и дамы при дворе пели непристойные куплеты и кого называли Джентльменом Джонни, тем самым, который слыл любовником самой Нелл Гвин. Анна вспыхнула, потому что на ум ей пришли скабрезные песенки, воспевавшие главным образом его мужские достоинства. На поясе у нее висел кинжал итальянской работы, и она крепко сжала его рукоять и распахнула плащ, чтобы Джон мог его увидеть.

– Сэр, я без колебания пущу его в ход, если у вас хватит дерзости помыслить обо мне как о подходящей жертве ваших мужских подвигов.

Эти слова прозвучали глупой бравадой, и Анна пожалела о том, что они вырвались у нее.

Джон слегка наклонил голову. Лицо его было серьезно.

– Я не сделал бы ничего, миледи, что могло бы нанести ущерб вашей восхитительной скромности. Многие женщины оказывают мне честь и готовы довериться моей нежной заботе.

Он возложил руку на эфес шпаги, показав при этом мускулистую и жилистую ногу красивой формы.

– Клянусь всем самым дорогим для меня, что ваше целомудрие останется при вас, как вы сами того пожелаете.

Но его оценивающий взгляд и скрытый сарказм его слов не успокоили Анну. Ее охватил ужас при мысли о том, что она должна провести довольно значительное время с этим опасным человеком, способным воспользоваться ее женской слабостью.


Через несколько минут у входа в гостиницу отец поцеловал Анну в щеку и помог ей сесть в седло. На одно мгновение она прильнула к его спасительной руке, памятуя, что ребенком всегда прибегала к его защите. Он поднял на нее встревоженный взгляд, но она через силу улыбнулась и выпрямилась в седле.

Джон поклонился судье.

– Я восхищаюсь вами, сэр, хотя вы заключили со мной странную сделку. Мне больно вам это говорить, но, боюсь, у вас нет ни малейшего шанса на успех против короля и его сводника. Многие будут судачить о том, что вы помогли мне бежать.

– Это моя забота.

– В таком случае как вам будет угодно.

Джон вскочил в седло позади леди Анны, взял в руки поводья и пустил коня галопом.

Внезапно она почувствовала его руки на своей талии. Его ноги прижимались к ней, а его теплое влажное дыхание омывало ее шею.

Сидя за ее спиной, Джон удивился охватившему его возбуждению и приписал его тому, что ощущение вновь обретенной жизни нахлынуло на него и радость заструилась по его жилам, а возможно, виной тому было и то, что за обедом он осушил полбутылки вина. Разумеется, дело не в этой набожной бабенке, сбежавшей от своего законного короля лишь для того, чтобы спасти свою невинность, которую в этом королевстве никто не ценит. Да и сам он мог похвастаться тем, что лишил многих девиц этого атрибута, на что они шли с охотой и по доброй воле. Может ли быть так, что эта Анна Гаскойн совсем не хочет мужчину? Нет, не может. Уж кому об этом знать, как не Джону. С ней было бы приятно покувыркаться. Пусть даже это стоило бы ему жизни.

Но стоит ли обрести то, что она столь свято хранит, и утратить надежду на новую жизнь в колониях?

Он решительно покачал головой и свернул с дороги на узкую лесную тропу. Если эта женщина способна заставить забыть о священной клятве и вызывает другие греховные мысли, ее следует опасаться. Сэр Сэмюел прав. Джону Гилберту нечего терять в жизни, незаконнорожденный, бастард, у него нет ни родителей, ни наследства, ни имени. Бастарда ждет вечное одиночество, и он должен помнить об этом.

Анна почувствовала, как он подался в седле вперед, и попыталась уклониться, но внутренняя сторона его бедер напряглась, и она оказалась зажатой, словно в тиски, и с минуту размышляла, не была ли эта близость еще более опасной, чем та, от которой она бежала.

В это время в комнате на втором этаже гостиницы сэр Сэмюел извлек свою шпагу из очистительного огня камина и вонзил в мякоть своей левой руки. Содрогнувшись от боли, он обернул кровоточащую конечность чистым платком. Теперь настал черед королевских магистратов рассуждать о том, каким образом Джон Гилберт отвоевал свой путь к свободе, так и не рассказав, где находятся его сокровища.

## Глава 3. В лесном лагере

В каком-то отношении это было по-настоящему приятным. Анна, утомленная двумя днями ужаса и ночной езды, сонно откинулась на грудь Джона Гилберта. Она и представить себе не могла, что столь неподатливое и твердое человеческое тело может дать такое утешение и ощущение защищенности. Анна не могла поверить, что соприкосновение с этим человеком, которого ей следовало бы презирать, могло даровать силу и укрепляющую ее собственную уверенность.

Опыт жизни при дворе не подготовил ее к пониманию людей вроде Джона Гилберта, человека, который только что казался лишенным всяких чувств и вдруг, что было необычным и странным, явил собою личность, способную проявить мужество без показухи, не размахивая мечом и не хвастаясь. Ее отец заметил это его качество и поверил ему, иначе он ни за что не отдал бы ее на попечение этому разбойнику.

Уиттлвудский лес становился все гуще, и Анна Гаскойн запрокинула голову, глядя на зелёный полог деревьев, постепенно смыкавшихся над головой, достаточно плотный, чтобы не пропустить первых косых лучей солнца, проникавших сквозь ветви.

– Сядьте поудобнее, – сказал Джон, и голос его после холодной ночи показался неожиданно грубым и низким. Он прочистил горло и продолжал: – Прошу прощения, леди Анна, но должен предупредить, что любой связанный со мной человек, будь то мужчина или женщина, должен покоряться моей мужской власти.

Анна выпрямилась в седле, и тело ее обрело жесткость и неподвижность.

– Не сомневаюсь, мастер Гилберт, вы знаете, чего потребовать от женщины.

Джон пожалел о том, что ее нежные покатые плечи больше не покоятся на его груди, но он не мог остаться в долгу и не ответить на вызов.

– В таком случае вас не удивит, если я завяжу вам глаза на тот случай, если вам вдруг заблагорассудится променять сведения о моем тайном укрытии на благосклонное внимание короля.

Если бы она могла вырваться из его железных объятий, то изо всей силы ударила бы его веером (в случае, если бы при ней оказался веер). Трудно отвыкать от придворных нравов и привычек.

Джон натянул поводья и пустил усталого коня через бурный лесной ручей, заросший папоротником, и поспешил завязать ей глаза (а заодно и нос) своим тонким платком французской работы. Она чувствовала его пальцы, зарывшиеся ей в волосы, чтобы покрепче завязать концы платка узлом.

В нос ей ударил специфический мужской запах его кожи, а также солнца, и ветра, и лошадиного пота, и кларета – всего, что хранил этот платок.

Он заставил коня перейти поток вброд. Некоторое время Анна слышала плеск воды и поняла, что они едут по ручью.

– Неудивительно, – насмешливо сказала Анна, – что собаки не могут вас выследить.

– Будь это возможно, – заявил он жестко, – я заткнул бы вам и уши.

Она задела его за живое, но это не могло помешать ей слушать и напрягать зрение, чтобы что-нибудь разглядеть сквозь ткань платка, пока наконец ее глаза не адаптировались и не стали различать смутные очертания пейзажа впереди. Ей следовало все это запомнить, чтобы позже поддразнить его, сказав, что его платок недостаточно плотен и позволяет кое-что видеть.

Джон Гилберт ехал к своему лагерю привычным путем, гадая, почему не выставлены часовые и на деревьях нет дозорных. В лесу было слишком уж тихо и спокойно, будто и дичь, и охотник уснули с ощущением ложной безопасности. Он знал, что такое не может длиться долго. Раз уж сэр Сэмюел объявил о его побеге, шериф графства поставит посты на всех дорогах, ведущих в Уиттлвуд и из него. Он улыбнулся. К счастью, шериф не знает всех способов улизнуть отсюда. Пришпорив коня, Джон заставил его выйти из ручья на сушу и наконец остановил у зарослей переплетенных кустов шиповника.

Анна почувствовала, что он спешился, в тот момент, когда на нее перестал давить его вес, и чуть не опрокинулась на спину. Только сейчас она осознала, что полагаться на его силу нельзя, даже опасно, поскольку Джентльмен Джонни – плут.

Джон Гилберт, казалось, не замечал ее. Разглядывал переплетение кустов шиповника, образовавшее густую чащу, которая сквозь платок очень напоминала гигантскую оленью лежку, укромное местечко в лесу, где лань могла родить и выкормить олененка. Джон пошарил среди кустов, нащупал большое черное железное кольцо и потянул его обеими руками. В сторону медленно скользнула гигантская мощная дверь, которая со скрипом двигалась по металлическим полозьям. Анна с шумом втянула воздух, когда перед ней открылся вход в укромное место.

– Пригнитесь к шее лошади, – скомандовал Джон.

– Дальше я не поеду, сэр, пока вы не снимете с меня повязку.

Его рука грубо толкнула ее вперед на холку коня и придержала на ней, пока лошадь не протиснулась между ветвями шиповника. За ее спиной скрипнула, закрываясь, дверь, и внезапно повязку сорвали с ее лица. Ослепленная желтым светом фонаря, Анна заморгала. Она оказалась в пещере с земляными стенами, вырытой, насколько она могла судить, в холме позади зарослей шиповника, настолько просторной, что в нее мог въехать всадник, не задев головой потолка. Потолок и кровля были бревенчатыми.

Она не могла сдержать восхищения, и оно прозвучало в ее голосе:

– Если это ваших рук дело, мастер Инженер, значит, я недооценила ваш ум. Но разумеется, ваш талант и сноровка нашли бы лучшее применение, попытайся вы пойти в услужение к какому-нибудь лорду.

Джон сделал несколько шагов к освещенному пространству впереди, ведя за собой коня в поводу.

– Почему, миледи, женщины всегда стараются улучшить то, что не нуждается в усовершенствовании? Если вы чем-то восхищаетесь, делайте это без умысла и не давайте оценки качеству увиденного.

Анна была глубоко уязвлена словами Джона – она полагала, что сделала ему комплимент. Он же отчитал ее как невежду. Да как он посмел? Следующее ее замечание было столь высокомерным, что сделало бы честь и леди Каслмейн.

– Мне не требуются уроки хороших манер от дерзкого и наглого разбойника.

– Вам, миледи, требуются уроки почти по всем статьям.

– Но только не от вас, сэр.

Джон отвесил поклон, но в наклоне его головы сквозило вопиющее презрение и желание оскорбить.

– Я тоже не расположен расточать свои таланты на даму вашего пошиба, вообразившую, будто чистота крови дает ей право демонстрировать дурной нрав и плохие манеры. Я обещал вашему отцу охранять вас, но ваше общество не доставило мне удовольствия ни на минуту, если не считать чудесной прошлой ночи.

Он снова отвесил ей поклон, и на этот раз было совершенно ясно, что плут потешается над ней.

Анна стиснула зубы и не снизошла до ответа. Джон обращался с ней грубо, разговаривал дерзко и нагло. Но почему?

Она была придворной дамой, а его следовало бы дважды посадить в Ньюгейтскую тюрьму за наглость. Никогда еще она не встречала простолюдина, относившегося с таким презрением к людям более благородного происхождения. Он держал себя с большим достоинством, чем Эдвард!

При этом постыдном воспоминании Анна вспыхнула от печали и гнева. Она не могла придумать извинения его предательству. По крайней мере этому разбойнику было присуще чувство чести, хотя он наверняка стал бы это с презрением отрицать.

Они выехали из дальнего конца тоннеля и оказались в маленькой зеленой долине, окруженной кольцом крутых лесистых холмов, деревья там росли так густо, что между ними трудно было бы протиснуться человеку. Когда глаза Анны привыкли к яркому утреннему освещению, она с изумлением увидела то, что можно было бы назвать хоть и крошечной, но настоящей деревней графства Котсуолд с домами, крытыми соломой. Из труб лениво поднимались извилистые струйки дыма от очагов, на которых готовили пищу. Сами трубы были сделаны из веток, промазанных глиной и раствором. Рядом на зеленой лужайке паслись молочные коровы.

– Джонни!

Огромный седобородый человек окликнул разбойника из кузни, огороженной стенами с трех сторон, расположенной на краю деревни. Он бросился бежать им навстречу настолько быстро, насколько позволяло его брюхо.

– Джозеф! – откликнулся Джон, не выпуская поводьев, и немедленно попал в объятия великана.

– Мы уж думали, Джонни, мой мальчик, что вчера пополудни ты принял смерть на Тайберне.

– Это долгая история, Джозеф, не уверен, что ты поверишь мне, если я тебе ее расскажу.

– Возможно, это так. Но дай-ка мне посмотреть на тебя. Кузнец похлопывал Джона по плечам огромными ручищами, будто хотел проверить, цел ли он и все ли него на месте.

– Во времена, когда все мы исповедовали старую веру, я зажег бы свечи в церкви и заплатил священнику за благодарственную мессу. Именно так я бы поступил, клянусь слезами Господними!

