# Хазарская охота

Арина Веста

Эта история начинается с того, что спецназовец Глеб Соколов получает срочное задание – вывезти из предгорий Осетии группу археологов и их сверхценный груз. В этот момент герой еще не знает, что по легенде в здешних местах спрятан проґклятый клад Ашинов – последних хазарских царей. Он не знает также, что случайное прикосновение к древней святыне, запустит целую серию убийств. И на месте убийства всегда будет лежать золотая монета с надписью – «Иосиф Благословенный Царь Хазарский». От имени этого давно усопшего царя будет объявлена неутихающая война, и горы будут щедро политы кровью. А хазарский клад на добрую треть окажется славянским – греческие чаши, русский меч и золотая княжеская гривна. Горный перевал, укрытый снегами, неохотно открывает тайны и как многоступенчатая пирамида уводит в глубь веков…

## Пролог

Осень 1994 года.

Северный Кавказ

Человеку бывает трудно, а то и вовсе невозможно объяснить природу случайных совпадений на своем пути. Игра Фортуны и ее чисто женское внимание отличает героев от суетливых статистов, любимцев от пасынков. Почему в тот вечер именно его, Глеба Соколова, вытащили из прокуренного кубрика в Моздокской общаге, где обитали сверхсрочники, и вызвали к командиру? До дежурства на блокпосту у села Черное было еще двое суток, и этот внеочередной вызов был почти личной просьбой командования.

А вот задание оказалось не будничным и даже романтичным. Какие-то запоздалые археологи не смогли выехать из предгорий Осетии. То ли горячие местные джигиты не выпускали, то ли груз оказался сверхценным, и для сопровождения контейнеров с находками им нужен был «человек с ружьем». Выезжать нужно было немедленно, на ночь глядя, чтобы на рассвете эвакуировать всю группу.

В круглом, засаженном липами дворе штаба дивизии ждал «под парами» уазик, переоборудованный под спецперевозки, и Глеб не мешкая запрыгнул на переднее сиденье.

До стоянки «гробокопателей» было километров семьдесят по ночной дороге – горному серпантину: ощущение не для слабонервных. Машина резко выруливала на поворотах, не сбавляя скорости, судорожно прощупывая пространство фарами ближнего света. Из бездонной пасти темноты угрожающе надвигались столбы ограждения, похожие на поломанные зубы. Местами трасса была пробита под скалами, и камни нависали мрачной громадой, застя яркие осенние звезды. Иногда справа открывалась долина с россыпью огней – поселок или казачья станица, но чаще внизу, сразу за обочиной простиралась первозданная тьма лесных предгорий, и ни огонька не светилось в их густой мгле.

– Стоп, машина, приехали! – водитель заглушил мотор.

Впереди, на склоне горным тюльпаном алел костер, и вокруг него, точно в шаманском танце, мелькали силуэты людей.

– Отмечают, что ли? – водитель облизнул пересохшие губы, ему одному как всегда не перепадет и капли из рога винного изобилия.

Глеб выпрыгнул из машины и, закинув автомат за плечо, пошел к костру. На газетном достархане красовались спелые осенние помидоры, нарезанный хлеб, открытая тушенка и бодрый строй початых «чекушек». Четверо радостных, дочерна загорелых мужиков окружили Глеба.

– Савва Колодяжный, вожак всей этой банды, – представился высокий сухощавый старик с веселыми, хулиганскими глазами.

Мельком взглянув в военный билет Глеба, он обрадовался.

– Ого! Знатная у тебя фамилия, Соколов.

– Фамилию не выбирают, – осторожно заметил Глеб.

– Не скажи… Садись, человек со знаком Сокола.

Приехавших усадили поближе к костру. Глебу плеснули водки, но он осторожно отставил руку с латунным стаканчиком. Он тихо ненавидел спиртное и пил только на поминках.

– Зачем охрану вызвали? Золото нашли? – поинтересовался водитель, запивая тушенку крепким кофе, сваренным тут же на костре.

– Що мы побачили, хлопче, на твоем уазике не вывезти, – заверил дочерна загоревший рабочий.

