Инна Витальская
Город призраков

1

Ладожское озеро – живое. Оно дышит страшным весенним штормом. Маленькая моторка дрожит под ударами светлых прозрачных волн и порывистого ветра. Полоска берега осталась далеко позади, а впереди – только безграничный простор. О том, удастся ли вернуться, лучше не думать.

Волны слишком высокие, лодка иногда целиком выскакивает из воды, и тогда двигатель завывает на высокой ноте. Если мотор здесь заглохнет, то снова завестись будет невозможно – его моментально зальет.

Сообщение о бедствии получили два часа назад. Яхта мини-класса «Лилия», на которой вчера Серега Котьков, инструктор по парусному спорту турбазы, ушел в свой первый в этом году выход, села на камни. Серега приблизительно сориентировался на местности, передал сообщение по мобильному телефону и почему-то отключился.

Что там произошло – неизвестно. Серега, опытный человек, собирался выскочить на открытую воду, походить часа два-три – ничего плохого в двух милях[1] от базы с ним произойти не могло. Теперь же оказывается, что он потерпел крушение чуть не посередине Ладожского озера, вдали от берегов. Самое страшное, что с ним ушла Женя, и если с ней что-нибудь случилось…

Когда «Лилия» не вернулась вчера к ночи, никто особо не обеспокоился. Да и не было еще никого на базе, кроме тех, кто приехал сюда пораньше, – ремонтировать яхты после зимы. Тоник, который собирался этим летом работать на турбазе, как раз закончил профилактику мотора, закрепил его на транце «казанки» с гордой надписью «Спасатель» на борту и тоже решил открыть сезон. Он прокатился в свое удовольствие, немного поискал заблудшую яхту вблизи берегов, но был вынужден бросить это дело. Стемнело, разыгравшийся шторм не позволял выйти в открытую Ладогу не то что на моторке, но даже на более крупном судне. Потом и вовсе пошел снег, плотный ледяной ветер кидал в лицо крупные хлопья, видимость была нулевая. Рассудили, что скорее всего Серега и Женя причалили где-нибудь и застряли, не рискнув выйти обратно в такую погоду. То что мобильной связи с ними нет – ерунда, здесь ее почти нигде нет. Да и как искать в полной темноте?

Но они не пришли и утром. Правда, ситуация с погодой почти не изменилась. Потом снег прекратился, облака разогнало, и часов с двенадцати Тоник на лодке кружил неподалеку от турбазы, просматривая окрестности. Никаких следов «Лилии» обнаружить не удалось. Насквозь промерзнув, Антон вернулся для дозаправки. И тут – сообщение от Сереги.

Тоник спокойно сказал:

– Он на каких-то скалах, строго к востоку отсюда. Разбился, придурок. Звоните в МЧС, а я поеду на моторке.

Он подошел к окну и окинул взглядом залив, на берегу которого расположилась база. Даже здесь на берег накатывались волны, кое-где увенчанные белыми барашками. Тонику показалось, что за утро ветер немного стих, волнение – тоже: нормальная погода для спасательной операции. Он примерно понял, где искать «Лилию». Если, конечно, ее еще никуда не унесло.

– Счастливо, – обернулся он к остальным.

– Иди, – задумчиво произнес начальник базы. – Только возьми с собой кого-нибудь, мало ли что… Если спасатели не успеют до темноты, они могут отложить поиски до завтра. А ты постарайся быстро.

– Быстро? – ехидно переспросил Тоник. – «Лилия» села где-то, где берег едва виден!

Он поглядел на часы. Полпятого. У него времени часов до девяти, потом стемнеет… Он снова глянул за окно. Ветер тоненько свистел в вантах, трепетали флажки на парусниках, только сегодня спущенных на воду. Барограф, стоящий в углу у двери, нарисовал почти вертикальную кривую: давление падало, и довольно резко, плохой признак. Спасатели из МЧС, возможно, вообще никуда не полетят в такую погоду, хотя кто их знает. Он взял куртку и вышел за дверь.

Надо бы кого-нибудь взять с собой, начальник прав. Тоник оглянулся: кроме него тут человек шесть, и вроде бы все они заняты делами. Сейчас конец апреля, рано; да и не знает он никого, кроме Женьки и Сереги, – но они на «Лилии». Тоник неторопливо заправил бак в лодке, на всякий случай загрузил запасную канистру бензина. К кому бы обратиться?

Недавно их с Женькой постоянно видели вместе. Ходили всюду вдвоем, держась за руки. Тогда они и прозвища свои получили – Джина и Тоник. Джин с тоником… Теперь все кончилось. Но если Серега допустит, чтобы с ней действительно что-нибудь случилось…

Как страшно об этом думать. Он еще раз бросил взгляд по сторонам, отвязал лодку и отошел от пирса. Уж лучше он один пойдет, чем будет лезть к кому-то с просьбами. Здесь, у самого берега, дюралевую моторку покачивало на мелкой волне. Там, за косой, отделявшей пристань турбазы от остального залива, волна намного крупнее, но все же действительно спокойнее, чем утром. Тоник был уверен, что справится с нею. Дернул стартер – двигатель уверенно заработал. Лодка обогнула мол и ушла, домики турбазы почти сразу пропали из виду. Вот и началась для него работа на новом месте.

Солнце висело еще довольно высоко, но с запада поднимались плотные тучи, грозившие его закрыть. К ночи, возможно, опять снег пойдет. До этого хорошо бы успеть вернуться, а то и его начнут искать.

Тем временем Тоник вышел из залива, берега отодвинулись далеко назад, вокруг открылось беспокойное Ладожское озеро, впереди – только вода и тучи. Тоник ловил себя на том, что больше смотрит на картушку компаса,[2] чем по сторонам. Взгляду не за что зацепиться. Никаких скал или островов, и никаких признаков «Лилии». Наверное, ему предстоит идти долго….

Через несколько часов солнце село, погрузилось в черные тучи, будто в преисподнюю. Сразу стало серо, сумрачно, угрюмо. Ветер дул ровно и постоянно, но он сильно похолодал, отошел к северу и ощутимо сносил лодку с курса. Направление волны тоже изменилось, она приходила откуда-то с северо-востока, более высокая и плавная, чем раньше. Эта волна неприятно подкатывала сбоку, поднимая «казанку» с борта на борт, и приходилось постоянно выруливать ей навстречу, чтобы не перевернуться. В такую погоду не то что моторки – некоторые катера предпочитают не выходить никуда даже по необходимости.

Потом сумерки превратились в темноту. Луны почему-то не было, и темнота казалась абсолютной. Тоник зажег ходовые огни, они тускло светились во мраке: красный – слева, зеленый – справа. Красивым зеленоватым светом засияла картушка компаса, впереди по волнам шарил белый луч прожектора. Капитан «Лилии», если он действительно ушел на восток, заметит его издалека. Но сам Тоник пока что никого вокруг не видел. Огромное пустое пространство. Небо затянуло, и похоже, что сегодня действительно все повторится: снег, метель, шторм. Только теперь Антон будет не на берегу, а посреди Ладожского озера, вдали от земли. Но где-то там Женька и Серега. Им намного хуже, чем ему. Поворачивать обратно Тоник не собирался. По крайней мере все знают, где его искать. И связь работает.

…А вчера утром Серега был счастлив. Он бы не смог передать словами своих чувств, но они читались на его физиономии…

Необыкновенно ранняя в этом году пришла весна, ясная, солнечная, ветреная. Рано растаяла и вскрылась Ладога, и долго носились по волнам крупные желтовато-голубые льдины, пока не превратились в крошево и не растворились в обжигающе-холодной воде. Только у берегов еще оставались ноздреватые куски, да и те по ночам разбивал прибой. Затяжные шторма в это время года – редкость, но они, расчистив воду, позволили раньше обычного открыть парусный сезон.

Над головой Сереги хлопает, поднимаясь, грот, трепещет на ветру недобранный стаксель. День начался, как сказка. Теперь оставалось оттолкнуться ногой от пирса, увалиться, курсом бейдевинд уйти на восток. «Лилия» – первая этой весной!

Рядом сидит любимая девушка. Когда-то она была девушкой Антона. Серега знал Женьку с детства, с первого класса робко ухаживал за ней, но добился только того, что она стала его считать кем-то вроде лучшего друга. А Тоник, едва появившись, легко покорил ее сердце. И это при том, что парнем он был молчаливым и не наглым. Как-то само собой возникло между ними чувство. Они всюду появлялись вместе, их прозвали «Джин-Тоником», а Серега только тихо завидовал. Но потом все встало на свои места: безбашенный Антон, работавший спасателем и не способный прожить без приключений, слишком часто исчезал, уезжая в какие-то рискованные командировки. Женя ждала его, нервничала, жаловалась Сереге, становившемуся в такие дни ласковым и терпеливым, и сама не заметила, что уже привязалась к своему внимательному другу… Она очень устала от постоянного тревожного ожидания. Может быть, именно поэтому однажды решила остаться с Серегой…

Тоник вернулся в марте, какой-то сам не свой. Отстраненный, непонятный. Удивительно спокойно воспринял известие о том, что Женька решила уйти к Сереге, – она даже слегка обиделась. А Серега лишь обрадовался, что все так легко прошло.

Потом Антон то ли бросил прежнюю работу, то ли ушел в длительный отпуск и приехал на эту вот турбазу. Сергей не понял из Женькиных объяснений: она сюда пригласила Тоника поработать или он ее пригласил. И она же договорилась, чтобы Сергей держал здесь свою яхту. Теперь им втроем предстоит вместе провести все лето – и это тревожит Серегу. Он видел, какими глазами смотрит Джина на своего Тоника.

Сезон на турбазе толком не начался: почти все яхты – на берегу; а те что нуждаются в серьезном ремонте – в эллинге. Моторные лодки и катера лежат на кильблоках под брезентом, без двигателей и с прикованными веслами. Деревья словно в зеленой дымке, с набухшими почками, а мощеные дорожки засыпаны прошлогодней листвой. Пустые пирсы собраны вместе и подогнаны к берегу.

К единственному бону съехал задом страхолюдный джип с прицепом. Два веселых мужика аккуратно спустили на воду красивый белый катер. Он закачался на волне, а один из его хозяев, запрыгивая на борт, зачерпнул в сапог ледяной воды.

Рядом с пирсом – спасательная лодка. В ней сидит Антон и с интересом наблюдает за выгрузкой катера. Лучше бы его здесь не было, потому что Женька притихла и уставилась на него странно: как будто бы сравнивает их… и не в пользу Сергея.

Ничего, сейчас он ее поразит. Серега отвязал швартов и добрал грот. Яхта отошла от пирса, едва не задев его бортом.

Тоник, заметив «Лилию», видимо, вспомнил, что он теперь – рулевой спасательного катера, и сквозь шум ветра и прибоя крикнул:

– Не вздумай выходить из залива! Штормовое передали.

– Да ладно, я тут, рядом погуляю, никуда не пойду, – ответил Сергей. – И вообще это моя частная посудина. Не переживай.

Подумал, что он – сам хозяин своей яхты и своей жизни, пойдет, куда захочет. Затем и существует спасательный катер, чтобы, если что, вытащить его из неприятностей. Но тут вмешалась Женька:

– Штормовое? Может, здесь, у пирса, посидим?

– В смысле? – усмехнулся Сергей.

– Ну не пойдем никуда. Побудем в яхте. Не стоит с Ладогой шутить…

– Да не бойся ты! – Он начинал раздражаться. – Выйдем на полчасика, смотри, какая спокойная погода!

Погоду никак нельзя было назвать спокойной: ветер свистел в снастях – значит, не меньше шести баллов. Оттуда, где кончается залив, шли высокие крутые волны с гребнями, покрытыми полосками белой пены. Небо по-прежнему оставалось безоблачным, но выглядело по-зимнему холодным, безжалостным, исчезла из него недавняя весенняя ласковость.

Сергей взял себя в руки. Теперь он просил, а не настаивал:

– Женечка! Ну, пожалуйста! Ты же знаешь, целых полгода тоски, я так соскучился… мы недалеко, а?!

Кто-то окликнул Тоника из административного здания. Он бросил последний взгляд на «Лилию» и нехотя покинул пирс. Серега миновал край мола, лег на курс. Под штормовыми парусами они резво полетели к выходу из залива.

Двое мужичков отвели свой белый катер к пирсу, пришвартовали. Посмотрели на него любовно: стоит, красавец, покачивается, поблескивает на солнце. Потом вернулись к машине. Один сел в джип рядом с водителем, другой стоял и глядел на «минитонник». У него было неспокойно на душе. Яхта стремительно удалялась, сильно кренясь на правый борт.

– Может, скажем Антону, что они идут в открытую Ладогу? – с сомнением спросил он у приятеля.

– Он, по-моему, видел, – ответил второй из джипа. – И потом, нормальная погода, доходчивая такая. Сейчас этот «мореман» убедится, что ему не по зубам, и прибежит назад…

Он договаривал уже за закрытой дверцей. Джип медленно тронулся с места, потащив за собой пустой прицеп, выехал на дорожку и тяжело пополз к воротам турбазы.

Ближе к выходу из залива ветер действительно очень «доходчиво» обрушился на Серегу и его яхту. К крутым волнам было никак не приспособиться, и по палубе постоянно прокатывались потоки воды. Одним из них смыло надежно, казалось бы, привязанный футшток. Серега только беспомощно посмотрел ему вслед: крутить поворот и выполнять маневр «спасение утопающего» сейчас казалось почти невозможным. Да еще в одиночку: Женька не спортсменка, она – пассажир, в крайнем случае – кок. Вон, даже носу из каюты не кажет.

– Жень, давай сюда, красота такая! – восторженно заорал Серега, едва удерживая рвущийся румпель. Он промок с ног до головы, даже прорезиненный костюм не спасал. Вода оказалась обжигающей, невозможно холодной. На палубе образовалось что-то вроде наледи. Серега сидел на мокрой брезентовой подушечке. Руки в теплых перчатках сначала покраснели, потом посинели. Лицо почти ничего не чувствовало. Нужно было замотать его шарфом, но кто подержит руль?

– Женя, подержи руль! – воззвал он снова.

Девушка приоткрыла дверцу каюты. Как ее там, внизу, не укачивает? Опасливо выглянула, щурясь от яркого солнца и его отблесков на воде. Подсвеченные солнцем волны были изумрудно-зелеными, полупрозрачными, сизовато-синими внизу, у основания, словно приоткрывавшего безумную глубину. Кругом – только эти волны да наполненное плотным холодным, почти зимним ветром пространство. Они очень быстро вышли из залива и оказались довольно далеко от турбазы.

– Пойдем домой? – предложила Женя, оглянувшись по сторонам.

– Что, страшно?

– Страшно, – призналась она. Подумав, добавила: – Но действительно очень красиво.

– Тогда давай еще походим? Налей нам выпить, что ли. Загляни в мой пакет, увидишь там много интересного!

Серега хорошо подготовился к выходу. Женя нырнула вниз и скоро появилась с двумя кружками и бутылкой мартини. Щедро плеснула в обе емкости.

– За открытие сезона! – провозгласил Серега. – Мы все-таки первые!

Все получалось именно так, как он хотел. От спиртного стало намного теплее, а когда бутылка кончилась, Женю перестал мучить глупый страх, она тоже развеселилась. Еще бы: они ушли не позавтракав, только выпили кофе, а теперь, не закусывая, уговорили бутылку мартини! Уже гораздо уверенней девушка спустилась в каюту за второй бутылкой. Заодно нашла кое-какую еду, очень кстати.

Кокпит яхты по-прежнему захлестывали волны, парус был добран немного сильнее, чем требовал ветер, и потому яхту все время опасно кренило. Но Серега не давал ей лечь на воду. Ему нравилось идти на грани фола, он наслаждался опасностью, тем более что повеселевшая Женька перестала вскрикивать от ужаса. Так они и летели на восток, почти навстречу ветру. Солнце светило тоже навстречу, золотило пенные гребни. Потом сползло вправо, оказалось за спиной… Когда оно свалилось к самому горизонту, вода приобрела красивый кроваво-стальной оттенок. Она непрозрачно блестела, как жидкий металл. А солнце быстро село за немыслимо далекий теперь берег.

Потом на них неожиданно упали синие сумерки, и Серега пришел в себя. Ладожское озеро, не освещенное солнцем, выглядело совсем по-зимнему – мрачным, серым, холодным. От горизонта со всех сторон наползали темно-сизые тучи.

– Поворачиваем, – тревожно скомандовал капитан. Он вдруг вспомнил, что вышли с турбазы они едва ли в полдень, а сейчас часов восемь… – Посмотри там, на мобильнике, сколько времени, – попросил он Женьку.

Девушка нырнула в каюту, потом появилась в дверях, растерянная.

– Холодно же… Сел мобильник.

Обычно они клали телефоны и документы на полку над капитанским столиком с картами, навигационными приборами и радио. Тут было самое надежное место, всегда сухое, и упасть отсюда ничего не могло. Но Сергей забыл, что сейчас не июль, и даже не относительно теплый май. Температура весь день была ниже десяти градусов. Согревшись спиртным, они не учли, что потеплело только у них внутри, а снаружи остался прежний холод. Сергей легкомысленно снял телефон, висевший на тонком шнуре на шее: «Вот, положи на полку, а то я весь мокрый, угроблю трубу…»

– Чей сел: твой или мой?