Он обратил свои прочувствованные взоры на женщину на коне.

– Ну ты, как всегда, себе не изменяешь. Притащил сюда бабенку с места казни.

Джон обхватил Анну за талию и бережно снял с седла.

– Джозеф, это леди Анна, дочь сэра Сэмюела Гаскойна, фрейлина королевы Екатерины. Некоторое время она поживет с нами.

Анна едва держалась на ногах. От ночной езды и необходимости держаться подальше от Джона Гилберта все ее тело затекло.

– Так она леди? Вот как? Что-то не очень верится. – Кузнец с хитрым видом подмигнул Анне.

– Говорю тебе правду, Джозеф, – нетерпеливо возразил Джон. – Леди Анна займет мои комнаты, а я поживу с тобой в кузне.

Кустистые брови Джозефа изумленно взлетели.

– Как пожелаешь, Джонни, но, похоже, палач так тебя встряхнул, что у тебя голова пошла кругом, если ты позволишь этой девице спать одной.

– Можете больше не держать меня, мастер Гилберт, – сказала Анна, хладнокровно снимая руки Джона со своей талии и предпочитая держаться за лошадь, а не оставаться в объятиях разбойника.

– Мастер Гилберт? – усмехнулся Джозеф. – Так вот как обстоят дела? Да?

Джон не ответил на улыбку.

– Почему не выставлены часовые? – спросил он суровым тоном.

– Ах, Джонни, ты же знаешь наших парней. Они поехали в Лондон выручать тебя из королевской петли и в случае чего привезти твое тело, чтобы друзья могли предать его земле согласно достойному христианскому обряду.

– В таком случае выставь в качестве часовых наших славных девиц, Джозеф, а когда ребята вернутся, они заплатят штраф своим женщинам, – мрачно заметил Джон. – Первое правило заключается в том, что ни один человек не смеет подвергать опасности общину, совершая рискованные и необдуманные поступки. Я знал, какой опасности подвергаюсь, когда явился в Королевский театр переодетым.

Джозеф покраснел.

– Я не мог им помешать, Джонни. Они слушают только тебя.

– Будь я проклят! Но они будут поступать как положено, – заявил Джон. А теперь мне надо отдохнуть. В Ньюгейтской тюрьме я не спал двое суток. Приговор, обещающий петлю, лишает человека сна.

Джон устало улыбнулся, отвесил еще один насмешливый поклон Анне и зашагал прочь от кузни.

– Позаботься о ней, Джозеф.

Анна прислонилась к лошадиному крупу, слишком усталая, чтобы обижаться на непочтительное к ней отношение.

Джозеф с хмурым и недоумевающим видом смотрел вслед удалявшемуся Джону Гилберту.

– Никогда не видел нашего Джонни в таком скверном настроении.

Он подозрительно покосился на Анну.

– Отведи меня в мои комнаты, Джозеф, – сказала Анна тоном, убедившим его что дама привыкла к тому, чтобы ей повиновались.

Джозеф молча направился к лужайке. Анна, спотыкаясь, поплелась следом, минуя стайку перешептывавшихся женщин, занятых дойкой коров.

Джозеф остановился возле дома с крышей, заново крытой соломой, с освинцованными стеклянными оконцами и охапкой свежих левкоев в корытце возле деревянной, окованной железом двери. Джозеф посторонился, пропуская Анну в дом.

– Благодарю, – сказала она, шагнув за порог. – Я бы не хотела, чтобы меня беспокоили, особенно мастер Джон Гилберт.

Джозеф улыбнулся в ответ:

– Все, кто его знает, миледи, зовут его Джонни.

– Я не стану его так называть, – заявила девушка.

– Значит, вы недолго пробудете в Уиттлвудском лесу, леди Анна, – хмыкнул Джозеф.

– Я пробуду здесь столько, сколько понадобится.

Джозеф бесшумно притворил за собой дверь, но Анна услышала, что, удаляясь, он смеялся. Пусть думает что хочет – она слишком устала, чтобы попытаться снизойти к его невежеству и просветить его. Она с трудом заставила себя остановиться и снять туфли с красными каблуками. Неужели всего два дня назад они ступали по мраморному полу Уайтхолла? Теперь же смиренно прикорнули возле ее постели в убогой лесной хижине, потертые стременами и шипами. На мгновение образы короля, Эдварда и ее отца мелькнули в сознании, отозвавшись болью в сердце, а потом она рухнула на мягкий пуховый матрас, ощутила нежность чистых льняных простынь и слабый аромат раздавленных розовых лепестков, фиалок и лаванды, исходивший от подушки. Анна успела удивиться, что на такой постели спал мужчина, и провалилась в сон.

Анна проснулась еще затемно с ощущением, что проспала, сутки, и никак не могла сообразить, где находится. Затем потянулась и зевнула.

– Миледи? – послышался женский голос откуда-то из темноты.

Анна села на постели и натянула простыню на грудь, поскольку была нагой, как новорожденный младенец.

– Моя одежда, мои панталоны!

– От них остались одни лохмотья, – ответила женщина. Зажгла свечу и поставила ее на маленький столик.

– Я Бет, миледи. Взяла твою одежду и принесла вот это. Он прислал это тебе, миледи, чтобы ты оделась, и попросил, чтобы оказала ему честь посидеть с ним за столом.

Женщина положила на постель атласное платье ярко-розового цвета с глубоким декольте.

У Анны не возникло ни малейших: сомнений насчет того, кто такой «он».

– Скажи мастеру Гилберту, что я предпочитаю есть одна в своих комнатах.

Женщина вступила в полосу света. Это была хорошенькая девушка, полненькая и румяная.

– Не думаю, что ему это понравится, – тихо произнесла она.

– Меня это не интересует, – заявила Анна, полная решимости поставить все на свои места, пока не поздно, и заставить всех считаться с ее рангом.

Женщина присела в книксене и удалилась.

Анна снова потянулась, все еще чувствуя скованность во всем теле, и случайно дотронулась до платья, лежавшего у нее в ногах. Оно было сделало из тончайшего атласа и, судя по покрою, сшито по последней моде. Нижняя сорочка выступала из корсажа и застегивалась на груди брошью с камнями. Несомненно, украденное или купленное для какой-нибудь девки из «Друри-Лейн». Она не станет его надевать. Не поддастся вновь обаянию мужчины и не станет пытаться ему понравиться. Эти дни безвозвратно миновали.

Дверь отворилась, и в комнате снова появилась Бет.

– Он говорит, миледи, – начала она робко, – что тебе следует одеться и преломить с ним хлеб, иначе он взвалит тебя на плечо, как узел, и голую отнесет к столу.

Анне почудилась в голосе девушки насмешка.

– Меня не пугают пустые угрозы преступника, – бросила Анна. – Я Анна Гаскойн.

Веселье Бет испарилось.

– Это не пустые угрозы, леди Анна. Он никогда не бросает слов на ветер, как многим пришлось убедиться, к их неудовольствию. Лучше покориться и пойти туда, миледи, иначе тебя ждут неприятности. Ребята вернулись и принесли из Лондона печальные вести. Там и Черный Бен.

– Черный Бен?

– Скверный парень, леди Анна. Уж он-то не допустит, чтобы ты ослушалась Джона Гилберта. А у него людей вдвое против нашего, и он удержу не знает ни в чем. Пожалуйста, миледи! Если я вернусь одна…

Девушка осеклась.

– Если ты вернешься одна, Джон Гилберт тебя поколотит? – с торжествующим видом спросила Анна.

На лице Бет отразилось изумление.

– Конечно, нет, но я не могу его разочаровать. После всего, что он для меня сделал!

Видимо, эта молодая женщина, скорее девочка, по уши влюблена в разбойника.

– Тогда побыстрее принеси воды для мытья и гребень, а также свежие панталоны.

– Все это здесь, леди Анна. Так я скажу ему, что ты идешь?

– Пусть никто не думает, что я, Анна Гаскойн, испугаюсь банды воров.

Уже совсем стемнело, когда Анна вышла из дома, держа в руке фонарь, и направилась туда, откуда доносился хохот, где пахло молочным поросенком, и пересекла лужайку. За длинными столами на козлах, освещенными серебряными канделябрами, сидели несколько дюжин мужчин и женщин в ярких и чудовищно безвкусных, но богатых одеждах, какие можно было увидеть только в лондонских театрах.

Джон Гилберт с кудрявыми темными волосами, которые могли бы посрамить самого лучшего парикмахера, поднялся ей навстречу и, взяв за руку, повел к столу. Она попыталась высвободиться, но пальцы его были словно тиски.

– Чтобы с вами не случилось ничего плохого, леди Анна, точно следуйте моим указаниям.

На одно лишь мгновение он позволил себе посмотреть на нее и впитать ее красоту – блестящие рыжеватые волосы, убранные в мягкие локоны по обе стороны лица, корсаж, приподнимавший две полусферы трепетной кремовой плоти. Никогда в жизни он не встречал женщины большей ясности духа в сочетании с такой красотой. Эта непрошеная мысль вызвала в нем гнев, и он потянул Анну через лужайку, не давая ей времени возразить, как она собиралась: У стола он толкнул ее на стул с высокой спинкой, стоявший возле его собственного. Анна попыталась успокоиться в этой странной компании. В тени за ее спиной стоял Джозеф. Напротив на стуле развалился мужчина с большой кружкой в руке.

– Бен, разреши представить тебе леди Анну Гаскойн, – произнес Джон Гилберт. – Миледи, мастер Бен Скиррет, Черный Бен, как прозвали его люди шерифа.

Она оказалась сидящей лицом к лицу с небритым малым в желтом парике французской работы, плохо сидевшем на нем и также плохо завитом. На Бене Скиррете был грязный синий атласный плащ, увешанный иностранными медалями. Он представлял собой карикатуру на придворного. Однако его лицо нисколько не походило на лицо шута. Анна сжалась, увидев на нем жестокость и злобу, а улыбка заставила ее содрогнуться, не говоря уже о черных раскосых глазах.

– Так это та самая девица, пропавшая из дворца, о которой чешет языки весь Лондон?

– Как видите, сэр, не пропавшая, а найденная, – холодно произнесла Анна, слегка кивнув. Черный Бен рассмеялся. От его смеха по спине у нее побежали мурашки.

– Готов поклясться, что язычок у нее хорошо подвешен. Джентльмен Джонни. Неудивительно, что лорд Уэверби предлагает награду в сотню фунтов за ее возвращение. Но это слишком мало.

Джон наполнил оловянную тарелку Анны едой, и она сидела молча под мутным взором Бена, притворяясь, будто поглощена салатом из латука и фруктов и кроличьим жареным мясом. Анна вцепилась в свою кружку и сделала такой огромный глоток кларета, что голова ее тотчас же обрела необычайную легкость. Она должна есть, чтобы сохранить ясность мысли, что ей совершенно необходимо.

Черный Бен наполнил свою кружку и с грязной ухмылкой долил вина в ее посудину.

– Ты должна считать себя счастливицей, миледи. Твое здоровье в большей безопасности, чем твое девство. В Лондоне чума.

Молодой человек, сидевший в конце стола, поднялся с места.

– Это верно, Джонни. Когда мы отправились за тобой, мы только и слышали, что о чуме. Каждый день число смертей удваивается, и теперь умерших от чумы хоронят в общих могилах.

Джон Гилберт откинулся на стуле и перекинул одну ногу через подлокотник, приняв расслабленную позу. Однако Анна заметила, как он напряжен. Руку Джон держал на эфесе шпаги.

– Здесь, ребята, мы в безопасности, – заявил Джон. – Воздух свежий, не то что в Лондоне, и, если понадобится, мы можем прибегнуть к окуриванию табачным дымом.

Черный Бен усмехнулся:

– Я лечился ртутью в ваннах миссис Форкард в Ледер-лейн и видел там мертвеца с трубкой в зубах.

Джон наклонился, чтобы положить кусочек вымоченного в меду хлеба в приоткрывшийся рот Анны, и глаза ее неприязненно блеснули. Он обращается с ней как с простолюдинкой! Анна уже собралась было высказаться на этот счет, но тут почувствовала, как носок его сапога больно ударил ее по лодыжке, и решила высказать ему свое возмущение в более подходящий момент.

Черный Бен разразился хохотом:

– Так она наконец нашла себе милого, а? Завидую тебе. Джон. Такой лакомый кусочек!

Джон Гилберт ухмыльнулся, глядя на Бена, подмигнул ему и бросил еще один кусочек хлеба в меду ей в рот: Он с радостью заткнул бы едой рот Бена, изрыгавший непристойности. Анна не знала, что ей не под силу тягаться с Черным Беном. Она привыкла к придворным разговорам, где тайный язык любви полон тонких и хитроумных намеков и не содержит призывов к насилию. Единственное, чем он мог спасти ее, это притворным признанием, что покорил девушку. Ни один разбойник не нарушил бы неписаного закона и не попытался отнять женщину у собрата по ремеслу, как не выдал бы ее местонахождения за золото, и шуточное признание Джона Гилберта в том, что у него находится девственная дочь судьи, отмело бы притязания Бена. Он продолжал бы резать глотки слугам короля на большой дороге.

