# Сербия о себе. Сборник

Коллектив авторов

Интерес к Сербии упал почти до нуля. Напрасно. Детальный ретроспективный анализ югославской драмы представляет не только исторический интерес. Сборник статей сербских политологов и экономистов, анализ поражения, его причин и шансов на выход из тупика, может оказаться чрезвычайно актуальным едва ли не в любую минуту. Книга – предостережение, и только от ее читателей зависит, смогут ли они вынести урок из опыта старых знакомых.

# Сербия о себе.

## От редактора-составителя

Если подробно проанализировать периодичность употребления отдельных терминов в средствах массовой информации за последние пятнадцать лет, то, вне всякого сомнения, наиболее частыми стали бы такие названия, имена и понятия, как «Сербия», «сербы», «сербский народ», «Милошевич», «Югославия», «распад Югославии», «Караджич», «Младич», «Босния», «Сребреница», «Хорватия», «Гаагский трибунал», «бомбардировка Югославии силами НАТО» (или акция «гуманитарного» характера, цинично названная «Милосердный ангел»), «Косово»… Это вполне логично, учитывая все события, имевшие место на территории бывшей Югославии в последнем десятилетии ХХ века. Со многими из этих событий, топонимов и имен российские читатели волей-неволей тоже имели возможность ознакомиться через СМИ последних лет. Старшему поколению, привыкшему думать о Югославии как о процветающей стране, в которую во времена социализма было чрезвычайно сложно выехать, будто речь шла о западной державе, – к своему немалому изумлению, пришлось переменить этот идеализированный образ на более мрачное и гнетущее представление о государстве, гибнущем в горниле гражданской войны. Молодежи довелось узнавать о Югославии именно в связи с поступающей информацией об ужасах гражданской войны, и представители этого поколения по собственному выбору принимали «эту» или «ту» сторону сообразно с идеологическими и политическими реалиями нового времени. Однако и старшее, и младшее поколение недоумевали: как и почему все так получилось?

На этот вопрос, который я сам неоднократно слышал в России, пытались ответить многие: более или менее благонамеренные представители интеллигенции, ученые, журналисты, политики, деятели искусства и др. Таким образом, о Сербии, распаде Югославии и отдельных действующих лицах этих событий составилась целая библиотека, насчитывающая более тысячи книг, сборников работ, документов, брошюр и более десятка, а возможно, и сотни научных исследований и статей[1]. В Сербии, что понятно, уже опубликовано и продолжает публиковаться множество трудов на эти темы[2]. Однако еще большее число работ вышло за последние десять лет в Европе, да и по всему миру[3]. За тот же промежуток времени и в России было опубликовано некоторое количество весьма значительных научных трудов и книг[4]. К этой категории также относится и целый ряд воспоминаний ведущих мировых и сербских политиков и дипломатов, которые были так или иначе вовлечены в югославские события и участвовали в принятии важных решений, стремясь прекратить военный конфликт в Югославии[5]. В этом конгломерате разнообразнейших трудов обнаруживаются как имеющие ярко выраженный пропагандистский характер, амбиции авторов которых не выходят за рамки публицистического жанра, так и работы – исторические, социологические, политологические, – где авторы попытались подойти к исследуемому вопросу с научной точки зрения (хотя, к сожалению, среди последних есть и немалое количество псевдонаучных).

Несмотря на тематическое изобилие, а также тот факт, что практически все авторы искали ответ на вопрос ПОЧЕМУ? – все эти публикации о распаде Югославии и о Сербии в истекшем десятилетии можно разделить на две категории. К первой относится огромное количество работ, написанных без внятного дистанцирования от событий или их участников, в которых поэтому прослеживается субъективно-пристрастный подход, неважно, идет ли речь об идеологической, пропагандистской, лоббистской или партийной принадлежности или наклонности или же просто авторы не осведомлены или недостаточно осведомлены (это те, кто, зная, что внимание практически всей мировой общественности приковано к событиям на территории бывшей Югославии, в стремлении урвать кусок «славы», а в материальном отношении – «кусок пожирнее», поспешили изложить сложнейшие события в экс-Югославии однозначно, не вдаваясь в подробности, с четким указанием на то, кому следовало быть good guys и bad guys). Именно благодаря таким работам (их подавляющему большинству) в мировых средствах массовой информации общая картина получилась крайне упрощенной: существует два типа авторов, писавших о событиях в Югославии – одни pro, другие contra Милошевича/Запада. Однако есть и другая, значительно меньшая, категория авторов, которые в своих работах пытались как можно более объективно охарактеризовать причины и следствия произошедшего на территории бывшей Югославии. Естественно, в той мере, в какой нам известны и доступны важнейшие документы и реальная подоплека событий. Но нередко эти авторы оставались на периферии интереса СМИ (быть может, именно потому, что не предлагали однозначных и простых ответов).

На фоне общей ситуации и сербские авторы, занимавшиеся этой проблематикой, распределялись в соответствии с принятой матрицей – pro или contra Милошевича. Это привело к навязыванию крайне упрощенного представления, что сербская интеллигенция разбилась на два конфликтующих лагеря: тех, кто беззаветно поддерживал Милошевича и осуждал Запад, и тех, кто безоговорочно осуждал Милошевича и поддерживал Запад, Запад же поддерживал этих последних. (Конечно, среди сербской интеллигенции были те, кого можно было отнести к одному или другому лагерю, другое дело, что они составляли меньшинство). К сожалению, российское общественное мнение приняло на веру подобную упрощенную схему. Однако это упрощение, как и любое другое, не соответствует действительности. Вопреки черно-белым представлениям, реальность была гораздо сложнее. Определенная группа сербской интеллигенции последние пятнадцать лет размышляла, открыто говорила и писала о положении в Сербии, стараясь критически оценить ситуацию, в которой оказались сербский народ и страна в последнем десятилетии ХХ века, – критически и относительно Милошевича, и относительно оппозиции. Но не стоит думать, что все они были единомышленниками. Отнюдь. Различия между ними вполне очевидны. Однако же и среди них были те, кто рассуждал субъективно и пристрастно. Но все же существуют два недвусмысленных критерия, которые позволяют объединить их в единую группу объективных наблюдателей (или старавшихся быть таковыми). Во-первых, явственное стремление на сложные проблемы давать комплексные ответы, и, во-вторых, несмотря на трудности и недостаток информации, старание сохранить критический, по возможности объективный и беспристрастный взгляд на события, независимо от «наших» и «не наших» (хотя термины «наши» и «не наши» меняли значение: к примеру, Милошевич и его политические оппоненты, Милошевич и сербский народ, Милошевич и Запад, Сербия и Запад и т. д.). Все эти нюансы остаются неизвестными. Естественно, неизвестны они и российскому читателю.

* * *

Концепцию данного сборника во многом определило желание раскрыть суть этих нюансов российскому читателю, ознакомив его с важнейшими проблемами, дилеммами и сомнениями, над которыми размышляли в Сербии последние пятнадцать лет. При этом я всеми силами старался не попасть в ловушку, угрожающую составителям сборников о современной политике, а именно – сделать сборник «пропагандистским» с любой точки зрения. С другой стороны, следовало четко осознавать, что большинство статей, посвященных тем или иным событиям истекшего десятилетия, трудны для понимания вне своего контекста даже для современного сербского читателя. К примеру, нынешний читатель в Сербии с трудом догадается, на что прозрачно намекает автор, кто скрывается за инициалами в работах, написанных семь или восемь лет назад. Следовательно, требовалось, чтобы отобранные статьи были ясными, наглядными, информативными и понятными для непосвященного, поскольку российскому читателю совершенно незнакомы многие имена, топонимы и события, являющиеся для Сербии знаковыми (как, например, 9 марта 1991 года – первые массовые уличные демонстрации против Милошевича).

В соответствии с замыслом были выбраны тексты, охватывающие все важнейшие общественно-политические проблемы, с которыми Сербия столкнулась за последние пятнадцать лет. Статьи Воина Димитриевича «Югославский кризис и мировое сообщество» (Bojин Димитријевић. Југословенска криза и међународна заједница) и Слободана Наумовича «„Балканские мясники“: мифы и заблуждения о распаде Югославии» (Слободан Наумовић. «Балкански касапи»: митови и погрешне представе о распаду Југославије) рассматривают два важных внешнеполитических вопроса – отношение международного сообщества к кризису в Югославии в середине 1990-х годов и стереотипные идеи о Сербии, сербах и распаде Югославии, сформировавшиеся на Западе с конца 1990-х годов. Работы Дубравки Стоянович, Дияны Вукоманович, Бошко Миятовича, Ивана Янковича и Бошко Ристича, Джордже Вукадиновича, Слободана Антонича и Владимира Цветковича исследуют существенные проблемы и события, которые определяли внутреннюю сербскую политику в прошлом десятилетии. Эти работы, написанные с 1995 по 2002 год, посвящены отношению оппозиции к Слободану Милошевичу и его президентству, косовскому кризису, анализу президентства Милошевича, оценке политических перемен с октября 2000 года; в них рассмотрен один интересный аспект агрессии НАТО, а также различные аспекты положения в стране после смены власти, такие как проблема СМИ или проблема преступности, имеющие место или назревающие в сербском обществе. В статьях авторов, исследующих экономическую область, освещаются три вопроса, обременявших (и частично до сих пор обременяющих) сербскую экономику и общество в истекшем десятилетии: феномен одной из самых высоких гиперинфляций в мировой истории (Младжан Динкич), проблема «утечки мозгов» и рабочей силы в целом (Силвано Болчич) и, наконец, феномен теневой экономики (Слободан Цвейич). Работа Триво Инджича рассматривает серьезные социальные проблемы, с которыми сталкивается Сербия, дальнейшие перспективы образования, науки и культуры в период после Милошевича. Наконец, во вводной и заключительной статьях анализируются вопросы о влиянии общественного сознания, ответственности элиты общества за события прошлого десятилетия, суммируются последствия, которые оставил после себя кризис истекших десяти лет.

Статьи, вошедшие в данный сборник, были написаны и опубликованы в период с 1992 по 2002 годы. Хронологически они охватывают события военных конфликтов в Хорватии и Боснии, период гиперинфляции, окончание войн, подписание Дейтонского соглашения и начало косовского кризиса, «гуманитарную» интервенцию НАТО против Югославии, падение режима Милошевича и два первых года новой власти (это довольно значительный период для того, чтобы обозреть и оценить первые результаты).

Те из российских читателей, кто чуть больше осведомлен о происходящем в Сербии, легко заметят, что среди авторов, чьи работы включены в сборник, нет видных политиков. Это было сделано сознательно, ибо мне кажется, что, поскольку политики сами являлись представителями интеллигенции до того как уйти в политику (например, Воислав Коштуница, Драголюб Мичунович или ныне покойный Зоран Джинджич), то в своих работах, написанных или с позиции власти, или с точки зрения оппозиции, они вряд ли могли быть правдивы и критичны не только по отношению к другим, но и к самим себе. Их видение актуального момента носит сильный отпечаток их политической (партийной) принадлежности. Единственным исключением стал текст (в действительности отрывок из книги) Младжана Динкича, который после смены власти в октябре 2000 года занял пост председателя Народного банка Югославии. Книга Динкича – очень важное экономическое исследование, чем оправдывается включение в сборник отрывка из нее. Кроме того, эта работа писалась в середине 1990-х годов, то есть до того, как Динкич стал видной политической фигурой.

Сказанное вовсе не означает, что ни один из авторов не участвует в политической жизни страны (например, в неправительственных организациях или политических партиях). Но это отнюдь не сказывается на их способности критически относиться к происходящему. Из пятнадцати авторов четверо принадлежат к старшему поколению: Воин Димитриевич, Силвано Болчич, Бошко Миятович и Триво Инджич. Все остальные, условно говоря, являются представителями среднего и младшего поколения сербской интеллигенции. Такой композиционный подбор не случаен. Во-первых, мне хотелось, чтобы российские читатели могли познакомиться с новой генерацией сербских интеллигентов, чьи работы они вряд ли имели возможность прочесть, а во-вторых, сербский кризис должен быть освещен и с позиции тех, на чьем формировании и научной работе он оставил судьбоносный след. Дело в том, что большинство авторов статей данного сборника начали свою научную деятельность в конце 1980-х – начале 1990-х годов, то есть в самом начале кризиса в бывшей Югославии и Сербии, и, таким образом, их интеллектуальное и научное становление во многом было определено и подчинено событиям, дилеммам и невзгодам, которые переживала страна.

Наконец, у авторов текстов, вошедших в сборник, разнятся политические убеждения (выбраны были те, у кого наиболее широкий спектр политических идей), интеллектуальное осмысление современных событий, и это при том, что все они – ведущие специалисты в различных научных и профессиональных областях. Среди них есть юристы (Воин Димитриевич, Иван Янкович и Бошко Ристич), историки (Мирослав Йованович и Дубравка Стоянович), социологи (Силвано Болчич, Триво Инджич, Слободан Антонич и Слободан Цвейич), антропологи (Слободан Наумович), философы (Джордже Вукадинович), экономисты (Бошко Миятович и Младжан Динкич), политологи (Диана Вукоманович и Владимир Цветкович). Думаем, что именно эти различия помогут российскому читателю получить представление о множественности ракурсов, в которых современная сербская интеллигенция видит нынешнюю ситуацию и проблемы Сербии.

* * *

Я искренне надеюсь, что статьи, объединенные в этой книге, дадут российским читателям возможность узнать о точках зрения на происходившее, познакомиться с проблемами и явлениями, которые игнорировались в последнее десятилетие вследствие чересчур пристального внимания средств массовой информации к политике и войнам на территории бывшей Югославии. Также я надеюсь, что выбор статей поможет российским читателям получить более ясное представление о неправомерности упрощенного разделения сербской интеллигенции на группы pro и contra Милошевича/Запада, так как это не соответствует действительности, а кроме того, российский читатель узнает, что и как Сербия думает о себе.

## Мирослав Йованович. Что с нами произошло?

Пять пунктов к рассмотрению роли исторического сознания и общественной элиты в сегодняшней Сербии[6]

В начале 1990-х гг., с наступлением «времени перемен», сербский народ и сербское общество пережили колоссальные потрясения. Эти потрясения требовали своевременных и адекватных решений, найти которые, увы, не удалось. В критических ситуациях поведение народа и общества зависит от степени развитости и состояния общественного сознания и от качеств, поведения и действий общественной элиты. Оказалось, что ни у интеллектуальной, ни у политической, ни у военной, ни у экономической элиты сербского народа не было достаточно сил и необходимых качеств, чтобы достойно противостоять внешним и внутренним потрясениям и преодолеть трудности. Растерянность и беспомощность церковной элиты еще более усугубила всеобщее замешательство. Ко всему прочему, недостаточная развитость общественного сознания привела к появлению общественных и политических факторов, помешавших сплочению народа в критический момент, в результате чего мы и оказались в сегодняшней ситуации. Стечение всех вышеперечисленных обстоятельств стало причиной сокрушительного поражения, которое потерпел сербский народ (а ситуация и сейчас не меняется) в самом конце ХХ века.

Причины этого различны, равно как различны причины, повлекшие за собой события двух последних лет, завершившихся распадом Югославии и провалом официальной сербской политики. Ныне сербский народ рассеян по четырем балканским государствам, и видна тенденция к усугублению этой ситуации в отличие от 1914 г., когда сербы проживали в двух собственных суверенных государствах – Королевствах Сербии и Черногории, а также на территории Австро-Венгерской империи. Среди причин, приведших к современному положению, в отдельную группу можно выделить причины внешние, хотя они, несмотря на свое огромное значение, не повлияли ни на развитие общественного сознания, ни на формирование сербской общественной элиты. Решающее значение в данном случае имели внутренние факторы, обусловившие нынешние злоключения сербской нации.

### Наследие коммунизма

Поражение, которое потерпел сербский народ в конце ХХ века, можно и нужно рассматривать и как наследие коммунизма. В этом отношении факторы, приведшие к катастрофе, необходимо рассматривать в двух планах. На рациональном уровне мероприятия предшествующей власти в общественно-политической сфере наложили неизгладимый след на политическую ситуацию, в которой оказался сербский народ, а также на формирование его общественного сознания (к примеру, Конституция 1974 г. или провозглашение черногорской нации). На иррациональном уровне проводились акции, в которых отчасти участвовала и сербская элита, ставившие своей целью идеологическую и политическую атаку на историческое сознание и историческое наследие сербского народа.

Наиболее опасным было манипулирование в области исторического сознания – важного элемента общественного сознания в целом. Осуществлялось это тремя способами: 1) попытками отодвинуть на задний план, прежде всего в образовании и культуре, конкретные исторические события недавнего и далекого прошлого (например, геноцид сербского народа в Независимом Государстве Хорватия в 1941–1945 гг., отдельные периоды и проблемы истории Сербии и сербского народа, Балканские войны и Первую мировую войну, сербскую государственность, историю Королевства Югославии, династическую историю); 2) выделением из контекста сербской истории отдельных явлений и эпизодов для демонстрации их как негативного опыта (например, турецкое иго, постоянные усобицы сербского народа); 3) внесением идеологии в историографию, а именно навязыванием только одной точки зрения на исторические события и явления – марксистской, а также определенного круга приемлемых и часто обсуждаемых тем (отечественная и зарубежная коммунистическая и марксистская история, история рабочего движения, Югославия во Второй мировой войне). Это последовательно проводилось в науке, образовании и культуре. Совокупность этих факторов во многом затруднила процесс рационального развития исторического сознания, породила некритическое отношение к прошлому, привела к примату эмоционального восприятия современности над рациональным, что мы сейчас и наблюдаем.

Социалистическая Федеративная Республика Югославия


Процесс стирания отдельных событий, периодов, процессов и личностей из исторической памяти, как правило, не дает результатов. Однако он может повлечь за собой весьма негативные последствия. Замалчиваемое все равно оседает в памяти, но в искаженной форме, близкой к мифу, и чаще всего передается из уст в уста, так что можно говорить о неких рецидивах эпического сознания. Например, сколько бы власть ни налагала табу на рассказы о геноциде, он не мог совсем исчезнуть из исторической памяти. Еще более яркий пример. Попытка полного отождествления генерала Драголюба Михайловича[7] и «поглавника» («вождя») Анте Павелича[8] не увенчалась успехом даже при влиянии зарубежных историков и публицистов, а только спровоцировала усиление иррационального и эмоционального в историческом сознании. А общим результатом замалчивания стала невозможность научной оценки и критического отношения к прошлому. В качестве обратной реакции вытесненные события в благоприятный момент были возвращены на общественную сцену практически в виде мифов, став скорее символами, нежели реальными фактами, в силу чего оказались опасно удобными для манипуляций. Неисследованные с научной, то есть рациональной точки зрения, эти исторические предания только подстрекали иррационально-эмоциональное начало. Единственное, к чему могло привести подобное развитие исторического сознания, – это пробуждение национальных атавизмов.

### Гражданская война 1941–1945 годов – исходная точка идеологического раскола, повлиявшего на формирование общественного сознания

Хитросплетение мировых и внутренних событий 1941– 1945 гг. вывело на политическую сцену, точнее, поставило у кормила власти коммунистическую партию Югославии во главе с Иосифом Броз Тито. КПЮ стала основным инициатором идеологического разделения, доходившего до фанатизма, суть которого крылась в области иррационально-эмоционального.

Сталинская модель, идеологическая исключительность, однопартийная система и культ вождя повлияли на развитие иррационального ядра в историческом сознании сербского народа, а также «вылепили» форму исторической памяти, апеллировавшей к периоду Королевства Югославии и Второй мировой войны. Классовость как компонент идеологической конфронтации напрочь перечеркивала предыдущий период истории. При взгляде же в исторической перспективе выделялись маргинальные явления в развитии сербского общества (социалистические идеи XIX в., Драгиша Лапчевич[9]). Одновременно в искаженном свете выставлялись династии, монархии, Королевство Югославии, личности выдающихся деятелей политики, культуры, представителей интеллигенции предшествовавшего периода, не важно, были ли они ориентированы проюгославски или нет (начиная с текста Бориса Зихерла «Три прогнивших основания старой Югославии»). Затем стала однобоко изображаться гражданская война, а навязанными представлениями нагло манипулировали.

В конце концов все свелось к крайней поляризации, допускавшей существование исключительно одной непогрешимо справедливой и единственно правильной стороны, а все остальные участники событий в Югославии 1941–1945 гг. классифицировались по отношению к ней, что не соответствовало действительности, многогранной, неоднозначной и изобиловавшей различными подтекстами. Эта поляризация выражалась в тезисе о революции и контрреволюции (совершенно очевидный советский шаблон трактовки исторических событий), с помощью которого пытались полностью искоренить историческую память о гражданской войне. Следует подчеркнуть, что при формулировании подобного тезиса историческая наука (и не только она) постоянно и на разные лады использовала идеологические постулаты в качестве научной истины, без всякой критики соглашаясь с ними. Пытаясь вытеснить правду о геноциде и гражданской войне, где по крайней мере было две стороны (обе входили в антифашистский блок) со своими желаниями, правдами, взглядами и заблуждениями насчет справедливости и несправедливости, заслугами и преступлениями, – официальная власть и вкупе с ней некоторые ученые создали миф об абсолютно праведной идее, имеющей целью основание абсолютно праведного и доброго (коммунистического) общества, а также миф об избранных личностях, призванных воплотить эту идею. Все те, кто противопоставил себя такому представлению, клеймились как враждебно и реакционно настроенные… Идея абсолютного добра и зла в самом зачатке базируется на иррациональных постулатах. Применительно к конкретным историческим событиям и личностям она оказывает мощное давление на формирование рационального, критического исторического сознания.

### Как некритическое отношение к прошлому приводит к заблуждениям, которыми легко манипулировать

Стимуляция конкретными историческими примерами иррационального начала в историческом сознании приводит к тому, что иррациональность начинает проявляться и по отношению к другим областям истории. С другой стороны, преобладание иррационального очень удобно для манипуляции целым народом, а следовательно, и общественным сознанием. Многие ложные представления, сформировавшиеся таким образом, играли важную роль на протяжении последних сорока семи лет и сохраняются даже сейчас.

Манипулирование известным тезисом о раздорах сербского народа в настоящее время приняло небывалые размеры. Абсурдность ситуации дошла до того, что высказываются предложения (в том числе некоторыми видными деятелями) перевернуть геральдические символы на государственном гербе. Ссылки на популярную поговорку-лозунг «Само слога Србина спасава» («Только в единстве спасение серба») – на сегодняшний день (с упором на то, что «пора бы сербам договориться», а то «слишком долго были несговорчивыми») суть не что иное, как плод развития иррациональных элементов в историческом сознании сербского народа. Эта поговорка-лозунг чаще всего связывается с сербским историческим гербом, геральдические символы которого ошибочно трактуются как четыре буквы «С». Дело в том, что исторический сербский герб представляет собой щит, на поле которого расположены четыре стилизованных геральдических кресала, вписанных в крест[10]. Этот факт наука никогда не ставила под вопрос. Однако в общественном сознании отложилась ошибочная ассоциация с четырьмя буквами «С» как аббревиатурой вышеупомянутой поговорки.

1. Албанцы 2. Болгары 3. Хорваты 4. Венгры 5. Македонцы 6. Черногорцы 7. Мусульмане 8. Сербы 9. Словаки 10. Словенцы 11. Нет преобладающей национальности (Данные переписи 1991 года)


Помимо символов некритически трактуется и само содержание, что придает поговорке смысл и призыва, и наказа. При попытке калькировать эту семиотику, выстроенную на очевидном заблуждении, на сегодняшний момент развития сербского общества создается ложная картина продолжительного существования некоего негативного свойства сербов. Определенные разногласия, расколы и конфронтации бывали на протяжении сербской истории, особенно в последние два века. Речь прежде всего идет о политических усобицах и конфликтах династий Карагеоргиевичей[11] и Обреновичей[12], Карагеоргиевичей и Петровичей[13], о различных подходах отдельных политических группировок к решению некоторых проблем во внешней политике и т. п., однако во все критические моменты в последние два века (до 1941 г.) сербский народ и общество были едины. Нынешнее разделение в острой кризисной ситуации – порождение жестокой идеологической конфронтации времен Второй мировой войны в Югославии. Даже категории, которыми мыслят сейчас, сводящиеся к тому, чтобы полностью растоптать оппонента в политическом споре, абсолютно идентичны тому, что внушалось в коммунистический период (предатель, враг, коллаборант, иностранный шпион и т. п.). Это можно утверждать со всей ответственностью. Нынешнее разделение на сербской политической сцене и в обществе есть поистине упрощенный вариант идеологического раскола, возникшего на территории Сербии и Югославии в 1941–1945 гг. с подачи КПЮ.

Совершенно неверное и искаженное представление об истории русско-сербских отношений также является хорошим примером заблуждений в историческом сознании сербов. Все относящиеся к этому вопросу исторические свидетельства говорят о том, что Российское государство строило свои отношения с балканскими народами (в том числе и с сербами), руководствуясь исключительно собственными интересами. Так, в дипломатии для России важнее всего была Болгария, посредством которой русские хотели осуществить свою стародавнюю мечту – господствовать на Босфоре и Дарданеллах и таким образом заполучить выход в теплое море. С этой точки зрения место Сербии в балканской политике было второстепенным. Тут следует вспомнить известный факт, когда в 1877 г. по Сан-Стефанскому мирному договору Россия присоединила некоторые южные сербские территории, освобожденные от власти Османской империи, к Болгарии[14]. Сегодняшние притязания Болгарии на территории, которые должны были входить в состав Великой Болгарии, подразумевают именно границы, обозначенные в 1877 г. Похожая ситуация складывается и относительно идеализации России и русского народа, присутствующей в сербском общественном сознании. Многочисленные примеры как из истории, так и из современности говорят о том, что в русском общественном сознании не сформировалось никаких четких представлений о Сербии и сербском народе или же эти представления туманны, поверхностны и ошибочны. Манипуляция историческими заблуждениями «о многовековой дружбе русского и сербского народа» может иметь катастрофические последствия в нынешней ситуации. Акции, проводимые российскими делегациями на международных форумах, например, на Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), в защиту союзной республики Югославии, имеют целью защиту российских интересов (в перспективе), а не сербских. Сербы в данном случае только удобное средство для защиты интересов России. Как только хлопоты в интересах СРЮ будут идти вразрез с российскими интересами (если события примут такой оборот), можно не сомневаться, что российские делегации проголосуют на мировых форумах против сербских интересов. Если бы такое случилось, теперешнее катастрофическое положение сербского народа и государства стало бы безвыходным.

Весьма негативными для исторического сознания оказываются последствия еще одного ложного представления. Утверждение, что турецкое иго длилось пять веков (или пятьсот лет), по крайней мере неточно, если не сказать некорректно. Отсчет срока турецкого завоевания начинается с 1459 г., с падения крепости Смедерово, это признано наукой. Если годом освобождения от владычества Порты считать 1804 г.[15], то получится триста сорок пять лет. Если пойти дальше и взять 1830 г. (обретение суверенитета, подтвержденное турецким хаттишерифом)[16], то в общей сложности выходит триста семьдесят один год. Если же взять 1878 г. (полная независимость Сербии как результат Берлинского конгресса), опять-таки получается четыреста девятнадцать лет. Но никак не пять веков! В то же время в общественном сознании никак не отложился тот факт, что венгры властвовали над хорватами в течение восьми веков, с 1096 по 1918 г.

### Общественная элита сербского народа

Коммунистическое наследие, его сталинская модель, исторические условия и неблагоприятные тенденции в развитии общественного сознания во многом повлияли на формирование сербской общественной элиты, на которой лежит большая ответственность за сегодняшнее положение сербского народа.

Интеллектуальная элита, возможно, несет бремя самой большой ответственности. Об этом свидетельствуют несколько фактов, из которых самый очевидный – появление национального лидера в конце 1980-х гг., чье восхождение к власти и политическую презентацию она поддержала: и непосредственно – активным участием, и опосредованно – пассивностью и бездействием. Тогда и зародились, по крайней мере в двух аспектах, предпосылки последовавшего затем сокрушительного поражения. Первый аспект, более очевидный, – культ вождя как таковой. Вверяя бразды правления одному человеку, сводят на нет (из-за принципа вождизма) возможность сплочения всех общественных сил, готовых в критической ситуации, как нынешняя, отдать энергию, знания и опыт ради общего благосостояния. Другой аспект – сохранение пагубной идеологической конфронтации внутри сербского общества, начало которой было положено в 1941–1945 гг.