– Твой, конечно.

Женька тоже мокрая. Куртка напиталась водой, как губка… Под взглядом Сереги она торопливо потянула свой телефон из нагрудного кармана. Непонимающе уставилась на погасший экран.

– И мой – тоже…

Ее трубка, скорее всего, умерла надолго.

– Ладно, какая разница, – сказал Серега без прежней веселости. – Ну не узнаем, сколько времени. Раз темнеет, значит, не меньше восьми. Дома будем часов в одиннадцать: нам ведь мешала встречная волна, а сейчас она будет попутной. И пойдем мы теперь в бакштаг, это – самый быстрый курс.

Почти полная темнота вокруг. Со всеми предосторожностями он совершил поворот. Нос яхты послушно покатился влево, парус перешел на левый борт. Серега все травил шкот, пока не лег на курс. Сразу перестал так сильно чувствоваться ветер, и стало значительно теплее. Очень вовремя, потому что они опять начали сильно мерзнуть, а Женька зашмыгала носом. Появилось ощущение, что лодка действительно движется намного быстрее, хотя и без кренов. Волны, свинцово поблескивая из глубины, догоняли ее, подкатывали под корму, иногда сравниваясь с бортами, а то и свободно проникая в кокпит, обгоняли, уносились вперед. Но это были очень непредсказуемые волны, и Серега судорожно дергал рулем, пытаясь держаться на курсе. Он боялся, что из-за раскачивания яхта непроизвольно совершит поворот фордевинд:[5] парус перебросит с борта на борт, гик пролетит над головой со скоростью пушечного ядра, а последствия могут быть самые печальные. Не такие страшные, как на больших яхтах, но все же… Надо было привязать гик к леерным стойкам,[6] пока не поздно.

– Можешь руль подержать? – спросил он у Женьки.

Она с ужасом посмотрела на мотающуюся лодку, больше подчинявшуюся волнам, чем рулю. Сергей понял, что девушке не справиться. Он поменял решение.

– Тогда так. Сейчас возьмешь шкертик[7]… ну, вон ту веревку. Проползешь – только, пожалуйста, очень аккуратно! – до гика и привяжешь его к леерам. К столбикам… все ясно?

Женя взяла шкертик, на который ей указывал Сергей, и решительно шагнула на палубу.

– Осторожно! Там скользко, лед сплошной, улетишь сейчас…

Предупреждение запоздало.

Очередная волна подняла яхту и вдруг – с грохотом ударила ее обо что-то там, внизу! Серега двумя руками схватился за руль, его бросило вперед, он упал в кокпит на колени, грудью ударился о сиденье, приложившись об него же и подбородком. Несколько секунд не мог вздохнуть, а когда ему это, наконец, удалось – первым делом попытался выровнять руль. Он увидел, как парус с бешеной скоростью перекинуло у него над головой. Хлопнув, белый дакроновый треугольник перелетел на другой галс, и вся лодка ощутимо дрогнула, принимая удар. Следующая волна подхватила накренившийся, неуправляемый «минитонник» и швырнула его вверх. На этот раз Серега был готов, но такого сокрушительного удара все-таки не ожидал… Внизу что-то отвратительно затрещало, яхта тяжело осела на правый борт. Вокруг по-прежнему бушевали волны, опять объявился ледяной ветер, но яхта оставалась неподвижной, лишь чуть-чуть дрожала под ударами волн. Сели на скалу, понял Сергей. Ветер рвал оставшийся без управления грот, а капитан пытался дотянуться до убежавшего шкота – но бесполезно! Стаксель с пушечным грохотом хлопал где-то впереди – не до него сейчас. Парень едва приподнялся, пытаясь найти глазами Женьку. Он еще надеялся, что ее швырнуло обратно, в каюту, но последнее, что он помнил, это как Женя уже стоит одной ногой на скользкой, обледенелой палубе, чуть придерживаясь за ручку над рубкой. Если ее не выкинуло за борт при первом ударе, то сшибло гиком, когда перелетел парус.

С трудом поднявшись, Сергей понял, что корпус яхты хотя бы обрел устойчивость. Он схватил фонарик, на коленях выполз на палубу и глянул вниз.

Женю он увидел сразу. Девушка неподвижно лежала между двумя выпирающими из воды острыми зубцами, и каждая волна могла, сняв ее оттуда, унести навсегда. Женька была без сознания, вода вокруг нее окрашивалась черным – видимо, кровью. Серега спрыгнул на камень, схватил девушку на руки. Волны норовили сбить его с ног, вырвать из рук бесчувственное тело. Он с трудом поднял Женю до уровня борта и осторожно вкатил под леера. Оглянулся по сторонам.

Фантасмагорический пейзаж. Кругом – только смутно различимые белые барашки на вершинах высоких волн, и ничего, кроме бесконечного пространства. На юго-западе еле проглядывается бледное пятно света – там находится невидимый отсюда Приозерск. А здесь – нелепо торчащие из воды острия высокой скалы. Сергей сделал несколько нерешительных шагов. Довольно обширная скалистая мель, отчасти скрытая водой. Очередная волна все-таки повалила его на камни, Серега медленно поднялся, почти не чувствуя боли и холода. Ему показалось, что он знает эту мель: в спокойную погоду она видна издалека, а сейчас пьяный зарвавшийся капитан маленькой яхты ничего не заметил. Не увидел он и буя, обозначающего эту банку: вон он, буй, черно-желтый и тоже почти невидимый в сгустившихся сумерках. Огонь на нем почему-то не горит – это хотя бы частично оправдывает Сергея в собственных глазах.

Ледяной ветер и волны, захлестывающие почти по пояс, заставили вспомнить о том, что сейчас только апрель. Подтянувшись на одеревеневших, непослушных от холода руках, Серега попытался выбраться на яхту, и это удалось ему с огромным трудом. Два зубца – вот они, задержали беспомощное тело Женьки, потерявшей сознание. А на других двух зубцах сидит всем корпусом «Лилия». И сидит, похоже, крепко. Посреди безбрежного простора, по которому сейчас еще никто не ходит…

2

Двигатель работал ровно, прожектор освещал темные волны впереди, и они непрозрачно вспыхивали, отражая желтоватый электрический свет. Тонику казалось, что он слишком забирает влево, пытаясь выруливать против волн, и движется севернее, чем надо. Уже глубокая ночь, и возвращаться, не сделав всего, что сейчас в его силах, нет смысла, он слишком далеко забрался. Тоник с трудом удерживался на курсе и думал о Женьке. «Лилия» пропала более суток назад. Они там, наверное, сходят с ума от одиночества и холода. Им страшно, потому что помощь может не успеть. Они проклинают все на свете, потому что сами во всем виноваты.

«Казанка» не резала волну, она поднималась на высокие гребни, а потом обрушивалась вниз, рискуя быть залитой сверху или перевернуться. Зато ярко сияет прожектор, и Серега, если он где-то в этих местах, увидит помощь издалека…

Сергей действительно увидел освещенную огнями лодку задолго до того, как услышал. Даже принял поначалу за галлюцинацию: моргнет – и нет никакой лодки, а потом всмотрится – снова есть. Он уже вторую ночь сидел здесь, в кокпите, закутавшись во все, что удалось найти на яхте: в какие-то тряпки, куртки, в старое Женькино пальто. Самой Женьке оно не понадобится: ее тело лежит в каюте, наверняка уже окоченевшее.

Серега положил ее туда, вытащив из воды. Сначала попытался согреть, привести в чувство, но она по-прежнему оставалась без сознания, дышала еле слышно, а пульс был неровным, неглубоким. Иногда Сергею казалось, что она уже умерла. И нечем было греть ее, мокрую, обледеневшую: это же первый выход, они не загрузили в яхту ни одеял, ни теплых вещей, ни даже запасных парусов – слишком торопились уйти, боялись, что остановят.

Сначала он сидел с девушкой в каюте, в полной темноте. Закрыл дверь, чтобы удерживалось хоть какое-то тепло от дыхания. Снаружи по иллюминаторам били хлопья мокрого снега, наглухо залепляя их. Свет не зажигался, а радио и вовсе оказалось в воде. Но до утра не представлялось возможным что-либо сделать или хотя бы оценить масштабы повреждений.

В середине ночи Серега чиркнул спичкой и увидел, что вода, неподвижно стоящая в каюте, покрылась тонкой корочкой льда. Женя… Женя по-прежнему лежала рядом с ним, бледная, с белыми губами. И не дышала. А сверху похоронно завывал страшный ладожский ветер…

Вот тогда Сергей выбрался из каюты в кокпит и забился в угол. Его била крупная дрожь. Его мучил ужас смерти и полного одиночества. Он истерически плакал, вопил в снежную темноту, ругался – пока не понял, что в этом нет никакого смысла…

Мартини они выпили днем, но водки на яхте было много. Он зубами открыл первую бутылку и проглотил почти половину. Перехватило дыхание, безвкусная поначалу жидкость вдруг обожгла горло. Он закашлялся, выругался. На всякий случай вернулся в каюту и забрал оба мобильных телефона. Сел на палубу, пристально глядя в мертвые экраны. Попытался включить. Но одеревеневшие пальцы не слушались, и один телефон Серега тут же уронил. Аппарат упал в воду. Булькнул, ударился об камни. Наверняка развалился. По лицу Сергея снова потекли слезы. Он судорожно сжал оставшийся телефон – свою «Нокию» – и сполз в кокпит. Засунул его за пазуху, к телу, – вдруг удастся хоть немного отогреть. В который раз за сегодняшнюю ночь закрыл люк – тщательно, аккуратно, так, чтобы не видеть любимую девушку. Им же собственноручно убитую… Закутался в куртки, поискал свою бутылку, но не нашел и открыл новую. Ветра здесь почти не было. Сергей постарался сползти как можно ниже. Он пил и пил, пока не закружилась голова; хмельная активность сменилась хмельным же отчаянием, а потом Серегу начало рвать…

Он немного пришел в себя, когда встало солнце. Мозги почти не соображали, вода и небо прыгали перед глазами, но страха больше не было. Ближе к концу дня отупевший от спиртного Сергей вспомнил про телефон и вынул его из-под свитера. Крепко схватил трубку неуверенными руками, понимая, что это его последняя надежда. Нажал на кнопку наверху панели. Аппарат долго никак не реагировал на его усилия, но когда Серега уже собирался его тоже выкинуть, экран вспыхнул синим и загорелись буквы: «введите пин-код».

Он сразу протрезвел. Боялся даже дышать, потому что прекрасно знал: старый аппарат со слабым аккумулятором может снова «умереть» в любой момент. От напряжения у Сергея отшибло память, и он никак не мог вспомнить чертов пин-код. Почему-то вспомнился код Женькиного телефона, но не своего. Потом вроде бы сообразил. Дрожащими пальцами набрал четыре цифры, каждую секунду ожидая, что сейчас экран погаснет. Он дышал на трубку, прятал за пазухой, а сам изводился от того, что даже не знал, есть ли тут хоть какая-то связь.

Наконец на экране появилась заставка. Связи почти не было, она то исчезала, то появлялась на грани срыва. Звонить нельзя – телефон этого просто не выдержит, вряд ли он хотя бы соединится с абонентом. Надо послать сообщение Тонику! Он больше всех заинтересован вытащить отсюда Женьку! Он же еще не знает… Серега набрал текст: «Яхта „Лилия" села на камни к востоку, берег едва вижу, погибаем, срочно ждем помощи!» – и отправил.

Через минуту пришел ответ. Мобильник разразился веселым писком и вибрацией. Сергей судорожно ткнул в клавиши – но не успел! Телефон мигнул и выключился. Надо было сразу убрать звук, запоздало сообразил он, снова пытаясь оживить аппарат. Но… ничего.

Сергей бился с ним до темноты: грел его своим дыханием, снова засовывал за пазуху, вынимал аккумулятор – но все впустую. В лучшем случае экран зажигался и тут же гас.

Водки осталось полбутылки здесь и еще бутылка – в каюте. Но там Женька… Ничего. Скоро он станет таким же, как она: молчаливым, холодным, красивым. И не будет иметь значения тот факт, что он, выйдя на «Лилии» пьяным, в шторм, весной, погубил их обоих. Их похоронят вместе, если найдут. Могут и не успеть найти. Вон, как стонет яхта под ударами волн, того и гляди развалится…

Он допил водку из открытой бутылки и теперь равнодушно наблюдал за тем, как набирает силу ночная непогода. Отчетливо увидел мазнувший по волнам луч прожектора. Но не поверил себе, решил, что это явление сродни зеленым чертям, и вдруг задумался, пьян ли он. Пьян, наверное, если в одиночку выпил столько водки, ничем не закусывая. Но мысли в голове четкие, ясные, спиртное не помогает ни забыться, ни согреться. Холод – злейший его враг – пробрался через все влажные тряпки, куртки, даже снятый с Женьки свитер, которыми укутался Сергей. Холод постепенно завладевает им, ветер промораживает насквозь, до костей, до последней жилочки. Руки посинели, пальцами не взяться ни за что. Бутылку он зажал коленями, временами наклоняясь к горлышку. Убеждался, что водки больше нет – и сразу забывал об этом. Вон зато какие симпатичные огоньки то пропадают, то вновь появляются у горизонта. Разве на трезвую голову он бы увидел такие огоньки?!

А ветер-то как воет в промороженных снастях. Страшный, печальный звук, который Сергей не хотел бы слышать больше никогда. И яхта тяжело стонет, покачиваясь на камне, на котором сидит всем корпусом. От этих стонов, как будто издаваемых живым существом, становится по-настоящему страшно. Сергей не сводит взгляда с огоньков – они больше не исчезают, они явно приближаются! Он зашевелился, задрожал, с третьей попытки сумел подняться на ноги. Но сколько еще их будет видно – час, два? А потом – не пройдут ли они мимо, исчезнув с другой стороны горизонта?! Сергей поскользнулся и сел на перекошенную палубу, не сводя глаз с огней.

– Я здесь, – попытался он произнести, но голос не послушался. Только беззвучное сипение вырвалось из горла. Серега попытался прокашляться и понял, что не может сказать ни слова. Ерунда, простыл, но как дать знать этому кораблю, что он тут, живой, ждет помощи?!

Ракетница! Снова вскочив, Серега скинул с себя куртки, взялся за дверь в каюту, но тут же упал на колени: пока сидел, ноги и руки окончательно заледенели, настолько, что он их не ощущал. Он дополз до входа в каюту и попытался отковырять примерзшую за день крышку. Ничего не получалось. Скорее, скорее, а то это судно, его единственный шанс, пройдет мимо! Со всего размаху Сергей ударил в люк обеими ногами – и вынес дверцу! Кубарем скатился вниз, в могильную черноту. Ему не нужен свет, он хорошо помнит, где лежат ракетница и патроны. На той полке, где обычно болтаются мобильники. Ее-то он точно взял, потому что вчера проходил техосмотр, никто бы его без ракетницы не выпустил…

Воды в яхте за день стало больше. Настолько, что Серега ступил в нее, едва достиг нижней ступеньки. Труп, видимо, уже в воде. Хотя нет, яхту так перекосило, что одна сторона много выше другой, и Женя лежит как раз на высокой. Он добрался до полки, нащупал все необходимое, с трудом взял окоченевшими пальцами и сжал крепко, как только мог. Выбрался наружу. Теперь сомнения не было: огоньки – не плод его больного воображения, они на самом деле существуют! Он обязательно должен привлечь внимание этих людей! Серега долго засовывал патрон, никак не мог справиться, а тут еще его пробила адская дрожь, от движения стало еще холоднее, хотя казалось, что это невозможно. Наконец он поднял руку и выстрелил в небо. Красная ракета ушла в высоту, зависла там, расцвела красивым ярким цветком и стала медленно опускаться. Она падала все ниже, а Сергей смотрел на нее и думал, что сейчас этот прекрасный цветок поглотит холодная глубина. Увидели ли ракету на корабле? Или еще одну запустить?

Усиливающаяся волна все так же била в корпус яхты, но Сереге показалось, что звук как-то изменился. Яхта перестала вздрагивать, понял он, теперь она странно покачивалась. Это значит, что она наверняка сместилась и, может быть, готова сняться с камня. Он занервничал, забегал от носа к корме, нетерпеливо посматривая на огни неизвестного судна. Оно явно шло сюда, на сигнал «SOS», поданный красной ракетой, но вот успеет ли? Сергею вдруг показалось, что именно сейчас его разбитая лодка сдвинется с места и неминуемо потонет. Она лежит не на киле, на правом борту, киль свободно уходит в воду около камня – там сразу глубоко. Пробоина расположена слишком низко, «Лилию» не откренить так, чтобы она оказалась над водой. Да и чем откренивать? Он – один, его веса не хватит. Значит – гибель? Сейчас, когда помощь уже видна?! Он сжал руки в молитвенном жесте. Боженька, сделай так, чтобы меня спасли! Клянусь, я брошу пить, я буду вести примерный образ жизни, только пусть меня спасут!!! Ему послышалось, что сквозь грохот волны донесся шум мотора. Значит, помощь совсем близко. Значит, они могут успеть…

Тоник сбавил ход и шел теперь медленно и осторожно. Ему совсем не хотелось самому налететь на неизвестную банку. Вспыхнувшая в небе красная ракета указала дорогу, и он точно вышел на нужное место. Оставалось найти судно в полной темноте.

