Кэтлин Тессаро
Элегантность

Посвящается моему любимому супругу Джимми, а также моей подруге и наставнице Джил.

Я хотела бы выразить благодарность моим сердечным друзьям Мирии и Гэвину за моральную поддержку и вдохновение, всем девочкам из творческой мастерской «Литературные вторники на «Уимпл-стрит» за преподнесенные уроки писательского мастерства, Джонни Геллеру, Линн, Дрю и всей команде – как Харпер Коллинз», так и «Кертис Браун» – за поддержку и ценные профессиональные наставления. Мне также хотелось бы сказать огромное спасибо лондонскому отделению «Веллингтон менеджмент» и особенно Стивену Макдермотту за то, кто он неоднократно спасал мою рукопись от исчезновения в виртуальном пространстве.

Промозглым студеным февральским вечером мы с мужем стоим перед Национальной галереей на Трафальгарской площади.

– Ну вот и пришли, – говорит он, однако никто из нас не двигается с места.

– Послушай, – начинает увещевать он, – если все будет так уж ужасно, мы просто уйдем. Можно использовать как условный знак слово «картошка». Как захочешь уйти, просто скажи какую-нибудь фразу со словом «картошка», и я пойму, что ты хочешь уйти. Хорошо?

– Вообще-то я могла бы просто сказать, что хочу уйти, – замечаю я.

Он хмурится.

– Луиза, я понимаю, что тебе не хочется делать это, но ты могла бы по крайней мере предпринять какое-то усилие. Все же она моя мать, и я обещал, что мы придем. В конце концов, тебе не каждый день приходится участвовать в крупных фотовыставках. И потом, она ведь действительно любит тебя – то и дело повторяет, что нам троим следовало выдержаться поближе друг к другу.

Нам троим!

Я вздыхаю и, потупив глаза, начинаю разглядывать собственные ноги. Мне уже сейчас не терпится произнести это слово – «картошка». Картошка, картошка, картошка!

Разумеется, я понимаю, что ненависть к свекрови – избитый штамп, а ко всему штампованному я питаю отвращение. Но когда твоя свекровь, бывшая фотомодель пятидесятых годов, всякий раз при встрече тянет из тебя жилы, то на ум приходит всего одно слово – «картошка».

Он обнимает меня за плечи.

– Да ладно тебе, Тыковка!..

Как бы мне хотелось, чтобы он не называл меня Тыковкой! Но иногда все мы делаем что-то если не ради любви, то хотя бы ради спокойной жизни. Кроме того, мы уже раскошелились на такси, он в кои-то веки побрился, а я облачилась в длинное серое платье, которое редко достаю из полиэтиленового чехла. В общем, мы зашли уже слишком далеко, чтобы возвращаться.

Я поднимаю голову и выдавливаю из себя улыбку.

– Ну хорошо, пошли.

Мы проходим мимо двух неохватной ширины охранников и оказываемся внутри.

Сняв пальто, я отдаю его гардеробщику и украдкой ощупываю свой живот на предмет свободного места. Рука натыкается на легкую выпуклость – все-таки перебрала за ужином макарон. Вот что значит «вкусная еда без особого труда»! Но почему именно сегодня надо было обжираться?! Я пытаюсь втянуть живот, но это требует слишком больших усилий, и я сдаюсь.

Муж берет меня под руку, мы, чинно шествуя, входим в белый прохладный зал и, окруженные гудящей толпой, ступаем по мраморному полу. Среди гостей то и дело мелькают, балансируя подносами с шампанским, юноши и девушки в белоснежных отутюженных рубашках, а в алькове джазовое трио проворно наяривает мудреные ритмы на тему «Мекки-нож».

«Не забывай дышать», – напоминаю я себе.

Наконец я вижу их – фотографии. Многочисленные ряды черно-белых снимков, запечатлевших мир моды, контрастируют с абсолютно белыми стенами – коллекция работ знаменитого Хорста, включающая в себя период с тридцатых и до конца шестидесятых годов. Безупречные возвышенные лица смотрят на меня со стен. Мне хочется остановиться и погрузиться в этот мир портретов.

Но муж, обнимая меня за плечи, проталкивает вперед, не забывая при этом приветственно махать своей матери Моне, которая стоит у стойки бара в кругу изысканно одетых пожилых дам.

– Привет! – кричит он, вдруг словно оживая и прямо у меня на глазах превращаясь в саму веселость.

Вместо усталого угрюмого мужчины, ехавшего со мной в такси, я теперь вижу ослепительного светского льва.

Мона замечает нас и тоже машет, по-королевски скупо, сим жестом приглашая нас присоединиться к ней. Мы направляемся в ее сторону, протискиваясь через толпу обменивающихся тостами, курящих гостей. Я заблаговременно натягиваю на лицо выражение, которое, надеюсь, сойдет за улыбку.

Мона прекрасно, фантастически, я даже бы сказала, нечеловечески сохранилась. Ее роскошные серебристые волосы зачесаны назад, благодаря чему скулы выпирают еще больше, а глаза, как никогда, напоминают кошачьи. Держится она неизменно прямо, словно все детство провела с привязанной к спине доской, а черный брючный костюм небрежной элегантностью выдает руку самой Донны Кэрэн. Ее подруги выглядят примерно так же и столь же дорого одеты. Я начинаю подозревать, что мы попали в общество дам, создавших что-то вроде союза бывших моделей.

– Дорогой! – Мона берет сына за руку и целует его в обе щеки. – Я так рада, что вы все-таки выбрались!

Мой муж отвечает ей, легко пожимая ее руку:

– Да мы бы ни за что на свете не пропустили такую выставку. Правда, Луиза?

– Разумеется, нет!

Она награждает меня коротким кивком и снова обращает все свое внимание на сына.

– Ну а как спектакль, дорогой? Ты, наверное, ужасно вымотался. Я тут как-то встретила Джеральда с Ритой, так они сказали, что не видели Константина лучше, чем в твоем исполнении. Или я тебе это уже рассказывала? – Она поворачивается к подругам. – Мой сын блистает в «Чайке». В «Нэшнл»! Если вам понадобятся билеты, дайте только мне знать.

Мой муж разводит руками.

– Да все уже начисто продано, и я ничего не могу поделать.

Нижняя губка выдвигается вперед.

– Даже для меня?

– Ну-у… я могу попробовать, – смягчается он.

Она закуривает сигарету.

– Вот и умничка. О, кстати, позволь тебя познакомить, это Кармен. Это она там, на дальней стене, со слонами. А это Дориан – ее ты уж точно узнаешь хотя бы по спине в той знаменитой рекламе, где лопается застежка корсета. А это Пенни. Пенни была у нас лицом года в пятьдесят девятом. Так ведь, Пенни?

Мы все смеемся, а Пенни, тоскливо вздыхая, извлекает из сумочки пачку «Данхилла».

– Да, были когда-то времена! Позволь мне прикурить, Мона.

Мона протягивает ей золоченую гравированную зажигалку. Мой муж укоризненно качает головой.

– Мама, ты же обещала бросить!

– Но, дорогой, ведь это единственный способ сохранить фигуру. Правда, девочки?

Их головы в унисон кивают за густым облаком табачного дыма.

И тут наконец это происходит – меня замечают!

– А это, должно быть, ваша жена-а-а! – восклицает Пенни, поворачиваясь ко мне.

Она недоуменно качает головой, так широко разводя руками, словно я должна броситься к ней в объятия. Я пребываю в замешательстве и уже почти готова шагнуть ей навстречу, когда она внезапно опускает руки и воркующим голоском объявляет:

– Вы просто обворожительны!

Поворачиваясь к остальным за подтверждением, она вопрошает:

– Ну разве она не обворожительна?!

Я глупо улыбаюсь, пока они дружно разглядывают меня.

Мне на помощь приходит муж.

– Дамы, а как насчет чего-нибудь выпить? Не хотите ли повторить?

Он пытается привлечь внимание бармена.

– О, да ты настоящий ангел! – Мона гладит его по голове. – Нам всем шампанского!

Он поворачивается ко мне.

– А тебе?

– О да, конечно, шампанского. А почему бы и нет?

С видом собственницы Мона берет мою руку и слегка пожимает ее – обезоруживающий жест, который могла позволить себе только ваша лучшая подруга, когда вам было по десять, и который заставлял ваше сердце буквально выпрыгивать из груди от радости. Мое сердце сейчас тоже трепещет от этого неожиданного проявления показной любви, и я почти ненавижу себя за это. Я уже подходила к этому краю и знаю, как опасно позволить ей соблазнить себя, хотя бы даже на секунду.

– А теперь, Луиза, расскажи-ка мне, как у тебя дела. – Ее голос полон поразительной властности и глубины. – Я хочу знать все!

– Ну… – Мысленно я лихорадочно перебираю факты своей жизни, пытаясь отыскать среди них какой-нибудь, достойный внимания.

Подруги Моны разглядывают меня в ожидании.

– Да в общем-то дела у меня идут хорошо… Нет, Мона, действительно хорошо.

– А как твои родители? Какая погода в Питсбурге? Луиза из Питсбурга, – поясняет она остальным.

– Спасибо. У них все хорошо.

Она кивает. Я чувствую себя как абитуриентка на экзамене, а она, как и полагается хозяину положения – экзаменатору, вытягивает из меня ответы, когда я начинаю испытывать затруднения.

– Ты сейчас работаешь?

Слово «работаешь» она произносит с особой значимостью, как делают все, кто принадлежит к миру шоу-бизнеса, ибо для этих людей понятия «работать» и «иметь работу» разделены огромной бездной.

Я прекрасно знаю это, однако отказываюсь подыграть.

– Да, я по-прежнему работаю в труппе театра «Феникс».

– Но это работа на сцене? Видите ли, Луиза у нас вроде как актриса, – сообщает она подругам в качестве пояснения.

– Да, я была актрисой, – запинаясь, бормочу я. Вечная история – как бы я ни старалась, она всегда ловит меня на слове. – Правда, мне мало доводилось играть. А сейчас нет… я работаю не на сцене, а в театральной кассе.

– Понятно. – Она улыбается так, словно ей понятен какой-то более глубокий смысл, который ускользает от меня.

И тут Дориан задает мне самый ужасный вопрос:

– Но мы могли вас где-нибудь видеть?

– Да, я участвовала в коммерческих шоу. – Я стараюсь говорить как можно более непринужденно и небрежно пожимаю плечами, словно прибавляя: «А кто не участвовал?»

– Вот как?! – Она изгибает дугой бровь, тем самым, по-видимому, желая показать, какое впечатление произвели на нее мои слова. – И в каких же коммерческих шоу вы участвовали?

Вот черт!

– Ну-у… – Я напрягаю мозг. – Например, был тотализатор «Ридерз-дайджест». Вы могли видеть меня там.

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

– Мы тогда облетели на воздушных шарах всю Англию: пили шампанское и искали победителей. Я была в левом фланге, держала карту и указывала путь на Льютон.

– Вот оно что. – Голосок Дориан звучит вежливо. – Забавно послушать.

– А сейчас ты работаешь в кассе, – безжалостно подводит итог Мона, как всегда, элегантно выворачивая наизнанку подноготную.

– Н-ну да… У меня была пара предложений от нефтепровода… то есть… Но сейчас я работаю в кассе. – Мне хочется высвободить руку, но не удается.

Она снова легонько сжимает ее.

– Да, дорогая моя, у тебя трудная профессия. Избравший ее должен уметь подвергать себя суровой самооценке. Я всегда советую молодым женщинам сторониться этой профессии как чумы. Дело в том, что она требует гораздо больше дисциплины и самопожертвования, чем имеется у современных девушек. Кстати, ты видела мою фотографию?

«Продолжай улыбаться, – мысленно приказываю я себе. – Если ты будешь улыбаться, она ни за что не догадается, что ты желаешь ей смерти».

– Нет, пока еще не видела – мы ведь только пришли.

– Так вот же она!

Мона тащит меня к огромной, сделанной в пятидесятые годы фотографии, где изображена она.

На снимке она невероятно молода, почти неузнаваема, если не считать характерного миндалевидного разреза глаз и ее знаменитых выступающих скул, коих и поныне не коснулось время. Прислонившись спиной к классической колонне, она стоит, так повернув к камере лицо, что оно наполовину освещено, а наполовину остается в тени. Ее светлые волосы, искусно уложенные длинными локонами, ниспадают вдоль плеч, шелковое платье без бретелек красивыми складками плотно облегает тело. Под фотографией табличка – «Вог, 1956».

– Ну, как тебе? – спрашивает Мона, сверля меня пытливым взглядом.

– По-моему, прекрасно, – отвечаю я со всей искренностью.

Она улыбается:

– У тебя есть вкус.

Один из репортеров, узнав ее, просит разрешения сделать снимок.

– И вот так всю жизнь! – смеясь, сетует моя свекровь и принимается позировать, а я, пользуясь моментом, удаляюсь.

Оглядывая толпу, я пытаюсь отыскать мужа. Наконец я замечаю его в уголке в окружении смеющихся людей. В обеих руках у него по бокалу шампанского, он озирается и замечает меня.

Я улыбаюсь ему, и он, оставив компанию, идет мне навстречу.

– Кто они такие? – спрашиваю я, когда он протягивает мне бокал.

– Да ничего особенного, просто члены одного театрального клуба. Узнали меня по спектаклю. – Он ведет меня к экспозиции. – Ну, как с тетушками? Нашли общий язык?

– А, да. Все отлично, – лгу я. – Все просто отлично. – Я оглядываюсь и замечаю, что дам уже нет на прежнем месте. – Ты нарочно познакомил меня с ними? У тебя это было задумано?

Он смеется и хлопает меня по заднице – ненавижу, когда он это делает, причем всегда только на людях.

– Ничего подобного. Откуда такие параноидальные мысли? По правде говоря, они слишком уж назойливы в своем любопытстве. Но я вовсе не хотел, чтобы они докучали моей очаровательной жене.

– Тогда чья же это была инициатива? – Мои слова звучат резче, чем мне хотелось бы.

Он снова хлопает меня по заднице, оставляя без внимания вопрос.

Мы останавливаемся перед фотографией курящей женщины, чьи глаза скрыты полями шляпы. Она стоит в темном дверном проеме на фоне пустынной улицы. Снимок этот, судя по всему, был сделан сразу же после Второй мировой войны – оставляет контраст между сумбурностью обстановки и первозданным совершенством ее хорошо пошитого новенького костюма ощущение какой-то неопределенности.

– Вот это и есть стиль, – со вздохом констатирует мой муж.

Внезапно мне становится душно, я чувствую, что устала от этой толчеи, табачного дыма, чрезмерного многоголосия, слишком уж оживленных разговоров. Мона снова машет нам, я отпускаю мужа к ней, а сама проталкиваюсь в небольшой и не столь заполненный людьми зальчик. Там посредине стоит плоская деревянная скамья, я сажусь на нее и закрываю глаза.

И чего я так напрягаюсь? Всего какой-нибудь час – и все будет позади. Мона получит причитающуюся ей долю славы, и мы преспокойно отбудем домой. Главное сейчас – просто расслабиться. Расслабиться и попробовать получить удовольствие. Я открываю глаза и делаю глубокий вдох.

Со стен на меня смотрят портреты Пикассо, Коко Шанель, Кэтрин Хепберн, Кери Гранта – многие ряды дотошных скрупулезных фоторабот, запечатлевших роскошные лица знаменитостей. Взгляды их глубже, острее и проницательнее, чем у обычных людей, носы прямее и утонченнее. Я позволяю себе погрузиться в состояние, родственное медитации, – возможность созерцания этой красоты словно заворожила меня, окутала каким-то волшебным заклятием.

И вдруг я натыкаюсь на портрет незнакомой мне женщины. Ее блестящие черные волосы, расчесанные на прямой пробор, пышными локонами окружают лицо. Его черты соблазнительны и своеобразны – высокие скулы, рот, изогнутый, словно лук Купидона, и очень черные умные глаза. Слегка наклонившись вперед и подперев одну щеку рукой, она оставляет впечатление человека, занятого каким-то очень важным разговором. Простого покроя атласное платье выделяется на скучном фоне диванчика, единственное украшение – нитка безукоризненно подобранных жемчужин. Ее лицо никому не знакомо в отличие от других и даже не так привлекательно, но по какой-то причине оно, несомненно, больше всех притягивает взгляд. Я поднимаюсь со скамьи и подхожу к фотографии. Подпись – «Женевьева Дарио. Париж, 1934».

Но тут моему уединению приходит конец.

– Так вот вы где! Мона послала нас разыскать вас. – В комнату, повиснув на руке моего недовольного мужа, вваливается Пенни.

«Только спокойствие!» – мысленно напоминаю я себе, прикладываясь к бокалу столь необходимого сейчас шампанского.

– Привет, Пенни! Я тут просто наслаждаюсь выставкой.

Приблизившись, она грозит мне перед носом пальчиком.