Отношения вождя и интеллектуальной элиты можно проследить на примере Тито. Одной из важных черт, довершавших его культ, была роль «защитника» народа. Интеллектуальная элита немало способствовала появлению этой характеристики. Конфликт Тито с Информбюро в 1948 г. чаще всего преподносится как «историческое НЕТ», избавившее наш народ от великой напасти. Такое мнение можно услышать и сейчас. Однако это сплошное заблуждение. Не был дан ответ на вопрос, что такое, в сущности, это «НЕТ» при конфронтации двух коммунистических руководств. Далее вся критика обращается исключительно на культ Сталина, в то время как в его тени беспрепятственно формировался культ Тито. Никогда не критиковалась система, которую разработал Сталин, а Иосиф Броз установил в 1943–1946 гг. Без критического пересмотра превозносится «протест» Тито, при этом упускается из виду факт, что СССР не предпринял военной интервенции в Югославию, как было в сходных ситуациях в других странах соцлагеря – ГДР, Венгрии, Чехословакии и Польше. До конца не ясно, то ли «протест» Тито состоялся, потому что СССР отступил (как в 1960 г. в Албании, после «мятежа» Ходжи[17]), то ли по каким-либо другим причинам. Добавление к культу вождя эпитета «защитник народа», что в отношении Иосифа Броза было сделано после событий 1948 г., создало предпосылки для поиска нового «защитника народа» после смерти вождя, так как общество, ощутив в этом потребность, в некотором смысле оказывало давление.

Что касается другого аспекта, а именно идеологической конфронтации и ощущения идеологической исключительности, необходимо отметить, что сейчас утратился смысл прежнего противостояния, однако его форма и потребность в самом его существовании сохранены в точности. Это можно проиллюстрировать одной строкой из достаточно популярного в прошлом стихотворения – «ко друкчиjе каже, таj клевеђе и лаже» («кто возражает, тот клеветник и лжец»). В сербском обществе никогда не было столь острой потребности в конфронтации в критической ситуации, никогда народ не делился на «наших» и «не наших», патриотов и предателей, добрых и злых. Не было такого ни в кризисный период 1876–1878 гг., ни в 1885 г., ни в 1908–1911 гг., ни в 1912–1918 гг.[18], впервые подобное наблюдалось в 1941–1945 гг. и было порождено деятельностью Коммунистической партии Югославии.

Между тем еще одно обстоятельство имело не меньшее значение для развития нынешней ситуации. Для Восточной Европы (в условиях социализма) интеллигенция во времена Тито была необычайно лояльна и преданна власти. В ее рядах не появилось ни одного диссидента (в восточноевропейском смысле) как символа и центра оппозиции и сопротивления (гражданского, интеллектуального и политического) существующему режиму. Диссидент – человек (или даже институт), борющийся за радикальное изменение системы. В других соцстранах было два типа диссидентов, первый – это те, кто эмигрировал (А.И. Солженицын, М. Кундера), второй – те, кто вел борьбу на родине (А.Д. Сахаров, В. Гавел). Сербская интеллектуальная элита выпестовала только один тип борца, такого, кто требует улучшения системы, а не ее кардинального изменения. Вся деятельность интеллектуальной элиты в Сербии проходила под покровительством власти и в ее интересах. Поэтому интеллигенция не подвергала жесткой критике существующую систему и, с другой стороны, пустила на самотек политическое просвещение народных масс. Отсюда и второстепенная роль интеллигенции, и легкость, с которой ею манипулирует современная власть в нынешнем обществе. Политическая элита, олицетворяемая двумя полюсами – властью и оппозицией, своими непродуманными и неграмотными действиями довела свой народ до теперешнего катастрофического положения. Идея вождя, вокруг которой сконцентрирована современная власть, – только суррогат нужных ответов, которые с трудом находятся, но которые должны быть найдены в сегодняшней критической ситуации. Эта идея неудовлетворительна во многих отношениях, а особенно в конце ХХ века, когда мы оказались лицом к лицу (отчасти по собственной вине столкнулись) с постмодернистскими обществами, за которыми стоит третья технологическая революция. Однако вождизм полностью соответствовал запросам определенной политической группировки, опостылевшей сербскому народу еще во времена социалистического самоуправления, и использовался в целях сохранения трех основных постулатов предыдущей системы власти:

1) важнейшей основы предыдущего периода – коллективной собственности (то есть отсутствие владельца собственности);

2) неподотчетности власти (ответственность перекладывалась на вождя, который законом ограждался от нее);

3) нижних эшелонов власти. Организованная подобным образом громоздкая, неэффективная и несовременная властная структура, ориентированная на прошлое, была не в состоянии достойно встретить надвигающиеся тяжелые времена.

Оппозиции как части политической элиты не удалось воспротивиться такой власти. Наивно и идеалистически веря в ложные представления о сознательном и умном народе (а нашим народом, как и любым другим, очень легко манипулировать), оппозиционеры совершали ошибку за ошибкой, что во многом было обусловлено силой иррационального начала в историческом сознании, равно как и тем, что многие из оппозиционных лидеров являлись выходцами из интеллектуальной элиты, дистанцировавшейся от народа в предшествующий период. На национализм, основанный на иррациональных представлениях об истории, оппозиция ответила аналогичными средствами, что стало сражением с ветряными мельницами, если учесть тот факт, что властные структуры полностью контролировали СМИ (печать, радио и телевидение). Идее вождя оппозиционеры противопоставили тот же самый вождизм, в результате чего была упущена возможность формирования оппозиционного фронта, как это произошло в других восточноевропейских странах. С той же наивностью и идеализмом оппозиция отвергла замысел бойкотирования выборов, лишившись последнего шанса основательно встряхнуть власть в мирных условиях… Словом, действуя эмоционально и наивно, оппозиционное движение позволило манипулировать собой.

Распад Югославии. 1990-1995 годы


Военная элита, воспитанная и сформированная на ошибочной, пагубной и ныне неактуальной доктрине, встав на консервативную позицию защиты коммунистического наследия (и собственных привилегий), не имела ни знаний, ни энергии, ни кадров, могущих вести какую-либо войну, а особенно в условиях современности. (Речь, однако, не идет об офицерском и младшем офицерском составе, не участвующих в процессе принятия решений). Если сопоставить военную элиту нынешнюю с той, что была сформирована в конце XIX – начале ХХ века, до 1912 г. (хотя это сравнение абсолютно неадекватно), то обнаруживается полная некомпетентность современных высших военных чинов (при том, что это самые высокооплачиваемые дилетанты за всю историю Сербии). Военная элита провела самое широкомасштабное отступление (пропорционально территории дислоцирования) в современной истории, от Триглава до Дрины, гонимая автоматами и минометами, хотя сама располагала несравненно более мощным оружием[19].

Церковная элита, в 1950-х гг. вытесненная на периферию общественной жизни, плохо ориентировалась в новых условиях конца ХХ века. В результате постоянного лавирования между благодарностью за возвращение на общественно-политическую сцену и идеей соборности церковь, с одной стороны, фактически лишилась статуса объединяющего духовного центра, а с другой – рискует вновь впасть в немилость у власти.

### Последствия

Их катастрофичность очевидна. В обозримом будущем нам угрожает война на территории Сербии, полнейший экономический крах вплоть до банкротства страны, углубление идеологической конфронтации и как результат этого – гражданская война, которая породит новые и умножит старые идеологические атавизмы… Открываются перспективы для дальнейшего развития иррациональных тенденций в общественном сознании и повседневной жизни (которые будут оказывать мощное давление на рациональное историческое сознание), для кардинальной перемены менталитета народа, для исторического забвения… Над нами нависла реальная угроза голода, холодной зимы без топлива и отопления, а также полной культурной и научной атрофии на долгий срок… Уже идет «утечка мозгов»; началась утечка капитала; Сербия лишается своих исконных земель на юге, за которые поколения сербов в XIX–ХХ веках сражались и гибли; мы теряем союзников, значение в мировом пространстве и на Балканах, достоинство.

Формирование Демократического движения в Сербии можно рассматривать, с одной стороны, как последний шанс действовать (коротенькое мгновение, за которое мы достигли десятого круга ада), с другой стороны, как порыв отчаяния (запоздалая попытка интеллектуальной элиты покаяться в прошлых грехах), обреченный на провал, после чего всех поглотит река забвения.

Я отчетливо вижу будущее: как на звук сигнальной сирены (в какую-нибудь войну, в гражданскую, а может, иностранную интервенцию) мы разрозненной и хаотичной толпой в панике мчимся в убежище, пробегая мимо рухнувшей стены, на которой еще остался плакат СПС (Социалистическая партия Сербии) с предвыборным слоганом: «МИР – ПРОСПЕРИТЕТ» («МИР – ПРОЦВЕТАНИЕ»).

Союзная Республика Югославия

## Сербия и мир

### Воин Димитриевич. Югославский кризис и мировое сообщество[20]

В кризисе, поразившем СФРЮ, есть и международный компонент. Внимание всего мира (или мирового сообщества[21]), в котором Югославия существовала, функционировала, взаимодействовала и, наконец, агонизировала, не стоит специально обосновывать. Достаточно будет напомнить, что у югославской федерации был особый политический статус в Европе, так как, будучи страной «реального социализма» с точки зрения внутренней политики, во внешних сношениях она сохраняла известную долю самостоятельности, основывавшуюся на формальном членстве, а в прошлом – и ведущей роли в преимущественно неевропейском движении неприсоединения. В этом, а также геополитическом смысле, территория Югославии представляла собой «буферную зону» между двумя военно-политическими блоками, через которую проходили важнейшие пути сообщения и направления (связь России и государств Средиземноморского бассейна, Моравско-Вардарская долина, Люблянский проход и т. д.).

В качестве единственной относительно прочной и эффективной многонациональной формации на Балканах, Югославия воспринималась еще и как потенциальное ядро балканского сотрудничества, а также как препятствие «балканизации», признаком которой является не только создание мелких государств, но и то обстоятельство, что все балканские национализмы были окрашены великонациональной идеей (т. е. идеей создания собственной «великой» державы), как правило, определявшей приоритет интересов каждого народа в ущерб соседним.

Сейчас уже забыто, что в первой половине 1980-х гг. существовавшая за рубежом идея самоуправления и самостоятельности была лучше, чем в Югославии, и она вполне подходила в качестве образца для гуманизации и смягчения восточного блока, чей близкий конец так и не смогли предвидеть иностранные наблюдатели и «кремленологи».

#### Поиск поддержки в мире

Положение в СФРЮ стало ухудшаться во второй половине 90-х гг. ХХ века, практически одновременно с поступлением информации о коренном изменении ситуации в СССР и странах соцлагеря. Аналитика показывала, что политическая и экономическая система в Советском Союзе не поддается реформированию (по плану Горбачева или кого бы то ни было другого); дальнейшее же ослабление социалистической сверхдержавы продемонстрирует, что социалистическая власть в других странах Восточного региона зиждется исключительно на мощи СССР и страхе перед возможностью его интервенции. Катаклизмы в Советах грозили гораздо более серьезными последствиями близлежащим государствам и всему миру, нежели события в Югославии, в силу присутствия советского ядерного оружия на двух континентах. СФРЮ долгое время не была в центре внимания мировой и западной дипломатии, и это следует иметь в виду, анализируя первую реакцию на события в этой стране. Иными словами, то, что начиная с 1987 г. населению Югославской федерации казалось опасным и драматичным, не воспринималось подобным образом за границей.

Еще трудно однозначно утверждать, каково было отношение государственных деятелей СФРЮ к зарубежным странам. Точнее сказать, вполне очевидно, что те из них, кто грезил о выходе из состава федерации, добивался автономии или статуса конфедерации, были крайне заинтересованы в иностранной поддержке, так как вновь возникшие государства, не имея возможности апеллировать к прошлому, вряд ли смогли бы обойтись без международного признания и помощи. Учитывая тот факт, что у этих группировок была антикоммунистическая направленность (по крайней мере они противостояли югославскому варианту «реального социализма»), их ориентация на Запад вполне естественна, равно как и их искренние или неискренние попытки перенять западные мерила гражданской демократии и прав человека.

С другой стороны, иначе думали те политики, кто постепенно прибирал к рукам контроль над СФРЮ и в конце концов превратил ее в Союзную Республику Югославию (СРЮ)[22]. Сербские вожди, в процессе кризиса незаметно присвоившие себе право принимать решения, возлагали надежды (совместно с сербской интеллигенцией) на то, что у сербского народа есть давно подтвержденное свойство государственного созидателя[23], что государство Сербии непрерывно существовало и признавалось с XIX века и что она является победительницей в двух мировых войнах. В результате сформировалось убеждение, что Сербия и сербы желанны во всем мире, что у них есть друзья во всех государствах, за исключением исторических врагов, сокрушенных во Второй мировой войне (Германия, Австрия). И сначала национал-социалистическое течение надеялось, что мировое сообщество признает сохранение Югославии в качестве «современной федерации», которая обеспечит более благоприятное положение сербского руководства (как представителя всех сербов в ней) и – что самое существенное – неприкосновенность однопартийной системы, коллективной собственности и других атрибутов системы социалистического самоуправления. Характерно то, что первоначальные их требования к изменению Конституции 1974 г. сводились к пунктам о межреспубликанских и межкраевых отношениях, а также о центральных органах управления, но не затрагивали огромный пласт статей о самоуправлении в организациях коллективного труда и общинах и проистекающей отсюда «системы делегирования» и других форм искоренения демократии посредством нее самой. Точно так же никто в Сербии не потребовал упразднения Закона о коллективном труде, парализовавшем экономику больше, чем мнимая взаимная эксплуатация республик, о которой упорно твердили югославские экономисты, конечно, каждый о своей республике как о жертве.

Группой, желавшей противопоставить себя двум этим направлениям, были те представители руководящих структур, кто объединился вокруг программы Союзного исполнительного веча (СИВ) Анте Марковича[24]. Эти политические деятели, равно как и партия, позднее организованная Марковичем, опирались в основном на менеджерскую прослойку, коммунистов, склонных к реформированию, и те слои общества, которые нельзя было идентифицировать, прежде всего по национальности. Тогдашний федеральный секретарь по иностранным делам Будимир Лончар и ведущие дипломаты Министерства иностранных дел Югославии, не будучи близки Союзу реформаторских сил и самому Марковичу, склонялись к сохранению СФРЮ при поддержке тех зарубежных государств, для которых (по их мнению) это представляло интерес. Это, в первую очередь, США, Великобритания, Франция и неприсоединившиеся страны. С этой целью югославской дипломатией был предпринят ряд инициатив по сближению с европейскими организациями, с Советом Европы и (тогда еще) Европейским сообществом[25]. Постепенно СИВ все больше утрачивало влияние из-за разногласий с руководствами трех республик – Сербии, Хорватии и Словении. То же самое касалось и тех сил, которые поддерживали его внутреннюю и внешнюю политику, а особенно коллегию МИД[26]. Их определение внешнеполитического курса и с ним связанные цели становятся политически не релевантными с начала 1991 г., поэтому в данной статье мы больше не будем обращаться к этой теме[27].

Самые значительные и самые узкие круги сербской и федеральной верхушки не были граждански ориентированы, единственное, чего они хотели (даже прибегая к рискованной поддержке сербского национализма), это сохранить социализм не только в Югославии, но и за ее пределами. Такая идеологическая ориентация подкреплялась еще и боязнью, что при рыночной экономике («реставрации капитализма»), политическом плюрализме и демократии их общественное положение изрядно пошатнется. Особенно это касалось высших эшелонов Югославской народной армии (ЮНА). Подобное восприятие зарубежных, несоциалистических стран как потенциальных врагов унаследовано от прежних официальных представлений. По их мнению, капиталистический мир всегда был нацелен на уничтожение реального социализма всеми средствами, даже насильственными, что воплотилось в понятии «специальной войны», которая в случае кризиса должна обернуться настоящей или косвенной агрессией. Такой основной позиции сопутствовали ярко выраженная ксенофобия и незнание или недооценка демократических механизмов на Западе, которые рассматривались лишь как ширма для прикрытия решений, принимаемых в мировых средоточиях, неких «центральных комитетах» или «политбюро» международного капитализма[28].

Эти круги «руководства» в качестве потенциальных союзников и партнеров видели только мощные социалистические державы, каковыми, по их представлениям, являлись СССР и Китай. Правда, не внушал доверия Горбачев, которого некоторые считали иностранным агентом, засланным для уничтожения социализма, зато верили тем, кто был против перестройки и гласности и кто в августе 1991 г. попытался совершить переворот. Поэтому в критические моменты за помощью обращались только к советскому военному командованию, а не к правительству или Коммунистической партии. Намереваясь, несмотря на сопротивление Президиума, нанести военный удар после событий 9 марта 1991 г. в Белграде[29], федеральный министр обороны при согласии члена Президиума от Сербии, бывшего тогда его председателем, потребовал (безуспешно) от советского военного командования обещания защищать режим от западной интервенции[30]. Председатель Президиума в том же году посетил Китай в надежде заручиться его поддержкой, убедить китайское руководство выступить против нефтяного эмбарго, которое обсуждалось в ООН.

В подобной ситуации была не важна традиционная дружба двух народов, прежде всего рассматривалась идеологическая схожесть, поэтому помощь ожидалась не от любого Советского Союза и не от любой России, а только от «передовых сил» в них. В этой связи федеральные и сербские руководители никогда не были нейтральными по отношению к происходящему внутри СССР и России и открыто возлагали большие надежды на тех, кто пытался сместить сначала Горбачева, а потом Ельцина[31]. С другой стороны, их совершенно не интересовали итоги выборов и политические изменения на Западе из-за непоколебимой уверенности, что из капиталистического мира не может проистекать ничего хорошего для социализма и, позднее, для сербского народа, амальгамированного с социализмом в качестве его единственного искреннего защитника.

Складывается впечатление, что «иноземный фактор» – так внутри страны называли иностранцев (опять-таки под влиянием лексикона ЮНА), имея в виду прежде всего Запад, – и недооценивался, и переоценивался. Переоценивался в смысле его влияния на внутренние события в Югославии, а недооценивался как раз в тех сферах, где вполне могло ожидаться его вмешательство, а именно в сфере дипломатии, экономики и применения вооруженной силы. Бытовало убеждение, что «иноземный фактор» поведет «специальную», а не реальную войну. В соответствии с преобладающей доктриной, что у граждан СФРЮ не может быть автономной политической позиции, что любая критика социалистической системы инспирируется извне, лучшим методом борьбы с ней считался полицейский надзор. Речь шла об использовании классической тайной и явной полиции или армии в качестве полиции (государственный переворот). Отсюда и выводы руководителей федерального военного ведомства и внутренних дел 1989 г.

Союзный министр обороны «полагает, что речь идет о специальной войне против социализма и коммунизма вообще». Он и его коллега из Министерства внутренних дел считают, что «по всей видимости, Союзу коммунистов Югославии не хотят дать возможности провести реформу и остаться на сцене, а намереваются его уничтожить, свергнуть и внедрить систему западной демократии … суть в том, что иноземный фактор помешает достижению согласия на социалистическом пути, так как его целью является крушение социализма и, по меньшей мере, введение социал-демократии западного типа». Доходило до того, что Западу (именно к западным странам относится обозначение «иноземный фактор») приписывались два направления действий: введение гражданской демократии в Словении и Хорватии и «ликвидация социализма в западной части Югославии» или (более долгосрочный вариант) через западные республики «распространение антисоциалистической идеологии на территории всей Югославии» при сохранении целостности страны[32].

Подобная позиция относительно заграницы многое разъясняет и в отношении к населению собственной страны, к «народу», который не спрашивают, хочет ли он демократию, и вообще, умеет ли он мыслить или ему искусственно вживляют идеи из-за рубежа, наподобие пилюль murtibing (как в Порабощенном разуме Чеслава Милоша)[33]. В рассуждениях 1989 г. прослеживаются зачатки последующего слияния реального социализма и (велико)сербства: поражение социализма только на западных территориях все же меньшее зло, чем его полный крах во всей Югославии, исходя из соображения, что сербский народ (вероятно, после Восьмого съезда Союза коммунистов Сербии (СКС)) настроен просоциалистически или, по крайней мере, менее восприимчив к капитализму и гражданской демократии, чем другие[34].

Вследствие этого лучшим противоядием от тлетворного влияния Запада считалась работа тайной полиции. И поэтому в ноябре 1989 г. наделенная большими полномочиями сербско-военно-полицейская административная верхушка СФРЮ предпринимает грандиозную акцию по разоблачению контактов с зарубежными спецслужбами ради спасения Югославии, не поставив в известность Президиум федерации[35]. Это событие имело место накануне многопартийных выборов – все члены Президиума суть проверенные коммунисты или хотя бы состоят в Союзе коммунистов Югославии (СКЮ). Памятуя только что пережитый страх перед угрозой социал-демократии, ненадежными считались члены компартии, лояльные к реформированию и не сербского происхождения.

«Иноземный фактор» недооценивался там, где он обычно действует и где наиболее силен: в сфере внешней политики и экономики. Нет признаков, чтобы вновь возникший сербско-военный центр прилагал усилия для выхода из изоляции и поисков союза или, по крайней мере, благосклонного нейтралитета со стороны государств, которые были ему идеологически неугодны (угодных же было мало). Нет попыток склонить на свою сторону ни правительства, ни общественное мнение. Представителей западных держав – и правительственных, и парламентских – принимают небрежно и сознательно унижают (например, государств – членов европейской «тройки»), особенно Ганса ван ден Брука, сенатора Ричарда Доула и т. д. Государственная, официальная и национальная пропаганда обращалась исключительно к ситуации внутри страны, преимущественно к сербскому населению[36]. Международная пропаганда Сербии, а следовательно, последней власти в СФРЮ и первой в СРЮ, имела тот же смысл, ибо в сущности была направлена на сербскую диаспору[37]. Подобная агитация абсолютно не соответствовала среде, на которую должна была воздействовать, она призывала принять «правду» о сербах, режиме в Сербии и, позднее, о новых государственных образованиях, на которые с воодушевлением отреагировала сербская общественность внутри страны. Иностранных корреспондентов принимали неохотно, обвиняли в пристрастности и шпионаже, даже изгоняли[38]. С началом войны в Хорватии федеральная сербская сторона, в отличие от мощного натиска хорватской пропаганды, не позаботилась о том, чтобы заручиться поддержкой зарубежной прессы: военное руководство ЮНА, например, генерал Андрия Биорчевич, советовало западным журналистам уехать, а в Славонии ЮНА будто бы защищало южные границы России. «Пропагандистская война» не была проиграна: ее в сущности не было из-за равнодушия к «иноземному фактору». Спонтанные и слабо поддержанные попытки некоторых патриотических сербских обществ и организаций не могли наверстать упущенное – их представители точно так же, вместо того чтобы обращаться к влиятельным слоям зарубежного общества, адресовали свои воззвания только лицам сербского происхождения и по большей части не к месту использовали официальную аргументацию, в которой было мало демократических доводов, а в основном – исторические, правовые и стратегические[39].

Суммируя вышесказанное, становится ясно, что цели тех, кто манипулировал Президиумом СФРЮ и взял на себя командование ЮНА, необходимо было изменить. От стремления к сохранению целостности страны и социализма в ней они перешли к присоединению как можно большего количества территорий к новой Югославии, которая охватила бы все области, населенные сербами, и стала бы сербской державой, несмотря на название[40]. Такая перемена объяснялась отказом от непримиримой стратегии сохранения социалистической Югославии посредством сербского национализма. Именно поэтому отступились от этнически гомогенной Словении, хотя из-за запрета на проведение «митинга правды» 29 ноября 1989 г. в Любляне на эту республику был обрушен страшный гнев вплоть до применения санкций[41]. Окончательно идейная трансформация завершилась за время вооруженного конфликта в Хорватии: ЮНА отказалась от стратегии отстаивания социалистической Югославии, также включавшей низвержение несоциалистических режимов в Хорватии и других республиках, а «встала на защиту» нового государства, в котором останутся «сербы и те, кто хочет с ними жить». Идеология уступила «национальному интересу», рассматриваемому с этнической точки зрения[42].

В соответствии с новой идеей югославская внешняя политика сосредоточилась на следующих целях: заставить зарубежные страны признать, что сербы как народ имеют право на обладание всеми территориями, которые они сами или их руководители сочтут сербскими (по историческим причинам или по проценту проживающего там населения); что право сербов на самоопределение включает право на изменение границ республик; что сербы имеют право, и их историческая миссия заключается в доминировании на территории своего урезанного (но не нового) государства с минимальными правами меньшинств; что это государство может помогать всем движениям сербов в защиту их самостоятельности за пределами своей страны; что две республики – Сербия и Черногория – продолжат югославскую федерацию с абсолютной преемственностью, включающей положение единственного преемника СФРЮ с имущественной точки зрения и членство в международных организациях. Также мировое сообщество должно было признать, что отделившиеся республики нанесли урон национальному и международному праву своей «насильственной сецессией», и поэтому несут моральную и историческую ответственность за трагедию Югославии (но не за ее распад, так как его, в принципе, не было, учитывая, что официально СРЮ является оставшейся частью Югославии после сецессии)[43]. Желание обладать территориями в некоторых округах Сербии и на территории проживания ряда сербских общин вне Сербии получило и иррациональный подтекст захвата этих территорий и очищения их от несербов, что называется «этнической чисткой», несмотря на прикрытие из гуманных фраз о разделении населения, невозможности совместного проживания и т. п.

#### Реакция зарубежья

Организованное мировое сообщество реагировало на ситуацию в Югославии, быстро ухудшавшуюся с 1989 г., через нескольких посредников, которые в основном представляли страны Запада, так как СССР до своего распада был озабочен собственными проблемами, а государства, появившиеся на месте Советского Союза, были не в состоянии быстро включиться в международные процессы, за исключением России, вмешавшейся в югославские события сразу после прекращения существования СФРЮ. Международные организации также пытались взять на себя роль посредников, а именно: Совещание (позднее Организация) по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ/ОБСЕ), Европейское сообщество (позднее Союз), ООН и Североатлантический договор (НАТО). Движение неприсоединения и Исламская конференция играли лишь опосредованную роль, в основном в связи с событиями в Боснии и Герцеговине.

В антикризисной политике в отношении югославского конфликта было несколько этапов.

Сначала исходили из идеи сохранения целостности Югославии, однако при условии, что СФРЮ по примеру восточноевропейских и среднеевропейских государств изъявит желание освободиться от социализма, встать на путь демократизации и изменить экономическую систему. Эта формула действовала практически до конца 1991 г., и ее поддерживал Совет Европы, ожидавший, что Югославия станет первой из бывших стран социализма, кто войдет в состав этой организации; Европейское сообщество, еще в апреле 1991 г. заявлявшее через первую тройку своих министров Жака Пооса, Джанни де Микелиса и Ганса ван ден Брука о своем намерении сохранить целостность Югославии и решить спорные вопросы мирным путем и предложившее, чтобы в мае министры иностранных дел приняли тождественную декларацию о Югославии; СБСЕ на совете министров в Берлине (19 июня 1991 г.). В поддержку сохранения СФРЮ высказывались и США (визит госсекретаря Джеймса Бейкера в Югославию в июне 1991 г.). Настоятельные требования министерской тройки ЕС во время второго визита (июль 1991 г.) назначить Стипе Месича[44] председателем Президиума показывают, что тогда еще считалось возможным функционирование СФРЮ на основании Конституции 1974 г., хотя то обстоятельство, что в ноябре 1990 г. госсекретарь США призвал к проведению свободных выборов в республиках, где они еще не были проведены, речь шла о возможности функционирования лишь федеральной структуры, а не всей системы в ее основе.

Постепенно программа поддержки существующей федеративной Югославии заменяется требованиями преобразования страны в свободную федерацию или конфедерацию республик. Это следует из Декларации Европейского сообщества о Югославии от 3 сентября 1991 г., а также из того, как велась Гаагская мирная конференция по Югославии. Окончательный вариант текста Декларации, предложенный председателем конференции лордом Каррингтоном, предоставлял становившимся суверенными югославским республикам право самостоятельно выбирать формы взаимного сотрудничества – от самых тесных до тех, которые могут осуществлять между собой отдельные государства. «Договорные пункты конвенции» предусматривали гарантии прав национальных меньшинств, учитывая, что этнические границы не совпадают с границами между республиками. План не был принят, поскольку его сочла неприемлемым делегация Республики Сербии[45], хотя отдельные его фрагменты сохранились как условия признания мировым сообществом новых государств на территории бывшей Югославии, и особенно это касалось гарантий прав национальных меньшинств[46].

Параллельно с переходом от поддержки федерации к проекту, основанному на системе отношений между суверенными республиками, осуществлялось ознакомление с положением в стране. Складывается впечатление, что поначалу иностранные участники не были готовы и не ориентировались в политической ситуации и чаяниях главных действующих лиц. Позднее они вникли в происходящее лишь поверхностно, но самонадеянно. Потому-то высказывавшаяся поддержка сохранению целостности федерации была в основном декларативной, и неясно, что под этим конкретно подразумевалось. Во всяком случае от СФРЮ ожидались те же действия, что и от государств, окончательно отказавшихся от социализма, где теперь самыми важными считались принципы демократизации, укрепление прав человека и экономические перемены.