Вторая красная ракета взметнулась в каких-то двадцати метрах от «казанки». Есть! В бледном свете прожектора Тоник увидел перекошенную, странно застывшую посреди безбрежного пространства «Лилию» с печально обвисшим на гике парусом. По палубе метался обезумевший Серега и открывал рот – наверное, что-то кричал, но сорвал голос. У Тоника похолодело внутри: где Женя? Он еще сбавил обороты и подошел с подветренной стороны. Сергей застыл у лееров, умоляюще хрипя что-то неразборчивое.

– За бортом у тебя никого нет? – спросил Тоник для проформы. Он отметил, что Сергей выглядит как-то странно, очень уж неадекватно – но кто же будет нормально выглядеть после такого приключения?

Сергей молча помотал головой. Он ослабел и сел прямо на палубу. Надо же, к нему успели… сразу же невероятно захотелось спать.

Лодка осторожно подошла к яхте, параллельно, с той стороны, где было глубоко. Тоник положил кранцы, пришвартовался и с удивлением отметил, что Серега уже буквально висит на своем борту, пытаясь спрыгнуть в «казанку».

– А где Женя?!

– Погибла она, – торопливо прошептал Серега, не глядя ему в глаза. – Умерла.

Вот оно, самое страшное… Тоник отогнал наваливающийся ужас:

– Так где она?!

– В каюте, – Сергей, наконец, мешком свалился в лодку, дополз до кресла справа от Тоника, но не смог на него взобраться. Замер, спрятавшись от ветра за лобовым стеклом. Воспаленные глаза его горели странным лихорадочным огнем. – Слушай, давай ее здесь оставим? Смотри – Ладога вокруг, она ее погубила, и она станет ее могилой…

Теперь и Тонику в завывании ветра послышался погребальный звон. Нет, это в ушах звенит… странная, ни на что не похожая пустота.

Сергей бормочет что-то заплетающимся языком. От него несет спиртом и перегаром, его глаза закатываются. Но он будет жить… Схватив его за ворот, Тоник изо всех сил врезал Сереге по физиономии! И еще раз. Башка парня безвольно моталась. Бессилие, безнадега, полная темнота впереди…

Он выпустил мокрый Серегин воротник из побелевших пальцев. Капитан «Лилии» лежал на стланях «казанки», мертвецки пьяный. Вряд ли он даже понял, за что его бьют. Ничего, завтра поймет.

– Пошел назад, – скомандовал ему Антон. – Ее надо забрать.

– Я туда не полезу! – невнятно пробормотал Сергей, пуская кровавые слюни. – Пропади оно все на фиг…

– Полезешь, сволочь! – Он ударил парня ногой, но тот даже не вздрогнул. Серега выключался на глазах. Расслабился, почувствовав себя в безопасности, и теперь стремительно терял сознание.

Тонику очень не хотелось оставлять его в своей лодке. Парень не в себе, непонятно, что с ним происходит, а если спятил от страха? Отвяжет катер – и до свидания. Потом еще сдохнет от белой горячки. Тоник сам виноват – никого с собой не взял. Но бросать Женю посреди моря тоже нельзя. Вдруг она убита?!

– Ты пойдешь туда со мной.

Серега не ответил. Он уже спал, неудобно свернувшись на стланях, скорчившись между двумя креслами. За одно из них он цеплялся мертвой хваткой. Тоник понял, что скорее убьет его, чем сможет разбудить. Подумал с ненавистью: «Лучше бы ты сам вывалился за борт». Вдруг страшно захотелось взять этого полумертвого человека и зашвырнуть назад, на «Лилию». Уехать отсюда немедленно – а потом сказать, что не нашел их…

Тяжелым ботинком Тоник наступил на руку, вцепившуюся в сиденье. Но рука словно окоченела. Не отцепить его. И не поднять вместе с креслом. Чтоб ты сдох…

Тоник взял фонарь и молча полез на яхту. Прошел по скользкой палубе, чем-то заляпанной, обмерзшей, спустился в кокпит. Здесь было полно воды, болтались какие-то тряпки, намокшие и обледеневшие, валялись пустые бутылки. Ясно, что Серега пил сутки, к смерти готовился, урод. Дверь в каюту почему-то оказалась выбита. Тоник нервно оглянулся на катер, но псих неподвижно лежал на своем месте, по-прежнему цепляясь за кресло, и пока что не пытался даже шевельнуться. Антон отвернулся и, включив фонарь, посветил в недра каюты.

Здесь высоко стояла прозрачная холодная вода, кое-где покрытая тонким ледком. В воде плавали какие-то предметы, кавардак в каюте был не меньше, чем на палубе. Яхту сильно перекосило, и потому с одной стороны вода доходила до иллюминаторов, тогда как с другой даже лежанка оставалась сухой. На ней находился труп.

Ноги подкосились, Тоник тяжело опустился на ступеньку. Фонарь выхватил из тьмы белое лицо девушки, и он зажмурился. Жуткое, ни с чем не сравнимое чувство бессилия: ведь можно было избежать страшной Женькиной смерти, можно было просто запретить «Лилии» выход – и все! Только не факт, что Серега подчинился бы, «Лилия» – его частная собственность… была.

Снаружи что-то глухо ударило в борт. Тоник услышал этот удар сквозь рев прибоя и свист ветра и мгновенно развернулся к выходу. Здесь, в каюте, как в склепе, и время идет совсем по-другому. Он забыл, что в моторке остался мертвецки пьяный Сергей…

Тоник одним прыжком оказался в кокпите. И в этот момент заработал двигатель «казанки».

Слова застряли у Антона в горле. Сергей стоял на коленях около мотора, судорожно цепляясь за ручку газа. Тоник навсегда запомнил его глаза: воспаленные, красные, широко открытые, полные безумия. А потом лодка сорвалась с места, вмиг исчезнув во тьме…

3

Всю ночь шел снег. Он опускался на темную воду и сразу таял. Он выбелил поверхность палубы, сугробами лег на спущенные паруса, на ванты и штаги. Завывавший ветер был полон мокрого снега, который лез в лицо, хлестал по яхте и сводил видимость к нулю.

Температура упала. Труп в каюте окончательно закоченел.

Оставшись один, Тоник поначалу только возмутился, не особенно встревожившись. Он сразу схватил свой телефон и позвонил на турбазу. Придется подождать до утра, ответили ему. Сам видишь, какая погода. И лодки нет. Куда на ней мог уйти Сергей? Кто его знает, что за мысли были у парня в больной голове… Но все-таки он скорее всего сразу рванет на базу. И дойдет, если догадается залить в бак бензин из канистры. Или если не уснет опять. Там его приведут в чувство. И отправят с утра кого-нибудь за Тоником.

Он спустился в каюту. Женя лежала в одной только тонкой куртке, недавно мокрой насквозь, а теперь обледеневшей. Он подошел к девушке и аккуратно повернул ее на бок. Подушка под ее мокрой головой пропиталась розоватой кровью, рыжие волнистые волосы слиплись, застыли бурой жижей. Она выпала за борт? Или Серега ударил ее?! Он ее по-любому убил. Если девушка и осталась жива после удара, то потом погибла от холода… Тоник как будто впервые осознал, что Жени больше нет. Сел на кровать рядом с ней, сжал ледяную руку. Ничего… ничего не осталось на свете…

Серега постарается скрыть свое преступление. Он ни за что не скажет, где их оставил и что произошло. Но Тоник уже все сказал сам – по телефону. Он поднял голову. Какая-то его часть сейчас сходила с ума от горя, но привычка действовать заставляла воспринимать все отстраненно. Он посветил себе под ноги, потом сунул руку в воду и поднял пайол.[8] Острый кусок скалы торчал вертикально, прорываясь сквозь корпус «минитонника» почти около самой килевой балки, и сидела «Лилия» на нем очень качественно. Если за время шторма она не развалится, может, потом найдут и снимут. Только бы дожить до этого. Сейчас яхту освободить нереально. Тоник выпрямился и пошарил лучиком света по полкам. На одной из них, прямо над Женей, лежал замерзший букетик подснежников. Видимо, Серега ей подарил. Белые полупрозрачные цветы и бледно-зеленые листья не завяли, но стали очень хрупкими от холода. Тоник, ничего не чувствуя, шагнул прямо в ледяную воду. Дотянулся до цветов. Приблизил их к лицу – и ощутил слабый нежный аромат. Положил букетик Жене на грудь. Посмотрел в последний раз. Потом забрался в форпик,[9] туда, где обычно лежат паруса. Серега не догадался взять запасной комплект. Тоник съежился в узком пространстве и впал в какое-то подобие сна.

Утро опять, как вчера, было ясным и солнечным. Только еще более холодным и ветреным. Продрогший насквозь Тоник с трудом сбросил с себя оцепенение и попытался подняться. Тут же появилась крупная дрожь, из-за которой он буквально не мог шевелиться. Выругавшись, он протянул вперед трясущуюся руку. Никак не мог взяться за ручку задвинутого форлюка.[10] Потом еще долго не мог этот люк открыть. А когда открыл – в каюту ворвался ледяной ветер и яркий солнечный свет. Тоник выбрался на палубу. Ветер рвал на нем одежду, царапал обмороженные щеки. Яхта вся обледенела, превратившись в большую сосульку. Как же может быть так холодно в апреле?! Антон вспомнил о том, что лед вроде бы следует скалывать, а то если разыгравшимся штормом их снимет со скалы, они потонут от его тяжести. Хотя какое это имеет значение – с такой пробоиной яхта утонет в любом случае. А снять их могло: шторм становился все более и более свирепым. Яхта жутковато стонала, с трудом сдерживая жестокие удары воды. Стаксель давно уже смыло и куда-то унесло. Грот намертво примерз к гику.

Тоник все-таки заставил себя двигаться. Нельзя раскисать, если хочешь дождаться помощи! Он взял отпорный крюк и принялся откалывать лед – сначала с палубы, потом – с бортов «Лилии». Солнце поднялось повыше, и льдинки стали потихоньку таять – весна все-таки. Чтобы хоть как-то занять себя, он навел порядок на яхте, потом обыскал ее и убедился, что никакой еды не осталось…

Его телефон, несмотря на то что лежал за пазухой, не избежал той же участи, что и телефон Сергея: аккумулятор со временем сел. Наверное, забыл зарядить вовремя. Потому оставалось только ждать. Тоник старался не думать о том, что настало утро, а горизонт по-прежнему чист. Ну придет же когда-нибудь помощь… возможно. Или яхта раньше не выдержит ударов волн, развалится, – тогда он окажется на полузатопленной мели. Будет стоять на ней, пока не погибнет. Полчасика где-то. Или пока его тоже не смоет волной. Плохо, что положение столь безнадежно, но еще хуже пережить предательство…

Предательство человека, которого Женька считала самым близким – и который убил ее. А затем обрек на медленную смерть Тоника.

Он взял из каюты последнюю оставшуюся бутылку водки. Подумал, что уж «горючим»-то Сергей запасся от души. Тоник хлебнул прямо из горлышка, но не смог проглотить и подавился. Снова хлебнул. По оттаявшему горлу водка стекла в пищевод, оставляя горячую дорожку. Взяв бутылку, он сел на мокрую палубу, до боли в глазах вглядываясь в сверкающие под солнцем пенные гребни.

По-прежнему бушевал ветер. Одну жизнь он уже взял. Тоник временами отпивал из своей бутылки, размышляя, что сидеть тут пьяным не так уж страшно. Да ему уже сейчас не страшно, даже почти весело. Музычки нет – но есть грохот волн. Женьки нет – но есть отражение его самого в темной воде, залившей каюту. Пьяная обмороженная физиономия мрачно выглядывает из непрозрачной глубины. Предвещая смерть…

– Пошел ты!!! – Тоник запустил в свое отражение бутылкой. Вода поглотила полупустую емкость. Он подумал, что будет сидеть здесь до конца. Пойдет наверх, в каюту больше не спустится – теперь тут склеп, и ему, живому, нечего делать рядом с мертвецом. Умерла Женя. Все остальное – пустяки… Он остановившимся взглядом смотрел на линию горизонта. Вот если никто так и не придет и он почувствует свою смерть, то спустится к ней, своей любимой…

Яхта по-прежнему качалась на зубце, держащем ее в плену, – будто тяжело вздыхала, жалуясь на судьбу. Жалко «Лилию». Какая хорошая яхта была…

Очередная волна ударила в борт, сдвинув яхту сильнее обычного. Она перевалилась на бок и, вместо того чтобы выпрямиться, как раньше, вдруг начала падать. Тоник попытался встать на ноги, но услышал под собой треск проламывающегося борта. Следующая волна, как в замедленной съемке, шарахнула в обнажившееся днище, разбившись на миллионы мелких брызг. Тоник отскочил, упал на камни, перекатился вбок, уворачиваясь. Тут же его накрыло волной, но сейчас это было неважно. Рядом с грохотом ударила по скале мачта, свистнул над самым ухом оборвавшийся штаг. Яхта замерла в неустойчивом положении – и вдруг со скрежетом поползла.

С трудом поднявшись на ноги, Тоник метнулся к «Лилии». Схватился за борт, но тут же отпустил и в ужасе попятился.

Камни, на которых она сидела, подымались из глубины, как гигантские зубы. Они вертикально уходили вниз, и дна под ними Тоник не увидел. Туда и соскальзывала снявшаяся со скал яхта. Соскальзывала медленно, постепенно набирая воду через пробоину и смятый борт…

Туда же волна тащила Тоника. Он отступил еще на шаг назад, споткнулся, сел, широко раскрытыми глазами глядя на «Лилию». Вцепился в камни. Изнутри яхты к закрытому, забранному плексигласом форлюку всплыла иконка святого Николы Угодника – это последнее, что видел Тоник. А потом яхта быстро пропала с глаз, погрузившись в глубину, унося с собой тело Женьки…

Вокруг по-прежнему – только шторм, чистое небо и кинжальный ветер. Стоя на зубце, Тоник понимал: это конец. Он уже так окоченел, что дальше некуда. И каждая новая волна убивает остатки чувств, и холод отступает, а пошевелиться невозможно…

Никто не пришел за терпящими бедствие. Никто не вернулся за теми, кого предали. Они останутся тут навсегда – девушка в холодной глубине и парень на скале над нею, словно охраняющий ее вечный сон. Парень, неподвижным взглядом провожающий последний в своей жизни закат…

…Белый шквал двигался от центра озера по спирали, по все расширяющемуся кругу, и нес с собой страшный, гибельный шторм. Когда он достиг двух одиноко торчащих посреди озера зубцов и затопил их взбесившейся волной, на них уже никого не было…

4

Трое путников остановились, потому что не знали, куда двигаться дальше в густом тумане. Он застыл со всех сторон, словно жемчужные стены просторной комнаты. Сквозь эти полупрозрачные стены проступали очертания высоких деревьев. Внизу туман вился, как ковер, скрывая землю и их ступни. Над головами он редел; там, будто в иллюминаторе, виднелось мутноватое светло-бирюзовое небо. Путники держались за руки, и девочка пыталась понять, почему ей так тревожно. Скорее всего, она слишком устала. В полной тишине отчетливо звучал шепот – но парни его не слышали.

Загадочный печальный шепот, словно кто-то звал ее из-за ближайших деревьев, едва видимых в сплошном белом молоке. Или это тихо напевал ветер, но никто не ощущал и дуновения…

– Я пойду искать дорогу, – произнес один из парней. Голос его прозвучал глухо, едва слышно. И слышалась девочке в этом голосе смертельная тоска, словно только сегодня он потерял кого-то, кто был ему важнее всех на свете… будто мечется он, пытаясь найти это существо, – а иначе и жить не стоит…

Наверное, именно такое чувство ведет через туман в неизвестность всех троих. Девочке тоже не дает покоя тяжелая, беспокойная тоска.

Она ответила:

– Лучше будет, если мы пойдем все вместе. Второй парень, завязав шнурок, выпрямился и выжидательно уставился на них:

– В какую сторону идти?

– Туда, – махнул рукой вправо первый парень.

– Туда, – девочка одновременно указала подбородком влево.

Увидев замешательство на лице приятеля, она серьезно сказала:

– Вы прислушайтесь. Слева, наверное, море…

Почему именно к морю? Они смотрели на нее молча, и девочка со страхом отметила, какие странные у них глаза. Мертвые, холодные, без выражения. Может быть, и у нее такие же? Или кажется? Но если они живые, то почему не слышат шепота? Или это она сошла с ума?

– Хорошо, идем налево, – кивнул первый парень. – Идем хоть куда-нибудь.

Еще можно было различить, что они двигаются по вытянутой поляне, окруженной со всех сторон высокими деревьями. И откуда-то сзади, из-за этих деревьев до них докатился жалобный крик. Тонкий, пронзительный, какой-то заячий голос – от него застывала кровь в жилах. Только что кто-то погиб… Друзья тревожно переглянулись, потом девочка выразила общую мысль:

– Нам же туда не надо, правда?!

Туман низко висел над землей, он стремительно сгущался, окутав все непроницаемым одеялом, – и только над головами сохранялась бледная синева. Вот уже и края поляны исчезли. Голоса зазвучали глухо, как в пещере, и лучше было перейти на шепот. Он смешается с тем шепотом, который постоянно слышит девочка. На расстоянии вытянутой руки кисть ее почти не видна, она скрыта за миллионами еле видимых мельчайших капелек. Один из парней налетел на дерево и остановился. Выдохнул:

– Бесполезно…

– Надо сосредоточиться, – ответила девочка. Ее лица никто не видел, но они слышали ее голос. В голосе звучала тревога. – Еще надо взять друг друга за руки, иначе потеряемся.