Джон не осуждал своих парней за то, что они притащили Бена и его людей в Уиттлвуд. Джозеф рассказал ему, как это случилось. Бражничая и развратничая в притонах возле «Друри-Лейн», они оказались лицом к лицу с превосходящей их численностью бандой Черного Бена и выяснили, что Бен и его люди их выследили. Любая попытка сопротивления означала немедленную смерть или по крайней мере слежку за ними, а это быстро привело бы их к адскому дереву на Тайберне.

Внезапно беседу нарушила сладостная музыка, и Джон с облегчением увидел Бет, явившуюся со своей лютней. Она умиротворила грубое и шумное сборище. Чьи-то заботливые руки подняли ее на стол, где она принялась наигрывать им веселые мотивы, знакомые большинству из собравшихся, сопровождая игру громким пением. Потом Бет запела нежную песню о любви и ее утрате. На мгновение Джона отвлекло то, что по щекам ее покатились непритворные слезы, но это продолжалось всего лишь миг.

Один из захмелевших товарищей Бена присоединился к пению Бет, а потом потянул ее к себе на колени. Бен с ревом набросился на него и, прежде чем тот успел обнажить шпагу, пронзил его, и тот оказался пригвожденным к земле и корчащимся в агонии. Анна испуганно вздохнула, заглушив ропот его собственных людей. Бен спокойно отер окровавленную сталь полой своего кожаного жилета.

Оцепенение и тишину нарушил шепот Джозефа:

– Подавать сигнал к бою, Джонни?

– Нет, – ответил Джон, и Анну поразила его трусость. Он нерешительно поднялся, держа руку на рукояти шпаги, и голос его прозвучал так, будто он читал стихи из новой комедии мистера Уичерли.

– Не слишком ли ты суров со своими людьми, Бен, когда песен вдоволь, а людей, хорошо владеющих шпагой, в наших лесах не хватает?

Черный Бен сел на место, наполнил, свою кружку и поверх ее края лукаво посмотрел на Анну. Девушка не шелохнулась. Бен ухмыльнулся щербатым ртом.

– Не бойтесь меня, ваша милость. Думаю, вам больше стоит опасаться нашего Джентльмена Джонни.

Бен бросил взгляд на Джона Гилберта:

– Ты собираешься разок-другой покувыркаться с ней или вернешь ее отцу?

Джон Гилберт сжал под столом колено Анны и ухмыльнулся во весь рот, как деревенщина.

– Ну, Бен, ты же меня знаешь! Неужто я стану совращать девицу тайком от ее отца?

Все откликнулись громовым: «Да!»

Джон крепко сжал руку Анны и прошептал ей на ухо:

– Улыбнитесь мне!

Анна про себя решила, что эти двое отверженных придумали заранее разыграть эту сцену, но осторожность не позволила ей высказать свое мнение. Она притворно улыбнулась, стараясь показать, что увлечена Джоном.

Черный Бен рыгнул, не сводя с нее глаз.

– Ну, есть более неотложные дела, чем бабы. То, что для некоторых чума, для нас, дружище Джон, означает, что в наших в карманах зазвенит золото. Что скажешь ты и твои ребята? Не объединиться ли нам? Скоро дороги, ведущие из Лондона, будут запружены огромными каретами, полными добра и дорогих безделушек, увозящих все это подальше от чумы. И наше дело облегчить им дальнейший путь, избавив от лишнего груза.

Он рассмеялся, а его люди последовали его примеру, и Джон Гилберт заметил, что многие из его парней с восторгом присоединились к веселью.

– Ночью я все это обдумаю, Бен.

Черный Бен поднялся из-за стола.

– Ну, мы предоставим тебе заниматься более приятным делом.

Он насмешливо поклонился Анне, ухмыльнулся в лицо Джону Гилберту и пошатываясь, направился в сопровождении банды, уносившей своего мертвого товарища, к шатрам, раскинутым на выгоне.

– Идемте, миледи, – сказал Джон и крепко сжав ее руку, повел девушку прямо к домику.

Оказавшись внутри Анна почувствовала, что трясется от страха и ярости.

– Как вы посмели, сэр, представить меня такой ужасной компании, да еще намекнули этому низкому негодяю, что вы мой любовник? Это насмешка надо всем, что мне дорого.

Джон снял свой долгополый жилет и повесил на гвоздь, а потом не спеша повернулся к ней с ленивой улыбкой:

– Клянусь своей душой, я устал от ваших претензий, миледи – Тотчас же его улыбка испарилась – Неужели вы не знаете, что, если я оставлю нынче ночью этот дом, то на моем месте окажется другой, не дававший клятвы вашему отцу защищать вас и ваше божественное сокровище?

По мере того как Анна различала сарказм в его речи, ярость ее росла.

– И вы называете это защитой, сэр? Я только что была свидетельницей грязной расправы и смерти Вы представили меня этому сборищу отребья, с которым не пожелали сражаться, как публичную девку, а теперь собираетесь провести ночь в моем доме?

Он отвесил поклон, и она просто взбесилась при виде улыбки, зазмеившейся в углах его рта.

– Моем доме, миледи, и говорите потише, иначе Бен решит что у нас размолвка, как у многих влюбленных, и захочет ею воспользоваться, к своему удовольствию А он не обладает моей щепетильностью.

Ее дыхание участилось она судорожно искала выхода из этой ситуации.

– Вы хотите сказать, Джон Гилберт, – выплюнула она ему в лицо, но все же понизила голос, – что не имеете власти над этой бандой даже в собственном лагере? Призовите на помощь своих людей, сэр, и пусть они вышвырнут отсюда Черного Бена.

Он с задумчивым видом разгладил свои и без того безупречные усы.

– Для благородной дамы вы слишком охотно готовы отправить на смерть добрых людей. Я бы так не поступил. К тому же я здесь не сюзерен. Мои люди свободны и имеют право выбора и голоса.

Она попыталась было заговорить, но он ее перебил:

– Завтра они проголосуют за то, чтобы объединиться с Беном и его сбродом, потому что он предлагает им приключение и золото. А я поведу их туда, чтобы проследить, не надули ли их, не отняли ли у них их деньги или жизнь.

– Я вам не верю.

Он пожал плечами:

– Не имеет значения, миледи, верите вы или нет. Я отвернусь, пока вы будете раздеваться и ложиться в постель.

– Я не стану этого делать.

Он повернулся к ней своей широкой спиной, и теперь она выглядела как баррикада, которую Анна не смогла бы штурмовать, да и пятеро дюжих мужчин не смогли бы с ним справиться. Гнев Господний! Она прикусила язычок, но он сам ее спровоцировал. Джон Гилберт вызвал в ней настолько неукротимый гнев, что на ум ей пришли бранные слова, недостойные леди и пригодные разве что для уличной девки, если бы она посмела произнести их вслух. Втихомолку наблюдая за ним, чего он не мог видеть, Анна расстегнула корсаж и бросила платье на сундук и скользнула в постель.

Ее лицо и шею залила жаркая краска, когда она увидела, как он развязывает тесемки своей рубашки и бриджей, снимает черные сапоги тонкой кожи и кладет свою одежду на стул перед еще не угасшим камином. Джон положил на колени перевязь и шпагу, откинулся назад и закрыл глаза, не бросив на нее даже взгляда, но Анну это не обмануло. Все это было шарадой, игрой, которую, как он полагал, она в своем невежестве не могла бы разгадать. Девушка вытащила свой итальянский кинжал из-под подушки, куда заблаговременно спрятала его. Впредь Анна решила не расставаться с ним и, если понадобится, пустить его в ход.

Джон не заговорил с ней, но его молчание еще больше тревожило ее. Он выжидал момент, когда она заснет, чтобы наброситься на нее и утолить свою страсть, хотя, если уж быть честной, он ни разу не польстил ей и не позволил себе ни одного неджентльменского жеста по отношению к ней. Он даже не смотрел на нее. Она старалась не замечать этого. Этот человек – плут и способен на любую подлость.

Почти у самой двери дома послышалось гнусавое гортанное пение, и прежде чем она собралась с силами, схватилась за нож или набрала в легкие воздуха, чтобы закричать, Джон Гилберт, ее покровитель, прыгнул в постель, преодолев расстояние между ними, и оказался лежащим поверх нее и зажал ей рот поцелуем, лишив возможности даже вздохнуть.

## Глава 4. Постель – та же сцена

Дверь распахнулась, качаясь на кожаных петлях, с такой силой, что задрожали оконные стекла. Черный Бен шагнул к постели и склонил над ней свою пьяную красную рожу. Парик его съехал набок, а близко посаженные глаза обшарили всю комнату.

– Прошу прошения, Джон, – загремел голос Бена. – Я усомнился, что ты способен уложить в постель эту ледяную деву.

Джон Гилберт оторвал от Анны свой рог и с иронической улыбкой посмотрел на него:

– Как видишь, Бен, ты недооценил мои способности.

– Значит, она все-таки распутница?

У Анны перехватило дыхание, и она принялась извиваться под придавившим ее телом Джона, когда он снова начал ее целовать. Затем провел языком по своим губам, как бы смакуя ее вкус, и нахмурился.

– Возможно, со временем, Бен, она и станет такой, но сомневаюсь, что в данный момент у нее хватит умения, чтобы тебя удовлетворить.

Черный Бен вовсе не был в этом уверен. Он попытался приподнять с них покровы.

– Да ну, Бен, – стал его урезонивать Джон, сопровождая свои слова небрежной улыбкой, – я удивлен, что такой бравый джентльмен и достойный рыцарь большой дороги, как ты, помешает своему собрату по ремеслу в момент, когда тот готов предаться страсти.

– Я только сорву поцелуй с уст твоей бабенки и удалюсь. Ты ведь не откажешь старине Бену в такой малости?

– Если леди не станет возражать.

Анна ушам своим не верила. Мало того что Джон Гилберт лежал на ней, что целовал ее, притворяясь, будто это не более чем игра, он не вступил в единоборство с этим негодяем, чтобы защитить ее честь. Анна пришла в такую ярость, что силы ее оставили и теперь она лежала безвольная и не способная к сопротивлению.

Но когда темное лицо Черного Бена приблизилось к ней, гнев возобладал над пассивностью, ее рука нащупала кинжал, и одним быстрым движением Анна приставила его острие к шее Бена.

Бен с ревом отпрянул, и рука его оказалась на эфесе шпаги.

– Подумай, Бен, – заговорил Джон, – прежде чем обрушить свою ярость на эту дурочку. Она хоть и дочь судьи, но пользуется моим покровительством. Мне придется убить тебя, а если в этом поединке погибну я, шериф будет тебя преследовать, какую бы часть добычи ты ему ни предложил. Все английские законники возжаждут твоей крови.

Бен, поколебавшись, вложил шпагу в ножны.

– Должно быть, ты прав, Джон, но я не забуду ни эту ночь, ни эту девку.

Он посмотрел на Анну и, растянув рот в гнусной ухмылке, протопал к двери и с подчеркнутой осторожностью прикрыл ее за собой.

– Вы что, спятили? Слезьте с меня немедленно! – зашипела Анна.

– С радостью, – ответил Джон шепотом, перекатился на постели и прижал палец к губам. – Только не шумите. Бен рыщет вокруг дома.

Внезапно она содрогнулась, но не только от страха и отвращения. Близость Джона Гилберта встревожила ее до такой степени, что горечь его предательства показалась ей особенно тяжкой.

– Вы готовы были разрешить этому ужасному человеку поцеловать меня.

– Лучше один поцелуй, чем дюжина мертвецов. Особенно если бы одним из них оказался я. Кто тогда защитил бы вас и стал терпеть ваш дурной нрав, леди?

– В вас нет отваги, сэр, – заявила Анна с презрением.

– Надеюсь, вы не собираетесь плакать? – прошептал Джон.

– Такого удовольствия я вам не доставлю, – заявила Анна, глотая слезы.

– Хорошо, – сказал Джон, – потому что я собираюсь просить вас еще об одной услуге, которая будет вам в тягость, миледи.

– Я сделаю все, что угодно, если вы оставите мою постель, сэр.

– Оставлю, и сделаю это очень быстро, но не сию минуту. А в дальнейшем от вас потребуется помощь. Помогите мне убедить Бена, что вы моя женщина.

– Вы заходите слишком далеко, сэр!

– Это будет всего лишь видимость, притворство, не более того, мне это так же претит, как и вам, – сказал он, хотя притворство этой ледяной леди каким-то непостижимым образом его волновало.

– Что за видимость? – фыркнула Анна.

– У меня есть некоторый опыт игры на сцене. Сама Нелл Гвин учила меня актерскому искусству, а я поучу вас.