– А знаете, Луиза, вы большая шалунья! – И, подмигнув моему мужу, она обращается уже к нему: – И как только вы разрешаете ей пить? Да что там говорить, оба вы, негодники такие, друг друга стоите!

Мы с мужем молча переглядываемся. Неужели опять понеслось?

А между тем Пенни приближается плотнее и понижает голос до сценического шепота:

– Должна вам сказать, выглядите вы просто изумительно! А это… – Она щупает ткань моего платья. – Это совсем даже недурно. Знаете, обычно подобные вещи смотрятся как абсолютное барахло, а это довольно миленькая штучка. У меня дочка в мае должна родить, так она просто с ног сбилась – ищет что-нибудь подобное, такое, в чем можно было бы пока ходить.

Я чувствую, как вся кровь отливает у меня от головы. А Пенни как ни в чем не бывало улыбается:

– Вы, наверное, так счастливы!

Я с трудом проглатываю ком в горле и выдавливаю из себя:

– Я не беременна.

Она недоуменно морщит лобик:

– Простите, не поняла…

– Я не беременна, – уже громче повторяю я.

У моего мужа вырывается нервный смешок.

– Когда она забеременеет, вы, Пенни, узнаете об этом первой, уверяю вас.

– Нет, первой об этом узнаю я, – говорю я, и он опять смеется, на этот раз уже чуточку истерично.

Пенни продолжает глазеть на меня в изумлении и бормочет:

– Но это платье!.. Простите, я думала… Оно так…

Я поворачиваюсь к мужу.

– Милый?

Милый, похоже, нашел, куда отвести взгляд, – стоит и пялится в пол.

– Картошка, – говорю ему я.

Уж не знаю, чего я от него жду, – чтобы защитил меня как-то или по крайней мере хоть выразил сочувствие, – но он почему-то продолжает тупо глазеть на свои ботинки.

– Ладно, – говорю я, поворачиваюсь и иду прочь.

Ощущение у меня такое, будто душа распрощалась с телом, однако мне как-то удается добраться до спасительного туалета. Там пара девиц поправляют перед зеркалом макияж, поэтому я запираюсь в пустой кабинке. Прислонившись спиной к холодной стене, я закрываю глаза. «До сих пор никто еще не умирал от унижения, – напоминаю я себе. – Иначе меня бы давно уже не было в живых».

Наконец девицы удаляются. Я отпираю кабинку и подхожу к зеркалу. Как всякая нормальная женщина, я смотрюсь в зеркало ежедневно – когда умываюсь, чищу зубы или причесываюсь. Обычно я вижу себя там словно по частям, не заботясь о том, чтобы соединить их. Не знаю, по какой причине, но так мне почему-то спокойнее.

Но сегодня я заставляю себя увидеть всю картину целиком и вдруг понимаю, что все эти частички и кусочки вместе составляют портрет абсолютно незнакомой мне женщины. Такой женщиной я не хотела быть никогда.

Волосы явно пора привести в порядок и обязательно покрасить – чтобы избавиться от преждевременно тронутых сединой прядей. Ужасно тонкие, невыразительно-пепельного цвета, они кое-как торчат в разные стороны, лишь сбоку удерживаемые фальшивой черепаховой заколкой. Лицо, и без того обычно бледное, сейчас попросту неестественно белое. Не то, что алебастрового оттенка или цвета слоновой кости – оно именно лишено всякой краски, словно кожа какого-то глубоководного морского животного, никогда не видевшего солнца. На этом фоне ярко-красная губная помада выделяется кричащим пятном – из-за нее рот кажется чудовищно огромным, похожим на зияющую кровавую рану, образовавшуюся в нижней части лица. В духоте переполненного зала я успела вспотеть, и теперь нос мой блестит, щеки покраснели и лоснятся, а у меня нет с собой пудры. Платье же, несмотря на то, что подвергалось только сухой чистке, почему-то безнадежно обвисло и, сказать по правде, выглядит совершенно бесформенным и старомодным – во всяком случае, сейчас такие фасоны пятилетней давности уже не носят. А ведь когда-то я ощущала себя в нем сексуальной и уверенной, правда, тогда оно подчеркивало контуры моего тела, придавая ему чувственности и грации. Но теперь, когда я вешу на десять фунтов больше, оно имеет совсем другой вид, и эффект уже не тот. В довершение картины скажу об обуви – в туфлях фирмы «Мэри Джейнс» на плоской подошве, да к тому же еще с поперечным ремешком, которым я отдаю предпочтение из соображений удобства и практичности, ноги мои выглядят как два толстых древесных ствола. Потертые и уже довольно облезлые туфли, конечно же, предназначены для ежедневной носки. Если не ошибаюсь, им минимум два года, и они уже достаточно изношенны, чтобы надевать их на выход.

В общем, плачевный вывод напрашивается сам собой – «типичная беременная». А еще точнее – «сделала все, что могла, в сложившихся обстоятельствах».

Я в ужасе разглядываю свое отражение. Нет, та, что смотрит на меня из зеркала, вовсе не я. Это просто какая-то чудовищная ошибка, зловещий бермудский треугольник, соединивший в себе дурную прическу, дурное платье и дурацкие мужицкие туфли. Я понимаю, что для начала должна успокоиться и обрести состояние равновесия.

Пробую провести эксперимент.

– Привет! Меня зовут Луиза Канова. Мне тридцать два года, и я не беременна. – Мой голос эхом отдается в стенах пустой туалетной комнаты.

Но эксперимент не удался. Я совсем падаю духом и начинаю паниковать. Тогда я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь положительном, но перед глазами у меня почему-то мелькают сотни и тысячи холеных и лоснящихся черных и белых лиц. Ощущение только одно – будто я не одной с ними породы.

Внезапно дверь у меня за спиной открывается, и и туалет входит Мона.

Мне хочется рвать и метать, только одно слово сейчас уместно – «картошка».

Она театральным жестом опирается руками о раковину.

– Луиза, я только что узнала. Но уверяю тебя, она не имела в виду вообще ничего такого. К тому же она слепа, как летучая мышь.

Ну почему?! Почему он ей все рассказывает?

– Спасибо, Мона. Вы очень внимательны.

– Кстати… – Она приближается и двумя аккуратно наманикюренными пальчиками убирает волосы с моего лица. – Если хочешь, я могу дать тебе телефон моего парикмахера. Весьма толковый парень.

На выходе меня ждет муж. Он протягивает мне пальто, и мы уходим с вечеринки в полном молчании, менее чем через полчаса оказавшись на том же самом месте Трафальгарской площади. Выискивая свободное такси, он достает из кармана пачку сигарет и закуривает.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Курю, – отвечает он.

Для справки поясню – мой муж не курит. Я решаю не вступать в дискуссию.

Вдалеке показывается желтый огонек такси, оно движется в нашу сторону, и я начинаю отчаянно махать ему. Сгущается туман. Такси тормозит, и мы забираемся внутрь машины. Мой муж брякается на заднее сиденье, потом наклоняется вперед, чтобы опустить оконное стекло.

Мне вдруг хочется как-то развеселить его, обнять или чтобы он меня обнял. В конце концов, кому какое дело, как я выгляжу, и какая разница, что они все думают по этому поводу? Он все равно любит меня. Я придвигаюсь к нему и кладу ладонь на его руку.

– Милый, а ты правда считаешь, что я… выгляжу нормально?

Он сжимает мою руку.

– Послушай, Тыковка, ты выглядишь просто прекрасно. Как, впрочем, и всегда. И не обращай ты на нее внимания. Она скорее всего просто завидует твоему возрасту и тому, что ты замужем.

– Точно, – охотно соглашаюсь я, хотя и не слышу того моря комплиментов, на которое рассчитывала.

Он снова сжимает мою руку и целует меня в лоб.

– А кроме того, ты же знаешь, что мне нет никакого дела до всей этой чепухи.

Такси проносится по ночным улицам, и, пока я вдыхаю задувающий в лицо холодный ветерок, в голове у меня копошится одна-единственная, но упрямая мысль. «Да, тебе-то нет дела, зато мне есть».

Что такое элегантность?

Это некая гармония, почти то же самое, что красота, с той лишь разницей, что последняя чаще дается природой, в то время как первая представляет собой плод искусства. Если бы мне позволили обозначить этим звучным словом столь второстепенное искусство, я бы сказала, что превращение обычной женщины в элегантную является главной задачей всей моей жизни.

Женевьева Антуан Дарио

Это была тоненькая, в невзрачной серой обложке книжечка, так и называвшаяся – «Элегантность». Она затерялась между толстенным, явно никогда никем не читанным томом по истории французской монархий и замусоленным чуть ли не до дыр изданием «Влюбленных женщин» Д.Х. Лоренса. Гораздо тоньше других книг, она была к тому же больше обычного формата и гордо возвышалась над своими соседками по полке. Тисненые буковки заголовка на серебристой обложке поблескивали, словно золотая монета на дне прозрачного ручья.

Мой муж считает мое увлечение букинистическими магазинами нездоровой страстью. А еще он утверждает, что я слишком много времени провожу в грезах и мечтаниях. Не знаю, поймете ли вы, что это за удовольствие – откопать на запыленных книжных полках какое-нибудь бесценное сокровище, но это действительно страсть, граничащая с умопомешательством, и она понятна только посвященным.

Только им, этим решительным и энергичным людям, знакомы определенные физические законы, царящие в букинистических магазинах, законы дикие, необузданные, хаотические и столь же не поддающиеся оспариванию, как, например, закон всемирного тяготения. Д.Х. Лоренс, изданный в бумажной обложке, формирует не менее пятидесяти пяти процентов общей товарной массы любого книжного магазина. По тому же закону природы остальные сорок пять процентов обязательно включают в себя по меньшей мере пару полок литературоведческих исследований «Потерянного рая», а в хранилище, в подвале, целое помещение непременно будет отдано книгам военно-исторической тематики, которыми лишь по чистому совпадению интересуется мужчина, перешагнувший за семьдесят. (Мои личные наблюдения показывают, что это всегда один и тот же мужчина. Не важно, как быстро добираетесь вы от одного книжного магазина до другого – к моменту вашего прихода он уже там. Он забыл о войне что-то, чего не найдешь ни в одной книге, и теперь, как герой греческой мифологии, обречен скитаться от одного книгохранилища к другому в поисках воспоминаний о лучших – а может быть, худших – днях его жизни.)

Современные книжные магазины начисто лишены этого романтического шарма. Они работают строго «от и до», снабжены центральным отоплением, а покупатели в них сплошь молодая публика. Эти свежевыбритые юнцы в черных футболках сторонятся как подвальных хранилищ, так и низвергнутых с небес древнегреческих героев в заношенных твидовых костюмчиках. Здесь вы не увидите собачонку или кошку, жмущуюся к допотопной батарее, и не почувствуете ядовитого запаха грибковой плесени, который мог бы исходить как от сложенных неровными стопками томов, так и от самого хозяина. В магазин Уотерстоуна люди приходят и уходят, а у букинистических лавок есть свои поклонники, настоящие пилигримы. Слова «давно не печатается» служат призывом к оружию для тех, кто ищет чашу Святого Грааля, сотворенную из бумаги и чернил.

Я протягиваю руку и осторожно беру книгу с полки. Присев на стопку военных мемуаров (она может развалиться, если сделать это неаккуратно), я открытие титульный лист.

Читаю красиво выведенные буквы:

Женевьева Антуан Дарио

Элегантность

И подзаголовок:

Полное руководство для каждой женщины, которая, хочет красиво и правильно одеваться

Дарио. Эту фамилию я знаю. Может быть, это та женщина, которую я видела на фото? Я пролистываю книгу, и от ее пожелтевших страниц на меня веет слабым ароматом жасминовых духов. Написанная в 1964 году, она представляет собой что-то вроде энциклопедии, включающей в себя расположенные по алфавиту основные понятия из мира моды. Ничего подобного я прежде не встречала. Продолжаю листать книгу в поисках фотографии автора, и мои усилия вознаграждаются: я нахожу ее в самом конце, на последней сторонке обложки.

Я вижу перед собой даму лет шестидесяти с классическими прямыми чертами лица и лакированной укладкой – знаменитая прическа Маргарет Тэтчер. Тут же узнаю характерную властную складку рта и выделяющуюся на фоне безупречно сидящего кардигана нитку отборного жемчуга. Под снимком читаю: Madame Georges Antoine Dariaux. Она не смотрит прямо в объектив с той обманчивой искренностью, как на первом портрете, – взгляд ее устремлен вдаль, словно из вежливости она не желает бросать нам вызов. Здесь она гораздо старше и, разумеется, более сдержанна, а ведь именно сдержанность является краеугольным камнем элегантности.

Я с интересом возвращаюсь к предисловию.

Элегантность редка в наши дни по большей части потому, что она требует точности, внимания к деталям и кропотливого развития утонченного вкуса во всем, что касается манер и стиля. Мало кому из женщин удастся приобрести ее без труда за короткое время.

Тридцать лет я работаю директором салона «Нина Риччи» в Париже, и все эти годы я даю советы нашим клиенткам, помогаю им выбрать то, что способно подчеркнуть и выделить их достоинства. Некоторые женщины исключительно красивы от природы и совсем не нуждаются в моей помощи. Я любуюсь ими, как любуются предметами искусства, но они не относятся к тому большинству, которое я, можно сказать, взрастила. Нет, мои любимицы – это те, у кого нет ни времени, ни опыта, необходимых для овладения искусством хорошо одеваться. И с этими женщинами я готова поделиться своими секретами, для них я охотно вытащу из-под полы все богатства моего воображения.

А теперь спросите себя: готовы ли вы сыграть в маленькую игру под названием «Пигмалион»? Если вы хоть чуточку мне доверяете, позвольте поделиться с вами кое-какими практическими соображениями относительно одного из самых успешных и надежных путей к самосовершенству. Путь этот – элегантность. Ваша элегантность.

Ну вот, наконец-то я отыскала свой Святой Грааль.

Когда я выхожу из магазина, уже темнеет, хотя на часах всего четыре. Зажав в руках волшебный сверток, петляю по улицам – с Белл-стрит на Марбл-Арч, потом перехожу Сент-Джеймс и иду по Вестминстер.

За спиной бьют башенные часы Биг-Бена, когда я открываю дверь. Мне навстречу несется рев включенного пылесоса.

Мой муж дома.

Какая-то мощная, неуемная, непреодолимая тяга к семейному уюту питает глубинные ресурсы его души. (Тем, кто знает его как восходящую звезду лондонской сцены, в сущности, невдомек, каким огромным количеством иных талантов он обладает.) Каждый день с обновленной и возрастающей решимостью он бросается в бой с полчищами врагов, имя которым – грязь, пыль и беспорядок. Он сражается с ними, не зная устали, и может за каких-нибудь полчаса превратить любое захламленное помещение в чистое, пригодное для жизни пространство.

Поскольку он меня не слышит, я просовываю голову в дверь гостиной, где он энергично шурует щеткой пылесоса по паркету (он утверждает, что прямо-таки видит осевшую на нем пыль – до такой степени развита у него восприимчивость к подобного рода вещам), и кричу:

– Привет!

Выключив свой боевой агрегат, он продолжает держать в руках щетку, опершись на нее и застыв в мужественной позе киношного ковбоя, облокотившегося об ограду. Это мужчина, находящийся в своей родной стихии, имя которой – приведение мира в порядок.

– Привет! Удалось что-нибудь сделать?

– Да так, в общем-то ничего особенного, – мямлю я, пряча за спиной коричневый сверток.

На фоне вечных домашних усовершенствований, проводимых моим мужем, полдня, потраченные на скитания по старым букинистическим лавкам, выглядят чем-то вроде измены.

– Ты сдала обратно этот абажур?

– А-а… да… – говорю я. – Только не смогла подыскать вместо него что-нибудь получше, и они дали мне пока кредитную карточку.

Муж вздыхает, и мы оба с грустью смотрим на мраморный торшер, подаренный нам Моной месяц назад.

Любой брак держится на незримых узах. Гораздо более ощутимые и существенные, нежели обычные слова венчальной клятвы, эти тайные нити словно сшивают брак надежными стежками, не давая ему развалиться и помогая мужу и жене пройти сквозь бесчисленные невзгоды и испытания. Для кого-то это социальные амбиции, для кого-то дети, а в нашем случае вполне сойдет приобретение правильного абажура.

Нас с мужем связывает всепоглощающая, неослабевающая любовь к внутреннему устройству и украшению нашего дома. А этот торшер, как правонарушитель, как неуправляемый подросток-наркоман, грозит разрушить наше домашнее благополучие, отказываясь совмещаться со всеми абажурами, имеющимися на прилавках более или менее разумных по ценам магазинов. Торшер этот чудовищно тяжелый и неподъемный, а посему мы обречены на сизифов труд – один за другим покупая новый абажур, на следующий день несем возвращать его в магазин.

Мой муж качает головой и приходит к тягостному заключению:

– Видимо, придется все-таки идти в «Хэрродс».

«Хэрродс» у нас обычно последний козырь. Уж там-то точно не найдешь абажура по «разумной» цене.