– Лучше не за руки, а за какие-нибудь веревочки… например, шнурки, – предложил второй парень. Ему почему-то было очень страшно прикасаться к ледяной коже своих спутников.

– Правильно, – согласился с ним первый. – Чтобы оставалась хоть какая-то возможность маневра. Только шнурки ни к чему. У меня есть шкертики.

Они сошлись вплотную, и каждый подумал, что судьба сводит их, еле знакомых друг с другом, в каком-то страшном, непонятном испытании. Почему еле знакомых? Никто не мог сказать о своих спутниках ничего – кроме того, что они вместе бродят здесь какое-то время. Не стоит сейчас об этом думать. Парень достал небольшие веревочки, каждая – метра по полтора. Раздал их:

– Привяжите к поясам. Будем все время держать друг друга под контролем.

Никто из них никогда не видел такого тумана. Неясно было даже, на чем они стоят, для того чтобы увидеть землю, пришлось бы сесть на корточки. Любознательная девочка присела – и немного успокоилась, обнаружив обычный мшистый ковер с прорастающими сквозь него травинками, усыпанный сосновыми иголками. Лица друг друга путники видели смутно, но эти мокрые перепуганные лица были сейчас самым дорогим, что только оставалось на свете. Туман оказался хуже темноты, он гасил звуки и ощущения: никто из них не чувствовал ничего подозрительного – и никто не верил своим чувствам. Было мучительно страшно отойти друг от друга, но надо идти дальше…

– Идем? – нерешительно спросила девочка, делая шаг назад.

Она сразу пропала из виду.

– По-моему, лучше остаться на месте, посидеть и переждать, – нервно предложил второй парень. – В таком тумане мы ничего не найдем.

Он сделал всего одно движение, споткнулся и остановился. Посмотрев вниз, смутно увидел свой пояс, от которого тянулись две веревки: одна – вперед, к приятелю, другая – назад, к девочке. Веревки свободно провисали, не дергались – значит, спутники тоже остановились. Только вели они себя подозрительно тихо.

– Слышали, что говорю? – Парень сообразил, что туман окончательно заглушил все голоса и его действительно не слышат. – Эй, как тебя там, ты обещала вести, так чего еле плетешься?! Иди сюда!

Начиная паниковать, он дернул веревку. Ощутил сопротивление, понял, что подруга еще здесь, и успокоился. Но… жива ли она?! Парень судорожно ухватился за веревку и провел по ней рукой. Схватил мокрую пеньку, подтянул к себе, увидел в тумане свою кисть и взялся другой рукой, чуть дальше. Одно движение – и он достиг узелка… пальцы наткнулись начто-то твердое. Парень наклонился – и чуть не вскрикнул.

Веревка оказалась привязана к трухлявому пню…

Парень все же закричал и дернул второй конец. Он свободно вылетел из тумана и закачался в его судорожно сжатом кулаке…

…Он как-то сразу осознал, что остался один в тумане и спутников больше нет рядом. Ощущение одиночества было таким отчетливым, что он испугался. Может быть, он вообще остался один на всей Земле?! Парень сделал шаг, и обвисшая веревка потянулась следом. Вторая, привязанная к пню, дернула назад. Он резко рванул ее, обламывая мокрую деревяшку. Вдруг отчетливо представилось, что кто-то неживой подбирает свободные концы веревок… Он торопливо схватил их, намотал на руку, затем отвязал от пояса и затолкал в карман. Очень страшно оказалось остаться одному.

А тут еще, как будто из-под земли, где-то ударил колокол. Низкий гул погребальной песней разрезал туман, до того глушивший все звуки. Еще раз. Затем бой подхватили другие колокола, поменьше. Зачем они звонят? Парень налетел на кустарник, упал на колени и полез под мокрые ветки. Он не видел их, но чувствовал колючки, паутину, мелкие листочки, при малейшем движении сыплющиеся за шиворот. Он переждет туман здесь. И никуда не пойдет один…

Чего бы он не отдал сейчас, чтобы те двое снова оказались рядом!

Колокола звонят по невинно убиенным.

Память постепенно возвращалась к Сереге. Видать, сама Ладога не простила его, потому что иначе не объяснишь…

Тоник мог бы жить… Пока Серега об этом рассуждал, его лодка летела в открытую Ладогу, на восток, в темноту. Он ничего не видел и не хотел видеть, лишь дремал, положив безвольные пальцы на руль…

Прожектор вдруг сам собой выключился, и вокруг как будто посветлело. Сергей открыл глаза и увидел, что синее сумеречное пространство широко раскинулось во все стороны, до линии горизонта. Только вода и ясное небо, усыпанное звездами. Куда-то пропали тучи, совсем недавно плотно обложившие горизонт и грозившие снегопадом; заштилело. Без ветра сразу стало значительно теплее, и он расстегнул куртку. Видимо, скоро настанет утро. «Джина не увидит… Тоник… если „Лилия" затонула, тоже… лишь я один до него доживу», – подумал Серега. Ушла усталость, куда-то бесследно выветрился алкоголь. Хорошо, что он идет на моторной лодке, которой не страшны перепады глубин – на Ладоге много мелких мест, а карты с лоцией, разумеется, у него нет. Может, у Тоника и была, но где ее сейчас искать?

Вдалеке слева смутно желтел тусклый огонек – то ли костер на очень далеком берегу, то ли фонарь на не очень далекой лодке. Шум двигателя заглушал все другие звуки. Вокруг – острова, разбросанные на приличном расстоянии друг от друга, – Ладожские шхеры. Серега попытался найти впереди трубы Приозерска, по идее, освещенные огнями, но ничего не увидел. Он не знал, что идет в противоположную сторону…

Вдалеке что-то тяжело шарахнуло. Словно пушечный выстрел, прозвучавший, как показалось Сергею, с того света. Эхо принесло его звук – низкий, неприятно отозвавшийся в животе. Что это? Может, за ним организовали погоню? Бредовая мысль. Словно в ответ, с абсолютно чистого неба ударил раскат грома. Серега сжался, прислушиваясь. Темно-синий свод над ним оставался недвижимым, тусклые перед рассветом звезды складывались в знакомые созвездия, а непонятный грохот прокатился с запада на восток и замер…

«До первой грозы они тоже не дожили. Откуда она идет?» Он оглянулся по сторонам, но нигде не увидел темных туч и сверкающих молний. Второй раскат грома, ближе и страшнее прежнего, ударил словно из-под земли.

Серега заглушил двигатель. Сразу будто звук выключили: Ладога подозрительно притихла, лишь дюралевое днище со слабым звуком резало воду – «казанка» продолжала двигаться по инерции. Ни одного живого существа… Сумерки. Безвременье…

«Я умер? – осенило его с пугающей отчетливостью. – Теплое, пустое Ладожское озеро – не существует? Я так же умер, как и Женька… как Тоник?!»

Сумеречное, темно-синее, прозрачное небо. Чужое и незнакомое – или это только кажется? Серега дернул стартер и с трудом удержался в «казанке», обняв мотор: он не убрал газ, лодка сразу рванула с места. Зато чем-то заполнилась тишина. Двигатель воет, руль и стлани мелко вибрируют – значит, Серега не совсем еще мертвый…

По зеркальной воде прошла полоса ряби – он с удивлением уставился на нее, спешащую с запада на восток, навстречу прежнему направлению ветра. Вслед за ней на беззащитное суденышко откуда-то обрушился шквал. Вода неожиданно вскипела, волны покрылись пеной. Пока Серега завороженно смотрел вокруг, судорожно сжимая руль, двигатель захлебнулся и заглох, а лодку теперь несло неведомо куда. Он вскочил и схватился за весла: нельзя допустить, чтобы «казанка» перевернулась. «Белым шквалом накрыло. Вроде бы тащит на восток, – сообразил Серега, посмотрев, наконец, на компас. – Это ничего. Там, по крайней мере, открытая вода, не разобьет о скалы… Но что же это такое – я до сих пор боюсь смерти? Значит, я не умер. Ни тот, ни этот мир не могут забрать меня окончательно… или дело не во мне?»

По мере того как светало, пространство вокруг стремительно затягивалось густым туманом. Он налетал клочьями, вихрями, которые переплетались между собой, смешивались, сливались в непрозрачную стену. Ветер при этом тоже не утихал. Что-то очень странное творилось с природой, совершенно неестественное, в жизни так не бывает. В тумане время от времени сверкали мертвенно-белые молнии, гремел все теми же длинными раскатами гром. Из-под воды доносились страшные, низкие, на грани слышимости, удары, словно орудийные выстрелы, и они больше всего пугали Сергея. Он с трудом выгребал против волны, стараясь отслеживать направление, и больше всего боялся, что молния шарахнет прямо в лодку. Чем дольше он смотрел на взбесившуюся Ладогу, тем сильнее крепла в нем уверенность: это еще не смерть. Белый шквал действительно запросто может убить его. То, что происходит сейчас – дьявольская гроза, почти невидимая в тумане, страшные молнии, захлестывающие его с головой волны, ураганный ветер, – это все абсолютно настоящее. Не мертвое. Но… пути назад нет. Ему не стоит ждать, что буря выкинет его в свой, привычный мир, – нет, все кончилось, и Серега останется здесь навсегда…

Ему показалось, что шум воды изменился. Не успел Сергей сообразить, что это может значить, из тумана на него надвинулась скала. Он выдернул из уключины тяжелое весло и опустил его в воду, готовясь отпереться… лодка чуть рыскнула и увернулась от смерти, только слегка чиркнув по граниту скулой. Неприятно качнулась. Тут же сквозь туман смутно проступили контуры каменистого берега. Серега выглянул за борт: воды под ним было едва ли по пояс. Выскочил наружу, одновременно хватаясь за борт, чтобы хоть немного замедлить ход. Если лодка разобьется, ему придется остаться здесь насовсем… Он не удержал тяжелую «казанку», упал, потащился за ней, пытаясь хоть за что-то уцепиться ногами. Ударился коленом о двигатель. Наконец лодка с разгону выскочила на полкорпуса по гладкой скале на сушу и остановилась, ударившись винтом. Серега бессильно обвис на ее корме. Фу… живой.

Туман закрывал от него вершину скалы, около которой вылетела на берег «казанка». Серега сделал шаг, чтобы подняться на эту скалу, и вдруг…

Жуткая боль, разрывающая душу, накрыла его. Черная, невыносимая, страшная – настолько нестерпимая, что он остановился, не в силах сделать и шагу. Присел, сворачиваясь в клубок, пряча голову. Что же это?! Серега прокусил до крови губу; корчась в невыносимой муке, упал на камни и приложился лицом – но не замечал ничего, сраженный болью. И, через нее, – ужасное озарение: не радуйся, что ты не мертв… ты – и не жив!

Едва открыв глаза, он увидел все тот же туман, белый, непроглядный, скрывший от него и Ладогу, и «казанку», оставивший только окровавленные камни, по которым он теперь катался, не в силах даже ругаться… и еще бледного человека. Молодого парня с обветренной физиономией, только что расцарапанной об камни…

Словно его собственное отражение вышло из своего зеркального мира и смотрит на ополоумевшего Серегу с сожалением и превосходством!

– Тебя нет, тебя не может быть, – губы не слушались Сергея. – Всего этого не может быть…

Парень спокойно сел рядом:

– Ты давно умер.

От этих слов Сергею стало еще хуже. С трудом взяв себя в руки, он сел, сгорбился, стер кровь с лица:

– Я… то есть ты…

– Ладогу плющит, – этот, второй Серега ухмыльнулся так, что снова стало страшно. – Баррантида. Горе тому, кто погибнет во время баррантиды.

– Я… мы… погибли?!

– Ты еще раньше умер. Только сейчас это ничего не значит…

Двойник поднялся, легко взбежал на горку и исчез за скалой.

– Стой! – Серега вскочил на ноги, охнул от боли в ушибленном колене. – Подожди!

Это уходил он сам. Не двойник, не копия, не призрак. Сереги здесь нет: он только что пропал в тумане.

Все пропало в тумане. Только тоска, приглушенная, тягучая, нудная… тоска осталась. Ноющая рана на том месте, где был он сам…

И прошла, наверное, бесконечность, пока он не встретил парня и девушку.

5

Тот парень, у которого были шкертики, вдруг с необъяснимой уверенностью понял: они, все трое, мертвы.

Они умерли недавно, а девчонку тянет к воде, потому что именно там, на безмерной глубине, лежит ее окоченевший труп. Лежит, запертый в каюте «минитонника».

Но что случилось, почему они обречены бродить здесь?!

Тоник открыл глаза и уставился в потолок. Белый до тошноты, кое-где покрытый неизбежными трещинами, обычный потолок. Неинтересный. Он не отвлекал от боли. Тоскливой, тянущей боли, которая поселилась и внутри, и вокруг, заняв все жизненное пространство, ничего не оставив самому Тонику. Возможно, сейчас сюда кто-нибудь придет и сделает укол, который облегчит его страдания, но что делать с душевными муками, кто бы ему подсказал…

Повернув голову, он обнаружил какую-то незнакомую больничную аппаратуру. Он, наверное, в реанимации. Что же произошло…

Сначала из небытия возникла моторная лодка, летящая по ровной штилевой воде. Сбоку от нее бежала солнечная дорожка, вспыхивая на мелкой ряби. Тоник, закутанный в чужие ватники, лежал щекой на нагретом фальшборте и прислушивался к ровному звуку двигателя. Удивлялся: куда делась едва не убившая его волна?! Не мог даже пошевелиться, только радовался: его спасли. Успели. Случайные люди, которые теперь везут его – почему-то не в Приозерск, а в Петербург. Жизнь продолжается. Затем сознание снова ушло, чтобы через некоторое время еще и еще раз ненадолго вернуться…

А потом через все травмы и немочь проступила эта выматывающая боль. Он быстро понял: не просто боль, а жуткая, всепоглощающая тоска, тяжелая, непереносимая. Тоска по погибшей Женьке? Депрессия?

Скучно. Ночь, свет в палате приглушен, все спят давно, дышат ровно, похрапывают. Унылая тишина. Даже за окном не на что отвлечься: с кровати видны только низкие тучи, скрывшие от него и небо, и звезды, и луну. Изредка по потолку пробегает светлая полоса фар проезжающей мимо машины. Полоса тонет в переплетении мелких подвижных теней: машина заезжает за деревья, потом пропадает вдали. Тонику не дает покоя боль, которой нет конца.

Теперь ему только и остается, что вспоминать. Но голова пуста, никаких мыслей, почти никакой информации о прошлом. Он повернулся, отыскивая взглядом хоть кого-нибудь, с кем можно поговорить. Но нет, все спят. Значит, это не реанимация: там полагается все время находиться кому-нибудь из врачей.

Ночь тянулась и тянулась – без конца, без надежды заснуть. Тоник лежал и не мог понять – то ли бодрствует он, то ли бредит… пока вдруг не открыл глаза и не обнаружил, что яркое солнце бьет в окно, а светлые лучи падают прямо ему в лицо.

Он попытался вскочить – но тут же упал головой на подушку. Движение заметили, сразу же рядом материализовались двое: молодая медсестра и мужчина в халате, небрежно накинутом поверх уличной одежды. Явно посетитель.

– А, пришел в себя, – скупо улыбнулся он. – Говорить можешь?

Тоник кивнул. Медсестра села рядом, глядя на мужчину.

– Как тебя зовут, помнишь?

Он подумал и еще раз кивнул. Сообразил, что этого недостаточно:

– Антон… – Тут же опять приподнялся, поморщившись. – Дайте мне мобильник, домой позвонить!

– Чего? – переспросил посетитель.

– Мобильный телефон, – Тоник беспокойно оглядел палату в поисках куртки. – Был у меня в кармане. Только он, кажется, сел. Надо сообщить, что я тут, меня, наверное, ищут! Проверьте, пожалуйста, работает ли мой мобильник!

Медсестра недоуменно переглянулась с мужчиной. Тоник раздраженно скомандовал:

– Достаньте мою куртку.

Девушка еще раз странно посмотрела на него и вытащила из стенного шкафа его штормовку, уже сухую. Сухую… Тоник понял, что, когда он упал в воду, трубка, разумеется, испортилась. Он тяжело вздохнул и отдал куртку медсестре.

Мужчина мягко переспросил Антона:

– Что ты хочешь?

– Да телефон! Ну можно хотя бы ваш? – в отчаянии попросил Тоник. – Или сами позвоните…

Они облегченно вздохнули:

– Куда позвонить? Номер?

Куда? Домой или на базу? Дома, возможно, вообще не знают, что с ним что-то случилось. Уехал на все лето – и ладно. Он слишком часто уезжал, чтобы о нем там кто-то беспокоился. У сестры – своя жизнь, а родители… их нет давно.

– Плюс семь… – начал диктовать Тоник.

– Постой, что это за номер? – неподдельно удивился мужчина.

– А что?

– Таких номеров не бывает, – терпеливо, как душевнобольному, сообщила медсестра.

Они его разыгрывают?!