– Только проворонили мы находку, как и всю нашу великую страну, – вздохнул кто-то.

– Что, абреки увели? – оживился охочий до баек водитель.

– Какие абреки? Хазары, самые настоящие.

– Слухай сюда, хлопчик! – Колодяжный ласково приобнял водителя, в глазах заиграла озорная сумасшедшинка. – Откопали мы высокую «дуру» из известняка килограммов на двести. Подняли, расчистили, глянули: межевой столб с буквой «Ш», это уж потом трезубец разглядели.

– Да никакой это не трезубец, а сокол пикирующий, родовой знак Рюриковичей, – в раздражении бросил щуплый человечек в очках.

– Что же ты раньше не агитировал, правдолюбец ты наш, когда к нам сюда высокое начальство спикировало? – проворчал его сосед.

Человечек смолчал, он отчаянно мерз и поминутно грел руки над огнем.

– Для наших гостей поясню, – Колодяжный одарил Глеба широкой улыбкой. – «Дура» и вправду оказалась межевым столбом со славянским знаком, о чем мы честно телеграфировали начальству. В тот же день к нам прилетели «варяги» с кафедры археологии. «Варяги» – это так, к слову, не варяги они вовсе, а скорее их антропологические антиподы. И стали антиподы нашу находку со всех сторон щупать и изучать сквозь мощную лупу, но никакого трезубца не обнаружили, после чего приказали подтемнить канавки на камне графитовым порошком, чтобы сфотографировать. Ночью ливень прошел, в углублениях образовалась угольная кислота, и через день «трезубец» растаял.

– Химическая реакция носила необратимый характер, – подтвердил один из свидетелей этой диверсии.

– Осталось, правда, несколько нечетких фотографий, но ни одна научная комиссия не возьмется их изучать и рассматривать. Дальше больше, объявили антиподы, что на фотографиях вовсе не трезубец Рюрика, а еврейская буква Шин, отчасти похожая на трезубец, а все вместе – хазарский территориальный знак:

и наша робкая версия о раннем русском присутствии в этом регионе была со смехом отвергнута.

– Это что же выходит? Хазарии уже и в помине нет, а хазары все еще воюют за свои территории? – не унимался водитель.

Колодяжный молча поворошил угли в костре, и Глеб разглядел давний, должно быть, военный шрам, наискосок перечеркнувший его лоб.

– Есть легенда, что в горах Чечни спит проклятый клад Ашинов, последних хазарских царей, – издалека начал Колодяжный, – и ничьи руки, кроме рук священной династии, не смеют коснуться его! Что есть хазарское золото? Золотой солнечный свет – это сублимированные труд, мудрость и талант, храбрость и удача? Или спрессованное горе, кровь, и ползущее следом предательство? Слезы и плач матерей, у которых отняли детей, изломанные жизни юных девушек, отданных в гаремы, юношей, которых сделали кастратами? Богатство, возросшее на лихве и безудержной работорговле? По воле Богов именно Хазария стала первым историческим врагом Руси; воплощением метафизического зла, настолько чуждого и опасного, что даже его оплот подлежал тотальному разрушению и очищению огнем! Судьба хазарского золота нам неизвестна, возможно, оно было спасено и укрыто где-нибудь на окраине Великой Хазарии. Есть старая раввинская легенда о том, что хазарские святыни и Ковчег Яхве, владыки Земли, спрятаны в горах Чечни, и сила древних заклятий такова, что мир придет в «страну камней» не раньше, чем будет поднят на свет проклятый клад.

– Мир во все времена стоил дорого, – заметил Глеб, – его покупают кровью. Так, по-вашему, все, что происходит сейчас на Кавказе, имеет отношение к какому-то кладу?

– Несомненно! – подтвердил Колодяжный.