Поэтому усилилось давление, особенно со стороны США, в отношении проведения свободных многопартийных выборов. Они могли состояться только на республиканском уровне из-за острых противоречий между Словенией и Сербией[47] и привели к власти партии, ставившие во главу угла интересы собственных стран и только в их пределах видевшие возможность демократизации, преобразований и гарантий прав человека (если они вообще имели в виду что-то подобное)[48]. Тем самым посредники в преодолении югославского кризиса упростили его истинную суть и подоплеку, сведя все к межнациональным конфликтам. Была упущена возможность еще в рамках целостного государства решить другие важные вопросы, также лежавшие в основе кризиса, к примеру, условия для политического плюрализма, экономической трансформации и прав человека. Все население Югославии по воле своих национальных лидеров, а теперь и при содействии мирового сообщества безвозвратно ввергнуто в коллективизм. Демократические силы, которые совместно могли бы влиять на события в СФРЮ, невзирая на территориальные границы, оказались разделены и вынуждены были поддерживать патриотическую риторику, действуя в пределах своих республик. Везде наиболее высокий рейтинг имела социал-демократическая «левая», которая по своей сути легче преодолевает этнические барьеры в многонациональных сообществах.

Признавая национальных вождей основными партнерами в переговорах без тщательной их демократической «проверки», ЕС фактически наделило их легитимностью государственных деятелей и открыло «зеленый коридор» для воплощения национальных притязаний, в первую очередь тяготевших к созданию и укреплению архаичных государств в духе XIX века с неограниченным суверенитетом над своими территорией и населением, со всеми его атрибутами, особенно военными. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что впоследствии самозванные и со стороны поставленные национальные вожди с весьма сомнительно демократической легитимностью, особенно в Боснии и Герцеговине, стали уважаемыми участниками переговоров на международных встречах. В противоположность демократическим принципам западные посредники и участники антикризисного урегулирования увлеклись решением межнациональных проблем, приняв локальные националистические позиции. Стало важнее не дать вспыхнуть более глобальным конфликтам и предотвратить тяжкие последствия для соседних территорий, однако при этом были совершенно забыты люди, которые должны были адаптироваться в новых условиях.

Провал мирной конференции в Гааге и усиление давления Германии заставили ЕС искать более простые и радикальные решения ввиду санкционирования словенско-хорватской версии развала СФРЮ путем распада, а не сецессии большого числа субъектов федерации. 16 декабря 1991 г. на чрезвычайной встрече министров иностранных дел стран – членов ЕС была принята Декларация о Югославии, в которой изложена согласованная точка зрения о признании независимости всех государств (если таковые хотят ее обрести) на территории бывшей Югославии. Признание получали республики, которые готовы были выполнить условия Декларации о «принципах признания новых государств в Восточной Европе и Советском Союзе», принятой на этом же заседании в тот же день (обе Декларации зарегистрированы в ООН S/23292, 17.12.1991). На основании последнего документа все новые государства обязывались соблюдать положения Устава ООН, обязательства, принятые по Хельсинкскому заключительному акту и Парижской хартии, особенно в отношении права, демократии и прав человека, а также гарантировать права этнических и национальных групп и меньшинств в соответствии с принципами, принятыми в СБСЕ. Помимо этого бывшие югославские республики согласно Декларации о Югославии должны были выразить готовность принять пункты проекта Конвенции (план Каррингтона). Особенно это касалось главы I, где говорится о правах человека и национальных и этнических групп.

Следует учитывать, что югославский вопрос стал первой пробой совместной европейской внешней политики, то есть внешней политики Европейского союза, начавшего свою деятельность по Маастрихтскому договору. Кроме того, вероятный масштаб кризиса в бывшей СФРЮ, который зарубежные наблюдатели не предусмотрели, мерк по сравнению с тем, что совместные решения и координация ЕС во внешнеполитической области могли оказаться неэффективными, а следовательно, неспособными конкурировать с восточным посткоммунистическим блоком и быть равноправными в партнерстве с США. Поэтому-то инициатива Германии о скорейшем признании Словении и Хорватии возымела еще больший вес. Таким образом, югославские республики получили шанс, который исторически редко выпадает движению за независимость. Словения и Хорватия ухватились за этот шанс с восторгом, а Босния, Герцеговина и Македония поневоле, так как в противном случае им пришлось бы остаться в Югославии в условиях сербской военной диктатуры Белграда, формально подкрепленной уменьшением числа членов Президиума СФРЮ[49]. Решение о признании должно было быть принято коллективно на основании вердикта Арбитражной комиссии (комиссии Бадинтера). Между тем Германия пригрозила односторонним признанием и вынудила ЕС поторопиться и в спешном порядке, в начале 1992 г., признать все республики, пожелавшие выйти из состава федерации, за исключением Македонии. Однако здесь изначально присутствовала непоследовательность: Хорватию признали и без решения Арбитражной комиссии, в то время как Македония это решение получила, но не была признана вследствие протеста Греции, не предусмотренного тезисами Декларации. Как выяснилось впоследствии, условия, связанные с соблюдением прав человека, вскоре были забыты: ни одному из признанных государств ни разу не напомнили, что на основании одностороннего заявления о готовности выполнить все требования Декларации они должны гарантировать самые высокие стандарты защиты прав человека и национальных меньшинств.

Поспешное международное признание Хорватии и Словении, а позднее Боснии и Герцеговины, считается ошибкой Европейского союза не только потому, что новые страны (кроме Словении) не соблюли традиционные требования к государству (власть, территория и население), но и потому, что Хорватия не выполнила демократические условия, изложенные в Декларации ЕС. Между тем более важная поправка, на которой особенно акцентировал внимание лорд Каррингтон, была политического свойства и относилась к Словении. Получив международное признание и тем самым достигнув своей основной цели, западные республики потеряли интерес к происходящему в СФРЮ и перестали принимать участие в решении других вопросов, касающихся бывшей Югославии, а мировое сообщество лишилось средства воздействия на них. Еще одним из последствий было нежелание признанных республик участвовать в процессе улучшения социальных условий жизни населения оставшихся двух республик союзного государства Югославии. Официальная Словения первая повела себя так, будто никогда и не состояла в СФРЮ и не имеет к ней никакого отношения. Кроме того, у Словении моментально исчезло и вызывающее радение о судьбе албанцев и других представителей национальных меньшинств в Сербии. Оглядываясь назад, ясно, что это напускное беспокойство о правах человека было лишь орудием на пути достижения заветной мечты – государственной независимости. Отношения сразу же перешли в статус межгосударственных, и только государственные проблемы стали актуальными на повестке дня.

Действия Германии заслуживают особого внимания. Многочисленные звучавшие в Сербии истерические высказывания, что, дескать, Германия была главным зачинщиком развала Югославии, чтобы удовлетворить собственные стратегические интересы («выход к теплым морям», доминирование на Балканах, Drang nach Osten, складирование ядерных отходов и т. п.), что она отомстила за свое поражение во Второй мировой войне, что все дело в патологической ненависти немцев к сербам, – не должны вводить нас в заблуждение. Однако определенная пристрастность со стороны Германии и Австрии присутствовала, и она повлияла на ход событий в югославском вопросе. Для немецкой традиции характерны понимание и терпимость по отношению к этническому национализму, который, в отличие от государственного патриотизма, присущего традиции Французской революции, часто называют немецкой (германской) моделью национализма. В немецкой среде национализм как таковой не считается чем-то предосудительным и опасным, что в интеллектуальном отношении обусловило формирование понятия «хорошего» национализма, которым очень удачно воспользовалась определенная часть хорватской и словенской интеллигенции, считая национализм позитивным признаком. «Плохие» же формы национализма следует именовать соответствующим образом, например, фашизмом, ксенофобией, шовинизмом, расизмом, политическим этноцентризмом и т. д. По крайней мере два фактора послужили причиной того, что сербский национализм стал восприниматься в Германии как негативное явление. Во-первых, это представление о сербах как о возмутителях спокойствия, врагах и террористах[50]. А во-вторых, Германия была убежищем хорватской националистической и правой эмиграции, считавшей все события в Югославии после 1945 г. результатом доминирования сербского коммунизма. Подобные объяснения первоначально звучали в легко узнаваемых публикациях эмигрантских общин, однако постепенно становились точкой зрения науки и экспертов по мере вхождения новой эмиграции в научные круги, обусловленного их знанием языка и событий в Юго-Восточной Европе. Разные обстоятельства, включая и личный опыт главного редактора Рейсмюллера, привели к тому, что в одной из ведущих газет (во всяком случае, наиболее влиятельной на севере Германии) «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» окончательно сложилось мнение о сербах как об отсталых и неевропейских антигероях югославской драмы[51].

Следует также напомнить, что на атмосферу, благоприятствовавшую признанию «сецессионистских республик», сильно повлияли действия Югославской Народной Армии и руководимых ею спецчастей в войне с Хорватией. Не только потому, что зарубежные СМИ транслировали ужасающие кадры разрушенных городов, но еще из-за того, что пропагандистский аппарат сербских военных с наслаждением победителей вдохновенно приумножал видео– и письменный материал на ту же тему. Негативные последствия стратегии разрушения городов, которую избрала ЮНА, были и военными, и психологическими: выбранные цели (Дубровник, позднее Сараево – города, хорошо известные на Западе) имели символическое значение для иностранцев и дали повод считать, что кампанию ведут жестокие и дремучие люди.

Неблагоприятное мнение о сербах, сложившееся в западной среде, – плод великого недоразумения в Сербии и Черногории, произошедшего между режимом, которому положил начало VIII Съезд сербской компратии (СКС), и национальной интеллигенцией, а также большинством национально ориентированных избирателей. Теперь многие из них с грустью осознают свою ошибку, ведь они сделали свой выбор в полной уверенности, что с приходом к власти Милошевича административный аппарат станет сильным и искренним борцом за сербский народ и его интересы. Продолжение «коммунистической» символики, ритуалов и риторики казалось необходимым злом в целях большей эффективности отношений с «коммунистами» из других республик. Обновленную компартию поддержали виднейшие диссиденты-националисты внутри страны и за рубежом, которых никак нельзя обвинить в прокоммунистических настроениях (в силу пережитого в период до Милошевича и во времена Тито).

Когда наступили выборы[52], большинство населения Сербии и Черногории проголосовало за коммунистов как за националистов. В то время как в Сербии коммунистическая партия долго и виртуозно маскировалась под социалистическую, в Черногории она вплоть до выборов сохраняла название Союза коммунистов. И, когда в других республиках коммунисты и их ненационалистически настроенные преемники потерпели поражение, в Сербии они получили 46% голосов, а в Черногории даже 64%[53]! Отчасти по воле злого рока, а также вследствие неосведомленности и под воздействием упомянутого стиля официальной сербской пропаганды был сделан вывод, что сербы проголосовали за коммунизм, а все остальные – за либеральную демократию. Но даже если бы стало известно, что сербские избиратели были движимы националистической идеей, все равно говорили бы об устаревшем и прокоммунистическом сербском национализме, в то время как в других республиках национализмы были демократические, капиталистические, либеральные (хотя доподлинно известно, что правые). Позднее сложилось представление, что у сербского народа в Сербии и за ее пределами та же самая система ценностей и картина мира, как и у штаба Верховного главнокомандования и близких ему членов Президиума СФРЮ.

Таким образом, сложился стереотип отношения к сербам на последующих этапах, характеризующийся предубеждением, что сербский народ не желает слиться с Европой и миром демократии, рыночных отношений и прав человека, стремится доминировать над другими, навязывая им собственное видение общественной и политической организации. Безусловно, вышеупомянутые действия сербских эмиссаров и генералов, неважно, представляли ли они СРЮ, Сербию или сербскую «верхушку», только укрепили подобные представления. В определенном смысле сбылся прогноз военных идеологов: Запад попытался «отнять» у коммунизма большую часть Югославии, дабы оттеснить коммунистическую Сербию[54]. Этим объясняются и многочисленные натянутые трактовки международного права и морали, а также некоторые спорные моменты в решениях Арбитражной комиссии[55]. Не стоит упускать из виду, что позиция относительно югославских республик формируется в период 1990–1991 гг., когда казалось, что СССР как коммунистическая сверхдержава может сохраниться и применить свой колоссальный военный потенциал, особенно если к власти там придут «здоровые силы» противников перестройки[56].

Впоследствии неприязнь к сербскому режиму и вообще к сербам держалась параллельно с убеждением, что в межгосударственных отношениях бывших союзных республик необходимо применение критериев международного права, в том числе и об агрессии. Поэтому был сделан вывод, что Сербия (подразумевая СР Югославию) чересчур активно покровительствует сербской стороне в конфликтах в Боснии и Герцеговине, что расценивалось как угроза международному миру и требовало принятия мер согласно главе VI Устава ООН, не совсем точно именуемых «санкциями»[57].

Недоверие к сербским субъектам власти, которое у последних провоцировало все большую непреклонность и подталкивало к упорным поискам партнеров вне ООН и других организаций, длилось долго и не прекратилось даже после перестановок в верхах СРЮ. Настороженно относились и к правительству Милана Панича, которое не воспринималось всерьез даже после относительного успеха кандидатуры Панича на президентских выборах в Сербии. Складывается впечатление, что игнорировалась любая оппозиция задолго до того, как оппозиционное движение стало воинственно-националистическим. На Видовданский сабор[58], на массовые демонстрации студентов в 1992 г. в Белграде либо не обращали внимания, либо истолковывали их как очередное проявление национализма.

Как и следовало ожидать, учитывая прежний опыт введения санкций против государств в схожих ситуациях, меры Совета Безопасности сделали свое дело: деформировали, радикализировали политическую жизнь и усилили режим, а руководство Сербии и СРЮ, возможно, заставили пойти на уступки. Еще в 1993 г., за два года до Дейтонских соглашений, появились признаки готовности Сербии отказаться от программы-максимум в Боснии и Герцеговине, причем бремя санкций не было основным поводом к этому. Возможность того, чтобы около половины территории Боснии и Герцеговины отошло к сербской стороне (с последующим присоединением ее к СРЮ), выглядела абсолютно реальной, а дальнейшая поддержка однопартийного руководства Республики Сербской[59] не слишком привлекала сербские верхи, так как СДС (Српска демократска странка – Сербская демократическая партия) Радована Караджича с его правоцентристскими советниками стала бы опасным политическим соперником СПС и президента Республики Сербии не только в Республике Сербской, но и в самой Сербии и будущем объединенном государстве. Приоритетной задачей правящего центра в Белграде в течение всего кризиса было сохранение собственной власти[60].

Есть еще две причины утверждать, что санкции против СРЮ и (косвенно) против Республики Сербской не достигли цели и в экономическом отношении. Результат по сравнению с первоначальным замыслом Совета Безопасности и по собственному его мнению получился половинный: вместо того чтобы покинуть Боснию и Герцеговину, СРЮ сохранила влияние на 49% ее территории, вместо вывода ЮНА ее отряды влились в Армию Республики Сербской, стратегическую, кадровую и пропагандистскую поддержку которой оказывала Армия Югославии. Вместе с тем переломный момент наступил не в результате применения санкций, а в результате военного вмешательства НАТО летом 1995 г. против боснийских сербов и, косвенно, против Армии Югославии, важные стратегические объекты которой были ликвидированы (разведывательные средства, средства оповещения и командования). Тем самым были урезаны преимущества сербско-югославской стороны в вооружении и оборудовании, а долгие колебания западных держав относительно проведения наземной операции без участия Соединенных Штатов завершились вводом заинтересованных и имевших свои мотивы хорватских и боснийских подразделений.

Слободан Милошевич и международные посредники (слева – Карл Билдт)


ООН включилась в процесс урегулирования югославского кризиса позже, чем европейские организации. Существует предположение, что это произошло по желанию федерального сербского руководства во избежание чрезмерного влияния Германии в Европе. Первые шаги дипломатии СФРЮ в этом направлении были успешными: при согласии югославских дипломатов 25 сентября 1991 г. Совет безопасности принял резолюцию № 713 (1991), согласно которой на основании главы VI Устава ООН было наложено полное эмбарго на поставку всех видов оружия и военного оборудования в Югославию, что осложнило снабжение сецессионистских республик оружием и обеспечило долгосрочное превосходство ЮНА, особенно проявившееся в военных столкновениях в Боснии и Герцеговине. Следующий шаг Совет Безопасности предпринял по инициативе правящей группы в Белграде. Речь идет о введении на территорию Хорватии миротворческого контингента ООН для поддержания прав тамошних сербов без участия ЮНА, которое, по словам Борисава Йовича, повлекло бы за собой расширение мобилизации в Сербии, что было абсолютно контрпродуктивно для сербской политики[61]. Совет Безопасности поддержал эту инициативу резолюцией № 721 от 27 ноября 1991 г., на основании которой был разработан план Вэнса. Согласно ему миротворческие силы распределялись по принципу inkblot. Однако СБ не до конца оправдал надежды на то, что «теперь, когда у сербского народа есть власть на этих территориях, потребуем от Объединенных Наций защитить его своими миротворческими силами». Вплоть до применения санкций против СРЮ СБ пытался сохранить нейтралитет по отношению к участникам югославского конфликта, однако под давлением большинства Генеральная ассамблея все больше склонялась к критике сербской стороны. На это большинство влияли различные факторы: например, расистский и высокомерный тон сербской пропаганды, считавшей движение неприсоединения провальной и дорогостоящей «негритянской» авантюрой Тито; упорные попытки Белграда и сербских националистических групп установить связь с Израилем и еврейским лобби; действия боснийских сербов против мусульман (что, возможно, весомее всего), а также все чаще звучавшее в сербской науке и квазинауке отождествление всех боснийских мусульман с фундаменталистами, что в равной степени относилось и к косовским албанцам. Когда же в конце концов в середине 1992 г. стало известно о страшных преступлениях и этнических чистках в Боснии и Герцеговине, за сербами окончательно закрепилась репутация единственных отрицательных героев югославской трагедии, пока на свет не вышли факты, свидетельствующие, что политика хорватского национализма и нового хорватского государства основывалась на идее территориального захвата этнически «зачищенных» территорий и что хорватское государство поощряло все направленные на это преступления.

#### Принципы и прагматика

Ужас при виде зверств, концлагерей, насилия, принудительного переселения и тому подобных акций охватил мировую общественность и международные неправительственные организации, однако не подействовал на правительства. Это происходило в полном соответствии с тенденцией конца 1991 г. смещать акценты с внутренних проблем населения и этнических групп Югославии на международные отношения монолитных постюгославских наций и их государств. Коллективные субъекты можно обвинять в агрессии по отношению к другим коллективным субъектам, но не в отстаивании права выбора более благоприятного для себя статуса и не в защите своих интересов. Их коллективная ответственность исчерпывалась ответственностью за агрессивные действия, что повлекло введение санкций против СРЮ (и позднее против Республики Сербской при странном посредничестве СРЮ). В то же время их отношение к собственному населению перестало представлять интерес, если только речь не заходила о причинении вреда коллективам, среди которых вследствие безудержного увлечения идеей национализма самыми значимыми были национальные (но не какие-либо другие) меньшинства.

Из-за нестыковок между государственным и гуманитарным подходами, из-за разочарования неудачей, постигшей принятые против СРЮ меры для прекращения войны в Боснии и Герцеговине, из-за постепенного осознания, что эта война является частью сербско-хорватского плана раздела Боснии и Герцеговины, из-за нарастания мусульмано-хорватского конфликта и поступавших сведений о преступлениях хорватской армии и ее отдельных частей по отношению к мусульманам и сербам, об этнических чистках Крайны, назрела необходимость отделить «моральный» подход к участникам югославской драмы от «прагматического». За неимением оснований для обвинения лишь одной из сторон в моральных нарушениях, а также в силу сложности определить в каком бы то ни было конфликте правых и виноватых, было принято решение привлекать виновных к индивидуальной уголовной ответственности, и с этой целью в мае 1993 г. начал свою работу Международный трибунал по бывшей Югославии (Гаагский трибунал)[62]. Перед этой судебной инстанцией обвиняемые предстают как индивидуумы, что позволяет избежать коллективного осуждения целой нации, представителями которой преступники являются[63].

Коллективное осуждение стало беспредметным, так как и несербские национализмы утратили репутацию «хороших»[64]. Единственный из связанных с Югославией национализмов, который встречает понимание на Западе как «хороший», это албанский.

Дипломаты и стратеги, считавшие моральное и правовое осуждение проявлением иллюзорной и немужской сентиментальности, предпочитали договариваться с теми, кто им обещал успех в прекращении войны и ликвидации ее последствий. Это прежде всего касалось лиц, в руках которых были сосредоточены власть и армия, без учета степени демократичности их взглядов и легитимности, а также выбора средств в достижении политических целей во внутренней и внешней политике. Сторонниками такого подхода стали сопредседатель Конференции по Югославии Торвальд Столтенберг (со стороны ООН) и лорд Оуэн (со стороны ЕС)[65]. Таким образом, процесс мирного урегулирования мог быть проведен по классическим канонам, как любое посредничество между двумя государствами, то есть исходя из предположения, что любой лидер легитимен, неважно, хорош он или плох, а критерием его компетентности является контроль над силовыми средствами. Для вящей уверенности в Статут Гаагского трибунала не включили преступления против мира (к примеру, развязывание агрессивной войны), что могло бы быть вменено и основным участникам мирного урегулирования.

Применение силы против боснийских сербов было вызвано не моральным принципом, а прагматичным стремлением уравнять в военном отношении обе стороны и заставить более сильную соблюдать условия договора. Военная акция была направлена против политических вождей СДС и против ставших самостоятельными боснийско-герцеговинских подразделений ЮНА, продемонстрировавших неуязвимость перед моральными инвективами, однако тяжело переживавших изменчивость военного счастья и свои поражения. Тем самым был усилен единственный сербский фактор, который, хотя и с большим опозданием, начал вести себя рационально (относительно себя же) и считаться с ранее недооцененным «иноземным фактором». Президент Республики Сербии получил мандат для завершения «мирного процесса» по своему усмотрению и при соблюдении международных требований. Были сняты штрафные санкции за действия, изначально квалифицировавшиеся как агрессия, при условии, что эта агрессия, то есть присоединение Боснии и Герцеговины, не принесет Сербии ожидаемых плодов и последняя удовольствуется временным формальным существованием Боснии и Герцеговины как единого субъекта международного права.

А моральный подход? В известной мере он сохранился и был перенесен на уровень индивидуальной ответственности. Независимо от дальнейшей судьбы Гаагского трибунала, с которым согласно Дейтонским соглашениям должны сотрудничать все бывшие югославские республики и их «верхушки», его прокурор имел право вето на крупные политические фигуры на территории Боснии и Герцеговины. Чтобы забраковать чью-либо кандидатуру, не обязателен вердикт трибунала, достаточно того, что один из его судей поддержит обвинение против этого лица.

Известны причины, по которым вмешательство организованного мирового сообщества в югославские события считается провальным. Некоторые уже были изложены выше, а все в совокупности можно резюмировать так: неготовность, разобщенность и неспособность европейских организаций вникнуть в суть кризиса и понять его истинные предпосылки; постепенное принятие националистической аргументации; поддержка сторон, на словах считавшихся «прозападными»; неспособность рассудить сложный спор с более чем двумя участниками; легкомысленная вера в теорию о вековой вражде полудиких балканских народов; переоценка роли религии; недооценка экономических факторов и т. д. Такому положению дел благоприятствовало также «смутное время» в СССР и Восточном блоке, соперничество Европы и США, приведшее к временному отстранению от разрешения конфликта единственной оставшейся сверхдержавы, а также страх, что регион Юго-Восточной Европы вновь окажется в том же положении, что и перед 1914 г., и европейские государства опять вступят в борьбу интересов, чреватую новой мировой войной.

В дополнение к вышеизложенному стоит сделать еще несколько замечаний.

Несмотря на то, что в конце 1995 г. было найдено более или менее надежное решение, его нельзя назвать вполне удачным, поскольку оно ведет к экономическому опустошению и криминализации обществ, государств и полугосударств, наивно полагающих, что вскоре они станут правовыми и демократическими.

Метание между двумя противоположными подходами – аморально-дипломатическим, с одной стороны, и моральным – с другой, осложнило все благие начинания, смутило большинство населения на территории Югославии и в некоторых ее частях, усилило как недоверие к международным организациям, так и чувство покорности участи вечных мировых задворков.

Заключение Дейтонского соглашения. 1995 год


Отсутствие интереса к человеческому фактору в предлагавшихся и принятых решениях, предпочтение, отдаваемое тем, за кем сила и власть, – усилили авторитарные тенденции во всех постюгославских государствах, а особенно в тех из них, которые чаще всего становятся участниками вооруженных конфликтов. Контакты зарубежья с демократическими и антивоенными силами осуществлялись в основном через неправительственные организации и отдельных представителей, с официальной же стороны коммуникация была поверхностной, вялой и незаинтересованной. Демократическая оппозиция повсюду оказывалась в еще более сложном положении с политической точки зрения: хотя оппозиционеров и считали предателями из-за их связей с заграницей, именно в этой сфере они потерпели фиаско, поскольку Запад не проявил к ним интереса.

Конфликт в Югославии вдвойне иррационален. Во-первых, для конца ХХ века иррациональна большая часть целей, которые ставили перед собой националистические элиты. Это касается не только очевидного обскурантизма, попыток вернуться в далекое прошлое и изоляции от мира, но и прежде всего стремления к захвату территорий, не обоснованного никакими экономическими предпосылками. Во-вторых, большинство участников событий шло за иррациональными личностями (даже если скромно определить рациональность как склонность к выбору целесообразных, доступных и не запрещенных средств достижения целей, пусть эти цели сами по себе аморальны и иррациональны). У всех у них проявилась тяга к насилию как во внешней, так и во внутренней политике.

Зарубежные участники урегулирования кризиса в Югославии стали подмечать иррациональность вождей и ответственных лиц государств, о чем все явственнее свидетельствуют записи тех, кто вел с ними переговоры, делая вид, что имеет дело со вполне рациональными личностями. Тем не менее многие зарубежные представители, а также специалисты, занимавшиеся Югославией, не смогли уловить иррациональность целей, особенно территориальных притязаний. Они или соглашались с этими целями, постепенно свыкаясь с мыслью, что конфликт на территории Югославии извечен и начало ему положено еще во времена раздела Римской империи, или же использовали критерии, столь близкие «реалистам», стратегам и геополитикам (имеющим большое влияние на профессиональных дипломатов), согласно которым то, что считалось рациональным в XVI или XIX веке, остается таковым и по сей день, а именно захват территорий и (военный) контроль над ними. Не стоит и говорить, насколько это отличается от действительности, где благосостояние людей преимущественно зависит от уровня развития экономики, хорошей организации и возможности применения демократических принципов во благо человека. Парадоксально, что все это происходит в период европейской интеграции и под эгидой ЕС, возникшего для сглаживания тяги к территориальным притязаниям и связанных с ними конфликтов в Европе.


Перевод Евгении Потехиной

### Слободан Наумович. «Балканские мясники»: мифы и заблуждения о распаде Ю. гославии[66]

Несмотря на сравнительно небольшую временную протяженность (всего 10 лет), период, отмеченный насильственным распадом Югославии и образованием новых мелких государств на ее руинах, снискал себе нелестное реноме одной из самых трагических фаз в новейшей истории этой области на мировой карте. Мрачный смысл этого реноме, оправданный силой обстоятельств, в значительной мере усугублен манерой, в которой преподносились трагические события. Интенсивная политизация всех тем, связанных с конфликтом в бывшей Югославии как на региональном, так и на глобальном уровне, привела к тому, что большинство СМИ (или, лучше сказать, создателей общественного мнения) представили сложнейшие локальные процессы слишком упрощенно и черно-бело, что вряд ли можно расценить как положительный вклад в попытки пролить свет на истинную суть происходящего. Еще более пагубные последствия были вызваны переносом в область научных исследований откровенно пристрастного подхода, первоначально принятого определенным числом политических активистов и журналистов. Подкрепленный антинаучными и моралистическими тенденциями, ставшими столь модными в общественных науках, этот пристрастный подход не мог не перерасти в ряде случаев в грубую пропаганду под личиной научного знания.

Задачей данного эссе является выявление некоторых из «мифов и заблуждений» (myths and misconceptions, – Brubaker) в публицистических и научных работах о югославском кризисе, а также указание на ряд важных вопросов, случайно или намеренно упущенных из виду в вышеупомянутых трудах. Возможно, тем самым мы немного продвинемся в понимании сложной природы трагических событий на территории Югославии. Я бы хотел подчеркнуть, что я не столько заинтересован в подробном анализе самих работ, в которых можно найти отдельные мифы и заблуждения (ряд таких книг и текстов приведен в списке литературы), сколько в осмыслении кумулятивной логики, в рамках которой взаимная схожесть перекликающихся фактических сведений и выразительных художественных приемов, преподносимых общественности, приводит к постепенному выстраиванию всеобъемлющей и, на первый взгляд, убедительной «истины дня». Формируя общественное мнение сообразно чаяниям определенного числа предприимчивых политических деятелей, подобные «истины» начинают все существеннее влиять на серьезную и неполитизированную научную мысль и, что хуже всего, на политику заинтересованных государств и организаций.

В данном эссе выдвигается тезис, что общественные науки, имея дело с подобными «истинами», должны заменять их не политически более подходящими, а менее пристрастным, а значит менее опасным и, возможно, более плодотворным материалом для размышления.