Анна готова была поклясться, что этот хвастливый плут наслаждается ситуацией. Она показала ему лезвие своего кинжала, и он в притворном страхе широко раскрыл глаза. Будь проклята его наглость! Потом Анна услышала под окном тяжелые шаги Бена и с трудом подавила желание прижаться к Джону Гилберту.

– Что мне делать? – спросила она шепотом.

– Блефуйте, изображайте страсть и ее пик, миледи, как делают многие женщины, хотя, клянусь, ни одна из тех, кого я любил, не притворялась.

– Меня не интересует ваша плутовская биография, сэр. Нужны простые и ясные инструкции, что делать, чтобы поскорее покончить с этим фарсом.

Он потянулся к ней:

– Тогда повернитесь.

Она кольнула его руку острием кинжала, он вздрогнул и слизнул каплю крови.

– Вы не смеете меня трогать, – сказала она. – Не прикасайтесь ко мне.

Он поднял руки, демонстрируя готовность сдаться. На губах его играла обаятельная улыбка.

– Вы, Анна, женщина, способная поставить под сомнение даже мой огромный опыт. Неужто даже в постели мы должны придерживаться условностей?

– В постели особенно, сэр.

– Тогда начнем.

– Как?

– Я должен услышать ваши стоны, как если бы ваши фантазии подвигли вас на жертву великой и подлинной любви.

Анна сочла это глупым, но воспоминание о жирных красных влажных губах Черного Бена возле ее лица и непрестанный звук его тяжелых шагов снаружи сделали свое дело. Анна попыталась застонать.

Джон подвинулся к ней поближе, не касаясь ее.

– Вы, леди Анна, издали звук, похожий на беличий писк.

– Вы назвали меня дурочкой, так подайте мне пример, сэр, – прошептала она с яростью.

Он посмотрел на нее с таким презрением, что она с радостью задушила бы его.

– Вот каков стон страсти, – сказал он и принялся ритмически двигаться на кровати, вызывая скрип пружин и стоны дерева. Потом застонал сам, сначала тихо, затем со все нарастающей громкостью, пока любопытство видеть его лицо не стало мучительным, но она не могла себе этого позволить. Эти стоны то усиливались, то ослабевали соответственно биению сердца, и от этих звуков по телу ее разливался жидкий огонь, обещая наслаждение и в то же время спасая ее от страшной участи.

На пике стонов он ускорил свои ритмические движения, от чего веревочные пружины устрашающе заскрипели, а дерево застонало еще громче.

Должно быть, за столом она хватила лишку, потому что эти звуки подействовали на нее странным образом. Ее мать всегда говорила ей, что сладострастие лежит на дне винного бокала.

– А теперь, – сказал Джон, облокотившись о подушку, – можете сделать так же?

– Конечно, могу.

Это хвастовство победило ее сомнения. Она покажет ему вершину актерского мастерства, способного посрамить его любовницу Нелл Гвин, и мысль о том, что ей удастся переплюнуть эту знаменитую даму, завладела ею, и судорога отпустила ее горло и сделала его бархатным.

Стоны Анны сначала походили на воркование, но скоро стали усиливаться, правда, все это происходило медленно, очень медленно. По мере того как она проявляла чудеса актерства, ей приятно было видеть, как меняется выражение его лица, и она решила не спускать с него глаз, пока не убедится, что отучила его презирать ее за бездарность. Ее стоны выражали подлинное желание и томление по тому, что могла ей подарить ее брачная ночь, если бы любимый ею человек не оказался предателем и негодяем. Стоны ее становились все громче, выражая томление и восторг, и Анна заметила, что в глазах этого опытного в любви разбойника вспыхнул огонь страсти. Анна не прекращала действа до тех пор, пока не убедилась в том, что молния страсти поразила его в тот самый орган, которому (она в этом не сомневалась) не суждено было лишить ее невинности.

Тяжело дыша и став влажной от испарины, Анна прошептала:

– Ну мастер Гилберт, где ваши аплодисменты?

Звук ее голоса развеял наваждение и отвлек его от того, что полностью поглотило его внимание. У него вырвался стон, который она сочла непритворным и желанным звуком и который он был бессилен прервать, как был бессилен обуздать свою отвердевшую плоть. О Господи! Но он был не удовлетворен и далек от завершения! Его рука потянулась к ней, но он тотчас же вспомнил о своем обещании и приказал ей остановиться на полпути. Она только услышала его шепот и ощутила его дыхание на своем лице. Его пальцы легко коснулись ее глаз, прогулялись по ее носу, ушам, губам, шее и наконец добрались до высоко вздымавшейся груди. Он снова услышал ее стон, но не горделивый стон женщины, оттачивающей свое мастерство и пробующей чары на мужчине. Нет, это был подлинный стон страсти, столь же безыскусный, как его собственный. Джон услышал свой собственный голос, отвечающий ей, и это продолжалось до тех пор, пока их дом не начал сотрясаться от стонов подлинной, непритворной страсти. Джон хорошо знал, что может воспламенить любую женщину.

Анна подумала, что если этот разбойник дотронется наконец до нее, она все-таки расстанется со своей девственностью, способной сгореть в охватившем ее пламени.

И когда в темноте она услышала его хриплый от страсти голос, то была тронута до глубины души.

– Останься жить со мной и стань моей любимой.

И тотчас же она отозвалась следующей строчкой поэта:

– И испытаем оба наслажденье мы.

Черт возьми! Эта женщина знакома со стихами Кристофера Марло! Ее чары безграничны.

– Я предпочел бы быть убитым на дуэли Черным Беном, чем поверить, что такая сладостная женственная страсть – всего лишь шутка.

Анна смутилась.

– Но, сэр, вы сами придумали эту шутку.

– И вы стали с ее помощью тираном, Анна, – сказал он, склоняясь к ее лицу и преодолевая при этом разделявшую их бездну шириной в несколько дюймов.

– Леди Анна, – уточнила она, не в силах отвести взгляд от его прекрасного лица. О, этот опытный плут! Должно быть, ему хорошо известно, что эта игра, это притворство часто превращаются в подлинную страсть. Анна закрыла глаза и потянулась к его губам.

Нечеловеческим усилием воли Джон заставил себя сдержать клятву, данную сэру Сэмюелю, которую чуть было не нарушил. Он соскользнул с кровати, и холодный ночной воздух отрезвил его.

– Ложитесь спать, – сказал он грубо.

– Я ненавижу вас, Джон Гилберт. – Ярость, стыд и страсть душили Анну.

Проклиная себя, Джон подошел к окну. Черного Бена нигде не было. Видимо, ему надоела его игра, и он отправился в постель к какой-нибудь бабенке. Джон опустился в кресло возле камина. Он чуть было не позволил этой роковой женщине отнять единственное, что оставила ему в наследство семья Лейклендов, – честь. Менее чем через две недели сэр Сэмюел получит свою дочь нетронутой, и с этим будет навсегда покончено.

Убедившись, что Анна заснула, Джон еще долго размышлял о теплом бризе и страстных женщинах колонии Ямайка. Джон Гилберт всю ночь просидел в кресле, не сомкнув глаз.


Когда Анна проснулась на следующее утро. Джона Гилберта уже не было, и она обрадовалась.

При воспоминании о прошедшей ночи лицо ее зарделось. Ведь оказавшись в его постели, Анна и не пыталась бежать. Она попалась в расставленную им ловушку, как лондонская шлюха, промышляющая своим телом на Стрэнде. Правда, этому способствовало появление Черного Бена, которого она до сих пор не могла забыть.

Анна шагнула к сундуку, чтобы надеть платье из розового атласа, но вместо него там лежало платье из серого льна и шерсти грубой выработки с белым воротником в виде шейного платка, скромное и более подходящее для жизни в сельской местности. Джон все предусмотрел.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Бет с миской воды.

– Доброе утро, миледи.

Анна улыбнулась ей:

– Пожалуйста, Бет, не забывай стучаться, когда входишь в спальню.

Молодая женщина вспыхнула.

– Я этого не знала. Дома все мы жили в одной комнате.

Анна пожалела, что отчитала девушку.

– Скажи, пожалуйста, где твоя семья?

– Их всех забрали, миледи, в корнуоллские рудники. Я была слишком юной, и вербовщик решил, что от меня будет мало пользы. Потом я нашла приют здесь.

– Понимаю, – сказала Анна, гадая, что могло случиться с этой хорошенькой скотницей после отъезда ее семьи и до встречи с разбойником. Видимо, ничего хорошего.

– Благодарю тебя за это платье, – сказала ей Анна, разглаживая грубые складки на нем.

– Он сказал… – Бет осеклась и судорожно сглотнула.

– Что он сказал? Да ну же. Бет, я тебя не съем.

– Он сказал, – продолжала Бет, набравшись храбрости, – что ты будешь помогать доить коров.

Она рванулась к двери.

Анна ушам своим не поверила:

– Помогать с дойкой коров?

Анна нервно рассмеялась. Не удовлетворившись вчерашним представлением, Джон Гилберт решил подвергнуть ее еще одному унизительному испытанию. Испытанию трудом, к которому она была совершенно не способна и которое станет испытанием ее воли. Она улыбнулась, радуясь возможности показать себя. Этот разбойник переоценил себя, если вообразил, будто женщина, бросившая вызов королю и графу в один и тот же день, может спасовать.

– Ступай, Бет. Я просто мечтала поработать скотницей ради сохранения хорошего цвета лица и здоровья. Всем известно, что скотницы не болеют оспой.

– Мы болеем коровьей оспой, леди Анна, но после нее черная оспа нам не страшна.

Анна торопливо оделась.

– Вполне возможно, что каждая светская дама должна провести лето в коровнике.

Бет открыла и придержала для нее дверь.

– Никогда не встречала такой леди, как ты, – сказала она застенчиво.

Анна проплыла мимо нее.

– Так же, как и Джон Гилберт, – рассмеялась Анна и взяла Бет под руку.

Бет очень смутилась, но Анна крепко держала ее.

– Что за дивное утро! – воскликнула Анна и ничуть не покривила душой.

Теплое утреннее солнце отражалось в каплях росы, уже промочившей ее чулки. Его лучи разогнали туман, гнездившийся среди ветвей деревьев на холмах, окружавших это уединенное селение. Девушка вздохнула полной грудью и подставила лицо лучам солнца, вдыхая аромат дерева, горящего на костре, и густой запах поднявшегося на дрожжах и только что испеченного хлеба.

Когда они добрались до выгона, стреноженных коров уже доили две женщины, поклонившиеся Анне и сделавшие вид, будто работать рука об руку с придворной дамой для них дело обычное.

– Что мне сделать прежде всего? – спросила Анна, закатав рукава, подоткнув юбки под корсаж и обнажив таким образом лодыжки.

– Надо набрать полные подойники молока и вылить его в корыта, – объяснила Бет, выливая из ведра молоко в большую, но неглубокую деревянную миску.

– Сливки, миледи, окажутся наверху, и мы соберем их, чтобы сбить из них масло.

Анна разглядывала деревянную маслобойку. Пожалуй, эта работа не требует особой сноровки. Человек, вообразивший, будто она не справится с этим делом, не видел, как она одевает рыдающую королеву или как разучивает па шести новых французских танцев, увертываясь в то же время от цепких рук учителя, – и все это в один день.

Когда сливки оказались в маслобойке, Анна заявила, что собьет масло сама. Сначала поршень поднимался и опускался легко, без особых усилий с ее стороны. Она же задавала Бет и другим работницам десятки всевозможных вопросов, проявляя к их жизни такое же любопытство, какое они, несомненно, испытывали к ней. По правде говоря, было приятно орудовать поршнем. Она получала от этого истинное удовольствие. То, что поршень подчинялся ее нажиму, давало ей ощущение собственной физической силы, силы, которая, как она чувствовала, потребуется ей до того, как закончится это серьезное дело.

Громко зазвучал колокол.

– Что это? – спросила Анна.

– Пора идти на сходку, миледи, проголосовать. Следует решить, присоединяться ли к Черному Бену и его банде для следующего налета. Ты можешь побыть одна некоторое время?

– Конечно, – ответила Анна. – А ты почему должна идти?

– В этой шайке, миледи, – ответила Бет с важным видом, – женщины имеют право голоса наравне с мужчинами. Наш Джонни говорит, что мы во всем равны и должны принимать участие во всем, что происходит, и если нас поймают, наши шеи в петле окажутся точно такими же, как у мужчин.

Бет побежала к кузне догонять остальных женщин.

Анна уже долго работала поршнем и почувствовала, что жидкость под ее пальцами изменила консистенцию, стала плотнее и тяжелее. Женщина имеет право голоса? Ничего подобного Анна и представить себе не могла. Даже Кромвель не додумался до подобной свободы. Король счел бы это веселой шуткой и сочинил по этому поводу остроумные куплеты. Но эта удивительная мысль уже захватила Анну и не отпускала. Откуда Джон Гилберт набрался столь странных идей?