С этой минуты Глеб потерял интерес к разговору. Он вытянулся на туристическом коврике, подложив руки под голову. Из небесной глубины на него кротко и внимательно смотрели звезды, они помнили все, что когда-либо было в этих горах, сейчас они слушали цветистый рассказ Колодяжного:

– Под мощным воздействием иудейской Хазарии Русь разваливалась на глазах, превращаясь в вассала каганата. Она была вынуждена не только платить ему дань, но и воевать за его интересы, совершенно чуждые славянам. «Победа или Смерть!» – иного пути у Руси не было, когда в 975 году новой эры Святослав двинулся на каганат. Торговая столица Итиль-Хамлидж, цветущие города побережья и каменные крепости Хазарии были разрушены столь яростно, что очевидцы были уверены: на Хазарию пал гнев северных богов. Тысячу лет назад историческая Хазария исчезла с мировых карт, но она все еще наносит удары. Черная, белая, желтая, красная, электронная– она меняет цвета и маски, но всегда остается тем, что она есть, и война продолжается, и люди гибнут как на войне!

У костра стало тихо, археологи пили не чокаясь. Пламя с хрустом пожирало валежник, и Глеб забылся, завороженно глядя в огонь. В пламени оживала его сокровенная память, и он становился тем, кем был всегда, и сто и тысячу лет назад. Русские воевали здесь с перерывами уже тысячу лет, когда разбуженные народы мерились силами и в буйных набегах делили земли. Тогда его предок вот так же смотрел в костер и грезил добычей и новыми походами за край земли. И даже породой Глеб пошел в того далекого, легкого на подъем ратника; был собран сухо и ладно, ничего лишнего – как боевое оружие, и лицо было отмечено неяркой, но чистокровной красотой.

На рассвете несколько дощатых ящиков загрузили в салон УАЗа, в их недрах уместились все находки этого сезона. На выезде из ущелья дорогу перегородили белые «жигули» и старенький микроавтобус, до отказа набитый мужиками из местного ополчения. К остановившемуся уазику вразвалку подошел смуглый бородач в камуфляже. На переговоры с местным неформальным лидером делегировали Колодяжного, Глеб встал поодаль, перевесив автомат на грудь.

– Вы осквернили могилы наших предков. Мы хотим знать, что вы везете, – размеренно и спокойно говорил бородач, точно разучивал речь.

– Могил мы не оскверняли, копали гораздо выше старого кладбища, – в тон ему ответил Колодяжный. – Можешь убедиться: в ящиках только фрагменты древней керамики и небольшой клад арабских монет. Мы нашли его в фундаменте крепости. Тысячу лет назад здесь стояла сторожевая вежа.

– Ее строили наши отцы? – спросил бородач.

– А вот это еще надо доказать. Но если это так, то древность твоего рода никак не меньше тысячи лет, и в этом смысле ты – настоящий князь. Ты получишь документ, подтверждающий возраст наших находок, и сможешь приехать в наш музей, как почетный гость.

Бородач задумчиво гладил бороду.

– Зачем армию вызывал? – он оглянулся на неподвижно стоящего автоматчика. – Приезжайте еще, мы сами будет вас охранять.

## Глава 1. Легенды Кремля

Москва, Кремль. Декабрь 1994 года

30 декабря, ближе к вечеру в небе над Кремлевскими холмами появилось черное облако. Темная косматая туча прошла сквозь фабричные дымы и рев кольцевой автодороги, пронеслась над заснеженными спальными кварталами, над суетой предновогодних улиц, перелетела через теплую мазутную реку и словно зацепилась за золотые купола.

В небе над Красной площадью она свернулась в огромную воронку и внезапно рассыпалась на тысячи черных галдящих птиц. Вороны с бранчливым клекотом садились на гребни крыш и дворцов, на вылизанную ветром брусчатку Соборной площади. Куранты пробили четыре часа пополудни, и стая взметнулась в хмурое небо, но не улетела. Птиц дразнил золотой блеск, и стайный инстинкт неудержимо влек их к Красной Голгофе.

У Московского Кремля были свои неписаные легенды. Согласно одной из них все, что случалось в эти последние в старом году дни, имело силу знамения. Такое нашествие вороньих стай бывало на Руси, когда некий царь, окруженный мздоимцами, лживой челядью и лукавыми чернокнижниками, затевал гиблый поход, случалось и ранее, когда хмельные от крови опричники жгли посады. Менялись цари и правители, но сила знамения сохранялась. Так в первую январскую ночь 1993 года на Кремлевские ели вместо снега лег черный горючий пепел.