– Вы наберите, – так же мягко ответил Тоник, начиная закипать. – А потом, если не получится, позвоним еще куда-нибудь.

Она вышла. Антон, прикусив губу, смотрел в окно. Что-то такое происходит, чего он не может понять… какой-то бред…

Девушка вернулась вместе с доктором. Доктор поздоровался и сел на край кровати. Сообщил:

– Нет такого номера. Где ты его взял?

Тоник молча уставился на них. Что происходит?!

– Я не сошел с ума, – произнес он вслух. Задумался. – Ладно, тогда позвоните, пожалуйста, мне домой.

Обычный городской номер медсестра записала без претензий и тут же убежала звонить.

Может, это они все с ума посходили?! Мужчина-посетитель тяжело вздохнул:

– А ты помнишь, какой сейчас месяц?

– Весна, – после короткого замешательства ответил Тоник. – Апрель.

– Почти угадал.

Он посмотрел на этого мужчину. Наверняка из милиции.

– Вы, наверное, не просто так сюда пришли?

– Я из Северного РОВД, – ответил посетитель рассеянно, а потому не очень официально. – Хотелось бы узнать, как ты там оказался, на скале посреди Ладожского озера, во время баррантиды, – он передернулся.

Разве такой РОВД есть в Ленинградской области? И вообще происшествием на Ладоге должна, наверное, заниматься транспортная милиция… неважно. Надо ему рассказать все, что произошло. Интересно, добрался ли до базы Серега? Тоник уничтожит его, как только выберется отсюда. Если Сергея не посадят за убийство, конечно…

Но тут вернулась медсестра. Удивленно сообщила:

– Ты что-то путаешь. По этим телефонам никто тебя не знает. Может, тебя зовут как-то иначе?

Антон вцепился в простыню: да что же такое?! Как будто бы весь тот устойчивый, надежный мир, в котором он до сих пор жил, странным образом испарился.

Но ведь он ясно все помнит! Знает, кто он такой, где живет и какой у него номер телефона!

Мужчина осведомился:

– Так что случилось? Это ты помнишь?

Вовремя спросил, потому что Тоник уже был готов поверить, что сошел с ума. Усилием воли он отвлекся от происходящего кошмара и заставил себя говорить. Коротко рассказал всю историю, вплоть до гибели «Лилии», дал координаты всех действующих лиц, сообщил, где он работал раньше и где работала Женька, дал адрес турбазы и даже вспомнил телефон ее директора. Прямой семизначный мобильный номер… Милиционер все записал:

– Я сегодня же туда поеду. Если Сергей добрался до базы, он будет задержан.

– Наверняка добрался, – Тоник недобро прищурился.

– Так ты говоришь, все это произошло в апреле? – В голосе собеседника звучало сомнение.

– В самом конце. А… сейчас что? – с легким испугом спросил Антон. Уж лучше сразу все выяснить.

Мужчина проигнорировал его вопрос. Поднялся, собираясь уходить:

– Ладно, отдыхай. Только я сомневаюсь, что твой Сергей выжил. Прямо через вас прошла баррантида.

– В смысле? – удивился Тоник. – Это что такое?

Снова странный взгляд. Они переглянулись с медсестрой. Милиционер осторожно спросил:

– А ты не знаешь?!

– Видимо, у меня амнезия, – безнадежно пробормотал Тоник, но милиционер ехидно улыбнулся:

– Как любопытно: что такое «амнезия», ты прекрасно помнишь. А баррантида… – Голос его изменился. – Всего лишь время, когда появляются новые привидения.

Показалось, или милиционер пытается скрыть ужас? Страх перед таким иррациональным понятием, как «привидения», не гармонировал с обликом этого безусловно мужественного человека. Медсестра вовсе побледнела. Безжизненно произнесла:

– Землетрясение под Ладогой. Потом обычно возникает волнение, шквал, гроза – все как ты сказал. Шторм ведь был?

– Самый обычный весенний шторм, он длился несколько дней.

– Туман… – добавила она. – Баррантида несет непрозрачный туман.

Антон сразу вспомнил свое блуждание в лесу. И двоих спутников. «Но ведь до этого я умер…»

Тут же возникло ощущение, будто еще ничего не кончилось. Вот он, редкий лес в густом тумане. И Тоник идет, нащупывая дорогу, не видя даже своих рук… а все, что происходит сейчас – больница, медсестра, милиционер, – этого нет. Так, то ли галлюцинация, то ли сон наяву.

– Со мной больше никого не нашли?

Они оживились:

– Ты же только что рассказывал: остался на яхте один…

Действительно. Значит, не было никаких спутников. И баррантиды тоже не было.

– Ерунда, я не помню никакого тумана, – сообщил Тоник, переводя взгляд с одного на другого.

Но они отвели глаза. Не поверили. Было что-то очень плохое в том, что он появился из баррантиды.

Милиционер нарушил молчание:

– Хорошо, я выясню про Сергея и зайду. До свидания, – он ушел.

Медсестра выскочила за ним, оставив Тоника одного в палате.

Что-то было не так. Его не покидало ощущение ошибки. Пока что не разгаданной, роковой ошибки. Что-то явно изменилось. Временами Тоник почти верил всем этим людям. Видимо, у него включилась какая-то ложная память. Все, что он помнил о своей жизни, – это просто бред, порождение больного разума…

И непроходящая тоска. Непонятная тяжесть на душе. Как будто его постоянно что-то мучает, какая-то утрата или ужасная, тяжелая мысль – неясно, о чем, но это плохая мысль. Тоник никак не мог вспомнить, что же он потерял, пытался разгадать, но не мог… Потом постепенно тяжесть опять переросла в леденящую боль, так мучившую его ночью. Как будто кусок души остался в каком-то чужом, холодном и страшном месте…

6

Девочка не удивилась одиночеству. Она медленно двинулась налево, туда, где, как ей казалось, лежало тихое и огромное море. Вода хлюпала в ее сырых кроссовках, которые от старости облезли и готовились развалиться. Одежда отсырела, джинсы неприятно липли к ногам. Девушка замерзла и устала. Но почему-то ей надо было обязательно прийти к морю.

Неподалеку за спиной снова вкрадчиво и невнятно зашептались. Это не парни, они, скорее всего, исчезли навсегда. Девушка боялась оглянуться: она не знала, что увидит. Боялась, что, увидев это, обречет себя на смерть… От еле заметного ветерка чуть шелестели верхушки деревьев. Пусто, страшно… Медленно, чтобы дать кому бы то ни было время исчезнуть, она оглянулась. Спине было холодно, сердце от внезапного ужаса стучало где-то в горле. Лучше пойти дальше, а то кажется, что она никогда отсюда не выберется.

Редкие деревья расступились, стало намного светлее. Потом туман немного рассеялся, и она действительно обнаружила воду. Море лежало серое и гладкое, как зеркало, над ним висел низкий, похожий на дымку туман. Видимость не превышала десяти-пятнадцати метров – но это если смотреть вперед; позади себя девушка вообще ничего не видела.

Шепотом она позвала: «Эй, хоть кто-нибудь…» Послышалось, будто кто-то невнятно ответил – или жалобно вздохнул. Голые влажные валуны спускались к самой воде. В открытом пространстве было не так страшно, как в лесу. Она спустилась к самой воде, почти на корточках, оскальзываясь на гладком камне. Запросто можно свалиться прямо в воду, и не за что будет удержаться. Валун уходил резко вниз, в глубину, в подводной своей части он оброс скользкими зелеными водорослями. У девушки вдруг заболела голова, и она подумала, что сейчас должна быть там, на дне…

Она замерла, прислушиваясь. Кто-то продолжает жутковато шептаться, теперь уже рядом с ней, непосредственно за спиной – будто дышат прямо в ухо. Так же равнодушно и непонятно звучит неразборчивый шепот. Прохладно и потусторонне. Если сейчас оглянуться, ее могут убить. Или… они много чего могут сделать, наверное.

Гнетущая тишина – и этот шепот. Словно все живые давно умерли. Она одна… она заблудилась.

Что-то произошло, если она почти ничего не знает о себе. Не помнит, кто она такая и как здесь оказалась, – или не хочет помнить. Бродит одинокая, потерянная… потерявшая саму себя… что с ней случилось?!

Снова нервно оглянулась – никого. Тихая жемчужно-серая вода, тихие неподвижные берега. И… шепот. Рядом с ней – отчетливый шепот. Девушка застыла с широко открытыми глазами – она смотрела прямо туда, где шептались: там никого не было. Туман вдруг сгустился в темное пятно, которое неторопливо и бесшумно двигалось по воде. Оно приближалось, и вскоре сквозь белесую мглу стало видно, что это – пустая лодка, медленно плывущая под влиянием скрытого течения. Чья-то брошенная старая лодка. Девочка почувствовала, что сердце просто-таки останавливается от страха, в глазах темнеет, хочется развернуться и бежать, бежать неизвестно куда!

Но она продолжала стоять столбом, глядя, как тихонько несет лодочку по течению. А когда та подошла близко, девочка с изумлением увидела, что это – не старая полусгнившая деревяшка, как она подумала сначала, а «Казанка-5» – битая, некрашеная, мятая. Но смутно знакомая…

Солнце садится над темными крышами и трубами заводов. С той стороны, куда оно уходит, появились чайки и, крича, закружились в бледном небе над предпортовыми кварталами. Холодает. На улицах – ни души, будто уже поздний вечер. Есть нечего, и потому спать не хочется.

Ника не знает, куда она идет. Надо где-то найти еду, а это непросто в Питере.

Она ничего о себе не знает. Возможно, ее действительно зовут Ника – но вообще просто имя красивое. Она словно вынырнула из холодной глубины небытия – к солнцу, к жизни! Даже что-то такое сохранилось в памяти: глубокая зеленая вода, серебристые воздушные пузырьки… Пришла в себя здесь, в Санкт-Петербурге, недалеко от Канонерского острова.

Сначала она сидела на скамейке, пытаясь понять, что произошло. Никто не обращал на нее внимания. Никто не искал. Ника медленно поднялась на ослабевшие, словно после непомерной нагрузки, ноги и побрела вдоль пустой улицы. Странно: все здесь ей знакомо – и в то же время кажется чужим. Кто она? Бывала ли раньше в Питере? Жила здесь? Путаница в голове не давала не только сосредоточиться, но и испугаться как следует. Солнце окончательно скрылось за стенами какого-то здания. Ветер дохнул навстречу, спокойный, ласковый, теплый. Ника тихонько поплелась в сторону центра. Хотелось есть. Мысли еле ворочались, пустые и легкие, как после долгих слез.

Сама не заметила, как вышла на Обводный канал. Холодный и неприветливый пейзаж – грязная вода в канале, унылые стены домов по обеим его сторонам, пыльные машины. Ника остановилась: машины проносились удивительно редко, фары разрезали надвигающуюся темноту пронзительными лучами. Наверное, сейчас белая ночь, очень поздно, потому транспорта так мало…

Она тащилась вдоль канала, как в тумане, тем временем спустились сумерки, стало совсем темно. А потом Ника свернула во дворы и полузнакомыми узкими переулками вышла на Невский.

Неожиданный шум людного проспекта резко контрастировал с пустым Обводным; здесь призывно горели огни, мигала реклама, светофоры, доносились обрывки музыки. Она остановилась посреди тротуара, не зная куда двинуться дальше. Где-то неподалеку должен быть ее дом… Мимо шли люди, иногда толкая ее. Ника направилась в ту же сторону, что и большинство из них, – налево, вдоль проспекта. Перешла через Аничков мост, по бокам которого стояли бронзовые скульптуры – античные юноши и жеребцы на «свечках»; посмотрела вниз, на черную зеркальную воду, по которой одна за другой проходили длинные лодочки, дважды перешла дорогу и увидела небольшой садик, Фонари здесь горели не так ярко, их свет загораживали ветки с едва распустившейся листвой. Скамеечки почти все были заняты. Но Ника нашла одну пустую и села на нее, сняв кроссовки и поджав под себя ноги. Она сама не заметила, что прошла очень много, и здорово устала. Кроме того, по-прежнему не знала, что ей делать. Память не возвращалась.

– Здравствуй, красотка!

Кто-то, незаметно подкравшийся сзади, обнял ее за шею и дохнул в ухо перегаром. Ника обернулась, ожидая увидеть кого угодно. Перед ней стоял быкообразный неприятный тип в красной футболке и черной кожаной куртке с надписью «punks not dead». «Панки не умерли, они просто так пахнут», – подумала Ника. От парня разило, как из помойки. Выцветшие прищуренные глаза на круглом лице ощупывали ее фигуру. Тип цинично сплюнул:

– Какая телка симпатичная! Пойдешь со мной? А?

– Пошел ты…

Сил общаться с этим субъектом не было. Тот уже начал возмущаться, бухтеть: «Ты че, в натуре?!» – а она понятия не имела, как от него отделаться.

– Отстань от девушки, не видишь, ей выпить надо?!

Рядом с Никой сел еще один, похожий на первого, только не такой огромный и вонючий. Подмигнул:

– Чего скучаешь?

– Я не одна, – на всякий случай сказала Ника.

Парень рассмеялся:

– Я тоже не один. Видишь, с довеском, – он мотнул головой в сторону обиженного панка. – Работаешь?

Девушка брезгливо поморщилась.

– Тогда чего сидишь с таким убитым видом?! Идем лучше, погуляем. Пивка выпьем.

– Идите лучше одни… к чертовой матери.

Он, не слушая, схватил ее под руку и потащил за собой. Удивленно притормозил, когда Ника под его напором встала со скамейки:

– А обувь твоя где?

– Я закаляюсь… – Она с усмешкой посмотрела на него. – Да ладно, вру. Встретила сегодня двух бедных-бедных спившихся панков. Им не на что было купить пива. И так жалко мне их стало… вот и отдала им свои башмаки: одному – правый, другому – левый.

Новый знакомый хмыкнул, подождал, пока девушка зашнурует кроссовки, и снова схватил ее за руку.

– Мне еще надо подругу дождаться, – Ника предприняла последнюю попытку отделаться от спутников. – Минут пять-десять…

– Скажи спасибо, что я тебе обуться разрешил.

Она попыталась вырваться, но парень крепко сжал запястье. Потащил ее по проспекту. С другой стороны шагал панк, предупреждая всяческие рывки в сторону. «Закричать, что ли?» Ника набрала воздуха в легкие, но тут панк взял ее за другую руку, чуть выше локтя. Она подняла на него глаза – и испугалась бездушной, жестокой ухмылки, оказавшейся страшнее всяких слов…

Кругом все так же сияли огни, стоял то ли поздний вечер, то ли белая ночь. Кавалер болтал о чем-то несущественном, Ника молчала. Он был очень неприятен ей. Надо попытаться все же от него избавиться или хотя бы извлечь пользу из знакомства. Пусть думает, что связался с очень требовательной особой, акулой, охотницей за богатыми кавалерами, – возможно, сам отстанет. Капризным голосом она заявила:

– Есть хочу… купи-ка мне еды, и побыстрее.

– Никаких проблем, – галантно поклонился кавалер. Он даже сразу заткнулся и забыл, о чем говорил до этого, – так неожиданно прозвучало требование девушки.

Они зашли в кафе, парень вежливо придвинул Нике меню. Она бессовестно заказала кучу еды и, едва принесли первый салат, судорожно схватила вилку – было ощущение, что она ничего не ела дней пять. Кавалер пил пиво, насмешливо наблюдая за своей новой подругой. Может, он не такой уж плохой? Заметив его взгляд, она спросила:

– Тебя как зовут?

– Сашей, – ответил парень и достал из пачки сигарету. Не спрашивая разрешения, закурил. – А тебя?

– Ника…

– Откуда ты такая взялась, Ника?

– От верблюда!

– Назад, к верблюду, проводить? Время-то позднее.

Ага, готов от нее отделаться. Тактика обжорства дала свои результаты…

– Проводи, – вяло согласилась Ника. Она вспомнила, что забыла, где живет. И вообще странным образом не узнает родного города. В том, что Питер – ее родной город, она не сомневалась. К тому же теперь, на сытый желудок, захотелось спать – почти так же сильно, как до этого – есть. И парень уже действительно не казался таким противным. Вот панк – другое дело, но он незаметно куда-то подевался.

– Некуда мне идти…

Парень на секунду задумался. Ника исподтишка разглядывала его. Не ее круга личность, конечно, – суховатое лицо, с резкими морщинами, бесцветное какое-то – потому что курит, наверное. Может, не учится и не работает, шатается здесь по Невскому, промышляет, например, карманными кражами или вымогательством карманных денег у ровесников-«ботаников». Как-то сразу создается впечатление, что он или недавно отсидел, или скоро сядет. Она ничего о себе не помнит, но знает наверняка: никогда в жизни с такими людьми не общалась. Он, конечно, поможет ей с ночевкой – приведет в какое-нибудь злачное место…

– Ко мне поедешь? – спросил тем временем Саша, оправдывая ее худшие ожидания.

Ника молча помотала головой. Он правильно понял ее и заржал на все кафе:

– Ой, какие мы стеснительные! Да на фига ты мне сдалась?! Хочешь – так проваливай на все четыре стороны!

– А я сразу говорила, что не хочу с вами идти!