– А знаешь что! – Лицо его осеняет радостная улыбка. – Если хочешь, мы могли бы посвятить этому один какой-нибудь день и навсегда покончить с этой проблемой.

Я улыбаюсь. Подумать только – День абажура! День садового инвентаря и резиновых шлангов у нас уже был.

– Конечно, хочу. Как я могу пропустить такое событие?

– Вот и отлично. – Он распахивает окно, впуская в комнату поток холодного воздуха. – Ты, конечно, обрадуешься, когда узнаешь, как успешно шли у меня дела, пока тебя не было.

– Неужели?

– Да. Видела голубей, которые устроили себе гнездо на дренажной трубе, что проходит над окном спальни?

– Д-да… – отвечаю я, разумеется, кривя душой.

– Так вот, я обвил эту трубу колючей проволокой. Так что прощайте, голуби!

Пытаясь все-таки припомнить голубей, я хвалю мужа:

– Ай да молодец!

– Но это еще не все. Я придумал, как осушить дорожку в саду. План просто фантастический. Я хочу набросать его на бумаге сегодня в антракте. Наверное, покажу тебе попозже.

– Шикарно. Послушай, я хочу сейчас пойти почитать в другой комнате. Может, заглянешь ко мне перед уходом?

Он кивает, окидывая гостиную удовлетворенным взглядом.

– Знаешь, Луи, по-моему, все наконец становится на свои места. Я хочу сказать, наконец-то эта комната обрела нормальный вид. Осталось только решить вопрос с абажуром.

Он снова включает пылесос.

Вопрос этот вечен – либо очередной абажур, либо какой-нибудь набор каминных причиндалов, сляпанных в георгианском стиле, но выглядящих как подлинные, либо несъезжающий коврик-дорожка из натуральной шерсти. Как зеленый фонарь Дэйзи в «Великом Гэтсби», эти предметы словно обещают нам скорое приближение окончательного и бесповоротного счастья, которое почему-то так пока и остается недосягаемым.

Ретируясь в спальню, я закрываю дверь, сбрасываю туфли и заваливаюсь на постель.

Кровать у нас непомерной ширины. В сущности, это две кровати, сдвинутые и скрепленные по центру. «Соединено намертво» – так объяснил нам продавец в мебельном. Такая огромная кровать нужна была нам, чтобы не беспокоить друг друга по ночам – мой муж во сне дергается, как собака, а я не выношу любой шум и всякое движение.

– Вы уверены, что хотите спать вместе? – спросил нас продавец, когда мы изложили ему свои требования.

Мой муж был непреклонен.

– Мы только что поженились, – высокомерно сообщил он обидчику, намекая на полную безудержной, неистовой страсти половую жизнь новобрачных, которую можно вести только в надежной, крепкой и просторной двойной постели.

Так что теперь он дергается где-то далеко к западу от меня, а я, погрузившись в коматозный сон, лежу приблизительно в полумиле к востоку.

Забравшись под плед, я освобождаю драгоценный томик от коричневой оберточной бумаги. Сейчас я нахожусь на пороге чего-то огромного и значительного. Вот оно!

Открываю первую главу, а дальше, как выяснилось… засыпаю.

Когда я просыпаюсь, муж уже ушел в театр. На кухонном столе записка: «Задремала, не хотел тебя беспокоить». Как всегда, краток до предела.

Что сказать? Ничего хорошего.

Дело в том, что я очень много сплю – встаю поздно, прикладываюсь к подушке днем и вечером рано ложусь. Получается, что я живу в каком-то теплом полузабытье, грозящем в любой момент перейти в полное забвение. Но поскольку такой образ жизни считается антиобщественным, я из последних сил скрываю это.

Делаю себе тост (кажется, такую еду называют холостяцкой). Потом вместе с ним забираюсь на кровать и открываю книгу на первой букве алфавита, стараясь не капать маслом на страницы.

Аксессуары

О характере женщины всегда можно судишь по тому вниманию, какое она, уделяет деталям своей одежды. Прилагаемые к одежде аксессуары – перчатки, шляпка, туфли, сумочка – являются важнейшими элементами элегантной внешности. Самое скромное платье или костюм могут втройне выиграть, если к ним подобрать элегантную шляпку, сумочку, перчатки и туфли, в то время как оригинальное произведение модного дизайнера может потерять свой престижный шик при небрежно или неправильно подобранных аксессуарах. Каждой женщине необходимо иметь полный комплект аксессуаров черного цвета и, если возможно, еще и коричневого, а также бежевые туфли и бежевую соломенную шляпку на лето. При наличии этого основного минимума практически любое сочетание будет выглядеть привлекательно.

Конечно, было бы идеально иметь по два варианта каждого комплекта, аксессуаров – один для спортивной одежды, другой, для нарядной. Тут я не могу удержаться, и не выразить того уныния, которое испытываю, когда вижу женщину, выбравшую к нарядному ансамблю сумочку из крокодиловой кожи только потому, что она уплатила за нее огромную сумму денег. Сумки и обувь из крокодиловой кожи годятся, только для спортивной одежды и путешествий, так что эту уважаемую рептилию следует провожать на покой после пяти часов каждого дня.

Кроме того, в этом вопросе, как ни в каком другом, качество имеет насущное значение. Будьте строги к себе. Берегите деньги. Если требуется, экономьте на еде (поверьте, от этого вам даже будет, польза!). Но никогда не экономьте на сумочках и обуви. Не соблазняйтесь на то, что не относится к вещам первоклассного качества. В этом случае поговорка «Я не настолько богата, чтобы покупать дешевые вещи» звучит, как никогда, актуально. Будучи человеком далеко не богатым, я всегда, покупала сумочки только от Гермеса, от Жермен Герин и от Роберты. Я в конечном счете отказалась от всех без исключения дешевеньких новомодных сумочек, какими бы неотразимыми они ни казались мне на первый взгляд. То же можно сказать об обуви и перчатках.

Я прекрасно понимаю, что все эти рекомендации рискуют показаться довольно суровыми и даже весьма разорительными, но ваши старания станут, одним из ключиков, своеобразным паролем вроде «Сезам, откройся!», который поможет вам отпереть дверь в мир элегантности.

Я смотрю на свою сумку, валяющуюся бесформенной кучей на полу. Это даже не сумка, а рюкзачок, фирмы «Гэп» из тех, что собирают на дне весь мелкий мусор и крошки от печенья, если даже вы не ели такового уже несколько месяцев. Наверное, не нужно говорить, что он явно давно просится в стирку.

Принимаюсь гадать, относится ли моя сумка к спортивным. Вспоминаю, как купила ее в отделе школьных товаров несколько сезонов назад и как радовалась тому, что сумела разрешить свою «сумочную» проблему с одного раза. Приобрести больше одной сумки – другого цвета или фасона – мне никогда не приходило в голову.

Впрочем, у меня есть еще одна сумка – кожаная, цвета каштановой кашицы, с длинным ремешком, которую я купила на распродаже в «Хоббс» четыре года назад. Кожа порядком пообтерлась, но я так привыкла к этой сумке, что не решаюсь ее выбросить, – все лелею надежду отдать ее в починку, хотя она уже давно вышла из моды.

Чем больше я думаю о своих аксессуарах, которые хотя бы приблизительно могли бы быть названы стильными, тем отчетливее понимаю, что все они, увы, не принадлежат к вещам первого класса. И уж, конечно, к таковым не отнесешь мою коллекцию шерстяных коричневых и серых беретов, которые я ношу из соображений практичности только потому, что их не сдувает с головы в ветреную погоду, а еще потому, что они незаменимы в те дни, когда я не удосуживаюсь помыть голову или даже причесаться. Я даже привыкла называть их про себя «волосами на черный день».

Перевожу взгляд на ноги, вернее на украшающую их пару поношенных бежевых кед. Сегодня я попала в них под дождь, и они промокли насквозь. На протертых мысках потихоньку разрастаются дырочки, через которые уже виднеются подаренные мне на Рождество мамой носки в красно-зеленую полосочку. Я шевелю большим пальцем, и носок проступает наружу еще отчетливее.

Простуда дает о себе знать, я лезу в карман за платком и обнаруживаю там пару непонятного размера черных перчаток, которые нашла на полу в кинотеатре две недели назад. Тогда они показались мне поистине полезной находкой; но теперь вдруг даже мне становится ясно, что я отнюдь не уделяю должного внимания деталям своей одежды.

Возможно, элегантность и заключается во внимании к деталям, но в моем случае, похоже, все обстоит гораздо серьезнее. Совершенно очевидно, что здесь требуются огромные усилия. В невиданном доселе порыве энтузиазма я принимаю решение перетрясти весь свой гардероб. Вывалю оттуда все, что у меня есть, и отберу то, что мне явно не идет, а уж потом, избавившись от лишнего, смогу оценить более трезвым взглядом то, что осталось.

Вот и отлично, нечего откладывать. Вперед, за дело! Сценическим жестом распахиваю дверцу платяного шкафа и едва не падаю в обморок от пронзившего меня чувства глубокой безнадежности.

Оказывается, я располагаю целой коллекцией тряпок, нахватанных в секонд-хендах по всей стране. Все, что я сейчас вижу перед собой на вешалках, как нельзя лучше символизирует понятие компромисса. Какие-то обвислые юбки, горы колючих или проеденных молью свитеров, ни один из которых не подходит мне по размеру. Курточки из подозрительной материи, сиротливые пиджачки, к которым не идет ни одна юбка, купленные только потому, что они подошли по размеру, и это само по себе было уже целым событием.

Но пугает даже не это, а цвет. Вернее, его отсутствие. Интересно, с каких это пор мне вздумалось заменить коричневым черный, серый, красный, цвет морской волны и вообще все возможные цвета и оттенки? Интересно, что бы сказали на это современные дизайнеры или, например, Фрейд?

Я отворачиваюсь и, устремив взгляд в окно, с тоской разглядываю розовые стены гостиной в доме напротив – мои-то обои цвета магнолии. Выцветшей магнолии, если быть точным. Постепенно прихожу к чудовищному выводу: мой гардероб – это гардероб восьмидесятилетнего ирландца. Да-да, именно восьмидесятилетнего ирландца, которому абсолютно наплевать, как он выглядит.

Но меня не так-то просто сбить с намеченного пути.

Выдвигаю бельевой ящик и вываливаю все его содержимое на пол.

Начинаю рыться в переплетенных горах рваных и не совсем еще рваных колготок (последних гораздо меньше), обвислых и растянутых трусов и бюстгальтеров, которые я напрасно заталкивала в стиральную машину, потому что теперь из них торчат прорвавшие ткань косточки. Тщательно отбираю в отдельную груду то, что пойдет на помойку.

Покончив с сортировкой, иду на кухню, беру черный пластиковый пакет для мусора и начинаю набивать его. Странная, доселе невиданная энергия движет мною, но я пока этого не осознаю, а продолжаю наводить «шмон» в шкафу.

Горы безобразной коричневой одежды исчезают с молниеносной скоростью, в пакет летят свитера, пиджаки и допотопные юбки. Вот уже понадобился и другой мешок, там нашли последний приют старые туфли и многочисленные вязаные шарфики. Доходит дело и до кожаной каштановой сумки из «Хоббса» – ведь я могу купить новую. Капли пота выступают у меня на лице, а в шкафу стучат друг о друга пустые вешалки. Я завязываю пакеты и тащу их к мусорным бакам на задворки двора. На улице темно, и я чувствую себя преступницей, уничтожающей следы кровавого злодеяния.

И вот я стою перед почти пустым шкафом и смотрю на результаты своих стараний. Бледно-розовая оксфордская блуза, узкая черная юбка и синий джинсовый сарафан – вот все, что осталось. Да еще на полу жалкая кучка белья, худо-бедно годного для носки.

Вот она, основа моего будущего гардероба, моего нового сознания, моей новой жизни.

Я беру со стола отрывной листок-липучку, делаю на нем надпись ярко-красным фломастером и приклеиваю к зеркалу платяного шкафа. Пусть он всегда маячит у меня перед глазами, чтобы я помнила:

Не соблазняйтесь на то, что не относится к вещам первоклассного качества.

Нет, больше не соблазнюсь.

Я в поезде, что идет до Брондсбери-парк, куда я еду на прием к психотерапевту. Идея принадлежит моему мужу – он считает, что у меня не все в порядке.

Как только мы поженились, у меня начались ночные кошмары. Я с криком просыпалась среди ночи, убежденная, что над постелью склонился какой-то страшный мужик. Я узнавала комнату, все в ней было так же, как днем, но вдруг он появлялся, нависая над постелью. Я отгоняла его прочь, но каждую ночь он неизменно возвращался. Со временем мой муж научился спать под все эти крики, но, когда я начала безудержно и подолгу плакать днем, он все-таки топнул ногой – сказал, что я слишком чувствительна и что мне следует что-нибудь предпринять в связи с этим.

Я подхожу к дому психотерапевта, звоню в дверь, и меня приглашают пройти в переднюю, где стоят кресло и кофейный столик. На столике три журнала, они лежат там еще с того времени, когда я два года назад начала сюда ходить, – осенний выпуск «Хаус энд гарден» за 1977 год и два номера «Нэшнл джеографик». Содержание всех трех я могу рассказать наизусть. И все же я беру в руки номер «Хаус энд гарден» и уже в который раз начинаю разглядывать коттедж, превращенный в старинный шведский замок всего лишь при помощи небольших малярных работ и мебели из «Икеа». Меня уже начинает клонить в сон, когда дверь наконец отворяется и миссис П. приглашает меня войти.

Я снимаю пальто и присаживаюсь на край кушетки, заменяющей диван. Комната вылизана, стерильна. Даже от пейзажей на стенах веет каким-то зловещим покоем, как у выхолощенного Ван Гога – ни тебе буйства, ни страстей – одним словом, ничего, что могло бы представлять опасность. Хочется думать, что за стеклянными дверями, отделяющими кабинет от остальной части дома, можно увидеть собрание взрывного примитивного искусства с фаллическими мотивами и опасную современную мебель во всем размахе живых красок. Шансы, конечно, малы, но я живу надеждой.

Миссис П. – немка средних лет. Как и я, она, похоже, не наделена природным вкусом. Сегодня на ней кремовая юбка и гольфы, и, когда она садится, я вижу, как эластичная резинка врезается ей в ногу, оставляя красные рубцы под коленом. Германское происхождение не спасает, а скорее даже усугубляет ситуацию. Всякий раз, когда она задает мне вопрос, у меня возникает ощущение, будто мы разыгрываем бездарно написанную сцену допроса из фильма о Второй мировой войне. Возможно, как раз здесь скрывается корень проблемы нашего взаимонепонимания.

Я сижу перед ней, и она разглядывает меня из-под очков в тяжелой квадратной оправе.

Сейчас мы опять зашли в тупик – такое бывает каждый раз. Робко улыбаясь, я говорю:

– Сегодня я, наверное, буду сидеть.

Миссис П., не двигаясь, а только моргая, спрашивает:

– Но почему хотите так сделать?

– Я хочу видеть вас.

– Почему вы хотите? – снова вопрошает она.

Нет, эти психотерапевты, ей-богу, как четырехлетние дети – вечно задают один и тот же вопрос: «Почему?»

– Мне не хочется быть одной. А лежа я как раз чувствую себя в одиночестве.

– Но вы не одна, – многозначительно говорит она. – Здесь я.

– Да, но лежа я не вижу вас. – Я начинаю потихоньку раздражаться от этой тщетности и безысходности.

– Стало быть, – она поправляет на носу очки, – вам необходимо видеть кого-то перед собой, чтобы не чувствовать себя одинокой?

Она словно выделяет курсивом мои же собственные слова и швыряет мне их обратно, как делают все психотерапевты. Но я не дам себя завести.

– Нет, не всегда. Но если нам с вами предстоит разговор, я бы предпочла видеть вас. – С этими словами я усаживаюсь на кушетке, как на диване, прислонившись спиной к стене.

Я принимаюсь перебирать кисточки на шерстяном пледе (с этими кисточками я знакома уже очень хорошо). Минуты три или четыре проходят в тягостном молчании.

– Вы мне не доверяете, – говорит она наконец.

– Да, я вам не доверяю, – соглашаюсь я, главным образом не потому, что считаю это правдой, а потому что она сама это сказала. В конце концов, кто из нас психотерапевт?

– Вам нужны дополнительные занятия, – со вздохом изрекает она.

Стоит мне только не сделать того, что она хочет, и я всегда слышу это – «дополнительные занятия». У меня бывали целые месяцы, когда я должна была являться к ней каждый день. В общем-то ничего особенного, как-то мы все-таки умудрялись ладить – два года подряд спорили о погоде или о том, могу ли я сидеть во время сеанса. Но сегодня я хочу ей кое-что рассказать.

– Вчера я купила книгу. Она называется «Элегантность».

– Это роман?

– Нет, это книга из серии «Помоги себе сам», своеобразное руководство для тех, кто хочет стать элегантным.