Из окон Большого Кремлевского Дворца Президент с неудовольствием наблюдал воронье нашествие. Птицы дрались, сорили перьями, роняли слизь на золоченые маковки церквей и на лакированную броню автомашин и по-хозяйски мерили шагами Красную площадь.

В тот день традиционный предновогодний прием в кабинете у Главного затянулся допоздна. Министр обороны, Стратиг, как звали его в Кремле, игнорируя общеизвестную народную кличку, оказался последним, и Главный принимал его уже по-домашнему, в рубашке с расстегнутым воротом и теплых стариковских тапочках. За окном бесновались черные птицы, они на лету заглядывали в окна дворца, словно где-то внутри, за ампирными завитками, за желтой штукатуркой стен, тлел огромный мертвец, и падальщики издали чуяли его запах. В кабинете резко стемнело.

На столе среди початой снеди, бутылок и пепельниц красовались подарки: карликовая елочка-бонсай, ханукальные свечи в золотом подсвечнике, антикварная библия, сабля, исписанная арабской вязью, новогодние талисманы и драгоценные безделушки.

– Садись, Паша, – Президент ударил рукой по спинке золоченого кресла.

Президентский секретарь, высокий, хищно-поджарый, с непроницаемым взором служащего ритуальных VIP-услуг, сделал быстрое точное движение над столом, намериваясь на четверть налить бокалы, но Президент остановил его руку, взял со стола запотевшую бутыль «Легенды Кремля» и, подрагивая ладонью, налил сам, пока водка не выгнулась упругим куполом над краями стопки.

– С днем рождения тебя, Паша! – Расплескивая водку, Президент пошарил по столу и протянул приготовленный подарок.

Это был золотой сувенир – старинные настольные на малахитовом основании часы с заводной птицей на крышке: то ли петух, то ли фазан… Хвост и хохолок играли самоцветами, а рубиновые глазки пламенели злостью.

Президент лукаво улыбнулся и утопил пальцем сапфировую кнопку в корпусе часов.

Птица на часах вздрогнула и повернула головку, раскрыла алмазный клюв и выставила алый подрагивающий язычок. В золотой грудке родился скрип, похожий не то на кладбищенский грай, не то на грачиный гвалт на городской свалке. Стрелка передвинулась на одно деление, золотой петушок замолчал.

Министр бережно принял «часы с птичкой» из рук Президента.

– А подарок-то с намеком… Время, Паша! Время дорого! Я сегодня говорил с Биллом… – последовала пауза, во время которой Президент собирался с мыслями, а министр лихорадочно соображал, чем грозит лично ему эта очередная дружественная беседа: два президента запросто приятельствовали и перебрасывались через океан телефонными звонками, точно теннисными мячиками.

– Так вот… – Президент налил еще «по шкалику». – Американцы обещали вложиться в Трубу, если к февралю вокруг Трубы будет тихо.

«Как на кладбище», – продолжил про себя Стратиг.

– А уж мы тебя не забудем! – пообещал Президент, должно быть, разумея под этим «мы» себя и Билла.

Стратиг едва заметно пожал плечами: Грозненский нефтекомплекс был давно поделен между крупными корпорациями. Этот сырьевой проект кто-то остроумно назвал «Хазария – XXI век». Согласно этому плану нефтяная труба с Апшерона пройдет по территории Чечни, этот нефтеносный нерв оживит ампутированные конечности России, нефтевладыки стянут и срастят разлезающуюся на куски империю и из ее костей создадут небывалое торговое государство – сырьевую биржу по продаже нефти, никеля, золота, алмазов, земли, леса и человеческого материала. Как и тысячу лет назад, мозгом этой территории станет совет банкиров и ростовщиков, ее венами и артериями – торговые пути: газопроводы, нефтяные трубы и железные дороги. Ее чуткими нервами будет кривая биржевого курса и графики продаж. Стальные мышцы империи: военные и спецслужбы, обеспечат стабильность получения выгоды и беспечальную жизнь нефтяных вампиров. Грех обижаться, он, Стратиг, тоже был в доле, и секретный счет на его имя регулярно пополнялся, но это до первой бомбы, упавшей на разработки и нефтепровод.