Саша подумал, что и вправду не знает, зачем ему эта девица. Пристал к ней, потому что хотел побаловаться, подурачиться, напугать, – но теперь что делать? Бросить ее просто так почему-то было совестно. Он поглядел на ее беззащитную тонкую шею и подумал, что одной Нике в Питере не выжить. Откуда она вообще взялась?! Приезжая? Студентка? На вид – не больше восемнадцати лет. И зря он ее принял за проститутку, сразу видно, что не та порода.

Потерянная она какая-то. Может, для дела использовать? Саша еще раз посмотрел на нее, уже другими глазами, и его осенило: с виду она не просто благополучная, даже, можно сказать, интеллигентная. Она – как это называется?! – порядочная! Глаза у нее честные. У девушек с такой внешностью даже билетов в транспорте не проверяют. Он закусил губу, чтобы не засмеяться от радостного озарения. Спросил, уже без прежних слащавых интонаций:

– А работа тебе нужна?

– Смотря что надо делать, – ответила она, зевая. Работа – это неплохо в ее ситуации…

– Нет, не сегодня… сначала надо поговорить с другом моим, Мишаней. Ты его уже видела.

Официантка унесла опустошенные Никой тарелки. Они перебрались за столик на улицу, под прозрачный тент. Саша заказал себе еще пива, а девушке купил мороженое. Она взялась за десерт, но уже без былого энтузиазма – объелась.

– А если боишься у меня дома ночевать – давай я тебя у Михиной мамаши оставлю, – вдохновенно продолжал Саня. – Она не пьет, а папаша его вообще в милиции работает. А?

Странно, конечно, что он вдруг проявляет такое участие… Но Ника слишком устала, кроме того, вариант с мамашей показался ей самым разумным. Ей сейчас хотелось только спать. А завтра она погуляет, поищет дом…

– Значит, договорились?

– Ладно… – с закрытыми глазами пробормотала Ника.

Саша снова крепко взял ее за руку, чтобы вдруг не передумала, и вывел на улицу. Девушка шла за ним, шатаясь и спотыкаясь о поребрики. Она еще никогда в жизни так не уставала.

7

– Эй, мужик, ты живой?!

Серега вздрогнул и открыл глаза. Недоуменно оглянулся по сторонам.

«Казанка» мерно покачивалась на длинной волне. Ее придерживал за борт незнакомый парень, сидящий в жутко захламленном «Прогрессе», а второй, за рулем этого «Прогресса», настороженно разглядывал Сергея. На стланях у них лежала мокрая сеть, рядом, в большом ведре, билась полуживая рыба. Бледно-голубое небо отражалось в спокойной ладожской глади, от недавнего шторма и следа не осталось. С одной стороны в легкой туманной дымке еле-еле виднелся далекий берег – и больше никакой суши в обозримом пространстве. Двигатель заглушен, одно весло в воде… куда же его занесло?!

Окончательно придя в себя, Серега пробормотал:

– Ну… живой вроде…

Задумался. Вспомнил шторм, вспомнил самого себя, ушедшего вверх по склону неизвестного берега. Двоих своих спутников, которых потерял… бесконечную дорогу сквозь туман. Было ли все это?

Он перегнулся через борт «казанки», зачерпнул воды, как будто хочет умыться. Бегло осмотрел правую скулу лодки, но не увидел никаких повреждений. А ведь именно этим местом «казанка» задела скалу. Неужели страшное приключение было всего лишь пьяным сном?! Но разбитое колено болит и не особо сгибается…

– Язаснул вчера, – Серега сплюнул за борт. – Движок, кажется, не заводился… ну, сами понимаете, рыбалка, выпил немного…

Они удивленно переглянулись. Еще бы: у него в лодке – ни сетей, ни удочек, ни рыбы. В конце концов, не их дело.

– Спасибо, ребята, – миролюбиво, но с нажимом продолжал Сергей. – Я, пожалуй, попытаюсь завестись и поеду.

– Мы подождем, – ответил тот, что за рулем. – Поможем, если что.

Серега пожал плечами и полез к двигателю. Снял с него колпак, убедился, что «Вихрь» совершенно холодный: значит, он проспал долго. Попытался подкачать бензин, но поплавок так и остался на дне. Серега растерянно оглянулся:

– У меня, по-моему, бензин кончился…

– Вон, рядом с баком, канистра, – ткнул пальцем один из рыбаков. – Может, в ней чего-нибудь осталось?

Серега потянул канистру и тут же понял, что она полна под завязку. Рыбакам покажется странным, что он об этом не знал.

– Сейчас долью и поеду, – сообщил он им. – Тут есть немножко. Мне и вправду помощь не нужна, спасибо.

Пусть они думают про него, что хотят. Какая разница. Что они ему сделают? Серега ни в чем не виноват. Ага… Ни в чем… Только убил Женьку и бросил на тонущей яхте Тоника… Он в ужасе обернулся к парням:

– У вас карты нет? Где мы находимся, хотя бы примерно?!

Эти, на «Прогрессе», снова переглянулись. Парень за рулем не в тему спросил:

– Так ты со вчерашнего дня здесь болтаешься?

– Наверное, – нетерпеливо ответил Серега. – Скажите, где я?

Какие-то непонятные у них лица. Второй протянул ему карту:

– Ты вот здесь… пойдешь сюда и как раз выскочишь к Кякисалми.

Сергей с трудом сообразил, что они имеют в виду Приозерск. Так он назывался, кажется, до 1948 года. Он усмехнулся неуместной шутке:

– Почему Кякисалми? Пока я спал, его переименовали?

Их подозрительность почему-то усилилась. Второй спросил почти враждебно:

– Ты кто вообще такой?

Как-то нехорошо все складывается. А он совсем не понимает, что происходит. Аборигенов лучше бы не злить.

– Мужики, отвалите, а? – почти вежливо сказал Сергей. – Ну соврал я про рыбалку! У меня вот здесь, – он ткнул пальцем, – человек терпит бедствие, хозяин этой лодки. Нажрались мы вчера, так получилось… Пока буду с вами разруливать, он потонет! Так что я поехал, ладно?

– Так вот чего ты здесь болтаешься! – с облегчением воскликнул тот, что за рулем. – А я уж решил…

Не обращая на него внимания, Сергей наклонил канистру, и бензин полился через воронку в пустой бак. Он нервно завинтил крышку.

– Не торопись, – остановил его второй. – Сегодня ночью прошла баррантида. Так что твоего человека уже нет в живых.

Серега выронил канистру. Ничего ему не приснилось, все произошло на самом деле!!!

Он раньше слышал про баррантиду от монахов, живущих отшельниками на одном из отдаленных островов, и потому сразу понял, о чем идет речь. Одно время, еще в самом начале века, ее пытались изучать, но потом грянула революция…

Только почему рыбаки так уверены, что Тоник погиб?!

Молнией промелькнуло в мозгу: ночью я считал себя умершим. Удивительное ощущение: будто один «Сергей» ушел, бродил по лесу, наверное, даже бродит до сих пор, – а другой вернулся в «казанку» и в отчаянии покинул туманный берег. Выпитая водка все же дала себя знать, и он уснул….

Кякисалми, рыбаки какие-то странные. Он может находиться совсем не там, где предполагает…

– Да, это страшно, умереть в баррантиду, – кивнул он, наблюдая за лицами собеседников.

Тот, что держал лодку, мрачно посоветовал:

– Осторожнее. Надеюсь, этот человек не питал к тебе неприязни? А то встретишь его в городе – мало не покажется. Ладно. – Видимо, теперь, когда уже у самого Сереги появилось много вопросов, их любопытство было удовлетворено. – Езжай. Лучше возвращайся в город, потому что, кажется, не все еще… по крайней мере, в Кякисалми не задерживайся.

– Где там задержаться, – хохотнул второй. – Пара развалин и причал. Там сейчас даже пообедать негде…

Серега дернул стартер. Двигатель легко завелся, и он вырулил к западу. Тоник не пережил бы этот шторм на «Лилии». Тем более что он тоже бродил там, в тумане, такой же мертвый, как сам Серега. Видимо, и сейчас он где-то неподалеку. Или в городе. Теперь Сергей даже хотел этой встречи – убедиться, что не убил Антона. А может, и Женька жива? Нет, не может.

Трубы Приозерска были видны издалека. Но чем ближе подходил Сергей, тем больше удивлялся. Он сначала усомнился, что это именно Приозерск, но потом вспомнил «Кякисалми» и похолодел: все изменилось. К самому берегу стеной подступал лес, и только несколько домиков стояли покосившимся рядком вдоль улочки, еле видимой отсюда. Надо быть готовым к худшему.

Метрах в двухстах от берега на лодочке-пелле болтался какой-то старик с удочкой: то ли рыбачил, то ли просто грелся на солнышке – необычайно теплом, почти летнем. Большущая шляпа, широкополая, высокая, остроконечная, глянцево-черная, скрывала его лицо до самого подбородка. Серега сбросил газ. Вежливо произнес:

– Доброе утро.

Дед приподнял свою чудную шляпу и церемонно кивнул. Сергей продолжал:

– Извините, я издалека, а карту… потерял. Это я куда приехал?

Старик дикому вопросу не удивился:

– Дык, в Кякисалми, внучек.

– Да? – окончательно растерялся Серега. – Яже был тут когда-то! Где город?

Он смотрел на маленькие деревянные домишки у самого берега, на довольно большой причал – и ничего не узнавал.

– Где же город?!

– Какой такой город, – старик произнес это без всякого выражения. – Вишь – трубы. Там был город, но еще когда ты не родился!

Серега с трудом сдержался, чтобы не заорать на деда. Он был близок к панике.

– А… что же делать…

– Не задерживайся, внучек. – На удивление ясные, пронзительные глаза старика буравили Серегу, наводя на него ужас. – Вон в том крайнем домике тебе продадут бензин. И уезжай отсюда как можно быстрее, идет шквал…

Почему, собственно, он должен ехать на «казанке»? Если ожидается шторм, Серега больше на Ладогу не сунется, он уже устал от неприятностей. Лучше он оставит лодку на причале и вернется в город на электричке. Деньги и документы у него с собой, в непромокаемом пакете. Заодно посмотрит, что там произошло.

Длинный полусгнивший пирс никем не охранялся. Сергей завел «казанку» на веслах поближе к берегу и привязал к ржавому металлическому кольцу. Вокруг – ни души. Он сошел на болотистую, заросшую травой тропинку (мельком удивился, какая густая здесь выросла трава – сейчас, в апреле!) и поднялся по склону наверх, к домикам, вблизи еще более страшненьким, чем с воды. Примерно половина из них оказались покинутыми, двери были заколочены, некоторые окна зияли незастекленными дырами.

Прямо за этими домиками начинался нехоженый лес. Тоже невообразимо зеленый, листья распустились, трава выросла довольно высокая, даже цветы какие-то цвели – Сергей подумал, что здесь, наверное, случилась экологическая катастрофа. В глубь леса вела одинокая дорожка. Серега решительно направился по ней, определив, что наверняка выйдет к станции. Хотелось побыстрее покинуть странный поселок – от Приозерска здесь практически ничего не осталось.

Вскоре тропинка пошла наверх, болотистая почва кончилась, и он увидел каменистые насыпи, поросшие иван-чаем, еще не распустившимся. Он взбежал на насыпь, подошел к ее краю. Глянул вперед. Между двумя невысокими холмами лежала железная дорога.

Но… Сергей замер, не решаясь поверить своим глазам. Рельсы не блестели на солнце, он вообще не видел никаких рельсов. Лежали только полусгнившие деревянные шпалы, заросшие мелкими стрелочками низкой травки. Он еще подумал, что летом, когда трава разрастется, она полностью скроет старые, потемневшие от времени деревяшки. Они, как клавиши, стройной шеренгой разбегались в обе стороны, теряясь за поворотами. Уходящие в бесконечность остатки бесследно сгинувшей железной дороги.

Для чего-то спустившись, Сергей подошел к шпалам и нерешительно постоял возле них. Он не знал, что делать дальше. Стоял, ковыряя носком кроссовки гнилое дерево. Потом повернул назад, к Ладожскому озеру. Почему-то оставаться в Кякисалми, этой безлюдной пустоши, было страшно.

Он немедленно поедет в Питер. Неизвестно, что ждет там, но наверняка не такая безлюдная жуть. Похоже, у него крупные неприятности. Ничего… это все равно лучше, чем умереть. И лучше тумана.

Он должен был погибнуть в баррантиде. Но почему-то оказался здесь – нормальный живой человек. В чужом мире, где все не так…

8

Слова старого знакомого, мужика из Северного РОВД, звучали приговором:

– Тебя не существует, понял? По указанному адресу живут другие люди, причем давно, чуть не с сороковых годов. Я им самим и, на всякий случай, соседям показал твою фотографию: но все так убедительно ответили: впервые видим!

– А… на базе?! – с упавшим сердцем переспросил Тоник.

– Есть такая база. Только там тоже о тебе не слышали. Хуже того: там нет частной яхты «Лилия», и не было! И они никогда никого не теряли.

Тонику показалось, что пол куда-то уезжает из-под ног.

– Ты никогда не работал в Службе спасения, а людей, с которыми ты якобы дружил, не существует! Твоей жизни просто нет! – Милиционер немного успокоился и продолжал потише: – Правда, никакой девчонки тоже нет. И Сергея… Послушай, может быть, ты откуда-нибудь из другого города? Может, все произошло где-нибудь не здесь?

На заднем плане в дверь периодически заглядывал доктор, ожидая конца их беседы. Еще бы, такой интересный случай ложной памяти…

Мужик тем временем продолжал:

– Тебя вытащили оттуда, где прошла баррантида. Ни один нормальный человек не сунется в это время на Ладогу… Как же ты оказался на скале?! Может, ты – призрак?!

Кошмар. Теперь он разросся и принимал формы катастрофы: жизни, которую Тоник помнит отчетливо, до последних мелочей, – не существует. Нет больше друзей, незаконченных дел, невозвращенных долгов, нет любви, мести… ничего нет. Антону казалось, что он бредит. Если не свихнулся раньше, то сейчас – самый подходящий момент.

– Яживой, – автоматически ответил он. – Но больше ничем вам помочь не могу. Это было единственным, что я помню.

Милиционер выскочил из палаты и потащил врача в ординаторскую. Они все здесь нервно вздрагивают при слове «баррантида», и то, что Тоник в ней выжил, почему-то их пугает. А ему нечего с ними делать.

Чувствовал он себя нормально. Или ему так казалось – на фоне выматывающей тоски и непонятной амнезии. Только голова кружилась – но это не от травмы… Дождавшись, когда все выйдут, он поднялся с кровати, собрался, накинул штормовку (в кармане по-прежнему лежал мобильный телефон – единственное доказательство того, что его прошлое реально существовало) и вышел на улицу. Никто его не задержал.

Середина дня. Было довольно тепло, но Тоник зябко кутался в свою штормовку. Широкие улицы Питера казались ему знакомыми – и в то же время неуловимо чужими. Может, и в самом деле бред? Он испытывал странное чувство, будто покинул город давным-давно, а теперь вернулся – и ничего не узнает, так сильно изменился Петербург за много лет. Не в лучшую сторону, кстати, изменился – словно вместе с Тоником его покинули многие жители. А оставшиеся попрятались…

В самом деле, улицы показались ему пустоватыми. Город стоял, освещенный солнцем, умытый утренним дождем, – и безлюдный. Ветерок гнал по асфальту прошлогодние сухие листочки и мелкий мусор. Вдоль щелей между домами и тротуаром проросла густая трава.

Может, это и не Питер вовсе? Антон остановился и растерянно оглянулся. Нет, пожалуй, Питер – только какой-то странный. В конце улицы зеленел старый парк. Его окружала погнутая решетка. Но за ней начинался практически девственный лес: высокие деревья, раскинувшие ветви над дорогой (по-видимому, их никогда никто не подрезал), густой кустарник и дикая трава. Узкая тропинка убегала в глубь зарослей. Начиналась она от дырки в заборе…

Вдоль тротуара – довольно много мусора, сметенного в большие кучки. Старик в робе поджигает эти кучки, и они тлеют, пуская густой дым. Тоник медленно прошел мимо него, старик даже не повернул головы. Но потом долго смотрел вслед.

Чем ближе к центру, тем больше город напоминает прежний Петербург. Некоторые улицы, скверы, мосты словно воскрешают полузабытые чувства в душе Тоника. Нева бежит во всей красе, отражая бледно-бирюзовое небо и дома на набережной. Некоторые из них выглядят запущенными, пустыми; некоторые окружены глухими заборами. Здесь явно никто не живет – только почему развалины в центре города никто не реставрирует?!

Но сейчас Тоника больше всего интересовал один дом – его собственный.

Он удивительно быстро дошел до него – старого, дореволюционной постройки дома, в котором он прожил столько лет. Вот его окошки на пятом этаже, увитые плющом. Раньше вьющихся растений здесь не было. Дом в плюще выглядит таким уютным, будто из старой книжки. Домофона на двери, поставленного года два назад, почему-то не оказалось. Тоник зашел в парадную и бесшумно поднялся по ступенькам до своей квартиры. Прислушался – внутри царила полная тишина. Достал из внутреннего кармана ключ. Сравнил его с замком. Конечно же, не подходит…

Ключ был даже другого типа – не зря Тоник, едва увидев дом, сразу понял, что больше не живет здесь. Теперь у него нет никого и ничего. У него нет своей жизни – и это, похоже, насовсем. Видимо, у Антона включилось запредельное торможение, он перестал удивляться и лишь как-то отстраненно задумался, что будет делать в новом мире. Что-то странное произошло, пока он был без сознания. Что-то, изменившее его прежнюю жизнь навсегда.