Она недоуменно поднимает брови.

– И что же вы понимаете под этими словами – «стать элегантной»?

– Быть модной, утонченной. Ну, знаете, как, например, Одри Хепберн или Грейс Келли.

– И почему же это так важно для вас?

Во мне вдруг просыпается какая-то девичья игривость, как у коммунистки, которую товарищи по партии застукали за чтением номера «Вог».

– Ну, не знаю, насколько это важно, но, по-моему, стоит попробовать. А? Как вы считаете? – И тут я замечаю ее бежевые ортопедические сандалии.

Наверное, ей все-таки не стоит. Пробую применить другую тактику.

– Я имею в виду, что никто не видел их неряшливыми или неприбранными, они всегда выглядели собранными, холеными, ухоженными и безукоризненно одетыми.

– Так стало быть, вы хотите быть всегда собранной и никогда не выглядеть неряшливой и неприбранной?

Я на мгновение задумываюсь, потом говорю:

– Да, мне хотелось бы быть всегда чистенькой и нарядной, а не ходить все время такой ужасной растрепой.

Она кивает.

– Понятно. Вы не чистенькая и поэтому кажетесь себе грязной. Вы не нарядная и поэтому считаете себя немодной. Вам кажется, что вы не просто неприбранная, а ужасно неприбранная. Таким образом, думаете, что непривлекательны.

Она умудряется представить все сказанное в гораздо более мрачном свете, чем есть на самом деле. Впрочем, в этом есть свой смысл.

– Ну да, я не считаю себя очень уж привлекательной, – признаюсь я, внутренне содрогаясь от этих слов. – На самом деле я представляю себе нечто обратное. Как будто мне безразлично, как я выгляжу.

Она вперивает в меня сверлящий взгляд из-под очков.

– И почему же вам безразлично, как вы выглядите?

На меня вдруг накатывает густая волна равнодушия.

– Потому что… ну, я не знаю… потому что мне это безразлично, – отвечаю я, бессознательно пытаясь подавить зевоту.

– Но ваш муж-то наверняка замечает, – не унимается она.

Интересно, что она подразумевает под этим «замечает»? Может, это своеобразный эвфемизм? И как насчет ее мужа? Замечает ли он ее в этих гольфах, торчащих из-под юбки?

– Нет, мой муж не такой, – объясняю я, отгоняя от себя возникшую перед глазами картину, как они «замечают» друг друга. – Его такие вещи не интересуют. – Веки мои постепенно тяжелеют, и мне кажется, будто они весят тонну.

– Какие именно вещи его не интересуют?

– Ну, не знаю… фигура, внешность, одежда.

– И что вы испытываете, понимая, что его не интересуют ваша фигура, внешность и одежда?

Я снова на мгновение задумываюсь.

– Чувство досады. С другой стороны, почему он должен интересоваться подобными вещами? Он любит меня такой, какая я есть, любит меня, а не то, как я выгляжу. – Я все больше и больше сползаю вниз по стеночке, расплываясь по кушетке, как сдутый баллон.

– Да, но любовь – это не просто чувство и не какая-то голая идея, – продолжает она, нимало не смутившись моим ответом. – И совершенно естественно, что в любви присутствует также и физическая сторона. Вы молоды, привлекательны, вы… сейчас уснете. Я права?

Я дергаюсь и сажусь прямо.

– Нет-нет, со мной все в порядке. Всего лишь легкая сонливость. Поздно легла вчера.

Сама не понимаю, зачем заставляю себя врать. Может, она права и я действительно не доверяю ей? – Ну хорошо, в любом случае на сегодня достаточно.

Стоило ей произнести эти слова, как я сразу оживаю.

Выйдя на улицу, покупаю в киоске два вафельных батончика «кит-кат». Съем их, пока буду ждать на платформе поезд. Все никак не могу оправиться от этой терапии. Неужели это когда-нибудь закончится? Неужели я когда-нибудь наконец выздоровлю и получу свидетельство, которое смогу предъявить мужу?

Металлический голос на платформе объявляет, что по техническим причинам мой поезд задерживается на двенадцать минут. Я сажусь на скамью и достаю из сумки свою «Элегантность». Неожиданный порыв ветра переворачивает листы и открывает книгу на предисловии.

С самого раннего детства я серьезно заботилась о том, чтобы хорошо одеваться. Это было своего рода рано развившееся честолюбие, которое во мне всячески поддерживала моя мать, на редкость хорошо разбиравшаяся в моде. Мы вместе ходили к портным и подолгу выбирали такие сочетания тканей и фасонов для своей одежды, которые были настолько оригинальны, что их невозможно было скопировать.

Я вспоминаю свою мать и то, как она ненавидела ходить по магазинам, наряжаться и даже просто смотреть на себя в зеркало. Она не только не стремилась к элегантности, но даже считала интерес к ней пустым занятием, ибо это никак не вязалось с эстетическими канонами полученного ею в детстве сурового католического воспитания.

У нее элегантность ассоциировалась с миром кинозвезд, молоденьких дебютанток и разочаровавшихся в жизни «разведенок».

Бледненькая и невзрачная, она носила очки и короткую черную стрижку, которую делала сама, предпочитала проводить большую часть времени в научной библиотеке, куда ходила всегда в одних и тех же простеньких просторных брюках, возможно, потому, что в преимущественно мужском мире науки, где она вращалась, мода имела мало значения. Однако и здесь не обошлось без Фрейда, и ее так и не воплотившиеся мечты и амбиции разбились о нас с сестрой. Она страстно хотела, чтобы мы стали профессиональными балеринами, эдакими образцами изящества и дисциплины, и мы ежедневно часами напролет упражнялись после школы. Она таскала нас по магазинам, где мы, впрочем, редко покупали нормальную детскую одежду, – такое впечатление, что она устраивала эти походы только для удовлетворения своего alter ego.

Мне вспоминается одно субботнее утро. Мать только что забрала меня из балетного класса, и мы блуждаем по отделам универмага «Кауфманн» в Питсбурге. Мне еще нет двенадцати, но я уже щеголяю в туфлях на высоченных каблуках, а точнее танкетках, и в джинсовой облегающей юбочке – ну точно как мой идол Фарра Фосетт в «Ангелах Чарли». Как и все девочки из балетной школы, я хочу выглядеть как прима-балерина. Мы накладываем тонны туши, теней и подводки на глаза и картинно закатываем их, как безмолвные героини в самых трепетных сценах нашумевших фильмов. Эта преувеличенно прямая осанка, этот смешной изогнутый подъем и «выворотность», зализанные тугие пучки – ну ни дать ни взять умирающие лебеди. И нам совершенно не приходит в голову, что сценический макияж, предназначенный для того, чтобы его можно было увидеть с последних рядов зала «Метрополитен-опера», вовсе не годится для прогулок по улице.

Мы с матерью находимся в отделе вечерней одежды. На часах половина одиннадцатого утра, а мы разглядываем бархат, тафту и блестки. Ей предстоит идти с отцом на официальную рождественскую вечеринку, и мы здесь для того, чтобы выбрать ей что-нибудь. Но это занятие матери совсем не по душе, ей невыносимо стоять перед зеркалом и что-то примерять. Я приношу одно за другим вечерние платья в примерочную, где она в поясе и лифчике сидит на табуретке, обхватив голову руками.

– Примерь-ка ты, – говорит она, и я это делаю, прихорашиваясь и принимая перед зеркалом сценические позы – вылитая Мария Каллас в миниатюре.

– Ты такая тоненькая, – говорит мать, когда я натягиваю розовое облегающее платье с блестками. – Тебе все к лицу.

Несколько часов напролет мы копаемся в грудах атласа и шелка, и в конце концов мать покупает мне черный топик с блестками и дорогущий светло-кремовый пиджачок, который я буду носить поверх школьной формы, хотя это и будет стоить мне ужасного наказания – за эту провинность мне придется оставаться после занятий в течение целого месяца.

Себе мать не выбирает ничего.

Выйдя из магазина, мы отправляемся в кондитерскую и покупаем большущую коробку шоколадных конфет «Годива», которые поедаем по дороге домой прямо в машине. Мы не имеем привычки обедать – ведь от обеда полнеют. Вместо этого мы, сидя на переднем сиденье машины и не глядя друг на друга, отправляем в рот одну за другой шоколадные конфеты:

Когда мы подъезжаем к дому, возбуждение от шопинга уже прошло – улетучилось. Мать неожиданно впадает в дурное расположение духа и на что-то сердится, а я чувствую страх и стыд. Она выходит из машины, хлопает дверцей и направляется в дом, вскоре я слышу, как она уже кричит на моего брата – просто так, без всякой причины: потому что полотенце криво сложено или телевизор включен. Она кричит, потому что ненавистна самой себе, потому что потратила триста долларов на вечерние туалеты для двенадцатилетней соплюшки, потому что так зла на весь белый свет, что не может больше сдерживаться. Она швыряет какой-то предмет, но промахивается.

Я слышу, как она ураганом несется по лестнице наверх и хлопает дверью своей спальни. Достаю из машины пакеты с покупками и прихватываю с собой пустую коробку из-под конфет. Важно, чтобы никто ее не увидел. Со всем этим добром иду, вернее, как все танцовщицы, грациозно семеню в дом. Там нахожу брата, он плачет, а вокруг него валяются осколки стекла и пластмассы, которые до недавнего момента были настенными часами. Он видит у меня в руках фирменные пакеты от «Кауфманна», коробку «Годивы», и я представляю, как он ненавидит меня. Я задираю подбородок и шествую мимо. Я плохая. Очень плохая девочка.

Моя мать так и не идет на рождественскую вечеринку. Они долго ругаются с отцом, а потом она на весь вечер запирается у себя.

Закрыв книгу, я встаю со скамейки и иду в конец перрона, туда, где кончается бетонная платформа и начинается насыпь из гравия и травка, и выбрасываю два несъеденных вафельных батончика.

Потихоньку сгущаются сумерки, и я вдруг слышу пение птиц – вообще-то они всегда поют ранними весенними вечерами, но именно сейчас эти звуки, как никогда, вселяют в меня надежду.

Меня вдруг осеняет мысль, что у нас с матерью, наверное, много общего. Возможно, я отношусь к тому распространенному типу женщин, которые чувствуют себя ужасными растрепами.

Красота

Со времен сотворения, мира женщины гнались за красотой с таким же рвением и усердием, с каким Менелай преследовал, укрывшуюся в Трое Елену, и зачастую с теми же плачевными результатами. Но как же иначе? Ведь красота всегда была, синонимом власти над миром. Какой же девушке не захочется этой власти?

Однако, как, ни печален этот факт, только Богу и природе дано сделать женщину красивой, и, если быть совсем уж откровенной, большинство из нас не попадают и никогда не попадут, в эту исключительную категорию. Возможно, вы сочтете мои слова, немного жесткими. Вероятно, так оно и есть. Но я свято убеждена, что лучше как можно раньше взглянуть в лицо фактам, особенно наиболее неприятным из них, и примириться с ними, чем в нервной горячке тратить годы на преследование недостижимых целей.

Кроме того, сама по себе красота еще не является гарантией счастья в этой жизни. Я знавала многих красавиц, которые из-за отсутствия элегантности и воспитания выглядели столь безнадежно непривлекательными, что для них было бы проще и безболезненнее родиться не красивыми, а, обыкновенными. Женщина, долина иметь очень сильный характер, чтобы не поддаться врожденному и естественному желанию привлекать к себе внимание везде, куда бы она ни пошла. Нет более трагического и плачевного зрелища, чем стареющая красавица, никогда в жизни не заботившаяся о своем интеллектуальном и эстетическом развитии, о том, чтобы быть интересной собеседнику, и которая, дабы произвести впечатление, привыкла козырять своей безупречной фигурой, а, не полагаться на элегантность и вкус. Такие женщины неинтересны в общении, и обычно им удается научиться лить держать в руке бокал шампанского.

В то время как красота представляет, собой природный дар, дар свыше, элегантность, изящество и стильность – понятия гораздо более демократичные. Чтобы научиться выглядеть элегантно, изящно и стильно, нужно всего лишь немного самодисциплины, внимательный глаз, а также здоровый настрой и чуточку усилий. Так что самая обыкновенном девушка, окинув себя честным критическим взглядом и проявив прилежание в совершенствовании своих мыслей и характера, очень скоро обнаружит, что расцвела, как оперившийся лебедь. Время, которое она проведет наедине с собой, отгородившись от суетности мира, пойдет ей на пользу и закалит ее. Самодисциплина поможет ей с изяществом, мужеством, и достоинством перейти рубеж старости, а, кроме того, к ней придет умение понимать, сочувствовать и сопереживать – a что как не это делает женщину привлекательной для окружающих!

Делая очередной глоток чая, я тянусь к туалетному столику и беру блокнот с отрывными листками-липучками и ручку. Из всех удовольствий, существующих в мире, самым роскошным я считаю чтение с утра в постели с кружкой свежезаваренного дымящегося чая. Повыше подоткнув под спину подушки, я задумываюсь.

Что значит быть красивой? Иногда я кажусь себе очень даже привлекательной, но могу ли я считать себя красивой? Или я принадлежу к тому числу женщин, которым следует «взглянуть в лицо неприятным правдивым фактам»?

Вообще-то этим вопросом лучше не задаваться в девять утра, валяясь неумытой, нечесаной, в измятой ночной рубашке в постели. (Выбросить на помойку этот пережиток прошлого я до сих пор не сподвиглась.) Гоню от себя эту мысль и решительно отрываю от блокнота новый листок-липучку. «Красота не является гарантией счастья, – уверенно пишу я. – Бороться надо за элегантность, изящество и стиль». Этот листок я приклеиваю рядом с первым на зеркало платяного шкафа. Мой муж, который одевается для радиоспектакля на Би-би-си, устало вздыхает.

– Я искренне надеюсь, что мы не превратимся в эдакую образцовую семейку, у которой по всем углам расклеены искрящиеся остроумием памятки на все случаи жизни, – ворчит он, доставая из шкафа подтяжки и поношенную оксфордскую рубашку, подаренную ему матерью два года назад. – Я не хочу, чтобы наш дом был похож на комнату в воскресной церковной школе.

– А что ты имеешь против воскресных церковных школ? – легко парирую я. – Между прочим, если закрыть дверцу гардероба, то этих бумажек не будет видно.

– И все равно, – продолжает настаивать он, засовывая ногу в штанину допотопных брюк, – я думаю, на этом стоит остановиться. Я не хочу, одеваясь по утрам, видеть перед носом лозунги вроде «Кому сейчас легко?», «Не так все запущенно» – или как там теперь принято выражаться.

– Ну что ж, буду держать их при себе, – говорю я, чтобы поскорее закончить разговор.

Мне вдруг приходит в голову, что раз его не будет весь день, то у меня есть возможность сходить в спортивный зал. Осененная новой идеей, лезу под кровать и выуживаю оттуда покрытую слоем пыли сумку, в которой до сих пор валяется мой скомканный костюм для тренировок.

Вот и отлично – уже, считай, полдела.

Но мой муж, похоже, еще не закончил. Он отрывает от зеркала только что приклеенную мною бумажку и внимательно изучает, что на ней написано: «Красота не является гарантией счастья. Бороться надо за элегантность, изящество и стиль».

– Что все это значит, Луи? Ты же не собираешься стать всеобщим посмешищем? Кстати, как у тебя дела с психотерапевтом?

Копаясь в памяти, пытаюсь сообразить, где у меня завалялись лосины и нормальные носки… Вдруг срываюсь с места и несусь к корзине с грязным бельем.

– Нет, я не собираюсь становиться всеобщим посмешищем, – уверяю я мужа, роясь в груде нестираного барахла. – А с психотерапевтом у меня все отлично. Просто я пытаюсь совершенствовать себя, вот и все. Хоть что-то для себя сделать. – Мои слова, судя по всему, не убедили его, поэтому я меняю тактику. – Я имела в виду, что мне хочется, чтобы ты гордился мной.

Выражение его лица смягчается.

– Но… Тыковка, я и так горжусь тобой. Ты замечательная девчонка. – Он целует меня в лоб и гладит по головке. – Ты очень хорошая девчонка и очень хорошая Тыковка.

– Ну спасибо, – с улыбкой отвечаю я. – Только не мог бы ты сделать такое чудовищное одолжение и перестать называть меня Тыковкой?

Вид у него такой, словно он только что получил пощечину.

– Не называть тебя Тыковкой?! А что в этом такого плохого?

– Нет, я понимаю, что ты употребляешь это слово в качестве ласкового прозвища, но оно так несимпатично звучит. Сразу представляется что-то толстое, круглое и тяжелое. Нельзя ли нам выбрать вместо него какое-нибудь другое прозвище? Что, если ты будешь называть меня, например, «сладкая моя» или «ангел мой» или… ну, я не знаю… А может, «красавица моя»?

Он хмурится.

– Ну хорошо, а как насчет такого – «прелесть моя»? По-моему, очень мило. А ты как считаешь?