Систематизация множащихся редукционистских нарративных теорий о природе кризиса в бывшей Югославии в первой части настоящего эссе во многом опирается на статью Роджерса Брубейкера «Мифы и заблуждения в изучении национализма»[67]. Брубейкер критикует шесть ключевых мифов и заблуждений, которые, по его мнению, отягощают современное представление о национализме. Первое из них – «архитектоническая иллюзия» (architectonic illusion), сводящаяся к убеждению, что правильная «масштабная архитектура», верные территориальные и институциональные рамки могут удовлетворить запросы националистов, утихомирить националистические эмоции и таким образом разрешить национальные конфликты. Далее Брубейкер рассматривает примордиалистскую теорию «парового котла» (seething cauldron), относящуюся к странам Восточной Европы или, точнее, к Балканам. Согласно этой теории, национализм глубоко укоренен в страстных натурах местных жителей, это как «паровой котел», в котором постоянно дымится этнический и национальный конфликт, то и дело переходя в состояние кипения, в насилие. Поэтому национализм, а следовательно насилие, считается главной проблемой в этом регионе, его истинной сутью. Затем Брубейкер подвергает критике два взаимоисключающих ошибочных представления – «теорию возвращения подавленного» (return of the repressed) и «теорию манипулирующих элит» (cynically manipulative elites). По первой из них, которая частично дополняет примордиалистскую «теорию парового котла», антинациональные коммунистические режимы безжалостно подавили или заморозили национальные идентичности и конфликты, глубоко укоренившиеся в истории региона. С падением коммунизма они возобновились – история продолжила свое развитие там, где его прервали. В противовес этой «теории», тезис о манипулирующих элитах утверждает, что национализм подогревается беспринципными политическими элитами ради собственной выгоды. Пятое ошибочное представление Брубейкер характеризует как «группизм, или тезис о социальной онтологии групп и наций» (groupism – realism of the group). Согласно этому представлению, основанному на «групповой» социальной онтологии, нации и этнические группы считаются реальными сущностями, действующими, существующими во времени коллективами с четко очерченными границами. В заключение Брубейкер критически рассматривает «манихейский» подход, утверждающий, что существуют два типа национализма: хороший (гражданский) и плохой (этнический), а также «ориенталистскую концепцию восточноевропейского национализма» (Manichean view that there are two kinds of nationalism, the Orientalist conception of east European nationalism). Из шести вышеприведенных заблуждений о национализме в теориях о распаде Югославии, о которых пойдет речь далее, можно распознать все, кроме первого, или по крайней мере обнаружить ключевые элементы в различных комбинациях (тезис о паровом котле, тезис о возвращении подавленного, тезис о манипулирующих элитах, реальность групп, манихейская теория о двух видах национализма). В тексте данной статьи будут упомянуты мифы и заблуждения, которым Брубейкер не придал значения как из-за иной направленности критического исследования, так и из-за различий в систематизации примеров[68].

Во второй части эссе предлагаются реляционные рамки для понимания конфликта в бывшей Югославии. Этими рамками, которые, как мне кажется, дают необходимую корректировку приведенным «мифам и заблуждениям», я также обязан Брубейкеру. Речь идет об анализе «положения наций и национального вопроса в Новой Европе». Брубейкер отбрасывает абстрактное, стерильное и пристрастное различение «хороших» и «плохих» национализмов и анализирует их конкретные формы, которые развиваются параллельно с процессами распада государств и политической и экономической транзицией в Центральной и Восточной Европе. В процессах национализирующей реконфигурации политического пространства в регионе национальный вопрос возникает снова, принимая новые формы. Сосредоточиваясь на «действительно существующих национализмах» этого особого региона, Брубейкер отмечает одновременное усиление трех типов национализма и указывает на факт их тесной взаимосвязи в «единый реляционный узел» (single relational nexus). Речь идет о «национализирующем национализме» государств, уже обретших независимость или находящихся на пути ее обретения, прямо противоположном «национализму внешней исторической родины», с которой граничат отделившиеся государства, и «национализму национальных меньшинств». Последнему из трех видов непосредственно угрожает «национализирующий национализм», а «национализм исторической родины» покровительствует. Основными характеристиками созданного таким образом узла взаимодействия являются: 1) исключительная взаимозависимость отношений внутри и между национализмами; 2) реактивный и интерактивный характер триад отношений между национализмами; 3) посреднический характер реактивной взаимоигры, факт, что взаимное занимание позиций опосредовано представлениями о позициях во внешнем поле, которые сами могут быть опосредованы уже занятыми позициями внутри поля.

#### Рай для рассказов об аде – к списку мифов и заблуждений о крушении СФРЮ

А теперь вернемся к наиболее распространенным нарративным теориям о распаде Югославии. При их внимательном изучении становится ясно, что большинство мифов и заблуждений, которые они содержат, проистекает из заблуждения культурного детерминизма, кроме того, в них в достаточной мере присутствуют заблуждения механицистского общественно-экономического детерминизма, а также заблуждения структуральные, эссенциалистические, манипулятивные и заблуждения типа один исполнитель/один фактор в разных комбинациях.

К примеру, согласно широко принятой теории первого типа заблуждений, такие характеристики, как преобладание мифологического мышления над рациональным рассуждением, бесконтрольное распространение национализма, неописуемая жестокость, по общему мнению присущая войнам на этой территории, практика «этнических чисток» и бессилие демократических процедур в искоренении авторитарных форм власти, взятые совокупно, объясняются доминантными культурными моделями региона, или по крайней мере культурными моделями, принятыми главными участниками этих процессов. Другими словами, культурно-детерминисткий миф о балканском экзотизме во всех неурядицах и трагедиях в регионе обвиняет сербскую культуру (или по некоторым версиям хорватскую, и/или боснийско-мусульманскую, и/или албанскую в зависимости от этнической склонности автора), которую, предположительно, отмечают крайняя патриархальность, авторитарность, традиционализм, этнонационализм, сильная тяга к насилию, а также засилье «местечкового» или «подданнического» типа политической культуры[69]. Между тем эта «теория» обнаруживает недостатки как в логической цепочке объяснений, так и в отношении к эмпирическому опыту. Поскольку, во-первых, с чего бы вдруг именно сербская культура (неважно, каков ее «истинный» характер) должна обладать столь безграничной властью над сербами – такой властью, что все без исключения сербы должны поступать в соответствии с ней – оправдывая таким образом культурно-детерминистские объяснения? Ведь другие культуры не властвуют так над всеми представителями того или иного народа, во всяком случае это следует из значительного количества самостоятельных вариаций в их поведении. Следовательно, в данном конкретном случае логика культурно-детерминистского «объяснения» трансформируется в чистый культурный экзотизм и realism of the group. Поэтому кажется мало вероятным, что культурно-детерминистская модель в состоянии истолковать заметные вариации в современном поведении самих сербов, а также очевидные перемены образцов их поведения во временной протяженности. А если сама модель не может этого сделать, почему мы должны соглашаться с какими-либо детерминистскими выводами, сделанными на основании этой модели? Затем, может ли вообще культурно-детерминистская модель способствовать лучшему пониманию многочисленных случаев схожего поведения отдельных представителей и групп, относящихся к различным культурам, в сопоставимых общественных и исторических условиях?

Общая культурно-детерминистская модель далее развивается в балканизирующем мифе исторической периферийности/мифологического менталитета основных участников югославской трагедии. Сербы, наиболее частые объекты этой теории, или «небесный народ», как они сами себя называют (это особенно подчеркивается), считаются выходцами из XIX века, если не из средневековья. Они плотно оплетены сетью исторических мифов, которую сами сплели, поэтому не в состоянии встретиться лицом к лицу с реальностью постисторического мира, который все ускоряется. Этот народ ограничен циклической, круговой, внеисторической, замкнутой концепцией времени, принципиально отличающейся от западной, линеарной, эволюционирующей, реалистичной и разомкнутой. Именно поэтому у них невообразимое количество годовщин, юбилеев и памятных дней, они скованы ритуализированными формами поведения, являющимися для них единственно приемлемой связью с действительностью. В сущности этим ритуализмом они вписывают свой исторический горизонт в вечно обновляемый круг. Все еще веря, что их земля там, где покоится прах их предков и где разбросаны их исторические памятники, они продолжают сражаться в давно проигранных битвах, предпочитая небесную славу последовательному соблюдению прав человека и процветанию страны. Более того, они исповедуют обсессивную приверженность таким идеям, как индивидуальная жертва, коллективное имущество, абсолютная истина и Господня справедливость, которые в цивилизованном мире давно релятивизированы и развенчаны. Не ощущая глобальных потоков, эти создания обречены на единственный доступный им способ существования – исторический мистицизм, иррациональность, коллективизм и насилие. Однако, как и большинство эссенциализирующих дуалистических моделей, эта теория назидательно делит реальность на два сегмента (дикие Они и цивилизованные Мы), подразумевая при этом, что любой представитель этих сегментов идентичен всем остальным представителям. Затем в рассматриваемой теории произвольно выстраиваются представления о сути двух совершенно особенных реальностей – универсум замкнутого циклического времени относительно универсума разомкнутого линеарного времени. Наконец, эти конструкты используются для истолкования различий, которые, как предполагается, существуют между двумя диаметрально противоположными и обособленными, а изнутри гомогенными реальностями (история обусловила и спиралевидную эволюцию человеческого рода: вечное повторение в противовес трансисторическому способу существования).

Следующий, весьма популярный подвид теории культурного детерминизма представлен мифом об эксклюзивной балканской склонности к брутальным актам, особенно очевидно проступающем в радикальном противопоставлении и театрализации предполагаемой глубоко укоренившейся склонности сербов к насилию. Имеющиеся трагические доказательства, поражающие и отталкивающие, в рамках данного подхода сознательно преувеличиваются (игра с количеством жертв), подаются весьма избирательно (игра с неслыханными ужасами) и намеренно неправильно истолковываются (игра с понятиями «геноцид» и «холокост», мистификация «теории» этнической чистки). Когда таким образом был создан решительно не европейский образ «свирепых балканцев», это морально отвратительное творение следовало доходчиво объяснить. Собственно, как можно было ожидать, вновь во всем обвинили культуру. Насилие в рамках семейной задруги[70], крайняя авторитарность патриархального отца, пренебрежительное отношение к женщине как выражение патриархальной культуры, убеждение, что женщина является собственностью мужчины, унизительная символика насильственной пенетрации, «менталитет горцев», продиктованные законом стереотипы. Ситуация сравнима с подобными ей в других вариантах культурно-детерминистской гипотезы (миф об исторической периферийности, миф об укоренившейся склонности сербов к насилию, миф о вечной сербской кровной мести, гусельная музыка и пение эпических народных песен, изобилующих брутальными сценами, мотивы «геноцида» в национальной литературе, вдохновленной фольклором, и другие примеры культурной экзотики приводятся вместо объяснения, будто все учинявшие бесчинства и вправду «спустились с гор», жили в задругах, пассивно усвоили все черты патриархальной культуры, вдумчиво читали Негоша, особо останавливаясь на идее «истребления» иноверцев, и были невосприимчивы ко множеству других культурных моделей. Намеренно игнорируется факт, что склонность к насилию зависит от политической мобилизации и отношения к историческому контексту в той же мере, что и от культурных факторов. Обходятся вниманием многочисленные достаточно нелицеприятные примеры из новейшей истории Европы и Америки, прямо противоречащие культурно-детерминистской логике объяснения склонности к войнам и насилию. Другими словами, представлена еще одна версия эссенциализирующей дуалистической модели, согласно которой преступления совершают только представители той или иной экзотической культуры, варвары, совершенно чуждые европейским цивилизационным стандартам. Так был найден очень удобный способ отгородиться от неприятных размышлений о нитях, связующих интересы и поступки западной политики с преступниками, сеющими зло на Востоке.

В результате комбинирования многочисленных разновидностей предыдущих заблуждений выведена еще одна весьма распространенная культурно-детерминистская «трактовка» югославского конфликта: миф о вечном сербском агрессоре. И опять в этой по сути манихейской и расистской теории основными действующими лицами являются грязные, неотесанные, нецивилизованные, кровожадные, гегемонистские, коллективистские, коммунистические, националистические и фашистские сербы. От склонных к психоанализу поборников этого мифа можно узнать, что сербская жертвенность вымышленна и вывернута наизнанку. Придумав это, сербы удовлетворили болезненную амбицию считать себя жертвами исторического процесса: амбицию, которая им в сущности обеспечивает алиби за садистские эксцессы, имевшие место на протяжении всей их истории. С другой стороны, вывернув все по своему почину, сербы пытаются скрыть и от себя и от других неприятную истину о себе: истину о своей многовековой агрессии по отношению к миролюбивым соседям. Таким образом получается, что предполагаемая и «подтвержденная» с помощью крайне избирательного подхода к истории и сомнительного анализа глубин сербской души глубинная склонность сербов к жестокости может объяснить причину недавних войн, а также сопровождавших их зверств и кошмаров. Как и много раз прежде, мегаломанское увлечение «великой Сербией» как идеей, воплощающей их культурно детерминированную, почти расовую жажду насилия и покорения других, заставляло сербов блуждать на танках по некогда процветавшей и богатой стране, которую еще до их военных орудий и гусениц сделали несчастной их политическое доминирование и экономическая эксплуатация. В очередной раз исторические трагедии истолкованы как результат механического нагромождения деяний одного радикального Зла, воплощенного в радикально противопоставленном другом.

Несколько менее балканизирующую версию изложенных теорий предлагает теория неудавшейся модернизации. Она заменяет культурно-детерминистское заблуждение социально-экономическим детерминизмом. В таком ракурсе несовременный, отсталый «потенциал» разных элементов традиционной культуры (ценности, позиции, манеры поведения) укрепляется непроизвольными последствиями неудачной коммунистической модели модернизации (неполное образование, процесс «рурбанизации», коррупция и непотизм, фиктивная занятость, экономический кризис, распад системы ценностей, политический патримонизм…). Когда «рурбанистические» массы, с молниеносной быстротой вновь традиционализирующиеся «благодаря» неудавшемуся проекту модернизации, вновь вынуждены столкнуться с неизвестностью и рисками в период экономической и политической транзиции, а также с тяжелым грузом индивидуальной ответственности, которой требует зрелая современность и наступающая постмодернистская эпоха, они ужасаются и пытаются найти убежище «в бегстве в прошлое», в отсталых коллективистских идеологиях, таких как национализм. Используя впечатляющую замкнутую в круг аргументацию, эта теория пытается объяснить предполагаемые архаичность и трибализм недавних конфликтов бегством их зачинщиков от современности в результате неудавшейся модернизации.

Еще одно ошибочное представление, которое на сей раз объединяет структуральные и эссенциалистские заблуждения, можно было бы назвать теорией откинутой крышки или теорией испорченной морозильной камеры. Эта теория в попытке объяснить расцвет национализма в 1980–1990-е гг. утверждает, что после того как события 1989 г. откинули железную крышку коммунистической скороварки (или: после того, как коммунистическая репрессивная морозильная камера не смогла больше замораживать существующую этническую ненависть), подавленные, но отнюдь не угасшие воспоминания о прошлых конфликтах вкупе с питавшей их этнической ненавистью вновь вырываются наружу и достигают «естественного» докоммунистического накала[71] – опять разгораются конфликты и войны, как это случалось и ранее. После короткой передышки злой рок вновь распростер свою длань над этой несчастной территорией, пуская ток несчастной истории по ее обычному несчастному руслу. К сожалению, «теория» скрепляет воедино опасное заблуждение о существовании региона, где клокотание этнической ненависти и буйство национализма – обычное состояние, и ошибочное истолкование природы коммунистических режимов и их национальных политик. Теория откинутой крышки не только ошибочно трактует причины, в силу которых снизилась интенсивность межэтнических конфликтов в предыдущий период, но и, что гораздо важнее, искажает представления о парадоксальных результатах коммунистической национальной политики, о модели федерализма и конституционных реформах 1974 г., о реляционной логике назревшего «нарыва» в период транзиции, а также о прямых и косвенных последствиях политики западноевропейских держав относительно югославского кризиса. Иначе говоря, теория намеренно или ненамеренно обходит важнейшие факторы, приведшие к новому усилению национализма и придавшие распаду СФРЮ насильственный характер.

Популярное и широко распространенное ошибочное представление, вносящее оттенок парадокса в хитросплетение мифов и предрассудков, противореча как «теории откинутой крышки», так и различным вариантам теории культурного детерминизма, – это теория манипулирующей элиты[72]. Согласно этой точке зрения непрерывные медийные манипуляции и другие злонамеренные махинации локальных макиавеллиевских политических лидеров распаляют тупые массы бывших югославских республик (особенно Сербии), разжигая в них нетерпимость и лютую злобу, сталкивают их друг с другом на поле боя, толкают на преступления и сводят в могилу. Между тем, упуская из виду существование реальных обстоятельств, могущих подстрекать проявление эмоций, теория не объясняет истинную суть предрасположенности масс к манипулированию со стороны элит. В этом смысле «теорию» можно считать особой, интракультурной вариацией более общей интеркультурной эссенциализирующей дуалистической теории (плохая элита – пассивные массы).

Еще один вид эссенциалистского мифа можно обнаружить в теориях о восточноевропейском и балканском этническом национализме[73]. Западный гражданский (цивилизованный) тип национализма, обычно иллюстрируемый французским и американским примером и преподносимый как легитимный и правильный в силу его предполагаемой формальной и индивидуальной природы, противопоставлен в этих теориях примитивному, жестокому, расистскому, культуралистскому, ксенофобскому, авторитарному, традиционалистскому и насильственному восточноевропейскому этнонационализму. Манихейская дихотомия обращена в надежное средство идеологической игры в балканизацию нежеланных других. Так каждый может истолковывать свой национализм (или национализм своих союзников) как хороший, цивилизованный и приемлемый только по причине его отнесенности к типу гражданского. Для дискредитации национализма других народов как плохого и насильственного достаточно заклеймить его как этнический. Но, собственно говоря, на каком основании проведена столь четкая градация между гражданским и этнокультурным национализмом, чем принципиально они отличаются друг от друга, если и тот и другой подразумевают идею обособленной культуры, свойственной представителям одной популяции? Ибо что совершает француз (или американец) по отношению к другому французу (или американцу), если не добровольное принятие (а в отдельных случаях и институциональное навязывание) исторически сложившейся культуры как своей собственной, что по сути происходит и в среде представителей далеких балканских этносов? Даже если бы радикальное разграничение мистики территории и права гражданина, мистики крови и своей земли имело аналитический смысл, гораздо важнее факт, что обе эти мистики вызывают чувство гордости и уважения у носителей, а кроме того, являются исторически сложившимися формами культурного капитала, которые можно с легкостью политически инструментализировать. Следовательно, манихейская теория заставляет нас поверить, что схожие варианты культурного капитала в случае гражданского национализма имеют результатом положительный тип открытого цивилизованного общества, в случае же этнического национализма – порождают закрытые сообщества, коллективизм, отсутствие толерантности, ненависть, а тем самым и насилие, невзирая на политически цели, которые приводят этот капитал в движение. Сообразно этой «теории», если мы убеждены, что сербы легко вспыхивают ненавистью и прибегают к насилию, то это, по всей видимости, потому, что они принадлежат к этносу, насквозь пропитанному вредоносной и насильственной идеологией этнонационализма. По крайней мере именно так истолковала бы данную проблему эта описывающая замкнутый круг версия дуалистического эссенциализма.

Наконец, миф об извечном сербском агрессоре после включения в его состав определенного числа тропов из теории этнического национализма вновь предстает во внешне приемлемом обрамлении, но с неизменным манихейским содержанием как двусоставная конфликтная модель распада Югославии[74]. Модель описывает упомянутый конфликт как отношения между активной стороной (агрессором) и пассивной (жертвой). Такой ракурс рассмотрения предлагает портрет сербов-этнонационалистов, которые во второй половине 1980-х гг. борются за новую централизацию Югославии, что вернуло бы им страстно желаемую позицию гегемона. Благонамеренные республики Словения, Хорватия, а позднее Босния и Герцеговина, в ответ на такие планы стали бороться за независимость. И хотя в их государствах на пути к самостоятельности зарождается процесс национализации, их национализм оборонительного и гражданского толка, и поэтому совершенно легитимен. Теория далее сообщает нам, что сербы, взбешенные потерей шанса на национальное доминирование и экономическую эксплуатацию, в начале 1990-х гг. предпринимают захват территорий уже признанных добропорядочных государств в бесплодной надежде основать «великую Сербию», зиждущуюся на этнонационалистическом идеале: один этнос – одно государство. Разумеется, добродетельные и неустрашимые государства приняли решение противостоять этим пагубным поползновениям, столь разительно отличающимся от их собственных благородных и цивилизованных целей, но совершить это им приходится страшной ценой невинных страданий от рук беспощадных сербских агрессоров.

Радован Караджич, лидер боснийских сербов


Хотя в вышеприведенных нарративных теориях содержится обширный диапазон тем, представляющих значительный эвристический интерес, они предлагают слишком упрощенный портрет главных протагонистов и неподобающим образом изображают как структурные части, так и элементы, более подверженные действию случайности, в совокупности составляющие контекст, в котором развивались описываемые теориями события. Далее, намеренно исключив из логической цепочки рассуждений мотивы и интересы, о которых заявляли сами главные действующие лица, и отрицая любую связь между ними и реальными событиями, данные теории обрисовывают образ иррациональных садистов и пассивных мазохистов, которые в равной степени неспособны к действию – как осмысленному, так и к целенаправленному. Отрицая контекстуальные факторы, авторы этих теорий отметают то единственное, что в состоянии дать объяснение, почему те или иные исторические и культурные элементы могли использоваться настолько эффективно в интересующий нас трагический период, а тем самым почему конфликты приобрели именно тот характер, который имели. Наконец, опираясь на строгий детерминизм один фактор – один участник, эти нарративные теории недооценивают реляционный аспект и интерактивную динамику, которые характеризуют процесс распада многонациональных держав в контексте ускоренной глобализации.

#### От библейских сказаний – к реляционным и интерактивным рамкам трактовки конфликтов

Как можно освободиться от однобокости вышеприведенных нарративных теорий, сохранив их эвристический потенциал? Один из вариантов – реляционные и интерактивные рамки анализа. Основные положения в этой области разработал Роджерс Брубейкер в книге, посвященной национализму и национальному вопросу в «новой Европе». В данном разделе исследуются некоторые импликации реляционного и интерактивного аспекта исследования, а также указывается на ряд новых элементов, которые необходимо включить, дабы наиболее полно раскрыть возможности его использования.

Как уже упоминалось во введении, еще до распада Югославии между основными действующими лицами установилось несколько «реляционных узлов» (relational nexuses), в пределах которых все сильнее сталкивались различные национализмы. Самый характерный, и, как оказалось, и самый злокачественный реляционный узел образовала триада, которая в условиях распада государства включала взрывоопасное динамичное взаимодействие сформировавшегося национального меньшинства (incipient national minority – например, сербы в Хорватии), национализирующегося государства в начальной стадии конституирования (incipient nationalizing state – например, Хорватия) и сформированной внешней исторической родины (incipient external national homeland – например, Сербия). Однажды установленные, эти триады отношений непрерывно создают реальные условия для взаимных подозрений, взаимных испытаний и взаимного ошибочного представления. В атмосфере инициированного политически возрастающего недоверия и страха происходящие время от времени стычки становятся все жестче. Одно за другим следуют убийства. Интенсифицирующаяся спираль недоверия, страха и ненависти, в высшей степени инструментализированная, однако не до конца созданная лишь медийными манипуляциями, приводит в движение отдельные тщательно подобранные механизмы имеющегося исторического и культурного «капитала» регионов, сосредотачиваясь на злодействах других и демонстрации себя как жертвы. Исходные взаимные разногласия и недоверие перерастают в конце концов (не без участия сторонних политических сил) в грязную войну, подтверждая самые мрачные прогнозы.

Боснийский конфликт характеризует еще более запутанная реляционная динамика, чем взаимоотношения между Хорватией, хорватскими сербами и Сербией. Формирующееся государство (incipient state – Босния и Герцеговина) было с самого начала фрагментировано, поэтому даже после признания мировым сообществом мусульманское большинство не могло добиться полного национального конституирования. Так боснийские мусульмане обрели не вполне конституированное государство, под давлением американцев трансформировавшееся в мусульманско-хорватскую федерацию, чтобы опять-таки под влиянием внешних сил на ее территории развилось нестабильное мультинациональное государственное образование, одновременно являющееся и внешней родиной (external homeland) для мусульманских меньшинств сербских и хорватских территорий. Внутренний конфликт между Сараево и мусульманским анклавом в районе г. Велика Кладуша (под контролем Фикрета Абдича, известного как «атаман Бабо»), в который были вовлечены значительные сараевские силы, сделал положение мусульман еще более шатким, если не парадоксальным. Кроме того, возникло три национальных меньшинства вместо одного (incipient national minorities – боснийские сербы, боснийские хорваты, а также мусульманские меньшинства на территории боснийских сербов и боснийских хорватов). Что же касается внешней родины (incipient external national homeland), то в данном случае их было две внешних (Сербия и Хорватия), упомянутая внутренняя полуродина (боснийская территория до образования федерации Боснии и Герцеговины, выполнявшая роль полуродины для мусульманских меньшинств на сербских и хорватских территориях), а также две квазиродины (сербские и хорватские территории, или энтитеты, в Боснии, являвшиеся родиной для сербских и хорватских меньшинств на мусульманских территориях). При этом все пять так называемых homelands (две внешних и три внутренних) боролись между собой в составе изменявшихся коалиций.

Наконец, реляционная сеть, которая столкнула национализмы сербов и косовских албанцев, была гораздо сложнее основной триадной модели, предложенной Брубейкером (incipient nationalizing state – incipient national minority – incipient external national homeland). А именно, в событиях вокруг Косово речь шла о государстве (усеченной Сербии), которое стало полувнешней родиной для части своей собственной территории (Косова и Метохии). Представители доминантной нации были обращены в национальное меньшинство в пределах собственного государства (косовские сербы), а стремительно национализирующееся меньшинство заняло место регионального большинства с претензиями на создание национального государства (косовские албанцы). Реляционный узел включал еще одну внешнюю историческую родину с ирредентистскими устремлениями (Албания).

Полевой командир Ратко Младич


Между тем нарративные теории, описанные в предыдущем разделе, не только неправильно истолковывали реляционную структуру, присущую конфликту на локальном, экс-югославском уровне, они не придали значения важному, если не важнейшему, факту взаимосвязи существующих уровней перцепции и акции, начиная с локального и заканчивая глобальным. Напротив, по всей видимости, представленные нарративные теории стремились вписать анализируемые события в реляционные и интерактивные рамки исследования, превосходящие как контекст бывшей Югославии, так и синхронный временной аспект. Поэтому можно сказать, что каждое отдельное событие и тема трактовались (а каждый вывод формулировался) после рассмотрения внутри них полного реляционного контекста: горизонтального локально-локального, вертикального локально-глобального и диахронического.