Существует ли оно, его прошлое? Остался ли хоть где-нибудь тот мир, в котором Тоник прожил всю свою жизнь?

На всякий случай он позвонил – в квартире ничто не шевельнулось. Все та же необитаемая тишина…

Антон вышел обратно, на солнечную улицу. Ждать жильцов он не будет. Почему-то от мысли, что придется встретиться с кем-то, занявшим его место, на душе становится еще хуже.

Может быть, удивительный мир – только изнанка настоящего Питера, и те, кто в нем живет, об этом не догадываются?! Именно потому за весь день Антон так и не встретил никого из прежних друзей. Он метался по знакомым адресам – и находил там чужих людей. Был в больницах и в бюро судебных экспертиз, в прокуратуре и в милиции, во многих других местах, где неоднократно бывал раньше по роду своей прежней работы. Но – ни одного знакомого лица. Он бродил по городу в поисках хоть кого-то… Многие встреченные люди относились к нему с сочувствием, они хотели помочь незнакомому странному парню, ищущему неизвестно кого, но ничего не могли для него сделать…

Смеркалось. Солнце село в густые, почти черные тучи, закрывшие полгоризонта. Сразу похолодало. Тоник подумал, что надо вернуться в больницу, но быстро отмел эту мысль. Там его закроют и будут держать до установления личности. Или переведут в психушку. Но он не сумасшедший, это мир сошел с ума. Навсегда – а потому придется научиться здесь выживать. Лучше сейчас добраться до вокзала – там можно переночевать в относительном тепле. А завтра он что-нибудь придумает.

Московский вокзал остался на прежнем месте. Тоник зашел в зал ожидания и оглянулся по сторонам. Спит на неудобном деревянном кресле пожилой бомж, в углу расположилось семейство беженцев – и больше ни души! Он вышел в большой зал и впервые обратил внимание на то, что вокзал пуст. Таблички «отправление» и «прибытие» сиротливо чернели в полутьме над выходом: никто сюда не приезжал и не уезжал отсюда. Двери, ведущие на перрон, распахнуты. Под редкими неяркими фонарями влажно отсвечивали рельсы, по безлюдным асфальтовым платформам ветер гонял бумажки. Никого.

Хотелось закричать, зажмуриться, проснуться – но Тоник почему-то продолжал стоять. Лихорадочно подумал, что, куда бы он ни побежал, везде его встретит этот же сумасшедший Санкт-Петербург, тихий, пустой, будто бы уже наполовину мертвый.

Он вернулся в зал ожидания и сел в ближнее к выходу кресло. Сидел неподвижно, ни о чем не думая. На улице окончательно стемнело, а здесь под потолком горели неяркие лампочки в грязных абажурах. Чем ближе к ночи, тем больше в теплое душное помещение набивалось неприкаянного народу. Они, наверное, жили здесь: пьяные, вонючие, оборванные, с испитыми лицами, неприметно-серые, а потому как будто бы без возраста, знакомые между собой. Они ссорились, делились добытыми за день огрызками и спиртным, делили места, тут же сплевывали и курили. Постепенно затихали, устраиваясь на ночь в неудобных креслах. Храпели, кашляли, ругались во сне. Надо было давно уйти из этой клоаки, но у Тоника не было сил даже пошевелиться…

Плохо дело. Он совсем ничего не понимает. Конечно, это его город – и в то же время совсем чужой. Надо успокоиться и подумать… вспомнить.

Тоник выпрямился. Нащупал в кармане мобильный телефон и сжал его. Единственное, что вселяет уверенность: его память – не ложная! Он находился на «Лилии», пока яхта не потонула. Потом пытался выжить в ледяной воде (при одном лишь воспоминании стало холодно), но… наверное, не получилось. Эта… баррантида, видимо, в самом деле пришла, но он ее уже не увидел. А она каким-то образом (не зря же все цепенеют при одном ее упоминании) выкинула Тоника в чужой мир. То ли живого, то ли нет.

Дверь хлопнула, и Антон оглянулся. В зал ожидания вошли двое ментов и громко скомандовали всем приготовить документы.

При нем вообще ничего нет, кроме мобильника. Что тут делают с такими, как он? Удивительный мент с окладистой русой бородой, красиво ниспадающей на грудь, приближался, небрежно просматривая корочки, которые ему протягивали заспанные бомжи. Его коллега, идущий вдоль параллельного ряда кресел, выглядел не так экзотично. Он вообще был поразительно похож на тех, кого проверял, – разве что в форме: то же испитое лицо, красные глаза, грязные руки с черными обгрызенными ногтями. Они занялись каким-то бомжом, пытаясь выгнать его с насиженного места. Бомж сопротивлялся и орал, что никуда не пойдет. Антон незаметно выскользнул из зала. Сразу за дверью стоял третий сотрудник милиции. Он спокойно выпустил Тоника, ничего не сказав. Но сразу задержал грязную личность неопределенного пола, которая попыталась просочиться вслед за ним. Видимо, их интересовали только деклассированные элементы, а Тоник пока что выглядел обыкновенно.

На привокзальной площади было светло, Невский проспект сиял разноцветными огнями. Мчались машины, шли люди. Тоник вдохнул полной грудью ночной воздух и подумал, что город живет странной жизнью. Здесь, на Невском, он ничуть не изменился. Но в нем полно загадочных мрачных мест, где даже днем не бывает ни души. Вроде жители Санкт-Петербурга чего-то сильно боятся.

Они боятся двух необъяснимых вещей: баррантиды и призраков.

Мент из Северного РОВД обозвал его призраком. Может, он и был прав, стоит это выяснить. Тогда Тонику нечего опасаться…

Он пошел по неосвещенному переулку – прочь от вокзала. Шел, не особо разбирая дорогу. С неба падал редкий мелкий дождик, было довольно тепло.

По мере удаления от центра переулок становился все темнее и безлюднее. Ближе к Обводному город совсем опустел, будто вымер. Какие-то несколько сотен метров – и будто уже не Питер вовсе. Неосвещенные районы, тихие, темные громады заводов, грязные улицы, покрытые раздолбанным асфальтом. Высокие заборы, поверху увитые колючей проволокой. Деревья протянули над тротуарами ветки с пыльными листьями. Тоник вспомнил, что, когда его спросили, какой сейчас месяц, он ляпнул «апрель». Конечно, это не апрель. Скорее всего, май, конец или середина. Листья уже такие большие…

Потом он вышел на виадук – железная дорога пересекала Обводный канал. Он поднялся наверх и остановился, прислонившись к грязным перилам. Не пойдет здесь поезд. За спиной – безжизненные рельсы, впереди – пустота, несколькими метрами ниже – серое полотно дороги, тоже пустое. И все здесь чуть-чуть иначе, чем в прежнем мире…

Но – вдруг показалось, будто бы за ним следят… Тоник резко обернулся.

Кто-то жался к столбу на другой стороне моста. Не разглядеть отсюда. Но, увидев, что Тоник пристально его рассматривает, человек молча двинулся навстречу.

Он подходил все ближе, легко шагая через рельсы, и, несмотря на то что приближался быстро, его очертания не становились более отчетливыми. Так, нечто темноватое и размытое. Тоник растерянно протер глаза, но лучше видеть не стал, словно темнота и расстояние по-прежнему мешали рассмотреть незнакомца.

– Стой, – повинуясь наитию, шепотом скомандовал Антон. Всеми силами души попытался задержать приближающуюся к нему страшную галлюцинацию.

Человек остановился. Только чуть шевелились от ветра полы длинной одежды. Видимо, он ощущал ужас Тоника и его волю, его беззвучный протестующий крик: не подходи! Видимо, что-то на самом деле помешало ему подойти – потому что Тоник тоже его чувствовал. Вот он, призрак! Вот это замершее в нескольких шагах существо, не отбрасывающее тени. Оно мертвое… мертвое давным-давно. Призрак шевельнулся. От его движения Тонику почему-то стало холодно, и волосы на голове зашевелились. Существо, стоящее на безжизненной железной дороге, посреди безлюдного спящего города, желает его смерти… Антон тряхнул головой. Послать бы привидение отсюда, куда надо, но голос перехватило. Не надо голоса… Дунул ветер, и контуры призрака стали размываться, пока он не исчез на глазах приросшего к месту Тоника.

Он сделал шаг назад и чуть не полетел с виадука.

Почти бегом добрался до лестницы. Уже взявшись за перила, вдруг понял, что земля подрагивает. Потом со стороны города появилось и выросло бледное сияние. Приближается поезд. Тоник крепче вцепился в перила. Мимо него, в неизвестность, промчался бледный призрачный состав, освещая себе дорогу блеклым прожектором. В темных окошках – ни души…

Антон устало сел на ступеньку. Вот и выяснил, какие бывают привидения. Странным образом он чувствовал их. И если тот, одиноко шатающийся по путям, был готов его убить, этому поезду не было никакого дела до живого человека. Антон опустил голову на колени – что-то страшное, что мучило его, бесспорно, было связано с привидениями… так что знакомый мент оказался частично прав.

Теперь ночная улица, до этого вполне безобидная, показалась ему пустынной и опасной, за каждым кустом мог скрываться очередной призрак. Первая ночь в чужом городе чуть не убила Антона. Ну, что теперь делать?! Идти назад, на вокзал, нет смысла, его неудобное кресло давно заняли, не ночевать же на полу среди блохастых бомжей. Он быстро поднялся на ноги. Надо уйти подальше от дороги, от которой исходит прямо-таки физическое чувство потусторонности. Надо выяснить, зачем он здесь, в новом мире…

В мире, который живым приходится делить с мертвыми. Где ожили известные с детства страшные сказки…

9

Весел на «казанке» не было – девочка поняла это только теперь, когда, неизвестно зачем, села в разбитую лодку.

Равнодушный шепот, звучащий на корме. Берег, исчезнувший в тумане. Кругом – только спокойная вода и густой туман. Он опять похож на жемчужные стены очень большой комнаты, по которой мечется эхо, искажая все звуки. Девочка неподвижно застыла, вцепившись руками во влажное деревянное сиденье. Она поняла, что шепчет неизвестный голос: молитвы. Одну за другой. И, кажется, это совершенно не знакомые молитвы…

Вдалеке раздался длинный низкий гудок, словно где-то сквозь туман движется огромное судно. Ее путь в неизвестность начался, и теперь он будет бесконечно долог – он будет длиться столько, сколько будет жить она сама…

Саша, как всегда, появился внезапно. Уже три недели Ника жила в его коммуналке, в маленькой, похожей на темный носок, комнате без окна. Сюда он ее привел на следующий день после знакомства – когда Ника перестала от них с Михой шарахаться и поняла, что никто – хотя бы временно – не посягает на ее честь и независимость. Он знал, что девушка ненавидит эту комнату, ненавидит своих соседей – неряшливых алкоголиков, и заодно, по всей видимости, недолюбливает самого Сашу. Но не уходит, потому что ей некуда идти.

С утра она, полная надежд, уходила на весь день, пыталась искать работу, но к вечеру всегда возвращалась. Никто не хотел ее брать. Еще бы: человек без паспорта, без каких-либо вообще документов, без образования, ничего о себе не помнящий! Даже для того, чтобы торговать на улице, и то требуется паспорт. Потому Нике предлагали только «промоушн». Но бегать за людьми и орать им в лицо: «Сегодня у нас супер-пупер предложение, покупайте духи за тысячу рублей, завтра в магазине они будут за четыре!» – ей казалось как-то чересчур. Время шло, а работы не было, своего дома тоже не было. К тому же ее терзало одиночество. Может быть, она перенесла какую-то тяжелую травму? И от шока забыла саму себя? Почему же тогда ее никто не ищет?

Много раз Ника пыталась найти свой дом. Она бродила по пыльным улицам, одновременно узнавая их и чувствуя, насколько они ей чужие. В городе постоянно находила места, где все казалось родным, знакомым до последней трещинки в асфальте. Тогда Ника заходила чуть не в каждую парадную, подходила к разным квартирам, прислушиваясь к себе, – пока не начинала кружиться голова… но никогда не встречала ни одного знакомого. Люди равнодушно шли мимо, не обращая внимания на девушку. А двери, виденные когда-то, всегда оставались закрытыми…

Все оставалось таким неопределенным. Ника исхудала, она плохо спала, непрерывно думая, что же ей теперь делать. Ведь даже не было известно, умеет ли она хоть что-нибудь.

Один раз Нике удалось устроиться на мойку машин. Но ее попросили через неделю принести для оформления документы. Ника тянула до последнего, надеясь, что к ней достаточно привыкнут, чтобы оставить все как есть. Она хорошо работает, старается – подумаешь, документы… Ее таки выгнали. Спасибо, хоть заплатили честно. Правда, деньги отобрал Саша – в счет того, что кормил ее три недели.

Приходилось жить вот так, в вечном ожидании, коротая дни за бесполезным и выматывающим поиском. Это было лучше, чем сидеть в душной и неуютной комнате. Туда Ника возвращалась только к вечеру. Тогда же приходил и Саша.

Они сразу определили отношения друг к другу. Ника пресекала любые проявления «чувств» с его стороны.

Сначала он еще пытался приставать. Подкатывал к ней ласково, пользуясь привычным арсеналом:

– Ника, хочешь, сегодня пойдем в ресторан? Или в «Гостинку», прикупим тебе обновочку?

– Не хочу, – мрачно бормотала она. Потом торопливо добавляла: – Сегодня твоя Алена приедет, вот с ней и иди.

– Не хочу с Аленой, я тебя хочу…

Он пытался обнять ее, но нежности вызывали у Ники такую брезгливую неприязнь, что становилось ясно: лучше ее не трогать. Сашу, по большому счету, это все не интересовало. У него действительно была Алена, а что до этой непонятной недотроги, рано или поздно она привыкнет и сама начнет на него вешаться. Он вскоре успокоился. С некоторыми девушками лучше демонстрировать холодность: это лучший способ покорить их сердце.

Кроме того, Ника нужна больше для дела, чем для чего-то еще. Она очень положительная на вид, и именно такие нравятся всяким богатым папикам. Такую девочку-припевочку, рыженькую, кудрявую, как ангелок, и по-детски круглолицую, любой дядечка безбоязненно приведет домой, не ожидая от нее никакой подставы, – потом она откроет дверь остальным членам банды. Никто из их компании на эту роль не годился: сложная жизнь оставила у «боевых подруг» отпечаток не только в душе, но и на лице. У той же Алены весьма недобрые глаза: этакий подросший волчонок.

Хорошо хоть Алена не ревнива. Трудная юность сделала ее весьма уверенной в себе, и она глядела на новенькую с превосходством. Алена занимала далеко не последнее место в тусовке, и не только из-за того, что была девчонкой Саши. Она хорошо научилась выживать среди подобных людей – еще раньше, когда по малолетству, брошенная родителями-алкоголиками, бродяжничала с беспризорниками. Поняла, что главное – заставить их с собой считаться. А это она умела: достаточно было время от времени изобразить зверскую злобу, впасть в агрессию, если что-то не по ней, – чтобы они реально поверили: эта отмороженная запросто может кого-нибудь убить… А, кроме того, без нее и половина «дел» не была бы такой удачной. Алена служила идеальной «приманкой» – нахальной, бескомпромиссной и безжалостной. Ей хорошо удавалось «разводить лохов», хотя она этого не любила. Ничем не показывала, что ей хоть немного жаль потерпевших: в такой банде любая слабость вызовет только презрение. Она предпочитала кражи грабежам и разбоям, с удовольствием лазила по окошкам, проникая даже в самые узкие форточки, – в этом ей не было равных.

Лихие друзья ее уважали. Даже Мишаня никогда ее не задевал. А ей было с ними достаточно комфортно, и никакая Ника не могла поколебать положения Алены.

Время от времени Саша приходил домой вовсе с посторонними девушками, и тогда Ника удалялась на кухню, сидела там часа два под бдительными взглядами подозрительных коммунальных старух, дожидаясь, пока Саша натешит свою плоть. Девушка не понимала, почему он, собственно, не выгоняет ее из квартиры. Какой от нее смысл? Только лишние траты… Но и сама уходить не спешила: как бы здесь ни было плохо, ее пока что не трогают. Да и идти ей некуда. А так она имеет возможность, не отвлекаясь ни на что, каждый день искать – свой дом, семью, друзей… и надеяться, что рано или поздно найдет их и навсегда покинет неприятный, грязный Сашин мир.

Другое дело – Мишаня. Когда он появлялся, Ника старалась сразу уйти из дома, независимо от того, какое было время суток. Потому что точно знала: однажды он в очередной раз выпьет, сломает хилый замок на двери ее комнаты, ворвется… Ника боялась Мишаню – и ненавидела куда сильнее, чем своих соседей.

Сегодня Саша появился после заката. Он был мрачен и сосредоточен.

– Поговорить надо. Тебе нужна работа? Вот ночью и проверим, можешь ли ты работать. Только дождемся Мишаню…

– Что еще за работа? – встревоженно спросила Ника. Она хорошо изучила этих парней. – Криминал? Я не пойду.