– Я всегда называл тебя Тыковкой. Ты моя Тыковка, – решительно заявляет он.

– Нет, это понятно, но ведь никто же не запрещает нам изменить мое прозвище? Не так ли? – Я пытаюсь умиротворить его, обняв за шею, но он отстраняется и тянется к стулу, чтобы снять со спинки пиджак.

– Нельзя изменить прозвище ни с того ни с сего только потому, что вдруг приспичило. В конце концов, это твое прозвище, но называю тебя так я, а мне оно не нравится. С этой «моей прелестью» я буду как дешевый пират из дурацкой пантомимы.

– Ну хорошо. Я, собственно, не настаиваю, просто прошу, чтобы ты придумал мне какое-нибудь более привлекательное прозвище… Ну, не знаю… Если это непременно должно быть что-то съестное, пусть будет, например, Горошинка. Ведь горошинка по размерам куда меньше тыквы.

– Луиза, я не какая-нибудь сюсюкающая стареющая красотка. – Он вздыхает и, прикрыв глаза руками, пытается сосредоточиться, потом наконец изрекает: – Вот, придумал – Колбаска. Это мое последнее предложение.

– Колбаска!

– Луиза, я англичанин, и ты это знала, когда выходила за меня. Я не могу называть свою жену Горошинкой, или Ягодкой моей сахарной, или какими-то там общепринятыми обращениями из раздела десертов.

– Но Колбаской-то ты же почему-то можешь меня называть!

– Ну хорошо, не обязательно просто Колбаской, можно Колбасочкой. – Он улыбается. – По-моему, симпатично.

У меня недоуменный вид – теперь его слова меня не убедили.

Он пожимает плечами.

– И кроме всего прочего, у меня прямо сейчас нет на это времени. Я должен идти. – Он направляется в коридор, забрав с журнального столика у двери свой сценарий. Наклонившись, он чмокает меня в лобик и говорит: – Ну пока, Колбаска, до вечера.

Дверь за ним закрывается.

Я возвращаюсь в спальню и там долго смотрю на пыльную спортивную сумку и старые обвисшие треники. Какой смысл корячиться, предпринимать все эти усилия, если в итоге все равно не станешь красивой, а самое трепетное из прозвищ, какое может придумать для тебя муж, – это Колбаска?

Словно загипнотизированная пением сказочной сирены, я чувствую, как постель манит меня обратно, подальше от спортивного зала и этой бессмысленной погони за самосовершенством. В конце концов, в моем распоряжении есть всего-то несколько драгоценных часов, которые я могу провести в состоянии полного покоя и забвения, пока не вернется муж. Дыхание мое постепенно замедляется, веки тяжелеют.

И тут я вижу припорхавший, как бабочка, маленький желтый листок, брошенный моим мужем на подушку. Читаю: «Красота не является гарантией счастья. Бороться надо за элегантность, изящество и стиль». Я подбираю его и снова прикрепляю к зеркалу.

– Я не тыква, – говорю я, обращаясь к своему отражению. – И не колбаска.

С этими словами я поднимаю с пола спортивную сумку и торопливо выхожу из спальни. Пока не передумала.

Удобство

Идея удобства проникла во все сферы жизни, безусловно, став одним из основных велений времени. Нам больше невыносима мысль даже о малейших физических или моральных ограничениях, и многие детали, считавшиеся признаками элегантности еще некоторое время назад, ныне отвергнуты по соображениям удобства. Эпоха жестких воротников, накрахмаленных рубашек, громоздких фижм и тяжелых париков прошла. Неизменно консервативной в этом отношении осталась лишь женская обувь.

Однако если женщины не прекратят гнаться за удобством все двадцать четыре часа в сутки двенадцать месяцев в году, они могут в конечном счете обнаружить, что безвозвратно сделались рабынями толстой резиновой подошвы и нейлона от головы до пят, a также пищи быстрого приготовления, организованных туристических поездок, полного функционального единообразия, – одним словом, всего, чmo сводит, на нет само понятие индивидуальности. Как только удобство начинает становиться вещью в себе, оно превращается во врага номер один для элегантности.

Пятница, семь пятнадцать утра. Я собираюсь на работу. В душе по-прежнему мечтая быть актрисой, я зарабатываю деньги совсем другим – продаю билеты в кассе небольшой актерской студии на Чаринг-Кросс.

Муж еще спит на своей половине нашей широченной кровати, и я одеваюсь в темноте. После разборки в шкафу у меня не осталось почти ничего, что можно было бы выбрать, поэтому я натягиваю джинсовый сарафан и розовую оксфордскую блузу. Сарафан трещит на мне по швам – собственно, поэтому я и не носила его все эти годы. Застегиваю молнию и вытягиваюсь в струнку, словно сдавленная жестким корсетом. Пытаюсь вернуться в свое обычное сутуловатое состояние и чувствую, что почти задыхаюсь. Надеваю темно-коричневые туфли-лодочки, в которых была на собственной свадьбе. После недавней «большой отбраковки» это единственная оставшаяся у меня обувь на высоких каблуках. Пройдясь в них по квартире, я чувствую себя в них эдакой маленькой Мэрилин Монро. Ноги мои уже много лет не знали ничего, кроме дешевеньких спортивных полуботинок и протертых кед, так что сейчас я испытываю очень странное ощущение. Расчесываю волосы на косой пробор, закалываю их сбоку дешевой блестящей заколкой и крашу губы красной помадой. Перед уходом мельком вижу в прихожей в зеркале свое отражение.

Кто эта женщина?

Я уже опаздываю, но поделать ничего не могу – узкий длинный подол на пару с высоченными каблуками жутко мешают при ходьбе. Такое сочетание годится для дефиле по квартире, но никак не для прогулки на длинную дистанцию. Чем быстрее я пытаюсь идти, тем больше становлюсь похожей на заводную куклу. Единственный возможный сейчас способ хоть как-то передвигаться вперед – медленно переваливаться из стороны в сторону. Одним словом, сейчас всем заправляет сарафан – именно от него зависит, когда и в каком виде я приду на работу. Поэтому мне ничего не остается, кроме как ковылять вразвалочку.

И все-таки в этом что-то есть, когда ты медленно, словно прогуливаясь, идешь среди спешащей толпы. Все и вся кажется тебе уже другим. Я вдруг начинаю понимать, что в этой неторопливой походке есть какая-то мощная сила. И это совсем не то, когда ты не уверена в себе, или находишься в подавленном состоянии. Сарафан заставляет меня держаться прямо, придавая осанке величавое достоинство – как если бы мне было абсолютно безразлично, попаду ли я вовремя на работу. У меня такой вид, будто я иду ради собственного удовольствия, а не потому, что мне надо. В море шныряющих туда-сюда прохожих я смотрюсь как величественная ладья.

А еще можно при этом улыбаться. Вот тут-то и начинается все самое интересное. Водители такси притормаживают, даже если для них горит зеленый свет, только для того, чтобы пропустить меня. Полисмены у здания парламента говорят мне: «Доброе утро!» и с почтением касаются рукой шлема. А иностранные туристы с фотокамерами, сбившиеся в кучку перед Биг-Беном, вежливо отступают в сторону – как если бы они оказались посреди огромной гостиной и внезапно обнаружили, что она принадлежит мне.

Да, сейчас именно так оно и есть. Весь мир – это моя гостиная, а я в ней радушная хозяйка, степенно вышагивающая с целью удостовериться, что каждому здесь хорошо.

Я наблюдаю за тем, что происходит вокруг. Это еще одно преимущество медленной ходьбы – есть время оглядеться. Воздух свеж и прохладен, а солнечные лучи источают благожелательность. Дыша полной грудью, вернее, настолько полной, насколько позволяет сарафан, я вдруг испытываю новое незнакомое ощущение.

У меня все в порядке. На самом деле все в порядке.

Когда я не спеша вхожу в театральное фойе, сердце мое бьется радостно, щеки порозовели. Открываю дверь кассы и вдруг обращаю внимание на свою руку: она представляется мне маленькой, нежной и очень милой. На мгновение мне даже не верится, что это моя рука. Но она действительно моя. И она действительно маленькая, нежная и очень милая.

Колин уже ждет меня – ключи от кассы только у меня.

– Ишь ты! Вы только посмотрите на нее! – восклицает он и целует меня в обе щеки.

Я отвечаю ему лукавой улыбкой и говорю:

– Что вы имеете в виду, мистер Райли?

Отпираю дверь кассы и включаю в помещении свет.

– Как это что?! Давай-ка поставим чайник, и ты мне все-все расскажешь.

Случилось нечто удивительное. Меня начали замечать.

Колин – мой лучший друг. Он, правда, об этом не догадывается, но это действительно так. Он вечно упрекает меня в замкнутости и недоступности, но на самом деле он знает обо мне больше, чем мой психотерапевт и муж, вместе взятые. Когда-то он был танцором и исполнял одну из партий в «Кошках», но из-за травмы сухожилия ему навсегда пришлось распрощаться со сценической карьерой. Он и сейчас, если захочет, может выполнить впечатляющий пируэт, но довольствуется тем, что преподает сидячую аэробику бабулькам под семьдесят в оздоровительном центре (это занятие ему ужасно нравится, потому что ученицы все как одна называют его «молодой человек») да еще подрабатывает на полставки вместе со мной в кассе. Нас сближает не только любовь к театру и танцу, но еще и очень схожее католическое воспитание, полученное в детстве, пусть и по разные стороны Атлантического океана.

– Итак, ты у нас сегодня нарядная! Интересно, что это значит? Неужели романчик завела на стороне?

Он разглядывает чайник, исследуя донышко на предмет накипи. Наш офисный чайник очищается от накипи дважды в неделю, а кружки оттираются с содой, когда Колину скучно. Обычно мы пьем кофе – от него якобы не так темнеет зубная эмаль.

– Ну, романчик – это вряд ли, – отвечаю я, включая компьютер.

Он извлекает из рюкзака полиэтиленовый пакет, достает из него две аккуратно обернутые в бумагу пластиковые коробочки с крышечками и ставит их в холодильник.

– Что у нас сегодня на обед, Кол?

Это еще одна слабость Колина – он не в силах устоять против уцененных продуктов питания, срок годности которых еще не прошел, но уже близок к тому. Как правило, его обеды состоят из довольно смелых вкусовых сочетаний, диктуемых содержимым прилавков отдела уцененных товаров «Теско».

– Сегодня у нас ну просто сказочный кусочек запеченной баранины. Правда, срок годности у нее только-только кончился, но пахла она с утра восхитительно. А еще тушеные овощи – картошечка, капустка, перчик. Вид у них не совсем свежий, но это ничего, и такие сойдут.

Колин хороший кулинар, но нужно иметь железный желудок, чтобы обедать у него дома.

– Итак, – он оглядывает меня с головы до ног, – что же такое приключилось? Ты выглядишь потрясающе! Тебе кофе или чай?

– Кофе, пожалуйста. Только смывай соду получше. Да в общем-то рассказывать нечего. Я проделала ревизию в своем шкафу, и это все, что у меня осталось. Тебе нравится?

– Очень даже, Узи. – Он зовет меня Узи, потому что имя Луиза считает слишком длинным. – И ты знаешь, по-моему, это весьма вовремя. Я уж было начал побаиваться за твою личную жизнь. А что думает по этому поводу сам?

– Он меня еще не видел сегодня – спал. А насчет личной жизни, ты же знаешь, у меня ее нет – ведь я замужем.

– Тогда вот что, дорогая, я лично куплю тебе лишних презервативов, но ты уж приготовься к тому, что придется потом несколько дней походить на полусогнутых. Для него это будет праздник, настоящее Рождество!

– Колин Райли, перестаньте! Это же безнравственно! – смеюсь я. – Не забывайте: младенец Иисус может услышать вас!

Но шутки шутками, а внутри меня гложет какое-то странное тоскливое чувство. Я даже не понимаю, хочу ли идти домой.

Но у нас, католиков, есть еще одна опасная отличительная черта – мы верим в чудеса.

Вернувшись вечером домой, я решаю попробовать еще раз. В конце концов, прошло время, и все улеглось. В квартире пусто, зато мужа я обнаруживаю в саду – в резиновых перчатках он копается в земле. Незаметно возвращаюсь в дом и, проскользнув в ванную, поправляю прическу и макияж. Обычно я делаю это крайне редко. И вообще крайне редко пытаюсь быть для него интересной. Понятия не имею, как держаться и с чего начать, поэтому иду в гостиную и присаживаюсь на край дивана.

Все это напоминает мне ожидание в приемной врача.

Эта комната стала для нас навязчивой идеей, мы буквально собираем ее по кусочкам, проводя долгие часы в обустройстве и перестановках, чтобы сделать ее уютной и привлекательной. Мы рисуем планы и схемы, вырезаем из бумаги образцы мебели и двигаем их на листе бумаги с упорством и увлеченностью двух шахматистов мирового класса. Но результат всегда один и тот же. Диван вечно оказывается на самом сквозняке, между зеленым креслом и кофейным столиком слишком большое расстояние (по-моему, у наших гостей успевает подвести живот, пока они тянутся за чашкой чая), а большой обеденный стол почему-то заткнут в угол, словно позорный инструмент для пыток, украденный у испанской инквизиции. (Кстати, наши обеды только подтверждают, что это не вымысел.)

Я беру со столика журнал и просматриваю его, когда возвращается муж.

– Привет! – кричит он.

– Привет! А я уже дома! – Горло у меня почему-то сдавило, поэтому голос звучит выше обычного.

Он заглядывает в комнату. Все еще в резиновых перчатках, он держит в руках мусорную корзину, которая стоит у нас в спальне.

– Луиза… – начинает он.

– Да?.. – Я медленно поднимаюсь с дивана, чтобы он мог увидеть меня во всей красе, и игриво улыбаюсь ему.

Конечно, это большой риск. Откуда мне знать, как именно я выгляжу? То ли настоящая сексуальная богиня, то ли что-то вроде Джека Николсона в «Сиянии».

Мой муж стоит как вкопанный. Он сейчас такой милый и трогательный в этих своих обвислых, перепачканных землей трениках. Кокетливо хихикнув, я делаю шаг к нему навстречу.

– Да?.. – снова говорю я, только на этот раз нежнее и скорее не с вопросительной, а с утвердительной интонацией.

Теперь мы стоим совсем близко друг к другу, нас разделяет только мусорная корзина. Я чувствую, как от его волос веет влажным теплом, улавливаю легкий свежий аромат ополаскивателя-кондиционера, которым пахнет свитер. Заглядываю ему в глаза, и вдруг все разом меняется. Сейчас я улыбаюсь уже по-настоящему и точно знаю, что не похожа на Джека Николсона. Я протягиваю к нему свою миленькую нежную ручку и хочу погладить его по щеке, но внезапно останавливаюсь.

Я вдруг чувствую, как все его тело напрягается. Он стоит передо мной, но, даже не двигаясь, как бы отдаляется. На лице его появляется застывшее каменное выражение, какое обычно бывает у ребенка, которого подвергли неприятному, но неизбежному наказанию, – непроизвольная гримаса откровенного нежелания.

В крайнем изумлении я отступаю назад, рука моя так и повисает в воздухе, словно я не живая женщина, а кукла Барби. Муж поднимает на меня удивленный взгляд, и наши глаза встречаются. Воздух вокруг нас уплотняется до состояния вакуума, из-за наполнившего его стыда и унижения уже трудно дышать.

Первым приходит в себя муж, на лице его теперь маска негодования. Он высоко поднимает мусорную корзину и вопрошает:

– Луиза, что это такое?

Я заглядываю в корзину, но мысли мои заняты сейчас совсем другим, поэтому просто отвечаю:

– Мусор.

Он опускает в корзину руку и извлекает оттуда коробку из-под бумаги для принтера. Помахав ею у меня перед носом, спрашивает:

– А это что?

Вот теперь он меня точно достал, но по-прежнему не унимается:

– Это тоже мусор? – Он закатывает глаза к небу и страдальчески вздыхает. Этот вздох дословно означает: «Мне что, повторить для умственно отсталых?» – Ну хорошо, вот смотри. – Он кладет смятую коробку обратно в корзину. – А теперь что ты здесь видишь?

У меня в глазах стоят слезы, я пытаюсь проморгаться.

– Коробку.

– Нет, Луиза, ты видишь не просто коробку, а коробку, занявшую всю корзину. Да что там корзину, она полкомнаты занимает!

– Ну и что? Это же мусорная корзина. Ее просто нужно вытряхнуть! – Сейчас я презираю его и вот-вот расплачусь.

– Да? И кто же будет ее вытряхивать? Я, вот кто!

– Ну почему? Не обязательно.

– О-о, я тебя умоляю! – Он снова закатывает глаза, и я понимаю, что меня угораздило выйти не за мужика, а за еврейскую мамочку.

– Но тебя никто не заставляет! Ты же не нанимался работать мусорщиком-добровольцем. Уж как-нибудь выживем в этой ситуации.