Ко времени, когда солнце уже стояло в небе высоко, поршень стал двигаться медленно, а ее руки и плечи затекли и разболелись. Анна заглянула в маслобойку сквозь отверстия в крышке и увидела плавающие на поверхности комки масла. Анна подумала, что теперь каждый раз, когда будет есть масло, ей на ум будут приходить мысли об этих неизвестных ей женщинах, которые его сбили.

Вернутся ли когда-нибудь остальные? Анна была в полном изнеможении, когда вернулась Бет и с ней еще две женщины.

– О, появилось масло, миледи! И какое отличное! – Бет показала Анне, как соскоблить масло с боков маслобойки и не пожертвовать при этом ни одним комком, а потом добавить к нему соль, спрессовать его и уложить в деревянные бочонки. Потом они сели на траву и принялись за свежеиспеченные овсяные лепешки, сочившиеся несоленым маслом и цветочным медом. Анне показалось, что никогда в жизни у нее не было такого вкусного завтрака.

Насытившись, Анна приготовилась соснуть, но тут солнце от нее заслонила тень. Она открыла глаза и, прикрыв их ладонью, посмотрела вверх. Джон Гилберт смотрел на нее с высоты своего немалого роста.

Джон еще не видел ее такой прелестной. Ее одежда из атласа и манеры знатной леди не воспламенили его крови так, как вид этой разрумянившейся девушки, лежавшей на траве у его ног. Завитки каштановых волос прилипли к влажному лбу, в зеленых глазах был вызов, нежно-розовые губы блестели от масла, и кусочек овсяной лепешки застрял в углу рта, словно ожидая, что какой-нибудь счастливец его слизнет.

Бет предложила ему кекс, намазанный маслом. Он взял его, улыбнулся ей и принялся за еду.

– Ты хорошо выполнила работу, Бет, с помощью новой скотницы. А теперь просвети ее по части искусства ведения сельской жизни, привычной для любой деревенской девушки. Если бы во дворце умели сбивать такое масло, король не стал бы облагать наши выгоны столь жестокими налогами.

Он рассмеялся, поцеловал Бет, вогнав ее в краску, повернулся и зашагал к кузнице.

Анна села и смотрела ему вслед. На Джоне была та самая рубашка, которую она видела расстегнутой до пупа. И все же у нее возникло желание, свойственное, должно быть, молочнице, бросить ему вслед ведро с молоком. Такова-то твоя благодарность. Она трудилась, как рабыня, с самого утра, сбивая масло, а он вел себя так, будто ничего не произошло.

И тотчас почувствовала руку Бет на своем плече.

– Он шутит, миледи.

– Мне все равно. Было бы слишком ждать чувствительности от вора и разбойника.

Она потерла натруженное и болевшее плечо.

– Ты, вероятно, очень устала, леди Анна, – сказала Бет. – Я закончу мыть маслобойку, а ты пока полежи.

Анна с трудом поднялась на ноги, однако гордость не позволила ей поддаться усталости.

– Нет, я буду работать.

Вскоре ей пришлось раскаяться и в своей гордости, и в том, что она дала Бет необдуманное обещание. Вместе с Бет она стала собирать деревянные ведра и корыта. Две другие женщины подняли и понесли маслобойку, и все они направились к ручью, расположенному всего в нескольких сотнях ярдов в густой чаще.

Ручей впадал в лесной пруд, обрамленный зеленью, и там они остановились. Небольшой водопад ниспадал в широкое, гладкое и неглубокое ложе в скале, образуя естественную ванну. Бет показала Анне, как пользоваться кобыльим хвостом, чтобы отмыть и отскоблить ведра. Объяснила, что щетки из свиной щетины слишком жесткие и неподатливые и в конце концов портят мягкую деревянную утварь, предназначенную для молочных продуктов.

Когда женщины покончили с этим делом, Анна ощутила прохладу воды на ногах, и ей захотелось искупаться.

– Давай искупаемся, Бет. Нас никто не увидит.

Бет замотала головой.

Остальные женщины тоже отказались.

– Нет, миледи, – сказала Бет, – это нарушит равновесие, а когда повсюду чума.

Анна рассмеялась:

– Чума так чума! В таком случае я искупаюсь одна, если вы без меня управитесь с ведрами.

Анна сняла платье, повесила на ближайший сук и вошла в воду в том месте, где течение было достаточно быстрым.

Она закрыла глаза и раскинула руки, слегка шевеля ими в воде. Это было райское блаженство. Впервые за несколько дней она почувствовала себя чистой. На несколько минут Анна забыла обо всем – и о своем натруженном теле, и об уязвленной душе. Забыла о том, что полюбила недостойного человека, и теперь расплачивается за это, что ее король, помазанник Божий, оказался распутным мерзавцем. Она даже перестала беспокоиться об отце, пытавшемся употребить все свое влияние, чтобы умиротворить короля и избавить ее от постылой помолвки. Она забыла на несколько минут обо всем.

Даже самый жалкий кролик в Уиттлвудском лесу нуждается иногда в передышке от постоянной борьбы за выживание.


Джои увидел Бет и двух других женщин, возвращавшихся от ручья, и на мгновение запаниковал. Куда девалась Анна? Бен отправился рыскать по Оксфордской дороге, ведущей из Лондона, и заплатить шерифу дань, но он мог вернуться в любой момент. Тут Джон увидел, что Бет улыбается. Значит не произошло ничего ужасного.

И все же он поспешил к ручью и скрылся среди деревьев, наблюдая за леди Анной.

Она стояла посередине ручья среди залитых солнцем пузырьков воды. Вода бурлила, образуя вихри вокруг ее упругих грудей, пытаясь сорвать с нее кружевную сорочку. Ее прелестные округлые руки были подняты над головой, будто она была лесной нимфой, предлагающей себя богам. Он замер, очарованный этим великолепным зрелищем, и не мог отвести глаз от Анны.

Этим утром он решил держаться от нее подальше. Но то и дело находил причины, чтобы увидеть ее.

Джон всегда гордился тем, что умеет обуздывать свои желания, но сейчас готов был прыгнуть в воду, схватить ее, влажную, в объятия, прильнуть губами к ее груди, забыв о том, что она всего лишь способ обмануть палача.

Джон не мог отвести от нее взгляда и жадно впитывал ее красоту, как томимый желанием мальчик. Он смотрел, как она выходит из воды в нижнем белье, плотно облепившем ее бело-розовое тело. Но он не мальчик, а она не девчонка. Он бастард, хотя и появился на свет от знатного отца, и все же он не пара такой женщине, как леди Анна Гаскойн, помолвленной с графом, пусть и негодяем, зато законнорожденным.

Какой-то поэт сказал, что нет ничего ужаснее для мужчины, чем желать женщину, которой он никогда не сможет обладать. К счастью, это безумие его до сих пор не коснулось. Джон улыбнулся воспоминаниям, навеявшим это ощущение уверенности. Не для него, Джона Гилберта, это безнадежное томление, способное побудить мужчину, будь он молод или стар, вести себя как мартышка или клоун. Это ему не грозит. Да, он может не опасаться поставить на карту все. Так он размышлял, глядя на эту леди и уже познакомившись с ее характером и манерами. Хотя леди Анна походила на ангела, она обладала языком гарпии. Даже то, как она произносила его имя, походило на карканье вороны. И когда придет время, он будет рад избавиться от этой дамы с ее пресловутым целомудрием.

Джон намеренно произвел такой шум, продираясь сквозь кустарник, и топал с таким остервенением, что Анна, решив, будто это вепрь, готовый на нее напасть, схватила в охапку одежду и помчалась в противоположную сторону.

## Глава 5. Скотница с мечом

Следующий день ничем не отличался от последующих. Анна поднялась с рассветом, помогла Бет с дойкой и сбиванием масла, накормила и напоила животных, сменила им соломенные подстилки, поела, стараясь сесть за стол как можно дальше от Джона Гилберта, и в изнеможении упала на постель, как только стемнело.

Джон не сказал ей ни слова, и она была этому рада. Анна заметила, что несколько раз он смотрел на нее издали, но, к счастью, была избавлена от его нелестных шуточек, не говоря уж о нежелательном внимании с его стороны. И все же сердце ее начинало бешено биться, когда она вспоминала, как требовательно и жадно он целовал ее в постели.

Однажды Анна направилась к кузнице, где Джон разговаривал с Джозефом, и он направился ей навстречу. В последний момент она свернула в сторону. Изумленное выражение его красивого смуглого лица показало, что сделала она это не напрасно, хоть в чем-то одержала над ним победу.

Джон дважды поцеловал ее так, что ей показалось, будто сердце у нее ушло в пятки. А потом, не удовольствовавшись этим, стал играть ее чувствами, чего никогда не позволил бы себе настоящий джентльмен.

Только по прошествии недели у Анны нашлось время, и она, собравшись с силами, решила как следует рассмотреть дом. Она пыталась преодолеть беспокойство, тщательно разглядывая все, что ее окружало. Комната была довольно чистой, если учесть, что здесь жил мужчина, не имевший слуги. Впрочем, в лагере было несколько женщин, которые охотно приняли бы на себя обязанности не только его слуг, но даже рабынь.

В изножье кровати она нашла сундук с прекрасными белыми рубашками, атласные бриджи и такие же куртки, а также носовые платки из тончайшего льняного полотна с кружевами. Неужели этот плут вообразил себя лордом? На дне сундука лежали книги. Анна достала одну и держала ее в руках, когда в дверь постучали.

– Войдите, – сказала Анна и наклонилась, чтобы положить книгу на место. Вошла Бет.

– Джонни не станет возражать, если ты захочешь почитать его книги, миледи, – сказала девушка. – Однажды он попытался научить меня грамоте, но у меня нет к этому способностей.

Анна вытащила Библию короля Якова, «Потерянный рай» Мильтона и сборник пьес Шекспира ин кварто, труды, давно считавшиеся старомодными, если только их не приспосабливали для современного читателя и зрителя. Была там также латинская грамматика, по которой когда-то училась она сама. На форзаце учебника грамматики значилось: «Джону Гилберту, студенту. За блестящие успехи. Пеннимен, мастер, колледж Бейллиол, Оксфорд, 1658 год».

– Он учился в Оксфорде? – изумленно спросила Анна. – Кто бы мог подумать, что этот вор, водящий компанию с подобными Черному Бену, получил образование, какое подобает джентльмену?

– А он и есть настоящий джентльмен, леди Анна, – произнесла Бет. – Лучшего джентльмена, чем он, во всем мире не сыщешь.

Анна не стала возражать Бет, но, должно быть, на лице отразилось сомнение.

– Это так, миледи, я знаю, что говорю.

Бет помрачнела, опустилась на колени возле Анны и принялась расправлять одежду в сундуке. Анна дотронулась до ее руки.

– Ты ведь его любишь, да?

Бет яростно замотала головой, но лицо ее залил предательский румянец.

– Джонни не для такой, как я.

Она посмотрела на Анну и смахнула слезы.

– Ему нужна благородная леди. Что же касается меня, я готова служить ему, как и когда он захочет.

Анна была тронута бескорыстной страстью скотницы Анна не могла не признать, что Джон Гилберт вызывал в ней любопытство.

– Расскажи мне о нем. – обратилась она к Бет.

Бет снова зарделась.

– Он нашел меня в лондонских трущобах, где я занималась малопочтенным ремеслом, и привез сюда. Тебе не понять, миледи.

Анна подошла к открытому окну, в которое струился аромат фиалок и гвоздики. Рука ее слегка дрожала, когда она сорвала цветок и прикрепила его к шейному платку Бет.

– Прекрасно понимаю. Он привез тебя сюда в лес, чтобы ты его услаждала. И за это ты испытываешь к нему благодарность?

– Все совсем не так, миледи. Здесь ни один мужчина не посмеет навязывать мне себя, если я этого не захочу. Таковы правила Джонни.

Анна возразила, не оглядываясь:

– Конечно, мастер Джон Гилберт сам…

Она не закончила фразы, но смысл ее был ясен.

Бет не отвечала, и Анна обернулась, чтобы видеть, поняла ли ее девушка. По всей видимости, поняла. Лицо ее стало печальным, когда она ответила:

– Нет, миледи, он никогда не был со мной. Он говорит, что любит меня, как сестру. Но я не могу быть ему сестрой. Я светловолосая, а в его семье все темные. – Ее голос дрогнул.

Вдруг Анна почувствовала, что больше слушать не хочет. Эта история оказалась совсем не такой, как она ожидала, и она не знала, как ее воспринять. Более того, она и не хотела ничего знать. Анна не могла ошибаться насчет Джона Гилберта. Он славился своим распутством, и его знаменитая любовница пришла на место казни взглянуть, как его повесят. И там, на Тайберне, они вели бесстыдный и фривольный разговор. Его люди, теперь вернувшиеся из Лондона, без конца повторяли эту историю, пока та до смерти ей не надоела. А теперь Бет пытается заставить ее поверить, что такой человек мог спасать шлюх, оказывать им покровительство и обеспечивать им здоровое занятие скотниц. Даже если Бет в своей бесхитростной простоте и верила в это, то, с точки зрения Анны, история не выдерживала критики.