В отличие от приведенных мифов и ошибочных представлений синхронную и взаимосвязанную природу локально-локальных и локально-глобальных реляционных связей за две последние декады югославского кризиса можно обрисовать (весьма схематично) в следующих чертах[75]. В атмосфере крушения политического и государственного порядка, а также нарастающего экономического кризиса в начале 1980-х гг., усиливавшего ощущение напряженности, решение албанской политической элиты в Косово упорно и настойчиво идти к обретению независимости и продолжать «выдавливание» сербского меньшинства даже после неудавшегося восстания в марте 1981 г. (I реляционный уровень) постепенно привело к национализации прежде всего сербской интеллектуальной элиты, а затем общественности в целом, что в конце концов обеспечило Милошевичу восхождение к вершинам власти[76]. Встав во главе государства после партийного путча, ему удалось с помощью популистских ритуалов направить партийно-государственный аппарат в сторону нового определения конституционных положений, касающихся статуса автономных краев внутри Сербии (II уровень). На какое-то время эти меры обеспечили Милошевичу массовую поддержку, необходимую для удержания власти в критической фазе агонии социализма. Развитие ситуации повергло в отчаяние становившихся все нетерпимее косовских албанцев, которые в первой половине 1989 г. организовали несколько неудачных мятежей, еще более накалив отношения с сербами, а также между Сербией и другими республиками. Установление контроля над автономными краями значительно упрочило положение Сербии в федерации (III уровень), разжигая политические аппетиты Милошевича, что в свою очередь побудило политические элиты других республик еще решительнее добиваться полной независимости (II уровень). Угроза из Белграда послужила Словении и Хорватии подходящим алиби для их экономической и националистической политики сепаратизма. Белград твердо противостоял подобным притязаниям, поскольку они могли ухудшить положение сербских меньшинств в сепаратистских республиках и угрожали интересам партийной бюрократии, офицерского корпуса Югославской народной армии, а также политическим амбициям самого Милошевича. Очевидная национализация хорватского государства на стадии его конституирования и растущая нетерпимость по отношению к сербскому меньшинству, особенно после провозглашения независимости, разбудили среди сербов в Хорватии исторические страхи и воспоминания, а также спровоцировали их усиленную национальную мобилизацию (особенно в регионах, граничащих с Сербией). Чтобы стабилизировать свое шаткое положение после одностороннего провозглашения независимости Словенией и Хорватией, Милошевич бессовестно раздувал ожившие страхи и историческую память сербского меньшинства, чтобы впоследствии эти чувства заставили сербов решительно бороться за свою полную самостоятельность (I уровень), давая тем самым взбешенному хорватскому режиму повод для вооруженного конфликта, в котором хорваты ожидали и надеялись на помощь со стороны. Этот конфликт подразумевал участие ЮНА, уже униженной и опозоренной во время короткой войны в Словении, в результате чего она попала в еще большую зависимость от Милошевича. Так были созданы условия для широкомасштабных военных действий. В течение всего периода историческая память и мифы, сосредоточенные на преступлениях злонамеренного другого и на страданиях собственной группы, представленной как невинная жертва, обеспечивали неугасаемую эмоциональную поддержку самопровозглашенным спасителям противоборствующих наций и подстрекали растущую нетерпимость по отношению к другим. Углубление военного конфликта вызвало угрозу Германии об унилатеральном признании новоявленных государств (IV уровень) и как следствие ускорило их признание странами Европейского союза (V уровень). Эти меры весьма неубедительно пытались преподнести как высокоморальную попытку превентивных мероприятий, но в сущности они лишь усугубили трагическое развитие ситуации, поощряя хорватов в проведении их националистической политики и обозлив и оттолкнув сербов в Хорватии и сам сербский режим. Вместо того чтобы прекратиться, конфликт обострился и распространился на Боснию, чьи сепаратистские амбиции поддерживали Соединенные Штаты. К сожалению, боснийская реляционная сеть оказалась еще запутаннее, что многократно усилило трагизм исходной войны. Еще до того как конфликт в Боснии вспыхнул в полной мере вследствие проблематичности решения о сецессии и непримиримости сербской позиции, растущий уровень насилия в Хорватии ввел в игру ООН (VII уровень), в то время как открытое соперничество между Германией, ЕС и США вынуждало остающуюся суперсилу принять на себя решающую роль при принятии решений (VI уровень). Подобные тенденции, усиленные во время боснийской войны, по сути необъявленной войны против Югославии за Косово, пробудили геополитические рефлексы России (IV уровень), окончательно преобразив локальный конфликт в глобальную проблему. Таким образом взаимопротиворечащие попытки разрешения проблемы локальной автономии (I реляционный уровень) в одной из отсталых республик (II уровень) социалистического государства, агонизировавшего где-то на периферии Европы, стали причиной крушения хрупкой федеральной структуры (III уровень), вылившегося в кровавый коллапс государства. Поскольку насильственный и заразный процесс вовлекал все большее число участников в расширяющиеся контексты принятия политических решений (IV–VII уровни), и поскольку роли участников на каждом уровне возрастали, эскалация югославского конфликта дошла до точки, на которой он стал одним из величайших мировых кризисов века (VII уровень). Другими словами, реляционное поле локального конфликта перенесено на глобальный уровень (с I на VII уровень). При перенесении реляционного поля на новые уровни включаются новые темы и интерпретации событий, а некоторые старые упускаются. Так, оказались до предела маргинализированы два основных пласта различных версий сербской трактовки природы конфликта – широкая и частично мифологизированная историко-националистическая контекстуализация, а также жесткий, но в своей основе оборонительный легалистский подход[77].

Слободан Милошевич и Воислав Шешель


В связи с переменами, последовавшими в геополитических и геостратегических констелляциях после окончания холодной войны, мировое сообщество в качестве победившей стороны переформулировало югославский конфликт сообразно своим новым интересам как случай, где было необходимо отдать предпочтение индивидуальным правам человека, а также правам на национальное самоопределение перед принципом суверенитета признанного международно государства[78]. Такая трактовка, применявшаяся на глобальном уровне (VII уровень) стала отправной точкой рассмотрения событий на нижних уровнях, за исключением сербского режима и небольшого количества аналитиков из западных и других европейских государств, полагавших, что правовой прецедент, созданный «мировым сообществом», можно считать грубым нарушением действующих международных законов. Если вернуться на локальный уровень, то мы увидим, что косовские албанцы восприняли эти интерпретации и практические меры, предпринятые мировым сообществом против сербов из-за конфликта в Хорватии, а особенно из-за конфликта в Боснии, как призыв к еще более решительным действиям в осуществлении намеченной цели (I уровень). Эти интерпретации маргинализировали более умеренную, но все же сецессионистскую стратегию Ибрагима Руговы и способствовали нарастанию террористической деятельности до ее кульминации в 1998 г., что в свою очередь вызвало ответные акции сербской стороны (II уровень). Вслед за этими акциями в события вновь встревают США (VI уровень), ЕС (V уровень) и все менее самостоятельная в своих действиях ООН (VII уровень). Кампания, развернувшаяся в средствах массовой информации после одной из таких акций, при неясных обстоятельствах послужила поводом для срыва переговоров в Рамбуйе (по всей видимости, запланированного) и развязывания необъявленной войны НАТО против Югославии со всеми кошмарами, которые ее сопровождали. Вследствие односторонних решений НАТО отношения Запада с Россией (IV уровень) стали натянутыми, как во времена холодной войны. Парадоксальным образом политика режима Милошевича совместно с действиями мирового сообщества трансформировала троянского коня Запада внутри социалистического блока в потенциального троянского коня России на германизированных и американизированных Балканах. На тот момент еще нерешенные вопросы региональной автономии в распадающейся республике уже распавшейся федерации, серьезно усугубленные решениями, принятыми на глобальном уровне, вновь привели к локальной трагедии и кризису на глобальном уровне.

Однако референциальные контексты возникали не только на горизонтальной оси, а также от локального до глобального уровня, но и на оси временной, еще более усложняя интерпретации. Когда Германия пригрозила в одностороннем порядке признать Словению и Хорватию, сербские средства массовой информации истолковали это как реставрацию «исторической коалиции геноцида». С другой стороны, когда Великобритания и Франция решили поддержать Германию, это было воспринято как «шокирующее предательство со стороны недавних исторических союзников», совместно с которыми сербы боролись против немцев во времена двух мировых войн. Тем самым интерпретации событий, последствий и намерений на синхронном срезе, а также их дополнительные трактовки в исторической логике стали составной частью интерактивной динамики локального конфликта, перешедшего в глобальный. Для некоторых участников развернувшейся драмы еще показательнее были исторические темы, не касавшиеся «косовского узла» (с соответствующей, хорошо разработанной историко-мифологической и религиозной символикой) и сербско-хорватских отношений (с потревоженными и нагло инструментализированными воспоминаниями о хорватском геноциде сербов и других народов во время Второй мировой войны). Многочисленные примеры свидетельствуют, что ни западные политики, ни журналисты, ни даже специалисты не остались равнодушными к чарам квазиисторической риторики. Подмена понятий, таких как «геноцид» и «холокост», а также отождествление современной Сербии с нацистской Германией – только некоторые из примеров подобной западной риторики, которой сербские СМИ нисколько не чурались.

Наконец, в 1990-е гг. и в самой Сербии референциальный контекст стал значительно сложнее по сравнению с 1980-ми гг. Когда Милошевич против собственной воли ввел многопартийную систему (1990) под давлением распада коммунистических режимов в Восточной Европе, наступила краткая эйфория, в которой перспективы полной демократизации страны были весьма существенны. Между тем отношения между бывшими югославскими республиками накалились до предела, поэтому вопросы экономических, политических и общественных реформ были отодвинуты в сторону для «оживления внутренней политики» Сербии. Нарастание политической фрагментации общественного мнения, сопровождаемое его радикализацией, сократило шансы на какую бы то ни было форму консенсуса, даже национального.

Другими словами, политические разногласия по ключевым проблемам того периода преобразовались в квазиэтнические и квазинациональные различия, и их от «нас», разнящихся в политических взглядах, отмежевали как сторонников «их». Дошло до кристаллизации «двух Сербий», каждая из которых определяла свои символические границы приблизительно так же, как это делают «истинные» этнические группы. «Автохтонная», «аутентичная», «историческая», «патриотическая» и «национальная», а временами «небесная», «православная» Сербия столкнулась с «антинациональной», «пацифистской», «современной», «европейской», «космополитичной», «гражданской» и «либеральной» Сербией. Сербы-«патриоты» обвиняли сербов-«граждан» в «подлом предательстве», когда, по их мнению, «будущему нации угрожало их хорошо скрываемое несербское происхождение» или «глубокий кризис идентичности». На это «европейские» сербы отвечали, что «националистическое безумие», которое распространяют их оппоненты, является порождением их «горского», «периферийного», «гуслярского», «деревенского» примитивного менталитета. Сербы-«патриоты» решительно отстаивали ведущиеся военные операции, так как, по их мнению, они являлись праведным отпором замыслам врагов нации о геноциде, и приводили все новые и новые доказательства злодеяний, совершенных против сербов и их культурно-духовного наследия в Хорватии, Боснии и Косово. «Другая Сербия», напротив, полагала, что хорваты, мусульмане или албанцы должны сами разбираться в своих злодеяниях, и недвусмысленно обвиняла сербскую сторону в преступлениях, совершенных ею. «Другая Сербия» непрестанно критиковала сербский режим, требовала, чтобы он понес ответственность за политику, приведшую к гибели невинных мирных жителей, и направляла делегации для выражения своего стыда, сочувствия и соболезнования по поводу гибели граждан в Хорватии и Боснии. Так любая квазиэтническая политико-идеологическая группа внутри формально единой нации стала «радикально противоположной» другой группе.

Этот ненамеренный самоироничный сербский вклад в балканские войны взаимобалканизирующихся антагонизмов дополнительно усложнили политические противоречия, как, например, разделение «за» и «против» Милошевича (которое, кстати, не полностью совпадало с разделением на «две Сербии»), а также глубокие дилеммы выбора идентичности между сербством и югославянством, монархизмом и республиканизмом, православной и мировой культурой, Востоком и Западом, социализмом и либеральным капитализмом. Непрерывные коллизии вокруг вопросов, которые и сформировали «две Сербии», их периодическое обострение вследствие возникновения новых тем периодически вызывали кристаллизацию альтернативных форм представлений о Сербии внутри обеих «Сербий», а также их включение в общую реляционную сеть конфликтов.

Итак, позиции по отношению к Милошевичу и его режиму, а также к важным событиям и проблемам внутри сербского контекста в значительной мере, а в отдельных случаях и решающим образом влияли на трактовку и позиции по отношению к региональным и глобальным аспектам югославского кризиса. В этом смысле решение относительно каждого отдельного мероприятия или реакции правящей и оппозиционных политических партий, различных неправительственных организаций и общественных групп и персон принималось на основании развития ситуации в региональном и глобальном реляционном контексте, а также на основании конфликтных реляционных полей в локальном контексте. Каждый участник определял уровень, которому он отдает предпочтение при принятии решения, основываясь на собственном понимании приоритета политических импликаций, но ни один из них не избежал соотнесения с каждым реляционным уровнем.

Сербские беженцы из Хорватии. 1995 год

#### Заключение

Реляционный и интерактивный подход, в самых общих чертах изложенный выше, в отличие от указанных мифов и заблуждений не претендует на отображение «подлинной картины действительности», равно как и не ставит своей целью утвердить всеобъемлющую теорию национализма на территории бывшей Югославии. Его устремления менее претенциозны и имеют два направления. Напоминая о сложной взаимозависимости противоборствующих концепций действительности внутри узла установившихся взаимоотношений и об их неразрывной связи с общим глобальным и диахроническим контекстом, реляционный подход может помочь преодолеть мифы и однобокость при объяснении природы будущих конфликтов. В то же время этот подход предлагает метод детального исследования роли структурных причин и непредвиденных исходов, а также намеренных и непроизвольных последствий общественной и политической деятельности в ходе трагического крушения Югославии.

#### Литература:

Alterman, Eric (1999), «Untangling Balkan Knots of Myth and Countermyth»,The New York Times, July 31.

Anzulović, Branimir (1999), Heavenly Serbia: From Myth to Genocide, Hurst & Company, London.

Bennett, Christopher (1995), Yugoslavia’s Bloody Collapse, Hurst & Company, London. (1999), «Comment: Serbia’s War With History», Institute of War and Peace Reporting (Published on April 19, 1999).

Богдановић, Мира (1994), «Модернизацијски процеси у Србији у ХХ веку», в Србија у модернизацијским процесима ХХ века, Институт за новију историју Србије, Београд, 35–58.

Brubaker, Rogers (1996), Nationalism Reframed. Nationhood and the National Question in the New Europe, Cambridge University Press, Cambridge.

Brubaker, Rogers (1998), «Myths and Misconceptions in the Study of Nationalism», Hall, John A. ed., The State Nation. Ernest Gellner and the Theory of the Nationalism, Cambridge University Press, Cambridge, 272–306.

Cerović, Stojan (1999), «Comment: Serbia Seeks An Exit from History», Institute of War and Peace Reporting (Published on September 6, 1999).

Denić, Bogdan (1996), Etnički nacionalizam. Tragična smrt Jugoslavije, Radio B92, Beograd.

Drakulić, Slavenka (1999), «We Are All Albanians», The Nation, June 7.

Fisk, Robert (1999), «Taken in by the NATO line», The Independent of London, June 29.

Glenny, Misha (1992), The Fall of Yugoslavia, Penguin Books.

Голубовић, Загорка (1995), «Национализам као доминантни друштвени однос и као деспозиција карактера», в Голубовић, Загорка, Бора Кузмановић и Мирјана Васовић, Друштвени карактер и друштвене промене у светлу националних сукобаб Институт за филозофију и друштвену теоријуб «Филип Вишњић», Београд, 133–167.

Grmek, Mirko et al., eds. (1993), Le nettoyage ethnique: documents historiques sur une idéologie serbe, Fayard, Paris.

Johnstone, Diana (1999), «Holocaust Relativism. ‘Hitler’ analogies betray both past and present», Extra! (The Magazine of FAIR, Fairness and Accuracy in Reporting) July – August. (http://www.eGroups.com).

Kaplan, Robert D. (1993), Balkan Ghosts: A Journey Through History, St. Martin’s, New York.

Kaplan, Robert D. (1999), «Why the Balkans Demand Amorality», The Washington Post, 28 February.

Kaser, Karl and Joel M. Halpern (1998), «Historical Myth and the Invention of Political Folklore in Contemporary Serbia», The Anthropology of East Europe Review, Vol. 16, № 1, Spring, 59–68.

Magaš , Branka (1993), The Destruction of Yugoslavia, Verso, London and New York.

Malcolm, Noel (1994), Bosnia, a Short History, Macmillan, London and Basingstoke.

Malcolm, Noel (1998) Kosovo, a Short History, Macmillan, London and Basingstoke.

Meštrović, Stjepan G. (1993), Habits of the Balkan Heart: Social Character and the Fall of Communism, Texas A & M University, College Station.

Meštrović, Stjepan G. (1994), The Balkanisation of the West: The Confluence of Postmodernism and Postcommunism, Routledge, London and New York.

Minnich, Robert Gary (1993), «Reflections on the Violent Death of a Multi-Ethnic State: a Slovene Perspective», The Anthropology of East Europe Review, Vol. 11, № 1–2, Autumn, Special Issue: War among the Yugoslavs.

Перовић, Латинка (1996), «Бег од модернизације», в Попов, Небојша (прир.), Српска страна рата. Траума и катарза у историјском памћењу, Република, Београд, стр. 119–131.

Posa, Christina (1998), «Engineering Hatred: The Roots of Contemporary Serbian Nationalism», Balkanistica 11, 69–77.

Povrzanović, Maja (1993), «Ethnography of a War: Croatia 1991–92», The Anthropology of East Europe Review, Vol. 11, № 1, Autumn, Special Issue: War among the Yugoslavs.

Puhar, Alenka (1994), «Childhood Nightmares and Dreams of revenge», the Journal of Psychohistory, 22(2), Fall (http://www.psychohistory.com).

Слапшак, Светлана (1994), Огледи о безбрижности. Српски интелектуалци, национализам и југословенски рат, Радио В92, Београд.

Srbljanović, Biljana (1999), «Ojkaca Culture», TV Entertainment Meets the Twilight Zone: A Special Media Focus Look at the Serbian TV Entertainment Industry, Institute of War and Peace Reporting.

Stokes, Gale 1997 (1993), «The Devil’s Finger: The Disintegration of Yugoslavia», Three Eras of Political Changein Eastern Europe, Oxford University Press, Oxford, New York, 109–143.

Тили, Чарлс (1997), Суочавање са друштвеном променом, Филип Вишњић, Београд.

Todorova, Maria (1997), Imaging the Balkans, Oxford University Press, New York and Oxford.

Vickers, Miranda (1998), Between Serb and Albanian; A History of Kosovo, Columbia University Press, New York.

Vudvord, Suzan (1997), Balkanska tragedija. Haos I raspad posle hladnog rata, Filip Višnjić, Beograd.

Vujačić, Veljko Marko (1995), Communism and Nationalism in Russia and Serbia, PhD dissertation, University of California at Berkeley.


Перевод Евгении Потехиной

## Внутренняя политика

### Дубравка Стоянович. Порочный круг сербской оппозиции[79]

До 1990 г., согласно основным критериям[80], Югославия относилась к государствам реального социализма. Однако известная специфика югославского коммунизма[81] обусловила и его специфичную «имплозию» и иное посткоммунистическое развитие. Политическая система реального социализма не была низвергнута в результате массового бунта населения, как это произошло в других странах Восточной Европы, где коммунистический режим был упразднен, а «власти» и «оппозиции» пришлось сесть за стол переговоров. В Югославии бунта не было, и создается впечатление, что ритм политических преобразований скорее задали перемены в Восточной Европе, чем глубокий экономический и общественный кризис. Эти особые обстоятельства, связанные с кризисом государства, повлияли и на положение возникавших политических партий, на их характер, тип, политические и идейные установки. Поэтому вначале необходимо обозначить хотя бы некоторые особенности, присущие политической ситуации в Сербии и Югославии в конце 1980-х гг.

#### Предпосылки плюрализма

I. Коммунистический режим в Сербии и Югославии укоренился глубже, чем в других странах европейского востока, и пользовался значительно большей поддержкой в обществе, чем режимы остальных периферийных государств «реального социализма». В пределы Югославии не вторгался «русский танк», насаждая социализм, здесь произошла аутентичная революция, которая в облике народно-освободительной борьбы вышла победителем в гражданской и мировой войне. У массовой поддержки революционных преобразований были народные корни в социально слабо стратифицированном, преимущественно аграрном обществе, которое в прекращении только что начавшихся гражданских противоречий видело возможность создания эгалитарной модели. Тем самым подтверждается тезис о том, что неразвитые общества из-за длительности промежутка между началом реформы (индустриализации, модернизации и создания правового государства) и ее первыми результатами стремятся вернуться к дореформенной общественной модели, а их радикальные элиты формулируют это как «проект ускорения истории и сокращения пути развития», на базе которого создана модель революций ХХ века. Идейные корни этого политического проекта уходят глубоко в историю политических идей в Сербии. Это идейное направление с непрерывной преемственностью еще со времен Светозара Марковича (1846–1875) определяло народническую концепцию революционных преобразований, задачей которых было во имя будущего выдвинуть старую модель общественного равноправия и на этом основать «новый, а по сути анахронический» порядок. Продолжительное существование этих концепций в истории политических идей в Сербии является самым убедительным доказательством их социального, политического и исторического происхождения.

II. Режим, уже рушившийся в Восточной Европе, в Сербии с 1987 г. с приходом к власти Слободана Милошевича переживает возрождение и вновь основательно утверждается. Под лозунгом «антибюрократической революции» старый режим выступил в роли нового и создал с политической точки зрения парадоксальную ситуацию: партия, правившая в течение 40 лет, ухитрилась посредством нового, как тогда говорили, «очищенного» руководства, стать одновременно и властью, и оппозицией. Сохраняя непрерывность власти, Союз коммунистов Сербии (СКС) стремительным образом пополнил ряды оппозиции, выступив как политический противник предыдущему руководству, которое было стремительно сменено, создавая впечатление, что произошли великие перемены, высвободившие «новые силы» свежих идей. В то же время этот обновленный, укрепленный СКС станет оппозицией и в рамках Союза коммунистов Югославии, а вступив в конфликт со всеми остальными республиканскими руководствами СФРЮ, положит начало коллективному национальному объединению и абсорбирует ни много ни мало весь оппозиционный потенциал, существовавший в Сербии. Политические разногласия внутри СКЮ (завершившиеся его распадом на XIV съезде в январе 1990 г.) подтолкнули СКС к союзу с зарождающейся политической оппозицией ради совместной борьбы за сербские национальные интересы в рамках Югославии. Таким образом, власть и оппозиция оказались не противоборствующими сторонами, а единым фронтом, противостоящим интересам других югославских народов и их элит.

III. Третьим компонентом, важным для понимания отношений власти и оппозиции в Сербии, является тот факт, что коммунистический порядок там преобразился благодаря обращению к сербскому национальному вопросу, который до прихода к власти Милошевича традиционно был прерогативой оппозиционных движений. Дело в том, что в 1970–1980-е гг., за исключением немногочисленных либерально и гражданственно настроенных кругов, отпор существующему режиму в основном строился на национальной аргументации, на идее, что власть намеренно поработила собственную нацию и угрожает ее существованию, но еще большая национальная угроза (что важнее для рассматриваемой темы) исходит от других югославских народов. Таким образом, новое сербское руководство, провозгласив защиту сербства своей первейшей задачей, практически выхватило эту программу из рук оппозиции, лишив ее идеологической идентичности. От этого удара оппозиция не может оправиться до сих пор.

IV. Для понимания отношений власти и оппозиции важно также и то, что усиливавшийся тоталитаризм в Сербии после 1987 г. подавлял всякие ростки плюрализма, возникали ли они в других республиках или в самой Сербии. Газета «Политика» изобилует примерами жесткости, с которой сербская правящая партия пресекала любую форму альтернативной организации, включая движение за мир, антиядерное или даже феминистское.

#### Становление оппозиции

Под давлением оппозиции, событий в Восточной Европы и уже сложившейся многопартийной системы в других республиках власть в Сербии была вынуждена принять насущные законы, легализовать партии и назначить первые многопартийные выборы на декабрь 1990 г. Многое свидетельствует в пользу того, что это был скорее тактический ход в момент, когда власть Социалистической партии Сербии полностью контролировала государство и общество, чем действительное принятие веяний парламентской демократии. Власть не обеспечила институциональных основ политического плюрализма, это видно из серьезных недостатков закона о политических партиях, закона о выборах, о печатных изданиях, а также из того, что правящая партия унаследовала все имущество СК и Социалистического союза, уклонилась от принятия закона о финансировании политической деятельности и свела на нет равноправие ведущих СМИ. Поэтому, рассматривая действия оппозиции в Сербии, надо иметь в виду, что установившаяся политическая система по основным характеристикам соответствовала не системе парламентской демократии, а некоей переходной, гибридной форме.

При такой системе власти оппозиция была вынуждена прибегнуть ко внепарламентским средствам политической борьбы. Между тем уже первые демонстрации, на которых оппозиция требовала принятия закона о партиях и назначения даты выборов, показали, что власть, полученная с кровью, и передана не может быть без крови. Демонстрации закончились столкновением мирной группы демонстрантов во главе с Драголюбом Мичуновичем и Бориславом Пекичем, пикетировавшей здание белградского телевидения, с отрядом полиции. Свою жестокость власть проявила 9 марта 1991 г., когда во время массовых оппозиционных демонстраций произошли кровавые стычки и на белградские улицы вышли танки. Не менее жестокими были арест и избиение Вука Драшковича в ночь на 1 июля 1993 г. и его полуторамесячное заключение под стражу.

Вытеснение оппозиции в сторону внепарламентской деятельности и физические расправы полиции и армии с оппозиционно настроенными гражданами свидетельствуют о нежелании власти иметь каких-либо политических соперников. В то же время своей нетерпимостью и жестокостью власть радикализировала оппозицию, способную подстрекать массовые собрания запуганных граждан своими резкими требованиями. Со своей стороны, власть использовала подобное поведение оппозиционеров для пропаганды, показывая на телевизионных экранах оппозиционное движение как разрушительное и антинародное, называя его «силами хаоса и безумия».

Высокомерное и вызывающее поведение сербской власти отличалось от предвыборного поведения властей других восточноевропейских стран. Политические аналитики считали это тогда выражением политической слабости Слободана Милошевича, но, как показало время, это было выражением силы и дерзости. Они проистекали из природы правящей политической системы и режима Милошевича, однако коренились они в истории, являясь частью традиции политической культуры и политического поведения власти в Сербии.

Сравнительно недавняя история сербского государства отличается исключительной жесткостью политических конфликтов. Междинастические распри, убийства и изгнания правителей, частые бунты и заговоры с XIX века формировали политически нестабильное сербское государство. В начале ХХ века сербский парламентаризм постоянно сопровождала тень политического, особенно же предвыборного терроризма, политических убийств, заговорщической деятельности «Черной руки»[82], а юридически гарантированная свобода выборов была практически обессмыслена акциями министерства внутренних дел в предвыборный период и перед самим голосованием. О былой атмосфере в Сербии красноречивее всего свидетельствуют слова Л. Давидовича (1906): «Политических противников считают врагами; против них все средства хороши». Аналогичная ситуация сохранялась и в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Дополненные национальным компонентом, буквально наводнившие страницы газет политические конфликты привели к убийству в скупщине в 1928 г. и королевской диктатуре[83].

Этот краткий и поверхностный экскурс в историю свидетельствует, что нынешнюю политическую систему Сербии следует рассматривать не как частный случай, но как явление, порожденное одной из устойчивых культурных моделей данной страны[84].

Корни доминантной сербской модели надо искать в революционном рождении сербской державы и в постоянных попытках национального единения, продолжавшихся более столетия. Такое историческое развитие сербского государства предопределило потребность в сильной централизованной власти, опирающейся на репрессивный аппарат, особенно на армию. Существенная политическая роль армии обеспечивалась постоянным стремлением к национальному освобождению в военном состязании с соседними царствами. Кроме того, армия в слаборазвитых обществах является наиболее организованной и интегрирующей институцией, надежной опорой всегда авторитарной власти. На такой исторической и политической почве и создается доминантная авторитарная культурная модель власти, являющаяся и продуктом, и инструментом мощного бюрократического централизованного государства. Несмотря на то, что эта модель возникла благодаря особому историческому развитию сербского государства, она неотделима от авторитарной культурной модели сербского патриархального общества. Будучи частью одной и той же модели, власть и общество вступают в своеобразную взаимосвязь. Схожие по своей авторитарной сути, они дополняют и «подпитывают» друг друга.

Между тем именно в силу авторитарной сути у власти и общества нет взаимного контакта. Общество превращается в некий абстрактный объект, которым управляют, а власть – в абстрактную данность, существование которой не ставится под сомнение. Отношения власти и подданных приобретают некие квазирелигиозные свойства, особенно характерные тем, что власть такого типа не предлагает никаких рациональных политических проектов, а только систему моральных ценностей. Сакрализованная власть подвергает гонениям противников, то есть предает анафеме и осуждает «еретиков». Связанная с подвластным обществом единой длящейся культурной моделью, власть пользуется массовой поддержкой в преследовании «неверных». По этому принципу строится и система политических отношений.

Предопределенные такой исторической традицией и конкретными политическими условиями, отношения власти и оппозиции отличались от тех, какие сложились в других восточноевропейских странах и югославских республиках. Особенности сербского авторитаризма с элементами тоталитаризма обусловили и характер оппозиции. За неимением более сильной альтернативной культурной и политической модели, которую можно было бы взять за основу, оппозиционные партии по своей структуре и идеологической платформе стали частью той же самой модели, что и правящая партия.

Историческое подобие нынешней власти и предшествовавших форм политического поведения таит в себе более глубокие причины, сформировавшие современную историю сербской политики. В Сербии ни в конце, ни в начале ХХ века не было общественных предпосылок для настоящего политического плюрализма. В преимущественно монолитном, структурно не стратифицированном обществе возникают монолитные политические системы, отличительной чертой которых является преобладание одной партии, контролирующей все уровни государства и общества. У слабо дифференцированного общества слабо дифференцированы интересы, поэтому политические партии не могут эти интересы представлять и через них влиять на деятельность государства. В эгалитарном обществе с минимальными различиями и потребностями равновесие достигается не политическим разнообразием, контролирующим и ограничивающим власть, а сильным государством и властью в качестве гаранта стабильности. Политическое разделение не есть естественное и спонтанное выражение общественного разделения, а следовательно, и политические партии не суть представители отдельных частей общества и защитники их интересов перед государством. Поэтому плюрализация посткоммунистического пространства представляет собой любопытный исторический эксперимент, ибо истоки этого процесса не в плюрализации общества, как на Западе, но имеют совершенно противоположный смысл: она зарождается как вероятное условие развития общества и его дифференциации. Теория демократии из-за недостатка аналогичного опыта пока не может дать ответ, к чему ведет такая инверсия.