– Нет, ты, похоже, не понимаешь! Я всего лишь прошу выбрасывать крупный мусор в кухонное ведро. Хорошо? Ты поняла?

– Выбрасывать крупный мусор в кухонное ведро.

– Да. И не делай такое лицо… Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Разумеется. – Мне становится холодно, хочется забраться под одеяло и уснуть.

– Ну, так мы договорились?

– Да, крупный мусор в кухонное ведро. Поняла.

– Это не такая уж трудновыполнимая просьба.

– Конечно, нет.

Он поворачивается, чтобы уйти, но у двери вдруг останавливается.

– Это платье… – начинает он.

– Да?.. – Жар ударяет мне в голову, мне хочется провалиться под землю.

– Оно… э-э… в общем, ты очень мило выглядишь.

Я смотрю на него в ступоре, потом выдавливаю:

– Спасибо.

– Но если ты и вправду хочешь измениться, может быть, тогда нам лучше начать чистить дорожку в саду? Как ни крути, но эту работу нам следует делать вместе.

Прислонившись к косяку, он ждет от меня ответа.

Мне ответить нечего.

– Ладно, когда созреешь, тогда и приступим.

Он поворачивается и уходит в сад.

Я остаюсь одна.

В эту ночь я так и не ложусь спать – читаю, все пытаясь найти на страницах «Элегантности» какой-нибудь ключик. Ну должен же быть выход из этой ситуации! Наверняка такая мудрая и опытная женщина, как мадам Дарио, может подсказать мне что-нибудь. Я просто уверена что так продолжаться не должно. Если бы я только отыскала этот ключик, этот неуловимый момент, когда вместо того, чтобы свернуть направо, я свернула бы налево или сказала бы «да» вместо «нет», вот тогда бы я сумела понять, что и где сделала неправильно.

А все остальное ерунда. Я просто кардинально сменила бы тактику и стала делать все наоборот.

Дочери

Всем понятно, что для всех мам маленькие дочки – предмет гордости и радости, но очень часто они, увы, являются, еще и отражением полного отсутствия элегантности их матерей. Когда вы видите бедную малышку с искусственными кудрями, разодетую и разряженную в пух и прах, с сумочкой, зонтиком, сережками в ушах или, например, в ботиночка на микропорке, которые ну никак не сочетаются с нарядным бархатным платьицем, то можете быть уверены, что ее мать не обладает даже задатками вкуса.

Подобное воспитание представляет собой серьезную помеху для девочки – ведь ей необходимо обладать очень яркой индивидуальностью, чтобы избежать дурных манер и привычек, которые ей прививают в ранние годы. Чем проще одета маленькая девочка – зимой это свитерочки с юбочками, летом классическое хлопчатобумажное платьице, – тем наряднее она выглядит, Любому человеку следует как можно раньте понять, чmo умеренность и простота являются основами элегантности.

Когда мне было девять лет, меня перевели из католической школы в обычную. Там я познакомилась с Лизой Файнголд, которая стала моей лучшей подругой на полтора года и моим кумиром во всем, что касается моды, на всю жизнь. Ее мать Нэнси приехала из Нью-Йорка и была образцом столичного шарма. Тоненькая как тростинка, с длинными каштановыми волосами и изящными чертами лица, она ходила и двигалась так, словно была сделана не из плоти, а из китайского фарфора самых лучших и изысканных сортов.

Моя же мать в тот год была занята экспериментом с бесполой одеждой, к моему глубочайшему разочарованию. Прочитав какую-то книгу о коммунистическом Китае, она была настолько потрясена строгостью и аскетизмом жизни китайцев, что решила, по-видимому, даже превзойти их, проходив целый месяц в одном и том же шерстяном брючном костюме. (Это были семидесятые годы.) Нэнси Файнголд не выходила из дома иначе как на высоченных каблуках, а моя мать, регулярно таскавшая нас в длительные прогулки и походы по лесам, неизменно была одета в самодельные кожаные мокасины и в одну из немногочисленных и любимых ею гринписовских футболок. Я очень хотела, чтобы она отрастила длинные волосы, и даже откопала где-то старый парик, купленный еще в шестидесятые, но она наотрез отказалась изменить свой облик и распрощаться с короткой «инкубаторской» стрижкой. «В жизни есть вещи поважнее», – любила говаривать она. А я ничего не могла поделать и в душе страшно желала, чтобы она тоже была родом из Нью-Йорка и тоже была сделана из китайского фарфора.

У Лизы была собственная спальня и огромная кровать с оборчатым покрывалом – ну точно как в «Унесенных ветром». Подушки с изящными кружевными наволочками предназначались даже не для сна, а для красоты. На каминной полке в рядок сидели дорогие куклы с фарфоровыми личиками в роскошных нарядах, а на застекленных полках горки красного дерева выстроилась целая коллекция керамических и фарфоровых фигурок.

Темой для отдельного разговора могла стать одежда Лизы, привезенная ее матерью из Нью-Йорка, где та любила, не стесняясь в средствах, прогуляться по дорогим магазинам. Большинство вещей из Лизиного гардероба были высочайшего качества и предназначались только для сухой чистки, они аккуратно висели в рядок на вешалках в шкафу в специальных шелковых чехольчиках. Все эти вещи неизменно находились в идеальном состоянии, а главное – были нужного размера. У Лизы не было ни одного платья, перешедшего к ней от другого ребенка.

Дети, с которыми я дружила до знакомства с Лизой, были такими же, как я. Мы делили комнату с противными братишками и сестренками, проводя на полу посередине невидимую границу – ни дать ни взять, как во времена баталий Гражданской войны, – в тщетной попытке обрести хоть какую-то автономию и право на собственную жизнь и индивидуальность. Мы спали на тощих коечках и раскладушках, жили среди убогой, но крепко сколоченной мебели, по которой можно было, не задумываясь о последствиях, прыгать и лазать как угодно. А наши коллекции составляла всякая ползучая живность: пауки, жуки, слизняки и червяки. Мы держали их в банках и картонных коробках на сыроватой прохладной земле под крыльцом. У нас были свои представления о храбрости и отваге – например, считалось подвигом взять в руки гигантского слизняка, выползшего после грозы.

На большой перемене мы с Лизой, взявшись за руки, ходили кругами по школьному двору (Лиза никогда не играла в салки и вообще в какие-либо «потные» игры), и я засыпала ее бесконечными вопросами о ее жизни. Я представляла себе, как мои родители погибнут в ужасной автокатастрофе, и меня, безутешную девочку, удочерят Файнголды, я стану Лизиной сестрой.

Когда Лиза впервые пригласила меня к себе домой поиграть, я словно попала в какой-то сказочный мир. Дверь нам открыла домработница в аккуратном передничке. Она накормила нас обедом, который был не только горячим, но и непостижимо вкусным: спагетти с домашним соусом, не покупным, а приготовленным ее собственными руками! На случай, если мы не наедимся, нас ждал еще пудинг из тапиоки.[1] Пышный и сладкий, он, как утверждала Лиза, был замешан на желатине, и поэтому она отказалась прикоснуться к нему! Мне, таким образом, досталось две порции.

Потом мы пошли к Лизе в комнату и уселись на кровать, убранную так, что она скорее походила на праздничный торт, так что помять ее означало бы разрушить всю эту красоту, поэтому мы присели лишь на краешек. Разгладив на коленках складочки юбки, Лиза уселась со скучающим видом. (Это невероятное умение всегда находиться в состоянии скуки привлекало меня в ней больше всего.)

– Может, нам поиграть в куклы? – предложила я, нетерпеливо поглядывая на ее чудесную коллекцию. Про себя я уже решила, какие из них будут балеринами, а кем овладеет дьявол. В тот год как раз вышел в прокат знаменитый «Экзорсист»,[2] и, хотя нам с братом и сестрой по возрасту еще не полагалось смотреть такие фильмы, нас ужасно увлекал этот сюжет. Тобой овладевает дьявол, и ты начинаешь изрыгать из себя зеленую рвотную массу и издавать страшные-престрашные нечеловеческие звуки. К тому же этот сюжет очень мило контрастировал с балетной темой.

– Пусть всеми темноволосыми как будто бы овладеет дьявол, а блондинки все будут балеринами.

Промолчав, Лиза посмотрела на меня как на умственно отсталую.

– А можно и наоборот, – с готовностью выдвинула я другой вариант.

– С ними нельзя играть, на них можно только смотреть,– произнесла она.

Мне хотелось спросить почему, но желание произвести на подругу впечатление удержало меня – зачем привлекать внимание к тому факту, что я абсолютно незнакома с этикетом обращения с фарфоровыми куколками?

– Ну да, конечно. А почему бы нам тогда не построить под кроватью городок вон для тех фигурок? Какая-нибудь зеленая ткань могла бы быть озером, и тумбочку можно пристроить к делу… Представим себе, как будто они попали в мир великанов…

По болезненному выражению ее лица я поняла, что теряю подругу.

– Луиза… – начала было она и замолчала.

Лиза не могла объяснить мне, что собой представляет ее мир, точно также, как я не могла понять его. Да ей до сих пор и не приходилось это делать. Наконец, как ребенок, наизусть вызубривший катехизис, она сказала:

– Некоторые вещи созданы для того, чтобы на них смотреть, а не трогать руками.

– Да… – По моему виду было ясно, что я этого не поняла.

Лиза улыбнулась мне, я ей тоже. И так мы сидели, улыбаясь друг другу и каждая считая другую чокнутой.

– Придумала! – сказала она наконец. – Давай поднимемся на чердак и будем там наряжать собаку в детские одежки.

К счастью, в мире есть вещи, возвышающиеся над культурной разобщенностью.

А однажды Файнголды пригласили меня на ужин в ресторане. По такому торжественному случаю я надела свое лучшее платье, которое, учитывая все мои пожелания, сшила для меня бабушка Ирена. Мы вместе выбрали материю – жесткую хлопчатобумажную ткань с ярко-голубыми и красными цветами на белом фоне, и бабушка придумала сделать рукава фонариками, украсив их и весь перед кружевами, которые пришивала вручную.

Я принесла платье в школу прямо на плечиках и повесила его в свой шкафчик. К сожалению, его успела увидеть одна из девочек, а мне очень хотелось, чтобы оно было сюрпризом для Лизы – я искренне верила, что как только она увидит меня в нем, то сама захочет, чтобы мы стали сестрами.

После школы мы пошли к ней и играли. Игра заключалась в том, чтобы доставать с застекленных полок горки все миниатюрные фигурки по очереди, разглядывать их, а потом в том же порядке ставить на прежнее место. Потом мы услышали, как кто-то пришел, и Лиза сказала:

– Надо приготовиться.

Мы надели платья, причесали друг друга и спустились вниз. Лиза ничего не сказала о моем платье, а я о ее – черном бархатном с кремового цвета кушачком из атласной ленты. Имелось в виду, что обе мы выглядим как сказочные принцессы.

На кухне мы увидели доктора Файнголда – он ел тапиоковый пудинг прямо из формочки, вынутой из холодильника. Высокий, стройный, кареглазый, с волнистыми черными волосами и романтическими усами, он сразу же показался мне самым красивым мужчиной на свете. Он увлекался собиранием черепашек, которых держал во всевозможных резервуарах и пластиковых коробочках в подвале. Занятие это мне казалось восхитительным, зато Лиза считала его грязным и вульгарным. Но главное, он любил играть на фортепьяно.

– Папа, никогда не делай этого, – сказала Лиза вяло, без особых эмоций. (Даже родители любыми своими поступками не могли вывести ее из состояния скуки.)

– Ладно, пусть это будет наш маленький секрет, – сказал он, бросая ложку в раковину. – А знаете что, девочки, давайте-ка я вам что-нибудь сыграю!

Мы перешли в гостиную, и он сел за инструмент. Он играл, а я кружилась в танце вокруг рояля, мы смеялись и подзадоривали друг друга. Когда я делала какой-нибудь пируэт, он кричал: «А ну-ка еще!»

Лизин отец налегал на клавиши, а я радостно хлопала в ладоши и требовала играть еще. Лиза танцевать не любила, она вообще испытывала неприязнь к любой физической активности, поэтому сейчас уныло стояла возле рояля и хмурилась. Когда доктор Файнголд запел «Мона Лиза» (мне этот порыв показался немного истеричным), его дочь никак не отреагировала. И все же, как бы там ни было, мы чудесно провели время.

Мы даже не слышали, как вошла Нэнси. Заметив ее, доктор Файнголд сразу перестал играть. Я стояла посреди комнаты, улыбаясь и пытаясь отдышаться. Я была счастлива – я только что выписывала пируэты в своем самом лучшем платье. Если когда-нибудь они захотят удочерить меня, то это наверняка должно произойти сейчас.

Нэнси Файнголд молча стояла в дверном проеме, потом сказала:

– Думаю, девочки, вам пора идти готовиться.

– Мама, а мы уже готовы, – каким-то непривычно тихим голосом сообщила Лиза.

Нэнси повернулась ко мне:

– Ты будешь в этом?

Я кивнула. Был ли это провокационный вопрос? Тогда она снова повернулась к Лизе и поинтересовалась:

– Неужели у тебя не нашлось ничего, что можно было бы на нее надеть?

Мне вдруг стало холодно. Обычно такое бывает с нами, когда кто-то говорит в нашем присутствии о нас так, словно мы стул или другой предмет мебели.

– Нэн! – вмешался доктор Файнголд. Она ответила ему недовольной гримасой.

– Не надо драматизировать, Мел! – Наклонившись, чтобы поближе исследовать мой наряд, она сладоточиво улыбнулась. – Луиза, это платье очень хорошее, но у Лизы найдется для тебя получше.

– Мама! – На лице Лизы читался неподдельный ужас – ее явно еще никогда не просили делиться личными вещами с кем бы то ни было.

Нэнси Файнголд, по-видимому, считала себя гением, попавшим в мир идиотов. С картинным вздохом она закатила глаза – увеличенная копия любимой гримаски Лизы.

– Ну хорошо. Тогда как насчет кардигана?

Доктор Файнголд вышел из комнаты, а Лиза удрученно смотрела в пол.

Ее мать, в длинной норковой шубе и на высоких тонких каблуках, казалось, не выдержит такого долгого ожидания. Ее большие карие глаза изучали комнату в поисках хоть какого-нибудь подтверждения моей слабости. Не найдя ничего, она открыла рот, но так ничего и не сказала. Тогда она снова закрыла его – в тот момент она была похожа на чревовещателя, и я едва удержалась от смеха. Ее нежные холеные ручки сцепились замочком в жесте растерянности, потом, зазвенев золотыми браслетами, безвольно опустились вдоль тела.

Этого я вынести уже не могла, поэтому вдруг выпалила:

– Я надену кардиган!

Она посмотрела на меня и торжествующе улыбнулась, потом, подтолкнув Лизу к двери, сказала:

– Давай-ка быстренько сбегай наверх и принеси какой-нибудь синий кардиган.

Лиза потащилась исполнять веденное со скоростью одного из моих великанов-слизняков.

Теперь мы с ее матерью остались в комнате одни. Я посмотрела на нее, но она, не удостоив меня взглядом, опустилась на колени и подтянула мои гольфы на одинаковую высоту. Я уловила аромат ее духов, лака для волос и какой-то мускусный дух, напоминавший запах алюминия, исходивший от ее шубы, когда она погладила меня рукой по волосам. Об этом я мечтала месяцами, я хотела, чтобы она прикоснулась ко мне, я хотела подбежать к ней и обнять за шею, прижаться, уткнуться головой ей в плечо и сказать ей, как сильно я ее люблю. И вот теперь, когда, казалось бы, могла это сделать, я стояла, не в силах пошевельнуться.

Некоторые вещи созданы для того, чтобы на них смотреть, а не трогать руками. Нэнси Файнголд принадлежала к их числу.

Мы поехали в ресторан, и на мне был кардиган.

Отец приехал забрать меня на нашей старой семейной развалюхе. Когда я запрыгнула на переднее сиденье, то чувствовала себя свободной и очень, очень старой.

– Ну, Горошинка? Как прошел вечер? – поинтересовался он. – Им понравилось твое платье?

– Не знаю, пап. По-моему, они не поняли.

Он рассмеялся:

– А что там нужно было понимать?

– Все, – сказала я. Абсолютно все.

В ожидании малыша

Период, когда женщина ждет рождения ребенка, как известно, далеко не всегда благотворно сказывается, на, элегантности. Не лучший цвет, лица, раздавшееся вширь тело, неуклюжая фигуру – все это завершает образ, который отнюдь не легко видеть перед собой в зеркале. Но поскольку noчти каждая женщина рано пли поздно обязана, пройти через это испытание, то лучше подойти к нему с положительным настроем и даже постараться, извлечь из него максимальную пользу.

Прежде всего, не стоит приобретать много одежды – лучше купить всего несколько вещей, которые вы будете носить в течение беременности, что называется, не снимая, пока, они не опротивят вам. Зато потом вы можете выбросить их навсегда без мени сожаления. Кроме того, не пытайтесь ушить их до нужного размера после того, как обретете свою прежнюю фигуру. Одежда, которую вы носили в течение этих тяжких долгих месяцев, будет потом внушать вам отвращение.