– Бет, ты была добра ко мне, и я буду тебе добрым другом. В какой-то степени я знаю свет лучше, чем ты, и предупреждаю, что тебе следует быть настороже. Мужчины, в том числе и те, кого ты считаешь джентльменами, способны на обман и предательство.

Бет выглядела заинтригованной ее словами:

– Неужели ты пережила такое предательство, миледи?

– Да, Бет, меня жестоко обманул человек, которого я почитала и любила. Он нарушил данную мне клятву ради собственной выгоды. Я никогда больше не поверю ни одному мужчине.

– Ты можешь доверять Джону Гилберту, леди Анна. Он знает, что такое предательство. Бастард он или нет, но его отец герцог любил его и оставил ему три сотни в год, а также Беруэлл-Холл с оленьим парком. Но его единокровные братья лишили его законного наследства. А. когда он пригрозил им судом, обвинили его в том; что он будто бы украл фамильное кольцо, подаренное ему герцогом. Ему пришлось бежать в Оксфорд, чтобы не распроститься с жизнью. Потому-то он и стал таким, каким ты его знаешь, джентльменом удачи.

Всю эту историю. Бет рассказала, прерывая ее глубокими вздохами. Она продолжала стоять на коленях, разглаживая одежду Джона Гилберта своими красными, огрубевшими от работы руками. Закончив рассказ, девушка стремительно поднялась с колен, явно смущенная тем, что произнесла столь длинную речь.

– Я чуть не забыла, зачем пришла, миледи. Он говорит, чтобы ты присоединилась к нашим женским состязаниям на шпагах там, на лужайке.

Анна снова удивилась странным представлениям Джона Гилберта о женщинах.

– Он что, считает нас греческими амазонками?

– Я ничего не знаю об этих амазонках, миледи, но он хочет, чтобы мы, женщины, умели себя защитить, когда в лагере нет мужчин.

Она открыла дверь, но прежде, чем выйти, добавила:

– Он говорит, чтобы ты надела его бриджи.

Сначала ему взбрело в голову сделать из Анны Гаскойн скотницу, а теперь воительницу. Он поистине неисправим! Правда, случалось, лондонские женщины низких сословий, уличные девки и актрисы иногда дрались в Эпсоме на дуэли из-за мужчин, но она не могла себя представить в такой роли. Ребенком она видела, как отец часами практиковался, орудуя шпагой, позже этим же занимался Эдвард. Анна же если и брала в руки рапиру, то только в шутку. И сейчас, разумеется, не станет уподобляться простолюдинке.

Анна села на стул у камина, сложив руки, и принялась ждать появления Джона Гилберта, который должен был заставить ее подчиниться своей воле. Он непременно придет. Анна в этом не сомневалась. Он не допустит, чтобы ему не подчинились или бросили вызов. Некоторое время она ждала. Он не явился, и Анна испытала жгучее разочарование. Черт бы его побрал! Он был слишком умен. Не появись она на лужайке вместе с другими женщинами, они сочли бы ее слабой, а это еще хуже, чем повиноваться Джону Гилберту.

Проклятие! Проклятие! Проклятие!

Анна порывисто открыла сундук в изножье кровати и принялась копаться в его одежде, пока не выбрала лучшие атласные бриджи, рубашку фламандского полотна, отделанную лентами, и пару шелковых чулок. Если она их испачкает, тем лучше. Раз он так пожелал, ее совесть чиста.

Анна уже прошла половину пути до лужайки, когда заметила, что покрыла это расстояние вполовину скорее, чем если бы на ней было платье. Ее ноги в бриджах и чулках двигались гораздо свободнее и быстрее. Ей никогда не приходило в голову, что платье и нижняя сорочка, не говоря уже о корсете, мешают ходьбе. Анна зашагала размашисто, чувствуя, что он следит за ней. Шаги ее стали просто гигантскими.

Когда она приблизилась к нему, он отвесил ей низкий поклон и отсалютовал шпагой.

– Вы подтвердили мое мнение, леди Анна. Я всегда знал, что ноги женщины нестыдно показать всему свету, не то, что ноги мужчины.

Анна с насмешливым видом повторила его поклон.

– Если вы рассчитывали, сэр, вызвать у меня румянец смущения, то будете разочарованы. Я согласна и нахожу, что ваши бриджи мне вполне подходят.

Выражение его лица не изменилось, когда он вторично отсалютовал ей шпагой, но она заметила, как сверкнули его темные глаза, и готова была поклясться, что, когда он повернул шпагу рукоятью к ней, чтобы вручить ее, костяшки его пальцев побелели от напряжения.

– Не желаете ли сначала посмотреть на других?

– Нет, сэр, я прекрасно знаю, что делать.

Примерно с десяток женщин в бриджах стояли в ряд поперек зеленой лужайки, окруженной кольцом мужчин, подталкивавших друг друга в бока, демонстрируя тем самым безыскусное веселье. Резко прозвучавший сигнал Джона Гилберта отрезвил их.

Он кивнул своим ученицам.

– Леди, займите позиции и следуйте моим указаниям, повторяйте мои движения. Делайте, как я вас учил, – скомандовал он.

Женщины все проделали с самым серьезным видом, к немалому удивлению Анны. Ни хихиканья, ни улыбок.

Джон выбрал новую шпагу, проверил эфес и принял позу.

– Берегись! Рази! Парируй! Нападай! Быстрее и более плавно! Внимание! Атакуй! Отвечай ударом на удар! Нападай! Нет, не так, леди Анна.

Она безнадежно отставала от остальных. Одно дело наблюдать за отцом или Эдвардом, и совсем другое делать выпады шпагой, весившей несколько фунтов. При этом делать это вытянутой рукой, сохраняя заданную позицию и такую позу, какую не рекомендовалось ни одной женщине принимать на публике, даже если на ней бриджи.

Он подошел к ней сзади и взял ее за руку, в которой она держала шпагу. Другой рукой он согнул ее свободную руку так, что та описала в воздухе изящную дугу.

– Вы слишком напряжены, – сказал Джон. – Постарайтесь, чтобы ваше тело сделалось податливым, ощущало легкость движений, миледи. Могу рекомендовать это для любых упражнений, а для игр со шпагой особенно.

Анна ощутила еще большую скованность. Его тело плотно прижималось к ее спине, правая нога стала как бы продолжением ее собственной, и его мужское естество давило на ее бедро. Это было уже слишком даже для человека, отверженного обществом.

– Не сомневаюсь в том, что вы хорошо знакомы с податливыми телами, сэр, – процедила Анна сквозь зубы. – Не повторяете ли вы непристойности, которым учили примадонну Королевского театра?

Анна была уверена, что Джон придет в замешательство, но он лишь ухмыльнулся.

– Нет, миледи, Нелли владеет своим телом в совершенстве. Не мне ее учить.

Джон был очень возбужден, и острословие помогло ему скрыть свое состояние. И все же он не мог оставить леди Анну. Он не станет пугаться своего влечения к этой женщине, не отшатнется от нее. Она была выкупом за его жизнь, который он должен заплатить сэру Сэмюелу. Он знал, что выплатит долг сполна, пока сэр Сэмюел со свойственным ему благородством не освободит его от этого бремени. Не важно, что это бремя для него мучительно. Чтобы избавиться от столь сладостной боли, он готов на все.

Но то, что он заметил в ней признаки ревности, когда произнес имя Нелл Гвин, было некоторой, хотя и слабой компенсацией за его страдания. Чтобы скрыть свою неловкость, он еще крепче прижал к себе леди Анну.

Анна попыталась высвободиться:

– Мне трудно дышать, сэр, когда вы прижимаете меня к себе.

Он слегка ослабил хватку и прошептал, касаясь губами ее волос:

– Не было бы нужды сжимать вас так крепко, если бы вы держались свободнее. Дайте своему телу свободу, которой оно жаждет. Это не так трудно, как вы себе представляете. Притворитесь, что танцуете на королевском балу. Только это смертельно опасный танец, леди Анна, и он должен спасти вам жизнь.

Джон прищелкнул языком.

– Меня печалит то, что самая низкородная из женщин на этой лужайке лучше справляется с этим галантным искусством, чем вы, с рождения знакомая с ним.

Этот притворно участливый тон приобрел характер наигранного недоверия.

Неужели простолюдины отличаются от благородных меньше, чем это себе представляют в Уайтхолле?

Анна заерзала в его железных объятиях.

– Это предательская мысль, сэр, если не святотатственная. Вам незачем поучать меня. Я знаю обязанности, возлагаемые на меня моим происхождением.

– Мне приятно вас учить всему, леди Анна, хотя у меня есть ученицы получше.

Он заставил ее поднять руку.

– Защищайтесь! А теперь нападайте!

Под его нажимом она вытянула руку перед собой во всю длину. Их руки оказались параллельны друг другу.

Она ощутила своей нежной рукой движение его мощных мускулов, и это прибавило ей сил.

– Левая нога должна быть совершенно прямой, – сказал Джон. Он наклонился и выпрямил ей ногу. Она была уверена, что нажим его сильных пальцев сквозь атласные бриджи оставит следы на ее икре. От напряжения ее сердце билось учащенно. Такие упражнения были ей незнакомы.

Наконец он отпустил ее, посмотрел ей в лицо и произвел выпад своей и ее шпагами одновременно.

– Из этой позиции, когда вы нападаете, следует вот так поднять лезвие шпаги, чтобы можно было отрубить голову. Но надо действовать очень быстро, потому что я буду парировать ваш удар – вот так. И надо стремительно отразить контратаку.

Ее шпага вылетела из руки и приземлилась на некотором расстоянии. Лезвие все еще вибрировало, вертикально стоя в траве.

– Ур-ра!

Это выкрикнули его люди.

В эту минуту Анна испытывала жгучее презрение к нему и ею чертовым упражнениям, изобретенным, как она была уверена, только для того, чтобы ее унизить перед этим сбродом.

Его шпага выплясывала вокруг ее горла.

– Вы в моей власти, миледи. Мне решать, помиловать ли вас.

Она стояла совершенно спокойно и ничуть не была испугана.

– В таком случае пронзите меня шпагой, сэр. Если вы этого не сделаете, то пусть даже мне придется практиковаться в этом искусстве с утра до вечера, предупреждаю вас, что в следующий раз я добьюсь лучшего и своего не упущу.

Он с трудом погасил блеск удовлетворения во взгляде, поднимая и возвращая ей ее оружие.

– В вас, миледи, живет дух соревнования, и я нахожу это странным, учитывая ваше происхождение. Возможно, что вам придется обучить этому меня.

Он снова отсалютовал ей шпагой и сначала медленно, а потом все быстрее провел ее через все этапы этого искусства.

Анна трудилась в поте лица, но, несмотря на все большую усталость, тяжесть в руке и напряжение икроножных мускулов, ощущала, что этот странный разбойник умен и образован. Будучи отпетым негодяем, он имел уважение к женской отваге и способностям, чего никогда прежде она не видела даже в самых больших философах из числа мужчин. В доме своего отца и при дворе она имела продолжительные беседы с мистером Пеписом и мистером Драйденом, но она никогда не слышала от них того, что услышала от этого разбойника.

Анне пришло в голову, что как только она начинала искать в Джоне Гилберте что-нибудь хорошее, немедленно это находила. И тут она вспомнила о его поцелуях, о двух его поцелуях, и от этого воспоминания ее бросило в жар.

Покружив немного, Джон попытался поймать ее врасплох. Он сделал выпад, но Анна его парировала.

– Отлично! – воскликнул Джон, и его похвала была ей необычайно приятна.

Анна заметила, что ворот его рубашки расстегнут и из-под красного шейного платка видно мягкое руно кудрявых темных волос на груди.

Она вздрогнула, когда начали падать первые капли дождя. Меньше всего ей хотелось желать Джона Гилберта так, как в свое время она желала Эдварда. Любовь и доверие умерли в ней, когда она скрывалась в гардеробной королевы, когда ее страсть была поругана и предана и забвение и прощение стали невозможными. После того как ее дядя епископ Илийский умиротворит короля и добьется расторжения помолвки с лордом Уэверби, она удалится в эссекское поместье отца и будет вести там жизнь уединенную, полную труда и добрых дел: реорганизует молочное хозяйство, сделает его лучшим в графстве и, возможно, обучит своих молочниц искусству владения шпагой.

Анна улыбнулась, представив, какой станет. Эксцентричной старой каргой!

Теперь дождь уже лил как из ведра, но Джон Гилберт не подавал сигнала к окончанию упражнений со шпагой. Анна заметила, что Бет и другие женщины как ни в чем не бывало весело шлепали по мокрой траве, расхаживая взад-вперед перед мужчинами, стоявшими кольцом вокруг лужайки, и это, должно быть, только прибавляло им энтузиазма и пыла.

– Вы устали? – спросил Джон.

– А вы? – с вызовом ответила Анна, сделав очередной выпад.