Появление и доминирование политических организаций, претендующих на слияние с целым народом, объясняется тем, что в неразвитых обществах нет ни «отдельного гражданина, ни демоса, ни профилированных субъектов демократического процесса». В таких предгражданских обществах невозможно конституирование отдельного гражданина, который как политический субъект стал бы носителем политического плюрализма и парламентаризма. Гражданин – неотъемлемая часть коллектива, для него нет разницы между своим и коллективным интересом, и, как правило, ему близки великие миссионерские коллективные идеи, долженствующие изменить до сего момента понятный мир. Поэтому самые бедные общества очень часто выбирают политический популизм, который на самые сложные вопросы дает самые простые ответы.

Общественные условия в Сербии «основной матрицей конституирования „демократического“ политического пространства сделали надиндивидуальный, коллективный – национальный интерес». Партии возникали не спонтанно и постепенно, зарождаясь из различных, противоречивых нужд общественных групп, а из политических идей их лидеров. Такой способ организации партий, сверху, создает преимущественно вождистский, харизматичный их тип, они идентифицируются по руководителю, а не по программе. Партийный вождь становится символом, несравненно более важным, чем проводимая партией политика, а его разрекламированные личные качества – знаком отличия и предпочтения для избирателей (например, романтический бунтарь Вук, успешный и талантливый Джинджич, вдумчивый и принципиальный Коштуница, сильный и непримиримый Шешель).

Типичным примером в этом отношении является Сербское движение обновления (Српски покрет обнове) и его харизматичный вождь Вук Драшкович[85]. Это была первая партия, возникшая по принципу пирамиды. Во главе такой партии стоит неприкосновенный лидер, чьи права практически не ограничены уставом. Затем идет узкий круг руководства (чаще всего состоящий из друзей председателя). В случае Демократической партии Сербии (ДПС) существовал и негласный институт советников председателя, которые не могли быть членами партии (например, Леон Койен[86]). Далее идет более широкий круг партийных функционеров, далее члены, затем избиратели, и в основании пирамиды – народ, собирающийся на митинги.

Вопрос о партийной форме не менее важен, чем содержание программы. Напротив, анализ программ покажет, что оба эти аспекта тесно связаны и что организационные перемены в Демократической партии и Демократической партии Сербии произошли как следствие перемен в их политике со смещением от гражданского центра к правым, национально ориентированным партиям. В результате приближения к популизму эти партии утратили структуру современных партийных институций, которую они вначале тщательно соблюдали. Демократическая партия публично провозглашала приверженность принятию решений в рамках партийных органов – Исполнительного и Главного комитетов (тогда еще отдельных), которые созывались по поводу каждого более или менее важного политического вопроса. Отказавшись от демократической формы и процедуры, Демократическая партия (ДП) и Демократическая партия Сербии (ДПС)[87] стали вождистскими, частью авторитарной культурной модели, доказывая ее актуальность и поныне. Лучше всего это демонстрируют результаты Демократической партии на выборах: в период своей приверженности процедуре и центристской политике она на выборах 1990 г. получила всего 7% голосов, а в период Джинджича на выборах 1993 г. – 16,4%.

Вук Драшкович, председатель СПО

#### Косовская и югославская проблемы в национальных программах

Политическая и общественная обстановка в Сербии, условия возникновения партий и тип их организации решающим образом влияли на их идеологию и политическую деятельность. Анализ источников показывает, что политику сербской оппозиции следует рассматривать на двух уровнях: на уровне программы и на уровне политической деятельности.

Изучение партийных программ, программных и предвыборных речей лидеров, а также источников, сообщающих об основном политическом курсе партий, свидетельствует, что соперничающие партии выдвинули одни и те же национальные программы. Такую же программу предложила и правящая Социалистическая партия Сербии (СПС)[88], таким образом сербский плюрализм заключался в дилемме между коммунистическим и антикоммунистическим национализмом. Имея единую с режимом программу, партии тратили время, соревнуясь друг с другом и с властью в «патриотической» игре, причем власть имела в ней значительные преимущества (например, армию). Партии пытались оппонировать власти, углубляясь в национальный экстремизм, в результате чего потеряли демократический облик, упустили возможность поставить насущные для брошенного на произвол судьбы сербского общества вопросы и доказать, что можно действовать и мыслить иначе. По текстам, опубликованным в церковных вестниках и еженедельнике «Книжевне новине» («Књижевне новине») видно, что впервые будущая оппозиция затронула национальный вопрос в 1986 г. Проблема Косова была поднята именно так, как ее сформулировал Слободан Милошевич, критикуя конституционный порядок Югославии: как право Сербии на государственность и право сербского народа на равноправие. Эта демагогическая формула несла в себе суть программы, которая впоследствии приведет к распаду Югославии.

В конце 1980-х гг. часть сербской интеллектуальной элиты, которая позднее организует оппозиционные партии, сформулировала косовскую проблему на мифологическом уровне и подготовила интеллектуальную базу политики Милошевича. В мае 1987 г. Любомир Симович[89] (позднее член непартийной части ДЕПОС[90]) с трибуны Союза писателей произнес слова, с которыми четыре месяца спустя Слободан Милошевич пришел к власти. «Сейчас или никогда, – сказал Симович, – первые слова, произнесенные униженным и оскорбленным народом, вновь обретшим дар речи… Этот народ восстал и теперь выдвигает требования и назначает сроки тем, кому до сих пор покорно подчинялся». Позднее эти идеи будут использованы властью как «воля народа».

О «гласе народа» как важнейшем доводе заговорила в середине 1980-х гг. национально ориентированная интеллигенция и те ее представители, кто впоследствии сформировал партии. «Народ» как политически значимое явление они противопоставили тогда еще неприкосновенному «рабочему классу», создав иллюзию, что речь идет о новой и иной политической концепции. Иллюзия новизны основывалась на изображении «народа», который, имея душу и плоть, стенает под тяжестью истории и своей «реальностью» заменяет уже изживший себя, абстрактный «рабочий народ». Замена одной коллективной силы на другую сделала невозможными глубокие политические перемены, а переход от «рабочих» к «сербскому народу» позволил незаметно подменить тоталитаризм во имя класса тоталитаризмом во имя нации.

Между тем будущие вожди оппозиции сформулировали не только новые идейные концепции, но и большую часть конкретных политических проектов, которые позднее подхватит Слободан Милошевич. Так, например, Милан Комненич (заместитель председателя СДО)[91] в апреле 1988 г. во Дворце молодежи на встрече сербской интеллигенции с представителями албанцев сказал буквально следующее: «Положа руку на сердце, мне с вами не о чем говорить. Вы уже достаточно ясно высказались и поступили, как хотели. На том вам горькое спасибо … Господа, мы с вами в состоянии войны, что уж скрывать. Часть албанского народа, не знаю какая, без объявления развязала войну против сербского народа».

Несколько месяцев спустя, летом 1988 г., по Сербии прокатилась волна митингов солидарности, адресованных властью Слободана Милошевича албанцам и всей Югославии и показывающих, что сербы больше не отступят, а правила игры существенно изменились. Тем летом телевидение Югославии транслировало сотни тысяч обезумевших, перекошенных лиц митингующих, чей транс «самопросветления» стал аргументом и поддержкой правящего популизма. Все это движение «культурной революции» было бы невозможно без идейной базы, которую загодя подготовила сербская интеллигенция. Поэтому на тот момент Милошевич нуждался в ней так же, как интеллигенция нуждалась в нем.

Можно привести пример. Широкое празднование 600-й годовщины битвы на Косовом поле стало апогеем митингов и указало на своего рода лобное место, откуда впервые была объявлена война, ибо сербская интеллектуальная элита приурочила злободневную косовскую проблему к торжественному событию. Один из виднейших представителей сербской интеллигенции, а позднее – центральная фигура ДЕПОС Матия Бечкович[92] за три месяца до годовщины сказал, что в день 600-летия Косовской битвы сербы должны открыто заявить о принадлежности Косова Сербии, и этот факт не зависит ни от албанской рождаемости, ни от сербской смертности. Там пролито столько сербской крови и находится столько сербских святынь, что Косово будет сербским, даже если там не останется ни одного серба. Бечкович объявил о новом политическом курсе, который будет основываться не на real politic, а на праве сильнейшего. Авантюра, в которую с того момента пустилась сербская политика, трудновыразима в современных понятиях, поскольку по сути своей анахронична. Политический проект, предписывающий сербскому народу претворение в жизнь идеи «свой на своем» (даже там, где «нет ни одного серба»), как, впрочем, любой проект, ставящий права одной стороны выше прав другой, необходимо было увязать с чем-то возвышенным, небесным или метафизическим. Несовременные идеи можно обосновать только несовременными мотивами и архаичными формами. Такую форму политике Милошевича придала национальная, а позднее оппозиционная интеллигенция, которая эту метасторону весьма конкретного плана сформулировала и озвучила во времена, когда сам Милошевич не отважился бы на это. Суть войны «потусторонней» (по ту сторону Дрины, Савы и Дуная), войны против живых во имя мертвых, лучше всего передал Бечкович в беседе с сербами в Северной Америке, состоявшейся в 1988 г.: «Могильный курган – величайшая святыня и древнейший храм сербского народа. Могильный курган – самая истинная наша вера. Мы все еще клянемся прахом и могилами, и нет у нас опоры тверже, лекарства лучше, веры крепче… За кости сражались государства, на костях государства зиждутся, кости – их твердыня и опора».

«Поэтическая» аранжировка политики Милошевича указывает на глубокий симбиоз новой власти и национально ориентированной, впоследствии оппозиционной элиты, которая часто проявлялась в открытой поддержке Милошевича. Высказывания М. Бечковича наиболее показательны в этом отношении. За двадцать дней до внесения поправок в Конституцию Сербии, что явилось правовой агрессией против конституционной системы Югославии, на внеочередном съезде Союза писателей Сербии Бечкович вновь «поэтически» сформулировал и поддержал суть новых поправок: «У Сербии – республики, которой нет, не может быть задач важнее тех, что стоят перед ней сейчас».

Молниеносных действий, нужных тогда Милошевичу, требовал и Вук Драшкович: «Мы (сербская интеллигенция) опоздали на Косово. За свою нерасторопность и легкомыслие мы дорого заплатим и, вероятно, утратим право на реабилитацию в истории, если только немедленно не определимся принципиально относительно наших дальнейших действий и приоритетов».

Похожий тон звучал и в словах Гойко Джого[93], одного из тринадцати основателей Демократической партии, сказанных на ее учредительном съезде: «Со времен Косовской битвы до сегодняшнего дня у сербов не было большей святыни, чем Косово. С этой святыней они связаны клятвой и вот уже шесть веков приносят ей самые драгоценные жертвы, жертвы кровью … Я не знаю, до каких пор, но знаю, что должны, ибо сербская держава без Косова то же, что серб с дырой в груди … Косово – сербская боль, и мы должны раз и навсегда унять ее».

Из приведенных цитат видно, что большинство будущих лидеров сербских оппозиционных партий говорили о Косово на один и тот же манер, больше напоминающий эпическое сказание, чем реальное видение злободневной проблемы и поиск возможных путей решения. Выстроив корпус политических идей, на которых впоследствии будет основываться конфликт Милошевича с предшествовавшим сербским руководством и его приход к власти, часть сербской интеллигенции выделила национальный вопрос как единственную и неотложную политическую проблему. Все прочие проблемы сербского общества (переживавшего глубочайший кризис) по сравнению со святынями и заветным замыслом казались мелкими, а их решение – слишком суетным. Таким образом, общественные потрясения и невзгоды, предвещавшие крах системы, упредили, заменив их проблемой 600-летней давности. Все государственные, общественные и экономические проблемы были замещены национальными и свелись к ним. Реформы отложили на неопределенное время, которое должно было наступить после решения национальных вопросов. Поскольку признание народа политической силой, а национального вопроса приоритетным подготовила и поддержала большая часть национальной элиты, а также те, кто позднее организовал оппозиционные партии, можно сделать вывод о неготовности Сербии к реформам.

Сербский национальный вопрос в Косово имел еще одно измерение. Подобно политике Слободана Милошевича, сербская оппозиция также использовала Косово как своего рода импульс для заострения сложнейшей проблемы перемещения центра тяжести межнациональных отношений в Югославии. Связь между косовской проблемой и сербским национальным вопросом четче всего сформулировал Матия Бечкович, сказав буквально следующее: «Косово уже давно достигло Ядовна[94]. Странно, что вся сербская земля не получила имени Косова». Таким образом, проблема взаимоотношений сербов и албанцев перерастала в проблему взаимоотношений сербов и всех остальных народов через постановку вопроса об их сути и о границах сербской земли. Из ответов на эти вопросы, несмотря на разницу в словесном оформлении, и будет, в сущности, состоять политика всех основных сербских оппозиционных партий.

Первое, на чем сойдутся все партии, – это идея, что Югославия должна быть «демократической федерацией». Так, Демократическая партия в своем «Проекте национальной программы» выскажется за Югославию как демократическую федерацию, в которой будет соблюдено полное равноправие федеральных единиц и граждан[95]. Для этого (поскольку практически это означало введение двухпалатной скупщины и принципа один человек – один голос) партия предлагала принять новую конституцию, которая предусматривала бы новый государственный порядок и отменила существующий, где преобладают элементы конфедерации. Это предложение несовместимо с югославским государством, где внутренние границы между федеральными единицами сдвинуты сообразно различным и друг другу противоречащим принципам – принципу этнической гомогенности и принципу культурно-исторической идентичности. Свое неприятие конфедерации ДП объясняла тем, что речь идет об исторически отжившей и недемократической государственной системе, которая пренебрегает свободой гражданина и стесняет национальный суверенитет, а также опасением, что переход к конфедеративному устройству может спровоцировать гражданскую войну.

Сербское движение обновления в первом варианте своей программы наряду с требованием объединить все сербские земли допускало возможность существования Югославии как федеративного государства, но при условии изменения конституции[96]. Они считали, что только такими изменениями (о них пойдет речь ниже) можно исправить историческую несправедливость, названную в программе раной сербского народа: «Еще не перечтены все могилы сербов, погибших в войнах этого века, а многие остались безымянными и неоплаканными. Но все войны отмечены знаком Югославии. С 1912 по 1918 г. полегло целое поколение ради рождения Югославии. С 1941 по 1945 г. сгинуло еще одно поколение ради обновления Югославии. Во имя процветания унитарной Югославии мы отреклись от веры, истории и традиции, надеясь, что тем самым обуздаем ненависть тех, кто не привнес в Югославию ни государственности, ни культуры, ни законов, ни династии, ни флага, ни святынь, ибо у них этого просто не было. Югославия обернула сербские победы ХХ века в сербские поражения».

Такие исходные пункты программы, отмеченные неприкрытыми уничижением и нетерпимостью по отношению к другим югославским народам, означали, что дальнейшие межнациональные отношения в Югославии сведутся к воображаемому «историческому счету», который подразумевает «плату» других народов за право вхождения в состав Югославии, а также справедливую «расплату». Фактически речь шла о концепции сербской Югославии, где по праву большинства доминировал бы сербский народ, как об ультимативном предложении другим югославским народам[97]. Последние же не были готовы принять такой проект.

Программа Сербской радикальной партии[98] была единственной, где отбрасывалась идея сохранения Югославии. Национальная цель здесь была сформулирована следующим образом: «Обновление свободной, независимой и демократической сербской державы, которая охватит все сербство, все сербские земли. Это значит, что в ее состав войдут (помимо сербской федеральной единицы в узком смысле и Черногории) сербская Босния, сербская Герцеговина, сербский Дубровник, сербская Далмация, сербская Лика, сербский Кордун, сербская Бания, сербская Славония, сербский западный Срем, сербская Бараня и сербская Македония».

Демократическая партия Сербии и Гражданский союз Сербии появились во времена, когда уже начался процесс распада Югославии, поэтому в их программах не было конкретных предложений относительно ее сохранения.

СДО и ДП признавали югославскую федерацию при условии существенных конституционных перемен. Программа ДП 1990 г. предусматривала обеспечение конституционных возможностей для образования территориальных автономий в рамках отдельных федеральных единиц по результатам референдума среди населения с особым этническим составом или культурно-исторической идентичностью. Окончательное решение об образовании автономных областей оставалось за скупщиной федеральной единицы.

Драголюб Мичунович, председатель ДП


СДО в своей программе, датируемой маем 1990 г., по тому же принципу, но называя конкретные территории, предлагало формирование автономных областей Сербской Крайны, Истры и Дубровника в Хорватии и четырех автономных областей в Боснии и Герцеговине. Спустя несколько месяцев события в Хорватии стали развиваться именно в этом направлении.

Наряду с этими проектами появляются и концепции устройства югославских территорий в случае распада страны. Будущие оппозиционные лидеры первыми в Сербии поставили вопрос о проведении в таком случае этнических границ, задолго до того, как этот вопрос был затронут в программе правящей партии. На внеочередном съезде Союза писателей в начале 1989 г. Вук Драшкович коснулся проблемы границ югославских народов: «Если начнется раздел, где западные границы Сербии? Это надо установить. Их определил Анте Павелич. Они там, где сербские ямы и могилы. Сербская национальная программа обязана обозначить эту межу … Хорваты должны заранее иметь в виду, что с распадом Югославии перестанут действовать авноевские и брионские границы и что право голоса тогда получат и Ясеновац[99], и Ядовно, и все наши ямы, и все сербы, которые после Второй мировой войны были изгнаны или выселены из Хорватии, Славонии, Боснии, Далмации, Герцеговины, Кордуна, Лики, Бании».

Через год, 7 января 1990 г., при образовании первой своей партии Сербского народного обновления (СНО) Драшкович даже не упомянул возможности сохранения Югославии, назвав целью своей партии «создание демократического и многопартийного сербского государства в его исторических и этнических границах».

В программе СДО, как уже отмечалось выше, допускалось сохранение демократической федеративной Югославии, однако было предусмотрено: «От нынешней Югославии нельзя отделить или в ущерб сербскому народу конфедерировать территории, которые на 1 декабря 1918 г. были в составе Королевства Сербии, а также области, где большинство населения до геноцида усташей составляли сербы. Эти территории являются неотчуждаемой, исторической и этнической собственностью сербского народа». Таким образом, сербские территориальные притязания основывались на двух различных принципах: историческом (по которому в будущее сербское государство должна была войти и Македония, в 1918 г. являвшаяся частью Королевства Сербии) и этническом (по которому, на основании естественного права, сербскому государству должны принадлежать области с сербским большинством населения).

В 1991 г., когда начались войны, которые можно было бы назвать «югославскими», Драшкович существенно сменил направление политической деятельности и предложил проект разрешения кризиса мирным путем. Этот проект вошел в программу партии 1994 г., где повторялось, что неминуемо проведение границы с Хорватией на основании этнической карты от 6 апреля 1941 г. Раздел югославской территории предполагалось осуществить следующим образом: «Часть Барани, западный Срем и сербские области восточнее Славонии должны войти в состав Сербии, а оставшаяся часть нынешней Сербской Крайны – в состав Боснии и Герцеговины. Хорватия взамен получит Западную Герцеговину, правее р. Неретвы». Вместе с кантонизацией Боснии и Герцеговины программа также предусматривала и создание объединенного государства Боснии и Герцеговины, Сербии, Черногории и Вардарской Македонии, что сходно с более ранней формулировкой насчет исторических и этнических сербских границ.

По сути программа СДО осталась неизменной. Только теперь она составлена в модернизированной форме и модернизированным политическим языком, не столь эпическим, как раньше. Программно эта партия осталась верна принципу новой компоновки территории бывшей Югославии, который оставался прежним – создание государства, в котором должны жить все сербы независимо от того, обозначались ли границы изначально «сербскими черепами» или, во второй фазе, основывались на современных экономических, рыночных или политических резонах.

Комиссия Демократической партии, сформулировавшая в 1990 г. «Проект национальной программы», видела национальный интерес сербов в том же ключе – в образовании сербского национального государства. «Демократическая партия считает легитимным стремление любого народа объединить как можно большее число соотечественников в одно государство … Национальная политика сербского государства, равно как и других национальных государств, должна придерживаться курса объединения всех территорий, населенных по преимуществу сербами, в единое государство». В случае выхода тех или иных народов из состава Югославии «необходимо уведомить их, что в случае выхода из состава Югославии и создания независимых государств они лишаются прав на территории, населенные югославским народом другой национальности». Последняя фраза программы звучала так: «Эта политика сербского государства должна руководствоваться понятным национальным интересом: весь сербский народ или большая его часть должен жить в одном государстве». Итак, ДП, политический дискурс которой отличался от СДО и которая придерживалась центристских позиций, фактически приняла актуальную тогда национальную программу и тем самым подтвердила, что между властью и влиятельнейшими оппозиционными партиями по этому ключевому вопросу различий нет. Опасаясь изоляции и осуждения за недостаток национализма, партия поддержала национальную программу, противоречившую демократическим принципам, и уже с самого начала постепенно дрейфовала в сторону правых. Это являлось также и последствием необходимого компромисса в идейно разнородном партийном руководстве, впрочем, оказавшегося недостаточным, чтобы удержать всех тринадцать основателей в едином строю. Первым ряды партии покинул Слободан Инич, и именно вследствие несогласия с уклоном в национализм. Этот уклон, однако, оказался недостаточен для тех членов руководства, которые во главе с Костой Чавошки и Николой Милошевичем организовали правонационалистическую Сербскую либеральную партию, а также для тех, кто именно из-за этого (хотя были и иные причины) отделились в 1992 г. и основали Демократическую партию Сербии (лидер – Воислав Коштуница). Наконец, конфликт на почве национальной политики послужил одной из причин смены председателя партии Драголюба Мичуновича (1994), после чего крен в сторону национализма усилился, а новым шефом стал Зоран Джинджич. Эти размолвки и расколы в ДП демонстрируют суть программных блужданий сербской оппозиции, которая под давлением обстоятельств все больше отдалялась от своих демократических и гражданских принципов, принимая национальный критерий в качестве единственного политического мерила и тем самым постепенно смещаясь с позиций умеренного центризма.

Зоран Джинджич, председатель ДС


Сербская радикальная партия с момента основания отстаивала идею объединения сербских земель, поэтому в ее программе изначально отбрасывалась возможность сохранения СФРЮ. СРП отличалась от других партий также и тем, что ее вождь Воислав Шешель еще до начала югославских войн эффектно выразил этот программный курс известной формулой «Карлобаг – Карловац – Вировитица». В тексте программы 1994 года (как, впрочем, и 1991 года) национальная цель обозначена в первом пункте: «Обновление свободной, независимой, демократической сербской державы, которая будет охватывать все сербство, все сербские земли. Это значит, что в ее состав войдут нынешняя Республика Сербия, Республика Черногория, Республика Сербская и Республика Сербская Крайна». От первой партийной программы новый ее вариант отличается перечислением сербских областей по названиям непризнанных сербских государств, а также отсутствием в списке сербского Дубровника и сербской Далмации.

Воислав Коштуница, председатель ДПС


Только в ДЕПОСе в 1992 г. тон заявлений был несколько иным[100]. Эта коалиция высказывалась за обновленную Сербию, которая (по словам Вука Драшковича) будет «опираться на богатого и свободного гражданина, на культ мира, а не войны, жизни, а не смерти, примирения, а не истребления»[101]. В противовес сторонникам войны Любомир Симович с той же трибуны сказал: «Надо ответить „Брысь!“ всем тем, кто нам сейчас, в конце ХХ века, навязывает милитаризованное сербство, государственное единство штыка и солдатскую каску вместо головы, кто фанатично отстаивает „небесную“ Сербию, в которой нет ничего материального … Необходимо отказаться от „царствия небесного“ как политического проекта, поскольку это кратчайшая дорога в ад, иное название для замыслов и идей, которыми кичатся любители напустить туман, официальные пропагандисты и авторы некрологов». В духе примирения говорил и Вук Драшкович накануне выборов 1992 г.: «Мы протянем обе руки в знак примирения мусульманам, хорватам. В этой войне и мы, и они одновременно жертвы и палачи».

Однако ДЕПОС не воспользовался ни своим авторитетом, ни массовой поддержкой, чтобы предложить альтернативную национальную программу. Правда, политический дискурс существенно поменялся: оппозиция впервые затронула некоторые экзистенциальные общественные вопросы, равно как и впервые ясно дала понять, что Сербия не должна подчиняться «периферийным частям сербства», но этого было недостаточно для создания оппозиционной общности, основанной на принципиально иной программе, нежели правящая партия. Успех ДЕПОСа и Милана Панича (на выборах 1992 г. ДЕПОС получил 17,3% голосов) показал, что в то время, в момент, когда разгоралась ужасающая война в Боснии и вводились санкции против Югославии, в Сербии еще существовала возможность предложить программу, основанную на принципиально иной концепции, но никто не рискнул пойти на «национальное предательство». Впрочем, программы сплотившихся оппозиционных партий, составлявших эту коалицию, не допускали существенных отступлений от идеи объединения всех сербов.

Обзор программ свидетельствует, что самые влиятельные парламентские оппозиционные партии в период раскола Югославии не предложили сербской общественности никакой альтернативной национальной программы, которая хоть чем-нибудь отличалась бы от лозунга Слободана Милошевича «все сербы в одном государстве». Причин для этого множество. Возможно, сказалась недостаточно прочная общественная позиция, или на момент возникновения партий судьба Югославии уже была предрешена, и они попросту не успели разработать ясную альтернативную политическую платформу, поскольку начавшиеся процессы были необратимы. Может быть, отсутствие альтернативной программы объясняется распространенностью в сербских политических кругах идеи, что вопрос о разделе югославской территории еще открыт и у Сербии есть исторический шанс пересмотра результатов войн ХХ века, а также осуществления программы «сербского государства», которая дольше века существовала наравне с югославской программой. Всем казалось, что распад Югославии даст возможность «окончательно решить сербский вопрос», и никто не хотел возложить на себя ответственность за то, что этот шанс упущен. Стремясь разделить с Милошевичем историческую славу, оппозиционные партии оказались в ситуации, когда им пришлось делить с ним ответственность за развал Югославии, а тем самым и за войну. Так Сербия была втянута в военные конфликты, не имея альтернативного решения югославского вопроса, что сокращает ее шансы выхода из войны, равно как и возможность ее политического и общественного оздоровления.

#### Политическая практика оппозиционных партий

Временной отрезок с 1986 по 1994 год можно разделить на два периода. То же касается и деятельности политических партий. Первый период завершается с началом войны и характеризуется идейной инициативой оппозиции. Второй период начинается с разрастанием военных конфликтов весной 1991 г. Инициатива переходит в руки власти, а основным в поведении оппозиции становится выработка отношения к действиям Милошевича.

В первый период, когда идейная инициатива была за оппозицией, оппозиционеры разработали корпус идей, позднее подхваченных и проведенных в жизнь правящей партией. С 1986 г. и до того, как Милошевич пришел к власти, оппозиция сформулировала все идеи (от Косова до конституционного переустройства Сербии и Югославии), которые впоследствии легли в основу программы Милошевича и стали залогом его успеха.

После VIII съезда (1987 г.) еще не окрепшая власть затевает игру в союз с оппозиционно настроенной интеллигенцией. Ей разрешают печататься в до того момента недоступных изданиях: газете «Политика» и журнале «Недељне Информативне Новине» (НИН). Интеллигенция открыто поддерживает политику Милошевича. Добрица Чосич после двадцатилетнего перерыва вновь появляется на общественной сцене. Матия Бечкович становится лауреатом премии «7 июля». Миче Поповичу[102] вручена премия, которой его лишили по политическим мотивам в 1972 г. Союз длился с конца 1987 до второй половины 1989 г.

Но помимо сотрудничества эти две стороны соперничали, пытаясь использовать друг друга в политических целях. Сербская национальная оппозиция несколько недоверчиво относилась к коммунисту Милошевичу, планируя переложить на него «грязную работу», особенно проблему Косова, а потом перестать поддерживать его, обратив соперничество в свою пользу. Но на практике вышло, что расчеты Милошевича оказались точнее и игру он повел грамотнее. Милошевич использовал оппозиционеров с их мощным интеллектуальным авторитетом: сначала они подготовили ему плацдарм, а затем, имея идейную инициативу, продолжали разрабатывать новые, более щекотливые и сложные вопросы, которые Милошевич по мере надобности перенимал.

Конец этого тандема приходится на середину 1989 г., когда оппозиционеры ощутили недовольство действиями Милошевича, а крах коммунистической системы в восточноевропейских странах натолкнул их на мысль, что, захватив власть, они могли бы осуществить свою программу самостоятельно. Тогда Милан Комненич заявил: «Вместо робкой власти в Белграде мы поведем Сербию к смерти или к славе».