Мы с мужем принимаем гостей – супружескую пару, с которой не виделись уже очень давно. Не виделись, потому что у них родились дети – девочки-близнецы. Мы с мужем чувствуем себя не совсем уютно в их присутствии, мы в ужасе, как бы ни пытались скрыть это. Я смотрю на них так, словно меня ждет близкая кончина, а он буквально не сводит с них глаз, держа наготове тряпку, словно приготовился вытереть лужу ядовитых отходов. Очень скоро наши знакомые тоже начинают чувствовать себя неуютно, подозревая, что осквернили святую стерильность нашей гостиной, и после всего лишь сорока пяти минут пребывания в нашем обществе решают, что малюткам необходимо ехать домой спать. Все явно испытывают облегчение, даже малышки, которым только девять месяцев от роду. На их личиках читается откровенное выражение успокоения и расслабленности, когда их грузят в машину.

Все наши друзья уже имеют детей, одни только мы пока не вписываемся в эту компанию. Нам уже перестали задавать вопросы на эту тему или говорить с улыбкой: «Но когда-нибудь вы все-таки захотите создать семью!» Пока совершенно очевидно, что родителями мы можем стать лишь волей Божьей. Мы машем вслед уезжающим гостям и возвращаемся в свой опустевший дом, где в гостиной не найдешь ни одной пылинки, а кровать размером не меньше Канзаса.

– Слава Богу, все позади, – говорит мой муж, наклоняясь, чтобы поднять с пола какой-то предмет, который оказывается оброненным светло-голубеньким детским носочком. Он еще хранит тепло и пахнет ребеночком.

Муж протягивает носочек мне, я же, не зная, что с ним делать и куда положить, отбрасываю его в сторону.

– Да, – соглашаюсь я с мужем. – Слава Богу, все кончилось.

Первый раз я забеременела в шестнадцать лет, когда тест на беременность в домашних условиях еще не был изобретен. Мне пришлось пойти к врачу, чтобы услышать от него то, что я и так уже знала. Совсем не обязательно обращаться к врачу, чтобы понять, что происходит что-то странное. Меня тошнило по утрам, да и, в сущности, в течение всего дня, а еще я заметила, что у меня начались какие-то непонятные выделения, каких не бывало раньше. Вещи стали пахнуть по-другому, еда изменила вкус, и я начала буквально сходить с ума от пиццы. Впервые за всю свою жизнь я была вынуждена обратить внимание на собственный организм. У меня было ощущение, будто в меня кто-то вселился, как в «Нашествии похитителей тел»,[3] и, самое главное, это ощущение не собиралось пропадать.

Я не могла пойти к нашему семейному доктору, к человеку, который когда-то делал мне прививку от оспы и измерял мой рост по настенной шкале, разрисованной рожицами веселых героев мультиков. Мне нездоровилось, но я вынуждена была скрывать это. Впрочем, к тому времени я уже привыкла скрывать от всех наиболее важные события своей жизни. Я привыкла скрывать от домочадцев, что после каждого приема пищи бегу сломя голову наверх в ванную для гостей и там, заталкивая два пальца в рот, выташниваю все, что съела. Я привыкла скрывать маленькие черные таблетки, которые принимаю каждое утро – их я купила у Сары Блац, толстой рыжей девчонки, играющей в женской хоккейной команде и мечтающей похудеть, для чего доктор и прописал ей эти таблетки. А еще я привыкла скрывать от родителей, куда хожу по вечерам, чем занимаюсь, а главное, с кем.

Моя подружка Мэри отвела меня к своему доктору – эта женщина-врач практиковала в другой части города. У нее на стене тоже висела шкала для измерения роста, но она никогда раньше не измеряла моего, и это решило дело.

Мэри была напугана, она не привыкла скрывать что-либо или, может быть, просто привыкла скрывать только ничего не значащие события – например, что уже все позволила себе со своим парнем, с которым встречалась постоянно уже полтора года, или что в прошлую субботу напилась на вечеринке и даже вынуждена была остаться там на всю ночь.

У меня не было постоянного друга, забеременела я от парня, которого больше никогда не видела, а напивалась каждый субботний вечер.

После школы Мэри повезла меня к доктору на серебристом «кадиллаке» своей матери, роскошной машине, где сигналом гудка была музыкальная тема из «Крестного отца». (Отец Мэри торговал мясными продуктами.) Она жала на гудок то и дело, без всякой надобности, и мы смеялись скорее из вежливости, чем по какой-либо другой причине. Она явно пыталась сделать все, чтобы как-то подбодрить меня, и я была ей благодарна за такую доброту.

Докторша взяла у меня анализ крови и, усадив прямо в платье на застеленное бумажной салфеткой гинекологическое кресло, осмотрела. Кабинет находился на седьмом этаже высокого современного здания. Отвернувшись к окну, я разглядывала голубое небо, пока она ощупывала мою грудь, грустно качая головой.

– Да, есть беременность, – объявила она. – Результаты анализа мы получим завтра утром, но я уже сейчас могу сказать: вы беременны.

«Знаю, – подумала я. – Я это и так знаю».

Мэри считала, что нужно рассказать все ее матери, потому что и сама бы так поступила. Но я твердо решила, что остальное сделаю самостоятельно. Я записалась на аборт, но срок был маленький, и нужно было ждать еще целый месяц.

Между тем я сказала родителям, что у меня язва, и они поверили в это без всяких вопросов. Каждое утро около половины пятого меня тошнило. И каждое утро мой отец вставал в четыре пятнадцать и готовил для меня небольшую чашечку жидкой овсяной каши, чтобы смягчить желудок, и ставил ее на столик у моего изголовья. Потом он в своей красной пижаме плелся в темноте на ощупь к себе, чтобы урвать еще часок-другой сна. Он никогда не спрашивал, нужно ли мне это, просто делал и все. Как и многие другие вещи в нашем доме, любые проявления доброты тоже происходили в тишине и молчании. Я спрашивала себя – а сделал бы он то же самое, если бы знал правду? Думаю, да.

Время шло. У меня испортилась кожа, во рту появился постоянный металлический привкус. В личном шкафчике в школе я держала огромную коробку соленых палочек, которые поедала сотнями. Мой рацион теперь сократился до соленых палочек, картофельного пюре и овсяной каши. Все остальное вызывало неизменную реакцию. Но независимо от того, сколько я ела, меня по-прежнему тошнило и рвало. И сколько бы меня ни рвало, я по-прежнему хотела есть. Я боялась не столько беременности, сколько поправиться.

Операция стоила двести тридцать долларов. Двести мне удалось выклянчить у родителей якобы на новое зимнее пальто, остальное я наскребла из своего ежемесячного содержания.

Наконец наступил долгожданный день – субботнее утро в начале марта. Когда я выходила из дома, на улице шел дождь и стоял легкий туман.

Родителям я сказала, что отправляюсь с подругой Энни по магазинам, а сама поехала прямиком в клинику. Было раннее утро, около девяти. В приемной царила бодрая атмосфера – повсюду цветастые подушки, веселенькие приятные картинки на стенах, и вообще сплошь мягкие, сдержанные тона. Люди сидели в ожидании отдельными кучками – молодые супружеские парочки, держась за руки, что-то шептали друг другу, совсем юная девушка пришла не одна, а с родителями. Все они явно не интересовались окружающими, несмотря на созданную здесь обстановку душевности.

Перед операцией всем надлежало проконсультироваться у врача. Из приемной нас выводили по одной, причем так, чтобы мы не проходили мимо других женщин. Меня привели в небольшой кабинет, где сидела молодая женщина с коротко стриженными каштановыми волосами.

Не могу вспомнить, как она представилась, зато хорошо помню подчеркнутую, почти нарочитую доброжелательность, с какой она ко мне обращалась. А еще я никогда не забуду, как она спросила, одна ли я, и я сказала, что да.

Во рту у меня все спеклось и пересохло. В крошечном кабинетике, размерами напоминавшем чулан, не было окон. Только стол, два стула и плакат со схемой строения женских органов. Даже здесь они постарались сделать атмосферу не такой удручающей, покрасив стены в розовый цвет. Одним словом, это помещение больше походило не на медицинский кабинет, а на скромную гостиную. Сюда не долетали никакие посторонние звуки: шум уличного транспорта или отголоски разговоров. Мы были здесь одни – эта женщина и я.

– Я здесь для того, чтобы рассказать вам о предстоящей операции и о том, чего следует ожидать, – начала врач.

Я кивнула.

Она взяла со стола красную пластмассовую модель женской матки в разрезе.

– Вот так выглядит ваша матка, – сказала она.

Я снова кивнула. Мне стало интересно, где она ее взяла, какая компания выпускает такого рода продукцию и модели каких еще органов имеются в их каталоге.

Она принялась показывать мне устройство матки. Я слышала голос этой женщины, следила за движениями ее рук, но в голове у меня что-то застопорилось, и я ничего не соображала. Я просто смотрела на эту пластмассовую матку и думала, какая она красная и может ли настоящая матка быть такой красной.

– Простите, – перебила ее я через некоторое время. – Кажется, меня сейчас стошнит.

– Ах да, конечно… Пожалуйста, пройдите сюда.

Я вышла в соседнюю крошечную комнатку, где меня действительно стошнило. Такое впечатление, что здесь повсюду были эти крошечные комнатки, чистенькие, аккуратные, и в каждой по женщине, выворачивающейся наизнанку от рвоты. Когда я вернулась, врач продолжила с того места, где остановилась, – судя по всему, она давно привыкла к тому, что людей тошнит во время ее лекции.

– Операция будет заключаться в удалении содержимого матки, иными словами, нечто вроде искусственного выкидыша. У вас появятся все симптомы выкидыша – обильное кровотечение, болевые спазмы и гормональный дисбаланс. Вы будете чувствовать недомогание и слабость, поэтому последующие несколько дней лучше провести в покое. Кто-нибудь приедет за вами?

Я молча смотрела на нее.

– Вы приехали сюда сами? – продолжала интересоваться она.

В абсолютной тишине я разглядывала ее. Она была без макияжа. Я попыталась представить себе ее, например, в баре, оживленно беседующей за стойкой с незнакомым мужчиной, но такая картина не вырисовывалась.

Она ждала. Она привыкла ждать.

Я было открыла рот и тут же, ощутив запах рвотной горечи, закрыла его, сглотнув ком в горле.

– Может быть, вы хотите воды?

Я отрицательно мотнула головой, представив, что от воды меня снова начнет тошнить.

– Вам не обязательно делать это, – сказала она наконец.

Она смотрела на меня в упор, обратив ко мне свое чистенькое свежее личико – один к одному портрет матери с упаковки детского аспирина.

Я заплакала, но она была привычна и к этому.

Я ненавидела себя, так как понимала, что через нее проходят толпы таких, как я. Она протянула мне бумажный платочек. Минут через двадцать она протянет точно такой же кому-то еще, может быть, той девушке, что пришла со своим парнем.

– Возможно, вам следует еще раз хорошенько все обдумать? – предложила она.

Ну надо же! У меня, оказывается, есть свобода выбора.

– Нет, – сказала я, перестав плакать. – Я уже все решила.

Все прошло именно так, как она описывала. Через час я уже лежала на некоем подобии шезлонга и грызла печенье, запивая его сладким чаем.

А еще через четыре часа я вместе со своей подружкой Энни покупала в магазине новое зимнее пальто, расплачиваясь кредитной карточкой, которую сперла у родителей.

– Твоя язва, по-моему, уже получше, – заметил отец примерно неделю спустя.

– Да, пап. По-моему, так она вообще прошла.

И она действительно прошла. До следующего раза.

В чуланчике в прихожей в доме моих родителей висит пальто – ярко-синего цвета, однобортное, зимнее, классического покроя и… без единого пятнышка. Оно висит там уже много лет, но никто никогда не обращает на него внимания. Висит новехонькое, потому что его никогда не носили.

Meха

Если женщины будут честны перед самими собой, они согласятся, что в мехах их прельщает не только тепло. В конце концов, – мех, как ни один другой из всех видов одежды, приходящих мне на, ум, это еще и символ, а из всех символов самым известием и признанным является норковая шуба. Она свидетельствует о достатке как мужчины, купившего ее, так и женщины, в нее облачающейся. Норковая шуба – это всегда показатель высокого социального статуса и неотъемлемый атрибут роскоши. Во многом отражает истину общеизвестное суждение, утверждающее, что норка, – это своего рода женский орден Почетного легиона.

Меха являются важными вехами в жизни женщины, поэтому приобретать их следует, лишь тщательно все обдумав, изучив и сравнив множество вариантов. Подойдите к выбору меха, со всей серьезностью – в конце концов, мужчины появляются нашей жизни и уходят, а вот, хороший мех – это уже судьба.

Есть одна известная история о знаменитой оперной диве, репетировавшей «Тоску» в «Метрополитен». По окончании репетиции она послала костюмершу в гримерку, чтобы та принесла ее одежду, и бедная женщина вернулась, неся в руках черное шерстяное пальто. Негодованию певицы не было предела. Гордо вскинув голову, она, бросив на костюмершу ледяной высокомерный взгляд, изрекла: «Милочка, ты же знаешь: я не ношу пальто из тряпки!»

Примадонны и норковые шубы имеют много общего. Чтобы сшить норковую шубу, нужно сначала убить. Такой красотой страшно обладать. То же самое и примадонны. Радует лишь то, что не нужно быть оперной дивой, чтобы носить норку.

Первая норковая шуба появилась у меня, когда мне было девятнадцать лет. Мне подарила ее мамина подруга, чья мать умерла незадолго до этого от болезни Альцгеймера. Она была хрупкой женщиной, и никто в семье не мог носить ее шубу. Или не хотел.

Длиннополая, тяжелая и блестящая, она отдавала запахом мускуса, если намокала под дождем. В общем, это была далеко не самая удобная одежда. И тем не менее эта шуба обладала какой-то властной мощью, грозными повелительными чарами. Люди реагировали на нее молниеносно, она вызывала у них самые разные эмоции – злость, оскорбленность, зависть, похоть. Иными словами, это была шуба почти библейской символики. От нее ничего нельзя было утаить, она обнажала человеческую сущность. Если вы ненавидели ее, она была к вашим услугам, если любили – вся в вашем распоряжении. Одна и та же вещь делала ее как отталкивающей, так и притягательной. Мне она подошла по размеру идеально, как перчатка.

Вся проблема с такой шубой состоит в том, что она может полностью поглотить вас саму, возобладать над вами, лишить вас индивидуальности. Так что если вы не знаете, кто вы такая, то очень даже легко можете стать норковой шубой.

В то время у меня был парень. В старших классах он промышлял угонами машин, а теперь учился вместе со мной в театральном двумя курсами старше. Ходил он неизменно в одной и той же джинсовой куртке, в которой не раз уходил от полицейской погони, – она даже сохранила на себе пятна крови. Потертая и видавшая виды, куртка была в некоторых местах заношена до дыр.

Оба светловолосые и зеленоглазые, мы смотрелись как брат и сестра. Оба мы не знали, кто мы такие и кем хотим стать, поэтому пошли в актеры. Вечерами мы торчали в ночной кафешке – он в своей затертой джинсовке и я в норке, – курили, пили пиво, ели яичницу и спорили о ямбическом пентаметре и о том, кто же все-таки такой Пинтер – гений или просто очковтиратель. Мы планировали стать великими актерами, прославленными и богатыми. Мы придумывали сюжеты про самих себя, наряжались в костюмы, разыгрывали сценки. Нашими любимыми персонажами были мы сами.

И мы всегда неизменно были в этой одежде – на мне норка, на нем драный джинсовый куртец. Эти вещи были на нас, когда мы встречались, расставались, и что бы мы ни делали – пьянствовали, трахались или устраивали возню на постели, мы никак не могли с ними разлучиться.

В конце года он играл Ромео в курсовой постановке с огромным черным фингалом в пол-лица. Глаз ему подбил какой-то мужик, подкативший ко мне в ночном клубе во время рождественских каникул. Было три часа ночи. Мы пили там уже с шести вечера. Тот мужик сказал что-то, чего я не расслышала, и уже через несколько мгновений мы оказались на морозе.

Они катались по черной слякоти прямо посреди дороги, оставляя бледные лужицы крови на темном гравии. Вокруг собралась толпа, которая криками подзуживала дерущихся, – а чего еще можно ожидать от людей, шляющихся по улицам в три часа ночи?

Я не любила оставаться на заднем плане, поэтому, укутавшись в свою норку, побрела к машине, утопая высокими каблуками в сугробах.

А дальше мы играли крупный план – моя норка и я. Я увидела своего друга, который бежал ко мне, прихрамывая. Нос его был разбит в кровь, как и костяшки пальцев, кожа на щеке рассечена – видимо, перстнем того парня.