Он отбил его и покачал головой, явно веселясь и восхищаясь ею.

– Я хотел бы, чтобы в бою вы стояли за моей спиной и поддерживали меня, Анна. Это было бы лучше, чем если бы там было множество мужчин.

Она решила проигнорировать некоторую фамильярность, которую Джон себе позволил.

– Благодарю вас, сэр.

Анна отсалютовала ему шпагой. Он ответил тем же. Дождь хлестал по их лицам, но они бестрепетно смотрели друг на друга.

Это был прелестный комплимент, нет, не прелестный, скорее галантный и дружелюбный. Она вглядывалась в его лицо, ожидая увидеть в нем лукавство, особое внимание проявляя к его глазам, темным, как лесная заводь. Анна готова была поклясться, что никакого подвоха не заметила. Его взгляд был открытым и честным. Она была готова поверить, что он стал разбойником не по своей воле, как говорила Бет, что его так же, как и ее, предали те, кого он любил.

Сейчас он улыбался, моргая, чтобы смахнуть капли дождя, и был похож на серьезного оксфордского студента, а не на дерзкого, наглого разбойника.

В такие моменты можно было простить ему все его пороки.

Анна улыбнулась, и они оба вдруг рассмеялись неизвестно чему.

Из тоннеля появились двое всадников. Глаза одного из них были прикрыты повязкой. Второй, часовой, охранявший лагерь, вел его. Сняв повязку, незнакомец спешился и бегом направился к Джону Гилберту.

– Мой господин говорит, что вы продолжаете пользоваться его покровительством, но вам следует явиться в Беруэлл-Холл.

– Но ведь это ваше владение! – выпалила Анна.

Джон удивился ее осведомленности:

– Когда-то было, но не теперь. – Он кивнул гонцу: – Скажи своему господину, что я не могу явиться.

– Это приказ лорда Уэверби. Сегодня вечером. Он должен получить тысячу фунтов в качестве дани.

– Знаю. Скажешь, что я навещу его в полночь.

Джон Гилберт не смотрел на Анну Гаскойн. Он знал, что на ее лице отразилось отвращение.

Анна, спотыкаясь, направилась обратно, отчаянно желая оказаться как можно дальше от этого чудовищного предательства, а потом пустилась бегом.

## Глава 6. Тягостные часы

Он нагнал ее, когда она уже добралась до двери дома, и насильно втащил внутрь.

– Анна! Силы Господни, это вовсе не то, что вы подумали!

– Отпустите меня, сэр! – зашипела она.

Джон отпустил ее руки и заглянул ей в глаза. В них была боль. И еще ненависть. Огромным усилием воли ему удалось обуздать себя и собраться с силами.

– Возможно, миледи, вы не желаете выслушать меня, но придется.

– Говорите, сэр, – сказала Анна. – Не сомневаюсь, что преступник найдет оправдание любому низкому поступку, но вы великодушно извините меня, если я позволю себе презирать вас за это.

Как смеет эта аристократка презирать его, не попытавшись даже войти в его положение и понять? Неужто принимает его за благородных кровей развратника Уэверби или королевского шута в Уайтхолле?

Он знал, что ее сердце закрыто для него, но, ради всего святого, не могла же она закрыть и уши! Шагнув к ней, Джон схватил ее за плечи и потряс.

– По какому праву вы осудили меня, не потрудившись выслушать? Берегитесь, миледи, из-за предательства лорда Уэверби стать таким же, как он.

– Как легко рассуждать о предательстве другого человека!

Ее тон был проникнут иронией. Девушки, недавно еще такой гибкой и податливой, когда она скрестила с ним шпагу на лужайке, больше не существовало. Теперь в его объятиях она была жесткой и несгибаемой.

– Вы делаете мне больно, сэр!

Джон несколько умерил нажим, держал ее так, чтобы она не могла отвернуться. Он должен заставить ее смотреть ему прямо в лицо.

– Я не лгал ни вам, ни вашему отцу о своих связях с лордом Уэверби. Вы об этом не спрашивали, а у меня с ним дела, никак не связанные с вами.

Он продолжал говорить, не дав ей вставить ни слова.

– В течение семи лет я ежегодно плачу лорду Уэверби дань в тысячу фунтов. В обмен на это он следит за тем, чтобы шериф постоянно оставался при своей тюрьме в Оксфорде и не патрулировал дороги. Черный Бен платит за это покровительство прямо шерифу, а я предпочел иметь дело с Уэверби. Мне доставляет удовольствие компрометировать человека, укравшего Беруэлл-Холл у моих братьев. Он выиграл поместье в карты.

Анна ответила горьким смехом:

– Должно быть, ваши братья из рук вон плохо играют в карты, мастер Гилберт. Эдвард каждую ночь проигрывает в Уайтхолле огромные суммы миледи Каслмейн.

– Вряд ли даже Уэверби посмел бы обмануть королевскую фаворитку.

– Так вы намерены обмануть моего отца, передав меня Эдварду? И какая мне цена? Чего я стою?

Ее голос не дрожал от страха, она была непреклонна в своем намерении отомстить.

– Так вот что вы подумали?

– Не стоит прятаться за невинными фразами и притворяться, сэр. Это плохо вяжется с вашей репутацией. Скажите мне, что еще я могла подумать? Вы первоклассный разбойник, и ваше ремесло – получать выкуп. Мой отец жестоко ошибся в вас.

Он заглянул глубоко в ее зеленые глаза. Теперь они казались старыми и мудрыми, как изумруды в оправе из янтаря, но Джон все еще помнил о том, с какой нежностью Анна смотрела на него совсем недавно, и как это воспламеняло его кровь.

– А вы, миледи, тоже ошиблись, когда мы только что смеялись на лужайке?

Что-то похожее на смущение мелькнуло на ее лице, но тотчас же исчезло.

– Нет, мастер Гилберт, я не ошиблась в вас. Я была права с самого начала, – произнесла она сурово. – Вы плут до мозга костей, сэр, и потому мне легко с вами ладить. Что бы вам ни предложил Эдвард, мой отец заплатит вдвое больше.

– Ваш отец предложил мне жизнь. Вполне сносную жизнь. Со следующим попутным ветром я отплыву на Ямайку. Это единственное, что мне нужно.

– Вы играете словами, сэр. Помните, что я сказала. Если вы совершите сделку и выдадите меня, это плохо кончится.

– Разве я причинил вам вред, Анна? Разве отнял то, с чем вы пришли сюда? Не много существует безупречных женщин, хранящих свое целомудрие. Разве я оставил вас в ту первую ночь, когда другой мужчина покусился на вас? Так с чего бы мне вам лгать?

– Даже у дьявола есть свои дьявольские резоны.

Он не мог больше сдерживать себя, и слова полились потоком, как река, вышедшая из берегов.

– Черт возьми! Вы используете слова, как дубинку. И раз уж вы считаете меня мерзавцем, я постараюсь оправдать ваше мнение.

Он так стремительно привлек Анну к себе, что она едва устояла на ногах, ударившись о его твердую, как камень, грудь. Шквал требовательных яростных поцелуев обрушился на Анну. Затем он отпустил ее, с насмешливым видом отвесил поклон до земли и, хлопнув дверью, выбежал из дома.

Анна не знала, сколько времени простояла, глядя ему вслед, трепеща от уже известных и испытанных чувств и неизвестных, которые не могла бы назвать приличным словом. Но одно она знала наверняка: надо бежать от этого человека. В нем было нечто такое, чего не могли отторгнуть ни плоть, ни кровь, ни разум.

Анна обвела взглядом комнату. Как ей отсюда бежать? Лагерь окружен стражей. Сквозь ряды часовых ее могла провести с безопасностью только Бет, но бедная, введенная в заблуждение девушка ни за что не предаст Джона Гилберта. Но если бы даже Анна нашла дорогу и выбралась за пределы Уиттлвудского леса, ни один фермер, ни один бродячий лудильщик не сумел бы противостоять целому состоянию, которое Эдвард мог бы ему предложить.

Прошло много часов, прежде чем Анна уснула в полном изнеможении и отказавшись от ужина. Девушка чувствовала себя как после долгой болезни. Мимо двери проскакали верховые, и на какое-то время свет смоляных факелов проник в ее многостворчатое окно. Ей показалось, будто откуда-то с лужайки до нее донесся голос Черного Бена, но она тут же снова забылась сном.

Ей снилось, будто она идет по темному длинному тоннелю со шпагой в руке, но света в конце не видно.

– Просыпайся, миледи, у нас мало времени, – услышала Анна голос Бет.

– В чем дело? – с трудом проснувшись, спросила Анна.

– Ты уезжаешь. Он прислал костюм, в котором тебя не узнают.

– Но куда?

– Пожалуйста, леди Анна. Вернулся Черный Бен, и Джонни не хочет оставлять тебя здесь.

Анна была уверена, что Джон повезет ее в Беруэлл-Холл. Предательство свершилось раньше, чем она ожидала. Должно быть, Джон Гилберт заключил сделку с Эдвардом.

Бет неохотно подала Анне бриджи и рубашку, плащ и сапоги.

– Это мой костюм, я упражняюсь в нем со шпагой.

– К чему маскироваться, Бет? Эдвард ожидает увидеть придворную даму.

Бет покачала головой:

– Ничего не знаю, миледи, кроме того, что ты должна уехать, пока Бен спит. Он хочет забрать тебя себе.

Она поежилась.

– Поспеши!

Дождь прекратился, и огромная луна катилась низко по ночному небу, бросая на лагерь таинственный свет. Две женщины промчались через выгон к кузнице, где огонь был притушен, а потом оказались позади нее, где их ждали двое мужчин. Джон Гилберт в плаще уже сидел на лошади. Его крупный гнедой жеребец Сэр Пегас тихонько ржал и бил копытом.

– Достань для нее парик, Джозеф, чтобы скрыть ее волосы.

Бет схватила руку Анны и поцеловала.

– Прощай, миледи.

– Прощай, моя добрая Бет. – Анна поцеловала девушку в щеку.

Надев парик и сев на лошадь, Анна ее усмирила, пока конь Джона нетерпеливо вытанцовывал рядом. Джон передал ей перевязь со шпагой.

– Молитесь, чтобы не пришлось пустить в ход свое новообретенное искусство сегодняшней ночью.

Анна тряхнула головой.

– Мы едем грабить беспомощных путников, сэр, или вы довольствуетесь тем, что быстро продадите меня тому, кто даст цену повыше?

Анна не могла видеть выражения его лица, голос его дрожал от ярости:

– Я могу поступить, как мне заблагорассудится, леди Анна. Вы в полной моей власти.

Он пришпорил коня, и они направились к тайному тоннелю. Несколькими минутами позже миновали вход в него и оказались в лесу, а потом под ногами лошадей послышался плеск ручья, и они двинулись к Оксфордской дороге, вспугивая сов, расположившихся на ночлег.

Не попытаться ли ей сбежать, подумала Анна, однако благоразумие взяло верх. Сэр Пег, как Джон Гилберт ласково называл своего коня, обгонит ее кобылу без малейших усилий. Итак, Эдвард, Джон Гилберт или Черный Бен, все до одного люди чести, решили использовать ее тело в своих целях. Из них троих Эдвард, джентльмен по рождению, мог бы прислушаться к ее мольбам хотя бы из уважения к ее отцу. Ирония заключалась в том, что человек, чьи низкие намерения заставили ее бежать, единственный мог спасти ее от еще худшей участи.

Несмотря на то, что Анна почти не спала, она чувствовала себя бодрой. Полный тяжелого благоухания лес, стряхивавший с листьев капли дождя, сверкавшие в рассеянном лунном свете, завладел ее чувствами. В любую другую ночь это могло бы стать приключением, прогулкой, способной помочь ей собраться с мыслями, вдыхать аромат земли, впитывать тень, отбрасываемую высоким мужчиной и гигантским жеребцом, двигавшимися впереди. Но эту ночь, когда Джон Гилберт показал себя величайшим негодяем на свете, Анна не забудет до конца дней своих.

– Стоп! – крикнул Джон, когда они оказались в месте, где Оксфордская дорога пересекала лесную тропу.

Анна натянула поводья, оказавшись между Джоном и Джозефом.

– Я слышу его! – сказал Джозеф, рупором поднеся ладонь к уху, чтобы ночные звуки стали слышнее. – Одинокий экипаж, и никакой охраны.

– Тогда займемся небольшим дельцем, если это не слишком нас задержит, – с улыбкой произнес Джон.

Укрытые в рощице, они выжидали. Анна впала в ярость:

– Сэр, вы не можете заставить меня участвовать в преступном деянии.

Пожав плечами, Джон протянул ей черную маску:

– Прикройте лицо, иначе вы увидите его на листовках еще до того, как вернетесь в Лондон. И будете не первой дамой, работающей на большой дороге и умершей за это.

Джон и Джозеф надели маски в тот момент, когда небольшой экипаж., запряженный двумя лошадьми, замедлил движение на перекрестке.