Между тем власть Слободана Милошевича уже стала сильной и стабильной, поэтому сотрудничество с сербской оппозиционной интеллигенцией ему больше не требовалось. Заняв простор национальных идей, Милошевич оттеснил их к экстремальным политическим позициям, тем самым с самого начала сократив число их потенциальных избирателей.

Наиболее яркая сербская оппозиционная партия – СДО – вплоть до первых выборов и сокрушительного поражения оппозиции критиковала власть с экстремально-националистических позиций, требуя от нее более жесткой позиции, эффективного и быстрого решения сербского вопроса. Таким образом, на долю СДО выпала роль спортсмена-бегуна, увлекающего за собой всех остальных и ускоряющего забег. Об этом свидетельствует тот факт, что с июля по декабрь 1990 г. треть предвыборных посланий СДО была связана с национальным вопросом, в то время как у ДП и СПС такого рода предвыборные послания занимали всего 6% от общего количества. Во многом благодаря СДО национальный вопрос распространился по всей территории Сербии и стал краеугольным камнем в политических разделах. Также заслуга СДО в том, что на его фоне национализм сербской власти выглядел умеренным, оставляя у избирателей впечатление мудрой, взвешенной политики, использующей все средства для спасения Югославии.

Несмотря на сходство программ, в которых основной акцент был сделан на национальном вопросе, политическая деятельность Демократической партии отличалась от СДО. Для ДП идея демократии была прежде всего, заняв 19% всех предвыборных посланий этой партии (у СДО – всего 10%). Если говорить о парламентаризме, независимом суде, равноправии граждан, частной собственности, то эта партия выглядела принадлежащей к гражданскому центру. С такой платформой на первых выборах ДП получила лишь 7,4% голосов.

Шок от поражения на выборах в начале 1991 г. поменял соотношения между оппозиционными партиями и их политический облик. СДО стало постепенно смещаться в сторону центра. Незадолго до военного конфликта в мае 1991 г. Вук Драшкович в интервью НИН, отвечая на вопрос о приоритетности между демократией и нацией, заявил буквально следующее: «Вполне понятно, какой курс необходим: сначала демократия, затем демократия и на третьем месте демократия. А все остальное придет само собой». Антивоенные речи Драшковича, произнесенные накануне войны, показывают, что он отрекся от национального экстремизма и что в надвигающиеся смутные времена лидер СДО предложил Сербии другую риторику.

Демократическая партия после провала своей избирательной платформы начала вести более открытую национальную политику. В мае 1991 г. депутат Мирко Петрович потребовал от скупщины Сербии определить «западные границы сербства», а Зоран Джинджич под аплодисменты социалистов заявил в скупщине, говоря о сербах в Хорватии: «Мы тоже за мирное решение, но мир на таких условиях – не мир, а капитуляция … Мира и сейчас можно было бы достичь ценой отказа от автономии, ценой проведения на Елачичевой площади митинга лояльности сербов хорватским властям … Такой мир иллюзорен, и мы не можем пойти на него, так как речь идет о наших жизнях».

Суета в оппозиционном лагере подготовила ситуацию, в которой с началом войны Милошевич полностью перехватил инициативу. Он вел эту войну, участвовал в переговорах, подписывал мирные договоры, а оппозиция, настаивая на той самой программе, из-за которой война была развязана, запуталась в выборе своего политического облика и постепенно утратила идентичность. Анализ ее деятельности приводит к заключению, что оппозиционные национальные партии вообще отошли от любой политики, любого принципа, программы или идеи, и основным выражением их политической деятельности стал Слободан Милошевич. Со временем они все меньше будут рассуждать о сербстве, войне, границах, Сербии, демократии, рыночной экономике или о каком бы то ни было другом вопросе и все больше – о Милошевиче и его действиях. Основной позицией оппозиционеров становится – быть против, даже если это повлечет за собой изменение партийной политики, раскол в партии или уклон в сторону экстремистских военных позиций руководства из Пале[103].

Прежде всего это касается Демократической партии, которая впервые разыграла карту противостояния Милошевичу в период баталий вокруг плана Вэнса в январе 1992 г. Неприятие демократами мирного плана ООН, поддержка книнского лидера Милана Бабича[104] и встреча Драголюба Мичуновича с Бабичем и Караджичем означали нежелание сохранить столь хрупкое перемирие в Хорватии. Тогда же партия начала себя вести так, что скорее обвиняла Милошевича в том, что из войны он вышел несолоно хлебавши, чем вообще в нее вступил. Это повторилось и нашло подтверждение в ситуациях, касавшихся плана Вэнса – Оуэна по мирному урегулированию в Боснии, плана Оуэна – Столтенберга и, конечно, плана Контакт-группы, когда в августе 1994 г. в конфликте Милошевича с Караджичем Зоран Джинджич безоговорочно принял сторону боснийского руководства и стал частым гостем в Палах.

Демократическая партия Сербии возникла как србиянская[105] партия со сливой на эмблеме. В ее программе 1992 г. говорилось, что «государство Сербии и Черногории – лучшее решение государственного вопроса», однако предусматривалась и возможность «преобразования Сербии в независимое и суверенное государство». Между тем в ходе политических распрей вокруг плана Вэнса – Оуэна партия сменила курс, став на сторону боснийского руководства. Такой резкий поворот пошатнул постулаты, на которых зиждилась партия и из-за которых она отпочковалась от Демократической (ДПС покнула коалицию ДЕПОС, ради которой она откололась от ДП, и сменила политику, сосредоточенную на проблемах Сербии). Существенно изменилась, по сравнению с первой программой, программа партии, принятая в 1994 г. Теперь, «исходя из права на самоопределение», ДПС «поддерживала праведную борьбу сербского народа за пределами нашего государства и все стремления к осуществлению сербского единства». Партия заняла такую позицию исходя из того, что «только в сербском государстве сербский народ может воплотить свой творческий потенциал, и поэтому, памятуя опыт первой и второй Югославии, Демократическая партия Сербии выступает категорически против всякого обновления Югославии или любых государственных образований с соседними народами».

Сербская радикальная партия со дня своего основания не оставляла ультранационалистических позиций. Ради осуществления своей программы СРП сформировала «парамилитарные отряды», состоявшие из добровольцев Сербского четнического движения и самой партии. Эти отряды участвовали в первых вооруженных столкновениях в Хорватии, а их жестокость породила военный психоз. О тех первых успехах Воислав Шешель сказал: «Предводительствуемые Оливером Деннисом Барретом, они завоевали сербам первую крупную победу в Борово село». Уточняя военный вклад своей партии, Шешель отметил, что помимо отправки добровольцев Сербская радикальная партия участвовала в сборе бойцов из разбитых армейских частей, улучшении мобилизации, устранении разрухи там, где они могли это сделать и куда могли попасть. Это относится и к военному конфликту в Боснии: «Добровольцы Сербской радикальной партии сражались на всех фронтах на территории бывшей Боснии и Герцеговины».

В середине 1991 г. со своим крайним национализмом Шешель занял место Драшковича в авангарде национальной сербской политики. Высказываемая им на центральном государственном телевидении ультрашовинистская позиция (от фраз, что с хорватами надо расправляться ржавыми ложками, до открытых заявлений о выдворении хорватов из Сербии) в военные времена послужила для общественности своего рода тестом на выдержку. Хотя коалиция с СПС так и не получилась, Шешель и на республиканском, и на союзном уровне выполнял за Милошевича всю «черную работу» (например, смещение с поста союзного премьера Милана Панича и президента СРЮ Добрицы Чосича). За все эти услуги Милошевич назвал лидера СРП своим любимым оппозиционером.

Конфликт между Шешелем и Милошевичем произошел в конце апреля 1993 г., когда президент Сербии принял план Вэнса – Оуэна по Боснии. В этой политической комбинации Шешель стал балластом для Милошевича, кроме того, в то время уже начались трения между властью и радикалами. Сам председатель СРП о разрыве с Милошевичем говорил следующее: «Если бы мы открыто против него не выступали, наших людей не арестовывали бы. Мы отдавали себе отчет в том, что Сербия каким-то непостижимым образом симпатизирует ему… С точки зрения наших партийных интересов, тоже не следовало бы его трогать. Но мы должны были „ударить его в лоб“, чтобы больше не было арестов наших людей».

С тех пор Шешель стал самым ярым противником Милошевича и даже на четыре месяца в 1994 г. попал в тюрьму за свои резкие высказывания. Помимо личного противостояния Милошевичу Шешель оппонировал политике правящей партии: верный своей цели «Сербия от Неготина до Книна», он всегда поддерживал руководство боснийских сербов, когда оно отвергало мирные планы мирового сообщества.

Этот краткий обзор показывает, что в военные годы три из пяти парламентских оппозиционных партий попытались обрести свою идентичность, встав на крайние националистические позиции, обвиняя Милошевича в национальном предательстве и настаивая на «объединении всех сербских земель». Такая политика полностью соответствовала их программам, которые, как говорилось выше, предусматривали создание сербского государства в случае распада Югославии. Однако ДП и отчасти ДПС в реальной политической деятельности были партиями гражданского центра, поэтому их переход к национализму изменил их сущность и привел к перестановкам на сербской политической сцене. Создав сильный правый блок, они образовали пространство, в которое в августе 1994 г. Слободан Милошевич вошел как миротворец. Впрочем, поворот Милошевича к политике мира был возможен еще и потому, что центристские партии не оспаривали смысл, цели войны и ответственность Милошевича, но в поисках собственного лица и в погоне за поддержкой избирателей представлялись партиями, которые войну повели бы лучше. Оставляя за Милошевичем «мир», оппозиционеры замкнули круг сербского политического позора, исключая возможность какого-либо катарсиса.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Чтобы получить представление о количестве, ср.: Dobrila Stanković, Zlatan Maltarić (prir.), Svetska bibliografija о krizi u bivšoj Jugoslaviji, Beograd 1996; Krieg in Kroatien und Bosnien: eine Bibliographie 1989-1996, Bearbeitet von: Natalija Basic, Gudrun Döllner, Christoph Fuchs, Ingwer Schwensen, Hamburger Institut für Sozialforschung 1997; The British Library Slavonic and East European Collections: The Balkan crisis, 1990-: catalogue [Part 1], compiled by Sava Peic and Magda Szkuta (www.bl.uk/pdf/balkancrisis1.pdf); The British Library Slavonic and East European Collections: The Balkan crisis, 1990-: catalogue [Part 2], compiled by Sadie Morgan-Cheshire and Magda Szkuta (www.bl.uk/pdf/balkancrisis.pdf).

2

Помимо работ, цитируемых в данном сборнике, к наиболее популярным относятся: Ljubivoje Aćimović, Svet i jugoslovenska kriza, Beograd 2001; Slobodan Antonić, Zarobljena zemlja. Srbija za vlade Slobodana Miloševica, Beograd 2002; Zoran Avramović, Drugo lice demokratije: (Srbija, Jugoslavija, svet: 1980-1994), Beograd 1998; Srbobran Branković, Serbia at War with Itself: Political Choise in Serbia 1990-1994, Belgrade 1995; Ljiljana Bulatović, General Mladic, Beograd – Banja Luka – Doboj 1996; Vladimir N. Cvetković, Strah i poniženje: (jugoslovenski rat i izbeglice u Srbiji: 1991-1997), Beograd 1998; Bogdan Denić, Etnički nacionalizam: tragična smrt Jugoslavije, Beograd 1996; Miloš Vasić, Kamenko Pajić, Deveti (9.) mart 1991, Beograd 1991; Ivan Čolović, Aljoša Mimica (Ur.), Druga Srbija, Beograd 1992; Slavoljub Đukić, Kraj srpske bajke: obnovljeno i novim dagadjajima dopunjeno izdanje s nastavkom price On, Ona i mi, Beograd 1999; Radmila Nakarada (Ur.), Evropa i raspad Jugoslavije, Beograd 1995; Ivan Čolović, Aljoša Mimica (Ur.), Intelektualci i rat, Beograd 1993; Božidar Jakšić, Balkanski paradoksi: ogledi о raspadu Jugoslavije, Beograd 2000; Milenko Jovanović, Srbi bez Krajine: 1994/95, Beograd 1996; Miodrag Jovičić, Kuda ideš, Srbijo?: hronika srpsko-jugoslovenske ustavnosti (1990-1994), Beograd 1995; Jelica Minic (Ur.), Jugoistočna Evropa 2000: pogled iz Srbije, Beograd 1999; Rozita Levi (Ur.), Jugoslavija i svet, Beograd 2000; S. Kovačević, P. Dajić, Hronologija jugoslovenske krize: (1942-1993), Beograd 1994; S. Kovačević, P. Dajić, Hronologija jugoslovenske krize: 1994, Beograd 1995; S. Kovačević, P. Dajić, Hronologija jugoslovenske krize: 1995, Beograd 1996; S. Kovačević, P. Dajić, Hronologija jugoslovenske krize: 1996,1997; Brana Marković, Yugoslav Crisis and the World: chronology of Events: January 1990 – Decembar 1995, Belgrade 1996; Kosta Mihailović, Vasilije Krestić, Memorandum SANU: odgovori na kritike, Beograd 1995; Slobodan Mileusnić, Duhovni genocid 1991-1995: (pregled porušenih, oštećenih i obesvećenih crkava, manastira i drugih crkvenih zdanja na teritoriji bivših jugoslovenskih republika Hrvatske i ВІН), Beograd 1996; Miodrag Mitić, Medjunarodno pravo u jugoslovenskoj krizi, Beograd 1996; Aleksandar Molnar, Osnovna prava čoveka i raspad Jugoslavije, Novi Sad 1994; Odgovor na knjigu Noela Malkolma Kosovo – kratka istorija, Beograd 2000; R. Nakarada, L. Basta-Posavac, S. Samardžić (ur.), Raspad Jugoslavije – produžetak ili kraj agonije: (zbornik), Beograd 1992; Milan Šahović, Hronika medjunarodne izolacije: (1990-1999), Beograd 2000; Laslo Sekelj, Jugoslavija, struktura raspadanja: ogled о uzrocima struktume krize jugoslovenskog društva, Beograd 1990; Predrag Simić, Put u Rambuje: kosovska kriza 1995-2000, Beograd 2000; Nebojša Popov (ur.), Srpska strana rata: trauma i katarza u istorijskom pamćenju, Beograd – Zrenjanin 1996; Svetozar Stojanović, Propast komunizma i razbijanje Jugoslavije, Beograd 1995; Vladan A. Vasilijević, Zločin i odgovornost: ogled о medjunarodnom krivičnom pravu i raspadu Jugoslavije, Beograd 1995; Dušan Vilić, Boško Todorović, Razbijanje Jugoslavije: 1990-1992, Beograd 1995; Ouro Zagorac, Dr Radovan Karadzic: fanatik srpske ideje, Beograd 1996; Mladjan Dinkić (ur.), Završni račun: ekonomske posledice NATO bombardovanja: procena štete i sredstava potrebnih za ekonomsku rekonstrukciju Jugoslavije, Beograd 1999.

3

К наиболее известным и часто цитируемым исследованиям на эту тему относятся: J.B. Allcock, Explaining Yugoslavia, London 2000; N. Arvanites, Geopolitika i Balkan: Novi svetski poredak i organizovani kriminalitet na Kosovu, Beograd 2000; N. Beloff, Yugoslavia: an avoidable war, London 1997; С Bennett, Yugoslavia's Bloody Collapse: Causes, Course and Consequences, London 1995; L. J. Cohen, Broken Bonds: Yugoslavia's Disintegration and Balkan Politics in Transition, Boulder – San Francisko – Oxford 1995; N. Čomski, Novi militaristički humanizam: lekcije Kosova (Перевод: The New Military Humanism), Beograd 2000; С Cviic, Remaking the Balkans, New York 1991; T. Zulch, (Hg.), Die Angst des Dichters vor der Wirklichkeit: 16 Antworten auf Peter Handkes Winterreise nach Serbien, Gottingen 1996; A.N. Dragnich, Yugoslavia's Disintegration and the Struggle for Truth, Boulder – New York 1995; Gen. P.-M. Gallois, The Allah's sun is blinding the Occident, Laussane 1995; M. Glenny, The fall of Yugoslavia: the third Balkan war, London – New York 1992; Nathaniel Harris, The War in Former Yugoslavia, Wayland 1997; M.P. van den Heuvel and J.G. Siccama (eds.), The Disintegration of Yugoslavia, Amsterdam 1997; H. Hofbauer, Balkanski rat: razaranje Jugoslavije 1991-1999 (Перевод книги: Balkankrieg: die Zerstoerung Jugoslawiens), Beograd 2001; Т. Judah, The Serbs -History, Myth – the Destruction of Yugoslavia, London 1997; T. Judah, Kosovo: War and Revenge, New Haven – London 2000; R.D. Kaplan, Balkan Ghosts: A Journey Through History, New York 1993; G. Konrad, Jugoslovenski rat: (i ono što može da usledi): beleške od marta do juna 1999 godine, Beograd 2000; J.R. Lampe, Yugoslavia as History: Twice There Was a Country, Cambridge 1996; N. Malcolm, Bosnia: a short history, Washington – New York 1996; N. Malcolm, Kosovo: a short history, New York 1998; J. Merlino, Les verites Yugoslaves ne sont pas toute bonnes a dire, Paris 1993; S.P. Ramet, Balkan Babel: Politics, Culture, and Religion in Yugoslavia, Boulder 1992; M. Rezun, Europe and War in the Balkans: Toward a New Yugoslav Identity, Westport 1995; A. Sherman, Perfidy in the Balkans – The Rape of Yugoslavia, Athens 1993; L. Silber and A. Little, The Death of Yugoslavia, London 1996; L. Silber, Yugoslavia: death of a nation, New York 1997; D. Stoyanne, Petit Glossarire de la Guerre Civile Yugoslave, Lausanne 1994; P. Goff (ed.), The Kosovo News and Propaganda War, Vienna 1999; R. Thomas, Serbia, Still Europe's Pariah?, London 1996; M. Thompson, Forging War: the Media in Serbia, Croatia and Bosnia-Hercegovina, London 1995; M. Vickers, Between Serb and Albanian: a History of Kosovo, New York 1998; S.L. Woodward, Balkan Tragedy: Chaos and Dissolution after the Cold War, Washington, DC 1995; D.A. Dyker and I. Vejvoda (eds.), Yugoslavia and After: a Study in Fragmentation, Despair and Rebirth, London – New York 1996.

4

Здесь особо хотелось бы отметить следующие работы: Никифоров К.В. Между Кремлем и Республикой Сербской. Боснийский кризис: завершающий этап. М., 1999; Волков В.К. Узловые проблемы новейшей истории стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 2000; Он же. Трагедия Югославии // Новая и новейшая история. 1994. № 4-5. С. 3-32; И особенно работы Е.Ю. Гуськовой: Югославия в огне. М., 1992; Югославский кризис и Россия. М., 1993; Урегулирование на Балканах: от Бриони до Дейтона (мирные планы 1991-1995 гг.). М., 1998; Военные конфликты на территории бывшей Югославии в конце XX в.: Хроника событий. М., 1999; Международные организации и кризис на Балканах: Документы. I-Ill. M., 2000; История югославского кризиса (1990-2000). М., 2001.

5

Здесь особо хотелось бы отметить следующие работы: Никифоров К.В. Между Кремлем и Республикой Сербской. Боснийский кризис: завершающий этап. М., 1999; Волков В.К. Узловые проблемы новейшей истории стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 2000; Он же. Трагедия Югославии // Новая и новейшая история. 1994. № 4-5. С. 3-32; И особенно работы Е.Ю. Гуськовой: Югославия в огне. М., 1992; Югославский кризис и Россия. М., 1993; Урегулирование на Балканах: от Бриони до Дейтона (мирные планы 1991-1995 гг.). М., 1998; Военные конфликты на территории бывшей Югославии в конце XX в.: Хроника событий. М., 1999; Международные организации и кризис на Балканах: Документы. I-Ill. M., 2000; История югославского кризиса (1990-2000). М., 2001.

6

«Ресавски поштоноша» («Ресавский почтальон»). III. № 15, 28.6.1992. С. 3–5.

7

Драголюб (Дража) Михайлович (1893–1946) – офицер Генерального штаба. В 1928–1934 гг. – заместитель начальника и начальник дивизий югославской армии. В 1934 г. – военный атташе в Софии, в 1936-м – в Праге. В 1941 г., вскоре после оккупации Югославии фашистскими войсками, начал формировать отряды четников, развернувшие вооруженную борьбу с нацистами, а затем – с Народно-освободительной армией Югославии. В январе 1942 г. был назначен военным министром югославского эмигрантского правительства в Лондоне. В 1944–1946 гг. скрывался. В 1946 г. был схвачен и казнен по приговору народного суда ФНРЮ как военный преступник. – Прим. переводчика.

8

Анте Павелич (1889–1959) – глава усташей – хорватских фашистов. По образованию и профессии – адвокат. В 1915–1929 гг. – секретарь националистической Хорватской партии права. Организацию усташей основал в Италии в 1929 г. В 1941–1945 гг. – глава «Независимого хорватского государства», созданного в апреле 1941 г. немецкими и итальянскими фашистами. Организатор убийств сотен тысяч жителей Югославии. В 1945 г. бежал из Югославии (скрывался в Австрии, Италии, Аргентине, Испании). В 1945 г. заочно приговорен югославским народным судом к смертной казни. – Прим. переводчика.

9

Драгиша Лапчевич (1864–1939) – деятель сербской социал-демократии, ученый. Один из лидеров Сербской социал-демократической партии. Дважды был депутатом Скупщины, где в период Балканских войн 1912–1913 гг. и Первой мировой войны выступал с антивоенными заявлениями. В 1919 г. вступил в компартию Югославии, в декабре 1920 г. вышел из нее.

В 1921 г. – один из организаторов реформистской Социалистической партии Югославии. В 1922 г. отошел от политической деятельности. Автор многих работ по этнографии, истории хозяйства и рабочего движения Сербии (в том числе книги «История социализма в Сербии», 1922). – Прим. переводчика.

10

Герб Сербии: в красном поле серебряный двуглавый орел с золотыми лапами, клювом и языком, на груди орла – щит. Поле щита разделено серебряным крестом на четыре части, в каждой из которых расположена серебряная фигура (формой напоминающая кресало). – Прим. переводчика.

11

Карагеоргиевичи – в XIX в. княжеская, а в 1903–1918 гг. королевская династия в Сербии, затем в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (1918–1929) и Югославии (1929–1945; фактически до 1941 г.). Основатель – Георгий Черный Петрович (Карагеоргий), руководитель Первого сербского восстания против турок (1804–1813). – Прим. переводчика.

12

Обреновичи – княжеская (1815–1842, 1858–1882), затем королевская (1882–1903) династия в Сербии; основатель – Милош Обренович, участник Первого сербского восстания. – Прим. переводчика.

13

Петровичи (Негоши) – династия в Черногории в 1697–1918 гг. Ее первые представители были митрополитами, объединявшими духовную и светскую власти. Основатель династии – Данило Петрович Негош (правил в 1697–1735 гг.) активизировал борьбу с Турцией и установил политические отношения с Россией (1711). Наиболее яркий представитель – Петр II Петрович Негош (1830–1851), не только государственный деятель, но и поэт, автор таких известных произведений, как «Горный венец», «Луч микрокосма», «Самозванец Степан Малый». – Прим. переводчика.

14

После Адрианопольского перемирия в местечке Сан-Стефано, расположенном в 12 километрах от турецкой столицы, 19 февраля 1878 г. по старому стилю русскими дипломатами Н.П. Игнатьевым и А.И. Нелидовым был подписан Сан-Стефанский прелиминарный договор России с Турцией по итогам русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Согласно этому документу создавалось большое независимое болгарское государство – «Великая Болгария» простиравшееся от Черного до Эгейского моря, в его состав были включены как северная часть страны, так и южные области (Восточная Румелия и Македония). При этом турецкие войска лишались права оставаться в пределах Болгарии. Турция признавала полную независимость Румынии, Черногории и Сербии. Ее также обязывали предоставить самоуправление Боснии и Герцеговине и провести широкие реформы в других оставшихся под властью турецкого государства славянских областях. Для сербов Сан-Стефанский мирный договор стал жгучим разочарованием. В состав Великой Болгарии помимо Македонии должны были войти области Старой Сербии со скоплянским санджаком, а также частично дебарским, призренским и нишским. Кроме того, болгарам отходили Пирот и Вране, речь шла даже о Нише. Таким образом, помимо независимости Сербия получила немного, лишь небольшое расширение границ в направлении Нового Пазара и Митровицы. Договор вызвал противодействие западных держав, в особенности Великобритании и Австро-Венгрии, и был на Берлинском конгрессе 1878 г. заменен многосторонним договором, значительно менее выгодным для России и Болгарии. – Прим. переводчика.

15

Начало Первого сербского восстания против турок (1804–1813), во время которого был освобожден Белградский пашалык и еще шесть нахий из соседних областей. – Прим. переводчика.

16

Согласно Адрианопольскому мирному договору между Турцией и Россией (1829), Порта возвращала Сербии шесть нахий, освобожденных во время Первого сербского восстания, и предоставляла полную автономию. Условия этого договора были подтверждены султанским хаттишерифом, определившим автономию Сербии как вассального княжества во главе с Милошем Обреновичем в качестве наследного князя. – Прим. переводчика.

17

Энвер Ходжа (1908–1985) – лидер Народной Республики Албания (НРА). В июне 1960 г. албанская делегация на международной встрече представителей коммунистических и рабочих партий в Бухаресте выступила с осуждением примирительной политики СССР в отношении Запада. Затем Э. Ходжа выступил на международном Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве в ноябре 1960–го с резким осуждением политики Хрущева. Раскол между коммунистами Албании и СССР произошел на XXII съезде КПСС в октябре 1961 г., когда Хрущев предал гласности суть противоречий между обеими странами, а в декабре были разорваны дипломатические отношения Албании и СССР. – Прим. переводчика.

18

1876–1878 гг. – сербско-черногорско-турецкие войны, объявленные Сербией и Черногорией, которые требовали от Османской империи передачи Боснии и Герцеговины под свое управление. В феврале 1878 г. Сербия заключила мир с Турцией на условиях довоенного положения. С началом русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Сербия и Черногория вновь открывают военные действия; 1885 г. – война между Сербией и Болгарией, в которой сербы потерпели поражение; 1908–1911 гг. – боснийский кризис после аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины; 1912–1913 гг. – Балканские войны (I Балканская война Болгарии, Греции, Сербии и Черногории против Османской империи; II Балканская война Сербии, Греции, Румынии, Черногории против Болгарии); 1914–1918 гг. – после убийства в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда Гаврилой Принципом, членом подпольной организации «Млада Босния», Австро-Венгрия объявила войну Сербии, ставшую началом Первой мировой войны; 1918 г. – всеобщая забастовка, восстание матросов в Которе, массовое дезертирство из австро-венгерской армии. 1 декабря 1918 г. после освобождения территории Сербии и Черногории от австро-венгерских войск провозглашено образование единого Королевства сербов, хорватов и словенцев. – Прим. переводчика.

19

Имеются в виду события в ходе распада СФРЮ. Военный конфликт со Словенией в 1991 г., предшествовавший ее выходу из состава Югославии (Триглав – горный массив и одноименная вершина в Словении), война с Хорватией в 1991 г., в Боснии и Герцеговине в 1992–1995 гг. (р. Дрина – река на западе Сербии на границе с Боснией, правый приток р. Савы). – Прим. переводчика.

20

Текст написан в 1995 году. Опубликовано: Nebojš a Popov (ur.), Srpska strana rata: Trauma i katarza u istorijskom pamćenju, Beograd, 2002 (II izdanje), 255–281.

21

«Мировое сообщество» – термин, означающий совокупность всех субъектов международных отношений. Слово «сообщество» подразумевает наличие неких общих ценностей в группах, называемых «обществом». Сейчас обычно имеют в виду организованное мировое сообщество, в пределах которого отдельные государства и другие субъекты действуют не анархично и самостоятельно, а посредством форумов для совместных консультаций и принятия решений (в основном международных организаций). Между тем у нас появилась тенденция отмежевания, а подчас и антагонизма мирового сообщества от собственной страны и народа. Об этом свидетельствуют высказываемые вслух предложения о выходе Сербии и СР Югославии из состава организаций мирового сообщества, например из состава ООН. Характерны в этом отношении такие формулировки, как «так называемое мировое сообщество», а также предсказания распада Объединенных Наций.

22

27 апреля 1992 г. на торжественном заседании скупщины СФРЮ, Народной скупщины Республики Сербия и скупщины Республики Черногория народные представители этих двух республик заявили о преемственности государственного, международного, правового и политического статуса СФРЮ в новом совместном государстве – Союзной Республике Югославии (СРЮ). – Прим. переводчика.

23

В преамбуле Конституции Республики Сербии есть ссылки на «государственно-созидательные традиции» сербского народа. Насколько мне известно, это единственная конституция, в которой употреблено такое понятие.

24

Анте Маркович – последний премьер-министр государства СФРЮ. – Прим. переводчика.