– А куда ты денешься, – раздраженно ответил Саша. – Денег должна мне за еду и жилье? Отработаешь – пожалуйста, ищи свою честную работу дальше. Я не могу заниматься благотворительностью. Начнем с малого и простого: сегодня ты поможешь нам забраться в квартиру. В форточки когда-нибудь лазила?

– Но… это же Алена обычно делает?

– У Алены сегодня выходной.

Ника отвернулась. Она очень не любит, когда ею пытаются манипулировать. Сама виновата: зачем вообще с ним связалась? Чем дальше, тем больше об этом жалеет.

– Идем? – напомнил о себе Саша.

Глядя на лицо Ники, он подумал, что, возможно, зря все это затеял. Он никогда не встречал таких девушек и не знал, как с ними себя вести. Она не просто выглядит порядочной: нет, Ника – действительно порядочная и интеллигентная. Если бы не амнезия, она бы никогда не перемолвилась с Сашей и словом: она принадлежит совершенно другому миру. И сейчас ее держит на месте только растерянность. Ника не понимает, что с ней происходит, боится, и лишь потому никуда не уходит от них. Стоит один раз напугать – и все…

Непросто будет заставить Нику играть роль приманки. Тогда что с ней делать? Какую пользу извлечь? Отдать на растерзание Мишане и забыть? Или, может, подсадить на иглу? Попробовав наркотика, она быстро станет такой же, как все. А что, это очень правильная мысль. Красоту утратит не сразу, некоторые, наоборот, поначалу прямо-таки расцветают. Пока сделается страшной, уже успеет отработать все затраты…

Они вышли на улицу. Саша, заткнув уши наушниками плеера, в которых орало что-то немузыкальное, бездумно глазел по сторонам, но при этом крепко держал Нику под руку, будто девушка собиралась от него убежать. Сели на скамейку перед домом и замолчали. Не о чем им разговаривать.

Вскоре появился Мишаня. Компания снялась с места и медленно поплелась в сторону Невского. Подозрительные старушки во дворе проводили их обычными недобрыми взглядами. Саша злобно щурился на них исподлобья. Мишаня тоже обратил внимание:

– Знали бы кому – обязательно бы заложили, гадины…

Они шли через какие-то узкие переулки, грязные и кривые, каких полно здесь, в промзоне Центрального района. Вышли к не самой ближней от дома остановке и сели на автобус. Зачем-то сделали пересадку. Приехали на Васильевский остров, и тут уже Ника раздраженно прошипела:

– К чему все эти шпионские игры? Можно подумать, за нами кто-то следит.

– А вдруг следит, – с умным лицом предположил Мишаня. – Мы же на дело идем…

– Если следит, его твои манипуляции не собьют. Подумаешь – пересесть с автобуса на автобус! Только устанем больше – вот и весь эффект.

– А что ты предлагаешь?!

– Не играть в шпионов, вам уже не по пять лет…

Саша покосился на презрительно скривившуюся Нику. Что бы там ни было, а она права. Зачем все эти дурацкие меры предосторожности, кому они нужны?

Они медленно двигались от метро в сторону Андреевского рынка. Уже в густых сумерках, не замедляя шага, Мишаня тихо кивнул на дом дореволюционной постройки, мимо которого шли: форточка одного из неосвещенных окон на высоком первом этаже была приоткрыта.

– Здесь. Сегодня суббота. Видимо, хозяева на даче, потому что вчера все так же было открыто, а свет не горел весь вечер. И утром никто не вышел. Ждем, пока стемнеет окончательно, и полезем. Пойдем, пива пока что купим.

Они взяли пива и сели на скамеечку. Отсюда хорошо было видно интересующее их окно.

– Видишь, – Саша сделал порядочный глоток и кивнул на окно: – Высоко. Но мы тебя подсадим до форточки. Бить стекло нельзя – слишком много ушей. Ты хоть и не худая, как Аленка, но небольшая, в форточку определенно поместишься. Залезешь, только аккуратно. Потом, никуда не отходя, откроешь нам окно – вот и все.

– Почему «не отходя»? – удивилась Ника.

– Да потому, что я тебе еще не доверяю, – Саша ухмыльнулся ей в лицо. – Сначала я тебя проверю, насколько ты действительно наш человек. Обычно основная группа через дверь входит, но, если послать тебя открывать дверь, вдруг ты по пути позвонишь ментам?

А то Ника не найдет возможности им позвонить!

– Считай это началом своей карьеры, – снова улыбнулся ей Саша. Подумал: «Наркотики. Надо посадить ее на иглу. Как же я раньше не догадался!»

Она огляделась по сторонам. По пешеходной зоне гуляли люди. Саша правильно понял ее взгляд:

– Не бойся, после полуночи тут довольно тихо. Пока ты лезешь, мы постоим на стреме, последим, чтобы никто не шастал.

Неужели именно за этим она им нужна? С ее габаритами много куда можно пролезть – особенно теперь, когда она так похудела. Но Алена куда более тощая и спортивная. Наверное, Саше нужна еще одна подельница. Профессиональная квартирная воровка. Кажется, это называется фармазонщица. Или фармазонка.

Интересно, знает ли Алена? Она Нике глаза выцарапает, если узнает, что новенькая отбивает ее хлеб. Или, может, она собралась в декрет?!

Время тянулось медленно, пива было много, у Ники, отчаянно пытавшейся «залить» совесть и страх, кружилась голова. Постепенно темные улицы обезлюдели, погас свет во многих окнах, перестали работать уличные кафе – похоже, полночь незаметно миновала. Саша поднялся со скамейки, привычно взял девушку под руку:

– Пойдем, прогуляемся вокруг.

Они шли спокойно, неторопливо, но нервы у Ники были натянуты. Звук их шагов отдавался от стен и улетал в темные арочные пролеты. Там, за пролетами, их ждала все та же темнота и пустота. Ни души. Ника недоверчиво косилась в эту темноту: она привыкла, что там всегда есть кто-то живой. Она знала это – и все тут.

– Боишься? – нарушил молчание Саша.

– Чего мне бояться, – Ника пошатнулась и нерешительно изрекла: – Я девушка с чистой… вернее, пустой биографией, мне, если что, много не дадут!

– Значит, все на тебя и свалим.

– Почему?! – удивилась она.

– Во-первых, ты не судима, единственная из нас. Во-вторых, к женскому полу они лояльнее.

Ника промолчала. Кто же им, судимым, поверит, что она здесь больше всех виновата! В милиции тоже не дураки сидят.

Они обогнули дом по периметру, вернулись к скучающему на скамейке Мишане. Тот поднялся им навстречу:

– Все тихо. Начинаем.

Нервно оглянулся по сторонам. Никого. Мягким движением подскочил к стене. Уперся руками в колени:

– Лезь на плечи и держись. Я подниму тебя до окна.

Ника прикинула расстояние: первый этаж расположен высоко, ей придется подтягиваться на подоконник. Окно, к счастью, по-прежнему было темным, значит, она никого не потревожит и никто не скажет ей в самый неподходящий момент: «А что это ты тут делаешь?!»

Она взобралась Мишане на плечи, парень медленно выпрямился. Ника перебирала руками по стене, чтобы не упасть, – от пива координация движений сильно пострадала, хотя стоять на жирных Мишаниных плечах было удобно. Она злорадно топталась на его светлой рубашке, оставляя грязные следы, – хоть какое-то моральное удовлетворение… Когда он встал прямо, Ника смогла заглянуть в окно. Только как теперь добраться до форточки? Задрала голову: приоткрытая рама по-прежнему казалась недостижимой.

– Что дальше? – вслух осведомилась она.

– Тихо!!! Не достаешь? Сейчас еще немного подымем.

Саша мигом опустился на четвереньки, Мишаня, балансируя, наступил ему на спину. Ника услышала, как Саша под тяжким грузом скрипнул зубами. Зато теперь она могла пальцами дотянуться до форточки.

– Ну что, нормально?

Она не ответила. Вскарабкалась на карниз, полностью раскрыла форточку и головой вперед нырнула в квартиру. Неловко проползла в узкое отверстие, стараясь не разбить стекло, повисла, не дотягиваясь до подоконника. Что теперь делать? Еще немного продвинулась внутрь, нарушая равновесие. Оглянулась по сторонам. К счастью, около окна ничего не стоит, на полу лежит ковер. Ника извернулась, соскользнула вниз, уже в полете оттолкнулась руками от подоконника и боком спрыгнула на пол, даже не ударившись. Прислушалась. В комнатах царила уютная сонная тишина. Сейчас она найдет телефон…

– Эй, ты! Заснула?

Она поднялась на ноги и выглянула в окно. Мишаня уже подсаживал Сашу.

– Открывай окно!

А если не откроет?! Ника взялась руками за подоконник, глядя прямо в Сашины глаза, оказавшиеся немного ниже ее лица. Можно, наверное, не открывать. Даже наоборот, немедленно закрыть форточку! Они не будут бить стекло. Впрочем, и в форточку никто из них не пролезет. Ее отсюда не вытащить… А дальше что? Она снова окажется бездомной, голодной и несчастной. Она и теперь несчастна. Но если дать событиям развиваться так, как хочет Саша, Ника вскоре станет профессиональной преступницей. Или они ее убьют.

Саша кулаком постучал по стеклу. Сейчас разобьет…

– Не лезь, а то позвоню ментам, – отчетливо сказала она.

Отошла в глубь комнаты. Здесь, посреди сонной тишины, ей стало особенно жаль жильцов этой квартиры, пока еще не тронутой. Чужие руки будут рыться в их вещах, шарить в белье, открывать шкафы и шкатулки – заберут все мало-мальски ценное. Что-нибудь обязательно разобьют, испортят, затопчут…

На столе стоял пюпитр с нотами. Ника задумчиво подошла и замерла над ним, изучая страничку, на которую падал свет. В голове сама собой родилась мелодия, переданная миру при помощи этих нот, и девушка передвинула лист, когда дочитала до конца освещенного места… и вдруг поймала себя на мысли: она понимает нотную грамоту?!

Это просто – все равно что читать обычную книгу. Знакомую к тому же: перед ней – сарабанда из третьей сюиты Баха, несложное, кстати, произведение. Бросив взгляд на окно, Ника убедилась, что Саша по-прежнему находится снаружи, его голова темнеет на фоне недалекого фонаря. Увидев, что его заметили, он снова громко постучал по стеклу. Только теперь наплевать на него. Она огляделась по сторонам и обнаружила альт.

Альт, бережно уложенный в открытый футляр. Девушка взяла его нежно, робко… подержала в руках и положила на место. Сначала смычок. Бессознательным движением, стараясь не мешать себе – пальцы помнили прошлую жизнь куда лучше, чем голова! – она натянула волос смычка. Положила альт на плечо, опустила щеку на подбородник – и обрадовалась щемяще-знакомому, позабытому ощущению! Пальчики левой руки сами легли на струны – и она заиграла. Из-под ее смычка легко и свободно полилась та самая музыка, написанная в нотах.

Саша стучал в окно, но Ника его не слышала. Она кружилась по темной комнате, неслышно ступая босиком по светлому ковру, и играла, играла! Когда кончился Бах, она вспомнила пьесы Шумана, четыре пьесы для альта… Она наслаждалась своей музыкой, пусть далекой от совершенства, но все равно легкой, красивой, изящной! Все было хорошо, потому что теперь Ника знала, что же она по-настоящему любит и умеет! И ей больше не нужны ни Саша, ни Мишаня…

Музыка лилась все свободнее и красивее, она усложнялась, украшалась двойными нотами, неожиданными переходами и сочетаниями – Ника словно вспоминала забытое искусство. Будто даже какие-то ощущения из прежней жизни возвращались, пытались напомнить о себе – и тут нотой диссонанса через всю гамму чувств прорвалась боль, огромная, выматывающая душу, давно знакомая боль!

Девушка оборвала музыку. Оглянулась по сторонам. Светает… Сашина голова исчезла – она и не заметила, когда. Кто знает, куда он подевался. Скорее всего, испугался, что громкая музыка привлечет внимание соседей. Может быть, Саша звонит сейчас в милицию: мол, в такой-то квартире сидит воровка. Или уже позвонил. Ника дернулась бежать, но остановилась. Не меньше вероятность, что он ждет за углом… Мишаня стоит рядом и радостно потирает руки: ну сейчас мы эту с-сволочь поимеем…

Есть очень хочется. Она прошла на кухню. Здесь красивый мебельный гарнитур освещался зеленоватым светом электронных часов, показывающих три часа ночи. Не так уж много времени прошло, летом светает рано. Ника пробормотала: «Уж простите меня, пожалуйста!» – и залезла в холодильник. Хозяева должны быть благодарны ей: ведь не кто иной, а именно она спасла их квартиру. Правда, они ей не меньше помогли: если бы не альт…

Ника нашла палку твердокопченой колбасы. Порезала ее крупными кусками. Взяла из шкафа большую бутылку коньяка. Соорудила огромный бутерброд, откусила от него и запила коньяком. Хорошо!

Саша часто спрашивал: «Как ты умудряешься столько жрать и не толстеть? Может, у тебя глисты?!» Ника сама не знает, как это получается. Она задумчиво смотрела на альт, лежащий перед ней на стуле. Нельзя брать этот инструмент, он стоит две-три тысячи баксов, не меньше… но иначе – какой толк от того, что теперь Ника знает о своих талантах? А может, она еще и на фортепиано играет?!

Девушка сидела на удобном стуле, жевала бутерброд и пила коньяк. Он, после пива, быстро ударил в голову. С набитым ртом Ника пробормотала:

– …А вы, два урода, прощайте…

10

Привидения стали неотъемлемой частью этого мира. Определяющей его частью, потому что именно они диктовали людям, как теперь жить. Привидения постепенно завладевали этим миром. Но Тонику казалось, что почти никто этого не замечает.

Люди всегда любили страшные сказки. Рассказывали истории на ночь, пугая себя и друг друга, развлекались «страшилками» про живых мертвецов, привидения и черную простыню. Потом ученые отметили, что навряд ли в те далекие беззаботные времена хоть кто-нибудь действительно видел то, о чем рассказывал. Страшные истории были порождением безграничного человеческого воображения и столь же безграничного желания заглянуть в неизвестное. Плюс древний, как мир, страх темноты. Поэтому, когда в городе однажды действительно появились странные и непонятные бесплотные существа, их стали называть давно придуманными словами. Они так и остались привидениями, призраками – но никто не знал, что же это такое. И сейчас никто не знает.

Когда они появились и почему? Тоник выяснил, что до определенного момента чужой мир развивался по тем же законам, что и его собственный. Возможно даже, это был один и тот же мир. Но потом что-то случилось. Когда здесь появились первые привидения? Пока что не было точного ответа на этот вопрос. Где-то в середине сороковых годов прошлого века. Возможно, их вызвала Вторая мировая война. Или эпидемия, или еще что-нибудь… Появление их всегда связано с баррантидой – потому здесь так ее боятся. Но баррантиды существуют много веков. Может, и призраки тоже существовали всегда, только им не был нужен город.

То, что наблюдаешь практически ежедневно, не пугает. Люди уже давно не испытывают особого страха перед привидениями, привыкли к ним. Есть по-настоящему опасные места, вроде железной дороги или некоторых домов, давно брошенных, но туда никто не сунется в здравом уме. А так – достаточно не шататься ночами по улицам. Или, если уж вышел, не покидать безопасных мест: таких как Невский проспект или Каменноостровский. Случается, что призраки по какой-то причине поселяются в жилых квартирах, – тогда прежним жильцам остается разве что покинуть бывшее пристанище. Это не беда: город опустел за последние годы, в нем есть где жить. Привидения обычно облюбовывают какую-то одну комнату, никогда не появляясь в других помещениях дома. Иногда они пропадают, и тогда люди возвращаются в брошенные квартиры. А иногда, наоборот, целые дома оказываются в их власти – и их приходится бросать. Откуда и зачем появляются привидения, куда потом деваются – люди не знают. Они вообще мало догадываются об их природе. Призраков трудно изучать – это очень опасно для жизни. Ученые пытались ими заниматься, но непонятные порождения пустоты вели себя непредсказуемо. Все вроде идет нормально, как вдруг он сдвинется, неторопливо проплывет сквозь человека – и тот ослабеет, упадет на пол, ни кровиночки в позеленевшем лице… смерть подойдет быстро, неожиданно, бесшумно. А то и сразу исчезнет незадачливый исследователь, как будто его не было никогда. А привидение останется рядом, будет назойливо висеть в воздухе – но никто ничего не сможет с ним сделать. Даже спросить не сможет – за что…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

1 морская миля = 1852 метра. В парусном спорте в большинстве стран мира принято измерять водные расстояния в морских милях.

Вернуться

2

Картушка компаса – диск или кольцо из немагнитного материала, на которое наносятся деления градусной и румбовой системы для ориентирования по сторонам света.

Вернуться

5

Поворот фордевинд – поворот при попутном ветре.

Вернуться

6

Леерные стойки – стойки веревочных ограждений вдоль внешнего края палубы.

Вернуться

7

Шкертик – короткий и тонкий трос или веревка.

Вернуться

8

Пайол – деревянный настил, отделяющий трюм судна, служащий полом в каюте и в кокпите.

Вернуться

9

Форпик – носовой отсек судна.

Вернуться

10

Форлюк – передний (чаще грузовой) люк.

Вернуться