– П…да! – заорал он через всю стоянку. – Грязная вонючая п…да!

Засим последовал диалог в стиле Мэмета.[4]

Джинсовый куртец. Я, сука-б…дь, защищаю твою е…ную честь, а ты, сука-б…дь, уходишь!

Норковая шуба. Садись в машину.

Джинсовый куртец. Да пошла ты!

Норковая шуба. Сука-б…дь, садись в машину!

Джинсовый куртец. Сука-б…дь, тебе что сказали?! Или ты, сука-б…дь, не слышала? Или ты такая деловая, что обязательно приспичило съе…ться?

Норковая шуба. Я не просила тебя драться с ним. Ведь не просила же?

Джинсовый куртец. Ни один мужик такого не потерпит.

Норковая шуба. Это касалось только меня.

Джинсовый куртец. Мать твою, да ни один мужик такого не потерпит! Понимаешь? Ты моя девушка, и если какой-то мудак говорит тебе что-то, считай, он говорит это мне. Понимаешь?

Норковая шуба. Да пошел ты!

Джинсовый куртец. Сама пошла!

(Пинтеровская пауза.)

Джинсовый куртец. Ты ушла.

Норковая шуба. Детка, я не могла смотреть на все это. (В глазах стоят слезы. Да и как же без них?! Ведь столько джина выпито, и на часах три.) Я просто не могла видеть, как тебе причиняют боль.

(Сгребает меня в охапку, и тут же переносимся на территорию Теннесси Уильямса.)

Джинсовый куртец. Ты должна верить в меня, Луи. Пожалуйста, верь в меня! (Окровавленная голова прильнула к норковым мехам.) Мне нужно, чтобы ты верила в меня! (Вполголоса.) Ты нужна мне, детка! Нужна!

(Занавес.)

Впрочем, занавес так и не упал.

Мы расстались, окончательно измотав друг друга, перед самым моим отъездом в Англию. Я поняла, что дивы из меня не получится – не хватит выносливости. А что касается расставаний, то говорить «Пошел ты!» можно сколько угодно, пока не ощутишь настоящую необходимость в этих словах.

Раньше я думала, что страсть, драматизм и любовь – это одно и то же. Однако на поверку истинным оказалось обратное: драматизм и страсть – это всего лишь хорошо продуманный маскировочный костюм для любви, так и не пустившей корней.

В итоге я вернула норку маминой подруге. Это была тяжелая шуба, неудобная для носки, и я с радостью избавилась от нее. Но, расставшись с ней, я очень скоро почувствовала, что мне чего-то не хватает.

Я думала, что смогу поменять свой характер так же легко, как верхнюю одежду. Но я до сих пор ищу что-нибудь подходящее и пока не нашла.

Подруги

Никогда ив ходите покупать себе одежду с подругой. Поскольку она может оказаться вашей невольной соперницей, то будет неосознанно подвергать разрушительной критике все, что вам идет. Даже если она самая верная и преданная подруга в мире, если она искренне обожает вас и хочет, чтобы вы выглядели красиво, я все равно буду твердо отстаивать свое мнение: делайте покупки самостоятельно, а за, советом обращайтесь только к специалистам. (Разумеется, они могут руководствоваться корыстными соображениями, но по крайней мере не будут заинтересованы в вашей неудаче.

Больше всего на, свете я опасаюсь подруг следующего типа:

1. Подруга, которая хочет во что бы то ни стало походишь на, вас. Она обязательно купит такое же, как у вас, платье, а потом скажет: «Надеюсь, дорогая, ты не будешь возражать? В конце концов, мы ведь с тобой не так уж часто ходим куда-то вместе. И потом, мы всегда можем заранее созвониться и договорится, чтобы не оказаться в одном и том же». И так далее. Вы приходите в ярость, хотя всеми силами скрываете это, а на следующий день возвращаете платье обратно в магазин.

2. Подруга, живущая на гораздо более скромные средства, чем вы, которая даже мечтать не может о том, чтобы покупать такую одежду, как ваша. (На самом деле она только об этом и мечтает.) Вы, возможно, думаете, что ходишь с вами по магазинам за одеждой для нее истинное удовольствие. Что касается меня, то я считаю это проявлением своего рода жестокости, и мне всегда больно смотреть на тех женщин, которые назначают свою лучшую подругу на роль второй скрипки. Кроме того, присутствие такой подруги при покупке не принесет вам никакой пользы, потому что она всегда, одобрит любой ваш выбор и даже слишком охотно поддержит вас, случись вам, остановишь свой взгляд на вещи, которая вам не совсем идет.

3. И наконец подруга, для которой тряпки и наряды являются единственным, смыслом жизни и чей совет, как вам кажется, вам бы не помешал. Эта избалованная и самоуверенная женщина, тут же завладеет вниманием продавцов, которые быстро определяют в человеке знающею покупателя. О вас все немедленно забудут, занятые решением вопроса, что лучше идет не вам, а вашей подруге.

Вывод. Всегда делайте покупки в одиночку. Женщина, которая берет в магазин подругу, может быть компанейской, но элегантной – НИКОГДА!

Я еду в Ноттинг-Хилл на встречу со своей подругой Ники Сэндз, с которой мы около года вместе пишем киносценарий. Обе мы действительно мало знакомы с писательским трудом, возможно, этим и объясняется медленное продвижение нашего проекта. С пунктуальностью ревностных прихожан мы встречаемся дважды в неделю, но прогресса никакого – только топчемся на месте. Тем не менее, это «писательство» обеспечивает нас весьма полезным алиби, надежно ограждая нас от всяких каверзных вопросов, вроде: «И чем ты сейчас занимаешься?»

В конце семидесятых – начале восьмидесятых Ники была моделью, а теперь живет с одним музыкальным продюсером в огромном доме в Ноттинг-Хилл. Они открыто, не таясь, презирают друг друга. Не отягощенные необходимостью работать, оба целый день слоняются по дому из комнаты в комнату, выискивая новые способы помучить друг друга.

Приехав в половине одиннадцатого, я застаю Ники и Дэна на кухне, где они воюют друг с другом и электрической кофеваркой. Ни один из них не умеет ею пользоваться, поэтому сейчас они стоят перед ней, держа в руках пустые чашки.

То и дело один из них пытается запустить «адскую» машину, в то время как другой отпускает на его счет ядовитые комментарии.

– Ну вот, засыпь туда кофе и поверни ручку… Нет, нет, нет!.. Только не так!

– Да заткнись ты!

– Боже! Ты опять все делаешь неправильно!

– Нет, правильно!

– А пар? Там должен появиться пар!

– Да помолчи ты! Что с тобой такое сегодня?!

– Что со мной такое сегодня?! Ты спрашиваешь, что со мной?! Да я с шести утра на ногах и все никак не могу получить вонючую чашку кофе!

Чтение инструкций к бытовым электроприборам здесь считается пустым времяпрепровождением.

Наконец Дэн не выдерживает и делает себе растворимый «Нескафе». Пятнадцатикилограммовая вершина итальянского инженерного искусства снова победила. Мы с Ники решаем, что нам надо выпить кофе где-нибудь еще, чтобы обсудить развитие сюжетной линии. На самом деле, сидя в ближайшем кафе за углом, мы в подробностях мусолим ее «высокие» отношения с Дэном.

– Он думает, что молодо выглядит! – шипит она мне, со всем драматизмом перегнувшись через стол, как будто нас кто-то собирается подслушивать. – Знаешь, что он мне сказал несколько дней назад? «Я выгляжу с натяжкой на тридцать пять, и ни днем больше!» Нет, ты представляешь? Да я чуть не поперхнулась тогда своим капуччино. (Сразу становится понятно, что они были не дома.)

Разговаривая со мной, она не спускает глаз с двери, на случай если в зал войдет кто-нибудь стройнее фигурой, смазливее личиком или в более шикарной одежде. Такого обычно не случается. Я начинаю делиться с ней соображениями насчет собственной супружеской жизни, внушающей мне в последнее время опасения, когда она вдруг вскрикивает, хватает меня за руку, заставляя обернуться.

– Боже мой, Луиза! Вон та сумочка, о которой я тебе все уши прожужжала! Вон там, смотри!

Я улыбаюсь и киваю.

Я уже привыкла к манерам Ники и к тому, что она вечно меня не слушает.

Ники принадлежит к тем женщинам, у которых всегда есть только одна подруга. Объясняется это тем, что такие, как она, кого хочешь изведут своими капризами и постоянным требованием внимания, а кроме того, в них слишком развит дух соперничества, чтобы вынести рядом с собой больше одной женщины. Мне, как никому другому, это хорошо известно. Впрочем, умение поддерживать прочные отношения с подругами никогда не было моим сильным местом. Несмотря на то, что я довольно общительна – люблю провести часок-другой в непринужденной болтовне со знакомой компашкой, – главная трудность заключается в том, что мне туго даются всевозможные признания и интимные откровения, являющиеся основой крепкой женской дружбы. Я бываю открыта для людей, если только моя жизнь в этот момент не дает трещину. Сейчас как раз совсем не подходящий момент. Дело тут еще и в том, что, если я начну доверять кому-то свои личные проблемы, мне придется как-то решать их, а к этому я пока не готова. Возможно, когда-нибудь я все-таки соберусь с духом и попробую сдвинуть что-то с места, вот тогда, наверное, и найду, кому поплакаться в жилетку. Впрочем, дружба с Ники отнюдь не предполагает какого-то особенно глубокого участия с моей стороны. Все, что от меня требуется, – просто приехать и поболтать с ней. Это нас обеих вполне устраивает, так как ни к чему не обязывает. Мы щебечем о новой дорогущей губной помаде, хотя она мне не по карману, о хатха-йоге и о тысяче других милых пустяков. В этих еженедельных отлучках из дома есть своеобразная прелесть. Я обожаю приезжать к Ники и погружаться в ее мир, где на одни только кремы для лица уходит по сто фунтов в месяц, где чашка кофе стоит никак не меньше четырех фунтов и где, разгуливая по многомиллионным хоромам, я всякий раз неизменно убеждаюсь, что, несмотря на все свои деньги, Ники с Дэном умудряются быть чудовищно несчастливы вместе. Когда собственная жизнь ставит тебя в тупик, нет ничего более утешительного, чем наблюдать за чужими дрязгами.

Нагрузившись кофеином до состояния слезливости, мы возвращаемся к Ники домой, в ее роскошную гостиную, обставленную в марокканском стиле. Всю нерастраченную друг на друга нежность Ники с Дэном вложили в эту комнату, где прежде всего в глаза бросаются громадные горы всевозможных восточных подушек и пуфиков. Они даже занавески умудрились сделать из старинных арабских ковров, так что, сидя здесь, чувствуешь, будто тебя посадили в гигантский ковровый мешок.

Бросаем в гостиной сумочки и поднимаемся в викторианский кабинет Ники, где она тотчас же усаживается за компьютер, примостившийся на антикварном туалетном столике. Я опускаюсь на диван – тоже настоящий викторианский и мучительно неудобный, по-видимому, специально устроенный так, чтобы поддерживать светских дам в состоянии бодрствования.

– Так… Что тут у нас? – Ники включает компьютер, открывает наш файл и находит место, на котором мы остановились.

– Вот, страница пятнадцать! – с торжественным видом объявляет она.

Сколько мы ни работаем и как часто ни встречаемся, мы всегда торчим на пятнадцатой странице.

– И на чем же мы тогда остановились? – Я пытаюсь собрать весь свой энтузиазм.

– Джейн собралась открыть Эрону, почему она уезжает домой.

– Ах да, точно. Ну и на чем же порешили?

Ники листает записи, которые мы сделали, пока пили кофе.

– Ты знаешь, относительно этого мы, кажется, так ничего и не придумали.

– Но у нас были какие-то идеи?

Она снова шелестит листочками.

– Вообще-то я не вижу здесь ничего, что можно было бы назвать здоровой идеей.

– Ну и что! Это не страшно. Придумаем что-нибудь душераздирающее прямо сейчас.

В комнате воцаряется могильная тишина. Откуда-то издалека доносится собачий лай. Ники, сосредоточенно грызет заусенец.

И вдруг, как глас Божий с небес, сверху раздается песня Дайонна Уорвика «Walk On By». Ники словно ошпаренная вскакивает на ноги.

– Боже! Ну почему это нужно делать именно сейчас?! Вот ублюдок!

– Делать что? – спрашиваю я.

– Ты что, не слышишь? Он включил Дайонна Уорвика! – возмущенно верещит Ники и, распахнув дверь, что есть сил кричит наверх: – Ублюдок, я знаю, что ты там делаешь! Знаю!

– Боже, Ники, да что он такого делает? – удивляюсь я, явно не улавливая сути проблемы.

– Да он там делает зарядку! – орет она, вытаращив глаза. – Ты что, не понимаешь? Этот ублюдок сейчас еще прыгать начнет, как корова! – Она хватается красивыми наманикюренными пальчиками за голову. – Вот! У меня уже и голова заболела! Знаешь, как пульсирует? Прямо вот здесь. – Она потирает левый висок. – Нет, я так работать не могу! Я просто не могу так работать! Ты не обижайся, но мне срочно нужно куда-нибудь уйти отсюда.

Так мы отправляемся по магазинам.

Хождение по магазинам с Ники требует недюжинной выносливости, стойкости и терпения.

Когда мы сидим в кафе или у нее дома, я чувствую себя прекрасно и не испытываю никакого дискомфорта, но стоит нам только отправиться по магазинам – по настоящим магазинам за одеждой, – как тут же чудовищная пропасть между ее жизнью и моей обнаруживается со всей безжалостностью. Наше очаровательное панибратство и доверительность испаряются буквально на глазах, и я с катастрофической остротой начинаю ощущать, как меня понизили в статусе.

Прежде всего, нужно видеть Ники – высокая, невероятно стройная и длинноногая, с роскошным бюстом. Одним словом, настоящая модель. А рядом с ней я.

Одежду она покупает только в «Прада», «Лени», «Харви Николс» и в «Джо Малоун» – то есть в магазинах, куда мне с моим бюджетом и в голову не пришло бы сунуться. В своем убогом пальтишке, купленном в уцененке, я стараюсь сразу же прибиться поближе к примерочной, где жду Ники, пока она, гордо вышагивая по залу, набирает горы тряпья всех мыслимых и немыслимых расцветок и фасонов. Продавцы ее обожают. На меня же они смотрят, как на неухоженную комнатную собачонку.

Иногда Ники заставляет меня что-нибудь примерить. Такие моменты особенно болезненно врезаются в мою память. Вы только представьте, что чувствую я, стоя перед зеркалом в плохо сидящем платье, с небритыми ногами, в полурваных кедах, и особенно когда из соседней примерочной выплывает Ники в точно таком же платье (только размерчиком поменьше) и выглядит как настоящая модель.

Обычно в таких случаях я острее всего чувствую взгляды продавцов. Они отводят глаза, усмехаются и говорят неправду. Минуты кажутся мне годами, пока они отчаянно пытаются уговорить нас сделать покупку.

Пока Ники, вертясь перед зеркалом, строит недовольные гримаски, хмурится и надувает губки, я ретируюсь в свою кабинку и спешу поскорее забраться, как улитка в раковину, в свое старенькое пальтишко и коричневый берет. Потом я помогаю ей донести до машины пакеты с покупками, а по дороге домой терпеливо выслушиваю ее сетования насчет того, как трудно все-таки подобрать себе одежду, когда у тебя шестой размер, а точнее, даже пять и девять.

Если бы Ники застрелила меня из пистолета, это и то не было бы столь болезненно и мучительно.

Так мы обычно проводим время. Правда, скоро все изменится.

Спасибо мадам Дарио. В следующий раз, собираясь на встречу с Ники, я ни за что не надену коричневый берет и суконное пальто, купленное в уцененке. Я уже приобрела себе кое-что из одежды. Приобрела сама, без чьей бы то ни было помощи.

К этому шагу я готовилась заранее, пытаясь обдумать все «за» и «против». Обычно я не позволяю себе даже заглядывать в дорогие магазины – к чему это моральное истязание, если все равно нет денег? Иногда я использую другой способ – говорю себе, что я слишком толстая и куплю себе что-нибудь, когда похудею до шестого размера. Но с тех пор, как я стала ходить на работу в сарафане, Колин буквально захваливает меня, дразнит обольстительницей. А в субботу случилось вообще нечто из ряда вон выходящее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тапиока – крупа, получаемая из клубней тропического растения маниока.

Вернуться

2

«Экзорсист» – популярный в начале 70-х годов XX века фильм ужасов режиссера Уильяма Фридриха, являющийся экранизацией бестселлера Уильяма Питера Блэтти.

Вернуться

3

«Нашествие похитителей тел» – фантастический фильм режиссера Филипа Кауфмана, снятый в 1978 являющийся ремейком картины, вышедшей па экраны в 1956 г.

Вернуться

4

Мэмст Дэвид Алан – американский драматурги сценарист, лауреат Пулитцеровской премии.

Вернуться