– Попробуем, Борис Николаевич! Вот после праздников и начнем – накрутим усы Дудаеву!

– Пробовать будешь девок и… ананасы, а мне нужна Труба! Понимаешь? Срочно!!! – внезапно вскипел Президент.

Голос у него был сухой, скрипучий, точно перекатывались в гортани ржавые колесики. Стратиг всегда легко подчинялся приказам, и сам умел безжалостно давить, точно был сделан из гибкого и умного металла, но нетерпение Главного застало его врасплох. Никакой срочности гнойник в Чечне не представлял, и прежде Москва не спешила поддерживать антидудаевскую оппозицию, хладнокровно разыгрывая «кавказскую карту» даже тогда, когда Грозный был практически взят пророссийски настроенными гантемировцами.

Опасаясь новой вспышки ярости, Стратиг осторожно напомнил Президенту о предварительных сроках начала боевых действий. Секретная директива уже была разослана в штабы войск. Операция по захвату чеченской столицы планировалась на вторую половину января. В назначенный штабистами час «Х» Грозный до отказа заполнится военной техникой, бэтээрами, танками, реактивными установками и боевыми машинами пехоты. Части группировки войдут в город, выставят блоки, продвинутся к дворцу Президента, займут почтамт и вокзал, захватят опорные точки и мягко выдавят боевиков через оставленные коридоры в степь, на плоскую равнину, где их добьет огненный кулак артиллерии и авиации, и вся операция приобретет тяжелую поступь неотвратимого возмездия.

– Если через три дня город не будет взят, мы потеряем контракт с американцами. И запомни, ни одна бомба не должна упасть на нефтекомплекс. Ни одна! – Президент раздраженно взмахнул беспалой рукой, опрокинул водку, уронил со стола маленькую елочку в серебристых игрушках и сейчас же наступил на нее ногой. Министр, согнувшись в крепкой широкой пояснице, помог поднять новогоднее дерево.

«Вот так, весь Новый год псу под хвост! Президенту срочно нужна Труба! Труба нужна Биллу! Через две недели эта война будет на хрен никому не нужна!»

Около семи часов вечера Стратиг был уже в своем рабочем кабинете. Не снимая шинели с крупными звездами генерала армии, так похожими на маршальские, он нажал несколько кнопок и вызвал на связь оперативный штаб группы «Юг». Донесения были неутешительны: Южная группировка войск стояла на равнине уже неделю, поджидая подхода с востока и севера заблокированных чеченцами механизированных колонн, и никаких мероприятий, предшествующих штурму дудаевской столицы, не проводилось, но приказ Президента не оставлял армии этих нескольких спасительных дней и ночей для подтягивания огневого резерва, переброски пехотинцев и проведения тщательной разведки. Армия не готова к войне на Кавказе, к войне «за Трубу», она вообще не готова ни к какой войне! Русский солдат так устроен, что может сражаться и побеждать только за кровное, священное. Чтобы отбить у этой войны сырьевой привкус, оправдать вторжение и предельно разъярить армию, спецслужбы несколько лет подкармливали боевиков русским мясом, сдавая «последних русских» стариков, не замечая украденных славянок и проданных в рабство мужчин, доколе кровь и нефть не сравнялись на весах государственных интересов.

Как честный армеец и бывший десантник, Стратиг по-своему любил Родину и болел за нее душой, но волей-неволей именно он становился проводником рискованного плана, а тут еще день рождения, будь он неладен! Через час приказ пойдет в войска, и его дуболомы-генералы наизнанку вывернутся, чтобы угодить министру.

Ну что ж, была не была! Самым рьяным он пообещает звезды Героев, остальные прокрутят новые дырки в погонах. В конце концов, война – это та же дипломатия, только горячая от крови и огня, это вскрытие столетних нарывов скальпелем трассеров и автоматных очередей.

## Глава 2. Золотой петушок

> Золотая птица была у хазарского царя Иосифа, которая всякий раз кричала в ту сторону, откуда шли враги. В год Барса птица трижды прокричала на север, и повел Иосиф войско в степи, а русы в тот год пришли с юга, так и пал Итиль.