25

В течение 1991 г. по инициативе МИД СФРЮ Югославию посетили делегации Совета Европы (генеральный секретарь и председатель Европарламента) и Европейского союза. До этого такие визиты происходили значительно чаще, и считалось, что в скором времени Югославия войдет в Совет Европы.

26

Достаточно такой иллюстрации: МИД прилагало усилия, чтобы в июне 1989 г. председатель Президиума СФРЮ получил приглашение президента Франции на торжественную церемонию по случаю празднования двухсотлетия Великой Французской революции. Сербское руководство сочло, что «навязывание» приезда Дрновшека (Янез Дрновшек в 1989 году был избран представителем Словении в Президиуме Федеративной Югославии. – Прим. переводчика) «ниже достоинства» государства, а член Президиума от Сербии Борисав Йович чуть ли не требовал к ответу председателя Президиума и союзного министра иностранных дел. Его комментарий стоит процитировать: «Слободан Милошевич был прав, когда в Новом Саде сказал, что мы войдем в Европу, но с гордо поднятой головой, а не как лакеи. И ему было кому это говорить». Профессиональные дипломаты, конечно, знают, как трудно представительствам малых государств добиться приглашения для своего начальства на важные торжественные мероприятия.

27

Успех СИВ во многом зависел от поддержки из-за рубежа. Ее отсутствие, вероятно, объясняется тем, что внимание западной общественности больше занимали итоги многопартийных выборов в республиках, в которых результат Союза реформаторских сил оказался неблестящим. Популярность Марковича, достигшая апогея в 1990 г. (79% поддержки по всей Югославии, 93 – в Боснии и Герцеговине, 89 – в Воеводине, 89 – в Македонии, 83 – в Хорватии, 81 – в Сербии, 59 – в Словении, 42% – в Косове и Метохии), стала сомнительной ввиду итогов выборов и твердой позиции старых и новых руководителей Сербии, Хорватии и Словении, возражавших против сохранения Югославии на условиях, содержащихся в программе Марковича. Так же как и Горбачева, Анте Марковича клеймили как предателя, даже заявляли, что он спровоцировал волнения в Югославии (Илия Петрович и Будимир Кошутич в специальной программе ТВ Сербии).

28

В последнее время главным кандидатом на эту роль стала «Трехсторонняя комиссия». См.: Novi svetski poredak i politika odbrane Savezne Republike Jugoslavije, 1993. В этом авторитетном и дорогом официальном издании один из авторов (подполковник Светозар Радишич) даже рассматривает международный заговор против сербской истории (141).

29

9 марта 1991 г. в Белграде состоялись массовые демонстрации протеста в ответ на запрет митинга оппозиции в центре города. Более десяти часов продолжалось сражение вооруженных отрядов милиции с демонстрантами, а вечером на улицы столицы были вызваны танки для устрашения народа. – Прим. переводчика.

30

Председатель СИВ только шесть месяцев спустя узнал о тайном визите члена своего правительства, генерала Кадиевича, к его советскому коллеге генералу Язову и тогда же (18.09.1991 г.) безрезультатно призывал Кадиевича подать в отставку. Еще в ноябре 1989 г. сербское руководство считало генерала Кадиевича лучшей кандидатурой на пост председателя СИВ.

31

Особое внимание следует уделить ошибочным представлениям о современной русской интеллигенции и политиках как о (в большинстве своем) крайне консервативных, традиционалистски настроенных, несовременных приверженцах православия, славянофилах. Вероятно, формированию такого мнения благоприятствовали не только частые визиты персон подобного склада в Югославию, но и манера вещания всех СМИ из России.

32

В интервью, опубликованном 3 декабря 1990 г. после выборов во всех республиках, кроме Сербии, на которых коммунисты проиграли, Кадиевич отстаивал «единую и социалистическую Югославию».

33

Милош Чеслав (Milosz Czeslaw) – выдающийся польский писатель, поэт и переводчик. Лауреат Нобелевской премии. Родился 30 июня 1911 г. близ Вильно, изучал право в Виленском университете. В 1930 г. опубликовал первые стихотворения; был инициатором создания литературной группы «Жагары», членов которой впоследствии стали называть «катастрофистами» за их мрачные пророчества. После войны Милош занимал должность советника по культуре в польских посольствах в США и во Франции. В 1951 г. по политическим мотивам отказался вернуться на родину. В 1953 г. завоевал международное признание сочинением «Порабощенный разум» (Zniewolony umysl), в котором показал положение интеллигенции и литераторов при тоталитарном режиме. Милош ввел в диссидентский лексикон такие понятия, как «пилюли Мурти-Бинг» и «кетман». Пилюли Мурти-Бинг – это химический путь восприятия «Новой Веры», так Милош называл «реальный социализм» советского розлива. – Прим. переводчика.

34

Версия позднейших правых союзников этой группы борцов против «нового мирового порядка» удивительно похожа: они считали, что сербский народ «аутентичен» и вследствие этого не поддается ложным чарам демократии, рынка и «финансового капитала». Ему противостоит союз США, контролирующих ООН и СБСЕ, Европейского сообщества, в котором доминирует Германия, Турции, как вассала Штатов и вождя исламского мира, и реваншистских соседних государств, как, например, Австрия и Венгрия (Dragoš Kalajić, в: Novi svetski poredak I politika odbrane Savezne Republike Jugoslavije, 106 и далее).

35

Решение приняли союзный министр обороны Велько Кадиевич, министр внутренних дел Петар Грачанин и председатель Президиума и его член от Сербии Борисав Йович. По словам Йовича, «как правило, Велько излагает подобные соображения мне, по понятным причинам он не хочет ставить в известность Президиум». Такую же позицию относительно функционеров федерации занимал и генерал Кадиевич.

36

Можно даже сказать, что в Сербии требовалась националистическая пропаганда, так как в отличие от интеллектуальной элиты в народе национализм не был развит. Националистическая идея получила большее распространение в эмигрантской среде, поскольку национализм уже был распространен в сербской диаспоре. (Этим комментарием я обязан Весне Петрович.)

37

Об этом убедительно свидетельствует введение на радио и телевидении Сербии спутниковой программы на сербском языке. Специалисты считали этот шаг дорогостоящим и неудачным, думая, что его цель – воздействие на зарубежную общественность. В реальности же оказалось, что так называемая тарелка, а также новоявленные и из Югославии финансируемые сербские общества, как, например, «Сви Срби света» («Сербы всего мира»), должны были стать мощным рычагом воздействия на сербов, живущих за пределами страны, для их мобилизации на поддержку программы сербского руководства. С учетом правой, по преимуществу четнической и лётичевской (Димитрие Лётич – бывший министр юстиции, лидер профашистской организации «Збор». – Прим. переводчика) ориентации ядра сербской политической эмиграции, а также того, что сербско-югославское руководство не собиралось менять свой коммунистический имидж, эта акция была поистине феноменом пропаганды.

38

Кроме избранных, как, например, одна итальянская журналистка и корреспондент агентства «Рейтерс» (гражданин Югославии), якобы видевших сорок один труп убитых сербских детей в Борово Населе. Эту информацию впоследствии опровергли и ЮНА, и британское агентство, что в конечном итоге должно было сделать и ТВ Сербии, уделившее большое внимание двум вышеуказанным журналистам.

39

См. The Violent Dissolution of Yugoslavia. Truth and Deceit 1991–1994. One Hundred Irrefutable Facts. Эта работа начинается с воспроизведения карты великой Сербии, якобы утвержденной тайным Лондонским договором 1915 г. с Италией, согласно которому силы Антанты пообещали последней австро-венгерские территории в качестве вознаграждения за участие в военных действиях на стороне Тройственного союза. В границах той Сербии находился Сплит. Неизвестно, насколько достоверны эти данные, однако для общественности США это факт возмутительный, если учесть, что в конце Первой мировой войны президент Вильсон боролся против тайной дипломатии.

40

По части идеи сохранения социализма некоторые черты впоследствии проявились во внутренней политике СРЮ и Республики Сербии.

41

Имеется в виду намерение проживавших в Косово сербов и черногорцев провести митинг в Любляне, чтобы довести до сведения общественности Словении положение в крае. Руководство Словении заявило о нежелательности этой акции и готовности предотвратить ее силой. После этого инцидента отношения Сербии и Словении резко испортились. – Прим. переводчика. Сербская национальная интеллигенция раньше пользовалась своим влиянием на Милошевича и его окружение, внушая им мысль отказаться от идеи Югославии и в интересах сербов признать, что такого государства больше не существует.

42

В специальной терминологии международных отношений понятие «национальный интерес» распространяется на нацию не как этнос, а как государство.

43

Отсюда и требование к государственной администрации и прессе использовать термин «бывшая Югославия».

44

Стипе Месич (род. в 1934 г.) – последний президент СФРЮ (ушел в отставку 5 декабря 1991 г.). В 60-е гг. сделал политическую карьеру, став председателем хорватского парламента. Был одним из самых ярых противников Ф.Туджмана. В 2000 г. избран Президентом Хорватии. – Прим. переводчика.

45

Президент Черногории этот план одобрил, что привело к кризису межправительственных отношений Сербии и Черногории.

46

Есть предположение, что отказ сербской делегации принять проект Каррингтона последовал именно из-за этих пунктов, так как они относились и к Сербии – их могли интерпретировать в пользу косовских албанцев. Однако это предположение не находит подтверждения в воспоминаниях Б. Йовича. Согласно ему неприемлемость проекта заключалась в том, что он «разваливает Югославию, рассеивает сербский народ по множеству государств, бросает на произвол судьбы сербов в Хорватии и т. д.» Насколько можно судить, те же самые доводы приводила и сербская делегация во главе с академиком Костой Михайловичем, присутствовавшая на конференции по Югославии в Гааге и Брюсселе. Больше всего их покоробила терминология, употреблявшаяся на заседаниях, – из нее можно было заключить, что республики уже стали субъектами международного права и что предлагается только один вариант, вариант создания суверенных независимых республик.

47

См. прим. 21. После запрета митинга в Любляне правительство Сербии обратилось к гражданам своей республики с призывом прекратить любые экономические связи со Словенией. – Прим. переводчика.

48

Практически все без исключения понимали права человека как коллективные права собственной нации, прежде всего право на самоопределение, что должно было заложить основы самостоятельного государства, которое, в свою очередь, станет гарантом индивидуальных прав – более широких для большинства и ограниченных для национальных меньшинств.

49

Сербский режим контролировал четырех из восьми членов Президиума: представителей Сербии, Черногории, Воеводины и Косова. Эта четверка (так называемый полупрезидиум) утверждала, что может самостоятельно принимать решения, но они получили бы явное преимущество, если бы число членов федерации сократилось до шести.

50

В романе Т. Манна «Доктор Фаустус» описываются карнавальные празднества в Мюнхене, во время которых праздничное настроение нарушалось «приступами паники и боязливой ярости, например, по поводу нелепого слуха, будто отравили водопровод, или мнимой поимки в толпе сербского шпиона».

51

Влияние франкфуртской ежедневной газеты можно сравнить с сербской «Политикой», которую так умело использовали вожди «антибюрократической революции». Как «Политика» в Сербии, так и «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» в Германии за пределами Баварии стали синонимами «новостей».

52

Речь идет о выборах 1990 г.

53

Согласно структуре избирательной системы в Сербии коммунисты получили 77,6% депутатских мандатов, в Черногории же только 66%.

54

Зная об экономических и стратегических затруднениях Сербии, из этих же соображений от нее отвернулись и не настроенные националистически руководители Македонии и Боснии и Герцеговины, к которым позднее примкнуло и руководство Черногории.

55

Например, юридическая аргументация в «Меморандуме № 1», согласно которому «СФРЮ находится в процессе распада», в «Меморандуме № 2», что сербское население Боснии и Герцеговины не имеет права на самоопределение, и в «Меморандуме № 3» о государственных границах. «Процесс распада» не является юридическим термином: правовая терминология обозначает лишь наличие или отсутствие чего-либо, на основании правовых критериев нельзя утверждать процессуальность. Медики, а не юристы констатируют, при смерти человек или нет. Поэтому в меморандумах для обозначения приоритетных направлений могли бы использоваться несколько иные аргументы.

56

Открытая поддержка руководством Республики Сербии и СПС (Социалистическая Партия Сербии) путча против Горбачева никак не могла быть на руку сербам.

57

Санкция является штрафом, а Устав предусматривает меры, принуждающие адресата прекратить действовать непозволительным образом, то есть ЮНА и СР Югославия должны были прекратить свои действия в Боснии и Герцеговине. Резолюцией 752 от 15 мая 1992 г. Совет Безопасности потребовал, чтобы «те подразделения Югославской народной армии и элементы хорватской армии, которые находятся в настоящее время в Боснии и Герцеговине, были либо выведены, либо переданы под юрисдикцию правительства Боснии и Герцеговины». Констатируя, что ЮНА не подчинилась, 30 мая Совет принял резолюцию под номером 757 (1992) о мерах против СРЮ. То обстоятельство, что Совет не счел нужным применение мер против Хорватии, хотя и в дальнейшем предъявлялись требования вывода «элементов» ее армии, вполне наглядно иллюстрирует позицию по отношению к сербской стороне и роли СРЮ.

58

Видовданский сабор (28 июня – 5 июля 1992 г.) – съезд сербской оппозиции перед зданием Народной скупщины. Оппозиционеры потребовали отставки Слободана Милошевича. К ним примкнул кронпринц Александр Карагеоргиевич, впервые посетивший Сербию. – Прим. переводчика.

59

Республика Сербская – государственное образование сербов на территории Боснии и Герцеговины. Не путать с Республикой Сербией, частью СР Югославии. – Прим. переводчика.

60

Неожиданное подтверждение этому можно найти в истории рассмотрения вопроса о правопреемственности в отчете вышеупомянутой официальной экспертной комиссии Республики Сербии, присутствовавшей на мирной конференции по Югославии. Согласно их заключению от 22 июля 1992 г. непризнание правопреемственности СФРЮ – СРЮ таит в себе различного рода опасности, в том числе и конституционно-правовые и политические перемены в СР Югославии, прежде всего в Сербии, новые выборы в целях перестановки правящих партий. Трактовка, что в случае установления правопреемственности необходимо проведение новых выборов, необоснованна. Однако эксперты намекали на условия Декларации ЕС, согласно которым государство должно быть демократическим и проводить свободные выборы. Конституция СРЮ и Республики Сербии провозглашает свободу выбора, эксперты же представляли правительство, пришедшее к власти по результатам первых многопартийных выборов в Сербии в декабре 1990 г., которые называли демократическими и на которых правящая партия получила абсолютное большинство. Следовательно, с правовой точки зрения оснований для опасения не было, однако от страха перед специальной войной со стороны «иноземного фактора» и его внутренних оппозиционных агентов угроза казалась вполне реальной.

61

Был найден предлог, чтобы направить Совету Безопасности это предложение без посредничества постоянного представителя СФРЮ при ООН в Нью-Йорке Дарко Шиловича из-за недоверия к нему как к хорвату по происхождению.

62

Полное название: «Международный трибунал для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права, совершенные на территории бывшей Югославии с 1991 года». Трибунал учрежден резолюцией Совета Безопасности № 827 от 25 мая 1993 г.

63

Судя по реакции общественности в Сербии и Хорватии на каждое обвинение, выдвигаемое против какого-либо серба либо хорвата, население этих стран придерживалось иного мнения.

64

Как правило, разочарование тем горше, чем сильнее питаемая иллюзия. Например, в последнее время в Австрии все чаще критикуется хорватский режим.

65

В этом смысле характерно одно заявление лорда Оуэна. На вопрос, что он думает о Милошевиче после выборов 1992 г. и смещения Панича, лорд Оуэн ответил, что при посещении Белграда он и Сайрус Вэнс (бывший представитель ООН) всегда встречались с Милошевичем, даже когда он не пользовался особой популярностью среди избирателей. Потому что еще тогда, по словам лорда Оуэна, было видно, что Милошевич харизматическая и сильная личность, возможно, самая значительная фигура во всем регионе. Ожидать от Милошевича помощи мирному процессу в декабре месяце казалось нереальным, поскольку это сыграло бы на руку правительству Милана Панича, однако от него надо было добиться содействия в принуждении боснийских сербов принять мирный план.

66

Нова српска политичка мисао (Новая сербская политическая мысль).VI (1999), № 1–2. С. 57–77. Статья поступила в редакцию 23.12.1999. Данный очерк политической антропологии представляет собой переработанный отрывок крупного исследования, написанного на английском языке.

67

Причинная цепочка на этом не заканчивается. Самого Брубейкера на написание статьи вдохновили «опасные постулаты (pernicious postulates) общественной мысли» Чарльза Тилли, а именно ограниченность наследия «интеллектуального инструментария» XIX в. для понимания перемен в обществе.

68

Брубейкера прежде всего интересовали клишированные, модные и теоретически бесплодные исследования национализма как обобщенной теоретической проблемы, которые не терпят как свежих размышлений, так и политической акции, но которые суть результат непреднамеренных ошибок в рассуждениях и недостаточной осведомленности о фактической стороне. Также Брубейкер рассматривает только научные теории, в то время как данная работа исследует нарративные теории, создающие «истину дня», причем неважно, будет ли это газетное сообщение, политический дискурс, чистая или прикладная наука. В данном эссе помимо непреднамеренных заблуждений будут упоминаться и некоторые мифы, возникшие не случайно, а представляющие собой намеренное извращение фактов как средство осуществления определенных политических целей.

69

В общей культурно-детерминистской гипотезе в различных соотношениях комбинируются элементы теории о паровом котле, теории о социальной онтологии групп и наций и манихейского подхода, о которых говорит Брубейкер, с добавлением желаемого определяющего момента (как в данном случае идеи об экзотическом балканско-ориенталистском агрессоре и двусоставная модель конфликта в Югославии) с соответствующей заменой определений.

Различные примеры балканизации Балкан успешно анализирует Мария Тодорова.

70

Задруга – многопоколенное патриархальное домохозяйство, включавшее до 5–6 и более семейных пар (по определению болгарской исследовательницы М. Тодоровой). – Прим. переводчика.

71

Это предположение включает в себя элементы теории о паровом котле и возвращении подавленного, о которых писал Брубейкер.

72

В данном случае совпадают и термины, которыми именуются ошибочные представления, и их содержание.

73

И вновь данная теория перекликается с заблуждениями, которые критикует Брубейкер.

74

Двусоставная конфликтная модель объединяет ключевые тезисы, которые критикует Брубейкер: тезис о паровом котле, о возвращении подавленного, о социальной онтологии групп и наций и манихейский подход к национализму.

75

Эта упрощенная схема не претендует на исчерпывающее объяснение распада Югославии, равно как и не пытается морально осудить сербских, хорватских, боснийско-мусульманских и албанских участников драматических событий за учиненные ими бесчинства; она пытается привнести лепту в понимание контекста, в рамках которого совершение подобных преступлений стало возможным. Каждого преступника необходимо предавать суду за его преступления, но это работа судей. Ученому, занимающемуся общественными науками, надлежит вникнуть в суть поступков людей, будь они злодеи, святые или обычные граждане. Вычленение и изъятие из трактовки мифов и заблуждений не оправдывает виновных, но позволяет непредвзято рассуждать как о самой ситуации, так и о ее участниках (в противном случае будет иметь силу распространенная практика манипулирования коллективной виной как сербов, так и других народов).

76

Разумеется, трагедия Югославии начинается не с косовской проблемы, а с окончательного провала политических и особенно экономических реформ, случившегося в 1980-х гг. Впрочем, политическое возвышение Милошевича, которого считают главным виновником трагического финала, неотделимо от этой проблемы. «Косовский узел» в крайне обостренной форме затронул вопрос федерального устройства Югославии, вызвавший колоссальный всплеск эмоций и, к сожалению, оказавшийся неразрешимым. Отсутствие политической воли решить эту проблему путем консенсуса и выбор унилатеральных решений, вероятно, являются важнейшими среди огромного множества факторов, приведших к распаду Югославии. Потребность в легитимизации подобных проблематичных решений внутри собственных сред сделала войну возможным, а для некоторых политических деятелей даже желательным выходом. Наиболее разумное введение в лабиринты «балканской трагедии» преложила Сьюзен Вудворд. Велько Вуячич сравнил развитие национализма в России и Сербии.

77

Легалистские рамки рассмотрения составляют следующие тезисы: а) республиканский суверенитет обладает превосходством перед требованиями региональной автономии; б) федеральный суверенитет обладает превосходством перед правом республик на самоопределение; в) регион, население или республика государства, признанного мировым сообществом, не может отделиться без согласия на то всех единиц, входящих в состав государства (принцип нелегальности унилатеральной сецессии); г) сербы в Хорватии должны считаться конститутивным народом, а не национальным меньшинством. В случае унилатеральной сецессии они имеют право остаться в составе федерации, если они того пожелают; д) в случае унилатеральной сецессии внутренние границы федерации считаются нелегальными; е) в случае унилатеральной сецессии остальные субъекты федерации являются ее легальными преемниками. Упоминание легалистского аспекта риторики сербской политической элиты не является попыткой загладить ее манипулятив-ные стратегии, имевшие место в период конфликта в бывшей Югославии. Напротив, здесь утверждается, что именно существование реальных аспектов того или иного политического конфликта становится фактором, делающим манипуляцию возможной и политически выгодной. Также следует иметь в виду тот факт, что подобным образом рассуждали не только сторонники режима, но и его ярые противники.

78

Точнее было бы сказать, что речь идет о подходе, в рамках которого принципы используются селективно в целях легитимизации интересов: во-первых, отказ от идеи сохранения интегральности СФРЮ последовал в критический момент одновременно с признанием права на самоопределение, далее, право на интегральность новоявленных государств отстаивалось с применением военной силы, и в конце концов в результате применения этого же средства прекратила свое существование СФРЮ во имя защиты прав человека.

79

Текст написан в 1995 году. Публикуется по: Д. Стоjановиђ, «Трауматични круг српске опозициjу», Nebojš a Popov (ur.), Srpska strana rata: Trauma i katarza u istorijskom pamćenju, Beograd, 2002 (II izdanje), 67–98.

80

К упомянутым критериям, например, относятся контроль государства над экономикой и однопартийность.

81

Например, свой вариант революции, «собственный» путь в социализм, независимая позиция Югославии в международных отношениях, пролетарское самоуправление, децентрализация политической системы, открытость государственных границ, экономические связи с миром.

82

«Черная рука» – тайная националистическая офицерская организация. – Прим. переводчика.

83

В обстановке национальной борьбы и социальных противоречий в скупщине 19 июня 1928 г. было совершено преступление, великосербский националист смертельно ранил Степана Радича, лидера хорватской крестьянской партии (ХКП), застрелил его соратников: племянника Павле Радича, депутатов И. Пернара и Д. Басаричека. Убийство руководителей этой партии вызвало политический кризис, развитие которого привело в конечном счете к государственному перевороту, совершенному королем Александром 6 января 1929 г. В стране была отменена конституция, распущены все политические партии и установлена военно-монархическая диктатура. – Прим. переводчика.

84

Под культурными моделями я подразумеваю в самом широком смысле понимаемые образцы, в целом определяющие отношения в обществе – от системы ценностей до политических отношений. Они исторически возникают из ряда факторов, обусловленных политическим, экономическим, общественным и культурным развитием определенной среды. Время от времени стечение обстоятельств сказывается на формировании доминантной культурной модели, которая как явление медленно текущее влияет на события, политическую жизнь и действия людей, то есть на «короткое историческое время». В этом слиянии длящегося процесса и кратковременного по меркам исторического времени события история сопрягается с современностью (Ф. Бродель). О культурных моделях как основе политических отношений см. у Ги Эрме (Guy Hermet).

85

Сербское движение обновления (СДО) – выделилось из Сербского народного обновления (СНО), ранее общество «Савва», руководителями которого были Мирко Йович, Воислав Шешель и Вук Драшкович. СНО распалось на три фракции, самой крупной из которых было СДО. По уставу СДО 1994 года председатель партии обладал широкими полномочиями: он устанавливал штрафы, назначал генерального секретаря, определял компетенцию сопредседателей, его голос являлся решающим, если в Президиуме голоса разделяются. – Прим. переводчика.

86

Леон Койен – профессор философского факультета Белградского университета. – Прим. переводчика.

87

Демократическая партия (ДП) – одна из первых оппозиционных партий, весьма популярная в стране. Руководителем до января 1994 г. был профессор социологии Д. Мичунович. Поражение на первых многопартийных выборах 1990 г. показало слабость демократов, их отрыв от социальной базы. После первого кризиса в партии из нее выделилось радикальное крыло – Сербская радикальная партия. Через год произошло новое разделение ДП – создание одним из лидеров ДП В. Коштуницей Демократической партии Сербии. Разногласия возникли перед выборами 1992 г. по поводу вхождения партии в объединенную оппозицию – ДЕПОС. На выборах 1992 г. ДП получила лишь 7 мест. 1993 г. – год кризиса, партия теряла авторитет, уходили убежденные члены. Чтобы преодолеть кризис, партия в январе 1994 г. пошла на смену руководства: место проф. Д. Мичуновича занял более молодой З. Джинджич. Демократическая партия Сербии (ДПС) была создана весной 1992 г. Воиславом Коштуницей, ушедшим из руководства Демократической партии из-за разногласий по вопросу единства оппозиционного движения и по национальному вопросу. ДПС определяла свою позицию как правоцентристскую. – Прим. переводчика.

88

Социалистическая партия Сербии (СПС) – появилась в 1990 г. в результате слияния Союза коммунистов Сербии (СКС) и Союза социалистического рабочего народа Сербии (ССРНС). – Прим. переводчика.

89

Любомир Симович – родился в 1935 г. в Ужице (Сербия). Поэт, переводчик, драматург, член Сербской академии наук и искусств, лауреат национальных литературных премий. – Прим. переводчика.

90

Демократски покрет Србиjе (ДЕПОС) – Демократическое движение Сербии (см. также прим. 8). – Прим. переводчика.

91

Милан Комненич – министр информации Югославии. – Прим. переводчика.

92

Матия Бечкович – родился в 1939 г. в Воеводине. Окончил философский факультет в Белграде. Крупнейший современный поэт, возродивший в сербской поэзии эпическое начало. Певец «черногорского характера». Изначально занимал непримиримую позицию по отношению к режиму Тито, из-за чего долгое время находился в «политической резервации». М. Бечкович является лауреатом национальных литературных премий, академиком Сербской Академии наук и искусств, его поэзия переведена на многие иностранные языки. – Прим. переводчика

93

Гойко Джого – родился в 1940 г. в Герцеговине. Поэт, эссеист, публицист. За книгу «Шерстистые времена» был осужден режимом Тито на два года тюрьмы. – Прим. переводчика.

94

Ядовно – концентрационный лагерь, куда в 1941 г. усташи доставляли своих жертв и жестоко с ними расправлялись. Находился на плоскогорье горного массива Велебит. Узники, в большинстве своем сербы, сначала попадали в тюрьму в Госпиче, а затем их распределяли по лагерям. В 5 км от Ядовно находилась пропасть (яма), куда усташи бросали заключенных. Считается, что в яме близ Ядовно было уничтожено около 35 000 человек. – Прим. переводчика.

95

Проект национальной программы Демократической партии, 1990 г.

96

Из чернового варианта программы СПО, 1990.

97

В программе есть и следующее: «Очевидно, что сербскому народу больше нечего жертвовать во имя идеала югославского единства, и он не желает продолжать фатальное самобичевание».

98

Сербская радикальная партия – когда в мае 1990 г. распалось Сербское движение обновления, отделившаяся фракция некоторое время существовала под названием Сербское четническое движение (СЧД), основателем и лидером ее был самый молодой доктор юридических наук титовской Югославии Воислав Шешель. Затем с частью краевых и региональных комитетов Народной радикальной партии (НРП), самым многочисленным из которых был крагуевацкий комитет, Шешель организовал Сербскую радикальную партию (СРП), принявшую участие в бойкотированных выборах 1992 г. в федеральный парламент и получившую 1 200 000 голосов избирателей. – Прим. переводчика.

99

Ясеновац – концентрационный лагерь, основанный усташами летом 1941 г. по образцу нацистских лагерей смерти. В нем проводилось систематическое уничтожение узников, хотя перед общественностью усташи отрицали этот факт. В Ясеновацкий лагерь с 1941 по 1945 г. заключали сербов и хорватов-антифашистов, затем евреев и цыган. В начале 1945 г. усташи ликвидировали лагерь, заметая следы своих преступлений. – Прим. переводчика.

100

Так как ДЕПОС – обширная коалиция, у него нет своей программы. Поэтому исследуются только заявления его вождей.

101

Первый съезд ДЕПОС.

102

Мича Попович – известный сербский художник. – Прим. переводчика.

103

Пале – небольшой город в Боснии, вблизи Сараева. Столица боснийских сербов. – Прим. переводчика.

104

Милан Бабич возглавлял непризнанное государство хорватских сербов (Республику Сербскую Крайну), которое было образовано после распада единой Югославии в 1991 г. – Прим. переводчика.

105

Србиянац – серб из Сербии южнее Дуная. – Прим. переводчика.