Джон рванулся вперед. Лошадь Анны последовала за ним, Джон нацелил пистолет на возницу:

– Стой! Отдайте оружие! Не глупите. В лесу у меня сподвижник.

Джозеф гикнул в подтверждение его слов. Возница остановил экипаж.

– Открой! – приказал Джон, постучав ногой в дверцу. Из окна экипажа высунулась хорошенькая блондинка, кокетливо стреляя глазками из-под капюшона.

– О, сэр, вы, конечно же, разбойник. Моя жизнь зависит от вашего милосердия.

– Нет, мадам, – ответил Джон, отвесив ей поклон, не слезая с коня, будто на верховой прогулке в Сент-Джеймс-парке в воскресное утро – Мне не нужна ваша жизнь, мне нужен ваш кошелек.

– Должна вас разочаровать, сэр. Мой муж внезапно скончался, а я уехала ни с чем, без единого пенса в кошельке.

Джон улыбнулся и снова отвесил поклон.

– Разве мы не приходим в этот мир ни с чем и не уходим из него тоже ни с чем? Мы оба переживем это разочарование, мадам. Я имею в виду ваш пустой кошелек. Выходите из экипажа с поднятыми руками.

Появилась голова мужчины в парике, с несколькими дрожащими подбородками, стекавшими на грудь.

Джон пристально смотрел на мужчину, и на губах его играла улыбка.

– Ваше имя, сэр?

– Сэр Ричард Мортон, брат этой леди и близкий друг шерифа этого графства.

– Для меня честь, сэр, быть причиной приятной беседы между вами и вашим дорогим другом шерифом, когда вы встретитесь в следующий раз. А сейчас отдайте мне ваш кошелек!

– Неужто вы считаете меня безумцем, способным путешествовать по этой дороге с деньгами? – последовал ответ.

Джон перегнулся в, седле и ткнул пистолетом в зеленый бархатный дублет собеседника, украшенный изысканным серебряным и золотым кружевом.

– Ваш кошелек, сэр, или шерифу придется оплакивать своего друга.

Будто по волшебству появился увесистый кошелек но этот акт сопровождался громкими причитаниями:

– Предупреждаю тебя, разбойник, что я дождусь дня, когда тебя вздернут на виселицу…

Джон взвесил тяжелый кошель в руке:

– В таком случае моя смерть будет хорошо оплачена.

Джозеф подъехал к Анне, и теперь их лошади стояли бок о бок.

– На женщине обручальное кольцо с драгоценным камнем. – сказал Джон.

Женщина поспешила убрать руку из окна кареты.

– Мальчик, – обратилась она к Анне, – подумай о своей бедной матери. Конечно, ты не станешь отнимать у вдовы ее самое драгоценное сокровище, хранимое в память о былых чувствах.

Анна с изумлением наблюдала, как разыгрывалась эта сцена, и, запинаясь, пробормотала, что не стала бы этого делать. Джон перебил ее:

– Мальчик еще слишком юн и обладает нежной душой. Боюсь, он не годится для нашего ремесла. Но он прав. Я не стану отбирать у вас обручальное кольцо.

Джон попытался успокоить Сэра Пегаса.

– Мадам, далеко ли вам ехать нынче ночью?

– До следующего поворота, – ответила дама, – а оттуда до имения моего брата.

– В таком случае мы можем вас проводить. – Он от души рассмеялся; – На дороге могут встретиться настоящие бандиты, не го что этот мальчик.

– Почему вы не взяли у нее кольца? – спросила Анна, когда они поотстали от кареты. – Возможно, она солгала.

Джон не ответил, Анна терялась в догадках.

Совсем распростившись с каретой, они вскоре остановились возле трехэтажного здания гостиницы, вывеску которой украшали две головы вепрей. Несколько минут Джон выжидал, изучая вывеску.

Джозеф с шумом похлопал одной рукой о другую и плотнее запахнул плащ.

– Середина июня, а холодно, как у ведьмы за пазухой. Я бы не отказался от кружки крепкого эля.

Он сделал шаг вперед, но Джон удержал его коня за поводья.

– В чем дело, Джонни? Здесь все тихо-мирно.

– В том-то и дело. Уж слишком тихо. Посмотри сам, Джозеф. Две тяжело груженных повозки, и, судя по их виду, путь они проделали неблизкий. Они остановились во дворе, но не слышно никаких звуков труб, не видно цыганских плясок. – Он втянул воздух, принюхиваясь. – И стряпней не пахнет, Жди здесь и не спускай глаз с леди Анны.

Джон сжал бока своего коня и заставил его шагом приблизиться к двору гостиницы, держа руку на эфесе шпаги. Луна скрылась за облаками, как раз когда он оказался у двери. Джон Гилберт спрыгнул с коня, как только луна показалась из-за облака и осветила фасад здания, но тотчас же снова прыгнул в седло и, пришпорив своего коня, помчался назад и скрылся за деревьями.

– В чем дело, Джонни? – спросил Джозеф.

– Чума! На двери красное распятие. Бог явил нам свою милость.

– Что же нам делать с девицей?

Анна услышала их разговор.

– Разве я должна была остаться в этой гостинице? Джон с укоризной посмотрел на нее:

– Неужели вы ошиблись во мне?

– О, понимаю. Вы хотите подержать меня в укрытии, пока не выторгуете приличную цену? Или опасались, что я могу простить Эдварда и убежать с ним по доброй воле?

Джон едва сдерживал ярость.

– Графу можно простить все, а бастарду ничего.

Он пустил галопом коня.

Они поехали по Оксфордской дороге на запад, свернули на север к деревне Беруэлл, куда прибыли в полночь, и проехали подлинной подъездной дорожке, ведущей через олений парк в Беруэлл-Холл.

Джозеф посмотрел направо, потом налево.

– Ты знаешь, куда ехать, Джонни?

– Да. Мальчишкой я здесь жил. Библиотеку мог бы найти с закрытыми глазами.

С какой страстью он произнес эти слова, подумала Анна. Возможно, этот человек самый худший мошенник в Англии, но он любит свой потерянный дом, как любой преданный сын умершую мать. Эта часть истории Бет была правдой. Анна посмотрела на Джона, утопавшего в лучах лунного света, и мысли ее приняли несколько иное направление. Этот человек с рождения был разочарован. Младенцем, в колыбели бастарда, он уже чувствовал себя уязвленным, и всю жизнь его попрекали тем, что у него нет ни имени, ни земель.

Смущенная, Анна натянула поводья. Как она может сочувствовать этому разбойнику, только потому что его с самого рождения преследовали неудачи? Должно быть, лунный свет затуманил ей голову или наступил час ворожбы. Ей следует держать в узде свою фантазию, способную увести ее в сторону от цели.

Они миновали арку, оказались в переднем дворе и обогнули здание, которое, на взгляд Анны, было жемчужиной сельской архитектуры. Маленький, прелестный загородный дом, построенный, вероятно, во времена короля Гарри, с изящными ажурными стрельчатыми окнами и высокими трубами из красного кирпича.

Анна сдержала лошадь.

– Если у вас и в самом деле честные намерения, мастер Гилберт, оставьте меня здесь.

Джон рассмеялся:

– Как только я скроюсь из виду, вы убежите в темноту?

– Тогда оставьте Джозефа сторожить меня.

– Нет. Мне нужно, чтобы рядом со мной была шпага друга.

Взяв в руки поводья ее лошади, Джон повел Анну к кустам, посаженным в одну линию, напротив освещенных окон. Анна увидела сквозь них просторную комнату, уставленную книжными шкафами, и без труда узнала высокую стройную фигуру Эдварда, которому прислуживал лакей в синей с серебром ливрее.

Анна гадала, какими будут ее чувства, если она снова увидит Эдварда. Гадала, шевельнутся ли остатки любви к нему в ее сердце, есть ли еще хоть искра нежности под пеплом, способная воспламенить ее. Она смотрела в окно, не сводя с него глаз, и видела, как Эдвард склонился к свече, чтобы раскурить трубку, видела длинные, тонкие, изящные пальцы, вспоминала чувственные губы, но пепел, оставшийся от любви, был холодным и мертвым.

На мгновение Анне пришла в голову мысль отдаться на милость Гилберта, просить его не выдавать ее Эдварду, пообещать ему свою девственность, но тотчас же ее отрезвило сознание того, что она никогда не поступится своим целомудрием. Его можно было отнять у нее только силой.

Джон Гилберт снял свою широкополую шляпу.

– Наденьте это на голову, – сказал он ей, – и держите лицо склоненным. Оставайтесь здесь и не произносите ни слова.

– К чему продолжать эту комедию, сэр? – ледяным тоном спросила Анна. – Покажите товар лицом, назначьте за него цену. Ведь вы торговец человеческой плотью!

Лицо Джона исказилось от ярости:

– Джозеф, если она издаст еще хоть один звук, заткни ей рот кляпом!

Все трое спешились и подвели своих лошадей к окнам библиотеки.

Джозеф и Анна остановились в тени. Джон Гилберт передал поводья Джозефу.

– Следи за людьми графа, Джозеф. Предательство – его любимое блюдо. Он может захватить не только мою дань, но и меня самого.

Джон пересек террасу и вошел в дом через открытое окно.

– Добрый вечер, милорд. – Джон поклонился, но не настолько низко, как предписывал обычай.

Эдвард резко обернулся, и Анна заметила, что он одет в шелковые бриджи и облегающую шелковую рубашку с рукавами, перехваченными яркими лентами, поверх которых был накинут длинный халат из пурпурного бархата.

– Будь я неладен, Джон, ты подкрадываешься, как кошка.

– Эта кошка принесла тысячу фунтов, – сказал Джон, бросив на стол мешок с деньгами. – Посчитайте, милорд. Не можете же вы доверять разбойнику. – Джон усмехнулся.

Эдвард рассмеялся и отложил в сторону трубку.

– Что за чертову чушь ты несешь! Конечно, я тебе доверяю. – Ухмыльнувшись, он сделал знак слуге. – Кларета, человек!

Эдвард вручил Джону полный стакан и поднял свой собственный.

– Ну что?

Он попытался вглядеться в тени за окном.

– Кажется, там прячутся люди. Я предпочел бы их видеть отчетливо.

– Там мой кузнец и грум с лошадьми.

– Мой человек может подержать твоих лошадей.

Он сделал знак слуге выйти.

– Право, сэр разбойник, я дарю тебя королевским доверием, а это значит, что вообще не доверяю тебе. Поскольку его величество удалил меня от двора, потому что мне не удалось совершить одну сделку, я предпочитаю не подставлять спину твоим людям, как, впрочем, и королю.

Уэверби рассмеялся, довольный собственной шуткой.

Джон ощутил тревогу. Анна была хорошо замаскирована, но мог ли этот маскарад обмануть ее бывшего жениха?

– Оставьте парня в покое, милорд.

Уэверби приблизился кдвери.

– Сюда, вы двое! – приказал он. – Здесь я хозяин.

Джозеф сделал несколько шагов к окну, и Анна с низко опущенной головой и капюшоном, свисающим на лицо, последовала за ним.

– Стойте! – скомандовал Эдвард, когда Анна оказалась на расстоянии вытянутой руки и сердце ее подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Каков бы ни был план Джона Гилберта, в сердце Анны затеплилась робкая надежда на то, что он не собирался продать ее Эдварду. Возможно, он намерен отдать ее королю в обмен на прощение!

Эдвард приподнял ее лицо за подбородок, но по выражению его глаз она поняла, что он не признал в этом румяном, чумазом, безбородом деревенском пареньке с красными заплаканными глазами придворную даму, на которой он собирался жениться.

– Пригожий паренек, этот твой грум.

Лорд Уэверби подмигнул Джону Гилберту:

– Ты слышал последние куплеты из «Друри-Лейн»?

И он процитировал несколько строчек о шлюхе, обманувшей одного мужчину. Потом с грязной и многозначительной улыбкой посмотрел сначала на Джона, потом на Анну и добавил:

Я злюсь, и бушую, и очень ревную.
Но раз уж я шлюху свою потерял.
Нашел я в паже,
Что в красотке искал!

Разбойник встал рядом с Анной и покровительственно обнял ее за плечи. Уэверби округлил глаза:

– Вижу, Джону Гилберту сгодится даже случайный парнишка.

Его смех преследовал Анну, когда Джон толкнул ее к Джозефу, стоявшему на большом расстоянии от света.

– Я ко всему привычен, милорд, будь го девка или мальчик во вкусе древних греков, – процедил Джон сквозь зубы, с трудом скрывая презрение. – Но предпочитаю девчонок, которые привечают меня.

Уэверби снова наполнил стаканы и поставил графин на место. За подобную дерзость он вызывал на дуэль и умел выпустить кишки из обидчика и более благородного происхождения.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Леди Каслмейн, Барбара Палмер – фаворитка короля Карла II.

2

Нелл Гвин – знаменитая актриса, одна из любовниц короля Карла И, простолюдинка.