> Хазарские хроники Х века

Москва. 31 января 1994 года

Около полуночи Стратиг вызвал машину и выехал в город. Зная, что в эту ночь отдыхать ему вряд ли придется, он решил скоротать время в теплом кругу доверенных людей.

Черная «Чайка» притормозила у дверей особняка на Покровке. Стены этого дворца взметнулись в небо как застывшая волна валютного прилива, разорившая хижины бедняков и зашвырнувшая все их достояние на остров Блаженных. Внутреннее убранство особняка сохраняло колорит средневековой крепости: серый плиточный камень, устланный коврами, и металл, побежденный искусством чеканщиков и кузнецов. В высоком камине плясал живой огонь. Столы ломились от изысканных блюд. На серебряных подносах стыли курганы золотистого мяса с прозрачной розовой слезкой по краям и горы терпкой молодой зелени.

Стратиг, разгоряченный от жара камина, издалека улыбался знакомым и символически поднимал бокал. Внимая льстивому красноречию тамады, он осторожно отметил, что в эту ночь в зале много чеченцев, но не придал этому факту особого значения. У него было много знакомых среди чеченских бизнесменов, всех их связывали со Стратигом общие проекты, но не напрямую, а через посредничество финансовой группы «Лабиринт». Благодаря хитрым аферам Дудаеву удалось присвоить военные склады, а после выгодно продать «русское» оружие мусульманам Сербии. С подачи «Лабиринта» все остались в выигрыше, включая Стратига. Как ни странно, Стратиг по-своему даже понимал Дудаева, молодого амбициозного генерала, не желавшего идти под руку прогнившей Москвы. До поры до времени эта рука позволяла чеченцам истреблять друг друга, цинично посмеиваясь, что хороший чеченец, это мертвый чеченец.

В эту ночь Стратиг пробовал закуски и вина без обычного веселого азарта, словно где-то рядом отстукивал неумолимый метроном. Повинуясь этому чужому жесткому ритму, Стратиг то и дело поглядывал на часы. Его состояние не осталось незамеченным. Хозяин особняка Роман Быховец, теневой глава «Лабиринта», осторожно наблюдал за министром. За столом, по правую руку от Быховца, сидела высокая юная девушка, с пустым, словно отключенным, лицом, должно быть, элитный телохранитель. Она была золотисто загорелой, точно только что прибыла с экватора, и ее волосы, припорошенные блестками конфетти, казались одного цвета с кожей. Вечернее платье облегало сильное, как у гимнастки, тело. Перед началом банкета Быховец представил ее Стратигу как свою Золотую Нику, маленькую победу, и Стратиг подумал, что девушку должно быть зовут Виктория. У Быховца была своя школа секьюрити – его люди умели слушать кожей и видеть спиной и взглядом нажимать кнопки мобильников.

Однако на чужой роток не накинешь платок, и записные остряки давно перекрестили Быховца, в «Овцебыка», но в тайной иерархии «Лабиринта» он носил более почетную кличку – Минотавр, ведь именно в лабиринте когда-то обитала химера с человеческим торсом и бычьей головой.

В полночь Минотавр объявил о сюрпризе. На этот раз вместо музыкальной пантомимы или стриптиза Быховец заказал балет «Золотой петушок». Стратиг поежился: эта детская сказка всегда казалась ему фрагментом тайной истории. Лучше бы завели «Лебединое озеро», хотя и с ним по части символики не все в порядке.

Вызов по спутниковой связи раздался за пять минут до Нового года. Сквозь разрывы петард и вспышки фотокамер до Стратига донесся хрип, стон, и бульканье:

– Размозжили в …! Горим! Жахни двойным!!!

Мобильник вздрагивал от близких разрывов, вопил жуткие заклинания, словно сигнал прорвался сюда из другой галактики, с межпланетного Армагеддона, где в последнем отчаянии крошили друг друга осатанелые армии инопланетян.

Стратиг выскочил на крыльцо под колючую метель.

– Кто? Кто говорит?!! – срывая глотку, кричал он в раскаленную мембрану.

В ответ только треск помех. Он вызвал штаб группировки и едва слышным голосом потребовал доложить обстановку.

– Не понимаю, говори громче! – шептал он, захлебываясь снежным пеплом, сыпавшим с неба. В ухо вливались абсолютно ясные убийственные слова:

– Колонна бронетехники встретила ожесточенное сопротивление, несет тяжелые потери…

Стратиг поднял глаза в темную воронку неба. Снег внезапно иссяк, и в черной клокочущей пустоте открылась бездонная дыра, похожая на оскаленный провал рта и раструбы ноздрей. Демон ледяных космических пустынь, безликий убийца-пожиратель летел к Земле. Это для него была приготовлена дымящаяся площадь посреди Грозного, похожая на кровавое жертвенное блюдо. Внезапно искаженные черты фантома дрогнули и растворились в метели.

В лицо Стратига с сочувствием заглядывал Быховец:

– Что с тобою, плохие вести?

Стратиг пьяно кивнул и зажмурился, вновь узнавая пустынного демона. Быховец потрепал министра по спине, как умную собаку, приглашая, обратно в теплый уютный зал.

– Суки, – бормотал Стратиг, покорно ступая за Быховцом и с ненавистью глядя на его блестящую тонзуру посреди курчавых золотистых завитков. Он и впрямь был похож на рыжего быка Зевса, умыкнувшего Европу, на Золотого Тельца, попирающего копытами священные скрижали. Три года назад он впервые появился перед Стратигом, вырос внезапно, как посланец тайного царства, как сказочный скопец с бездонным мешком, завалил подарками, поймал на обычных, вполне невинных человеческих страстишках, на слабости к дорогим машинам и мужским удовольствиям. Это он завлек в его бездонную дыру провала, посулил дулю, а отлил пулю, заставил его, честного служаку, присягнуть слепому демону смерти, и теперь именно ему, Стратигу, суждено стать черной птицей гниения – пернатым могильщиком, вестником гибели.

Стратиг вернулся в сияющий огнями зал к радостно клокочущему пиршеству, его крепкие плечи болезненно ежились, точно на них уже стояла алая отметина лазерного прицела, и многие заметили, что во время недолгого отсутствия с него словно содрали лицо.

Стратиг залпом опрокинул стопку мертвой жгучей жидкости и налил еще. Он пил не пьянея, раз за разом вливал в себя водку, вытесняя бессмысленный ужас катастрофы.

– Суки… Я бригаду положил за ихнюю нефть.

И он заплакал, не скрывая слез.

* * *

Через час Стратиг был в своем кабинете. Этот моложавый и крепкий мужчина внезапно одряхлел, словно осел в позвоночнике и потерял упругость, как промороженный боровик, сочащийся старческой желчью.

Золотой петух завопил далеко за полночь. Стратиг ненавидяще уставился на злосчастный подарок. Агатовые глазки птицы вспыхнули мстительно и злобно, крылья захлопали, рассыпая золотое сияние и легкий металлический звон.

Заводной недремлющий страж озирал со стен столицы грядущий день и вещал о гибели войска в тесном ущелье улиц, в ловушке гор. Этот золотой могильщик уже отмерил время России, он вычислил противостояние ее планет и созвездий и час ее убытка и теперь готовился заглотить ее вместе с пашнями и космодромами, втянуть в себя ее выстуженные равнины и льдышки северных озер, расклевать ее молодость и силу.

«Петушок кричит опять, Царь скликает третью рать… И ведет ее к востоку…» – прошептал Стратиг, как злой заговор. Птица продолжала победно кричать. Стратиг схватил малахитовую подставку и стукнул часы о столешницу. Петух уронил золотую головку и затих.

## Глава 3. Крепость Грозный

> А на востоке горочки под угольком Ичкерии,

> И подгорели корочки на хлебушке империи.

> М. Струкова

Чечня. Город Грозный. 1 января 1995 года

Разведгруппа Н*-ского парашютно-десантного полка была поднята по тревоге на рассвете первого января, когда стало ясно, что мирная операция по занятию Грозного провалена. В эти первые часы управление войсками отсутствовало, тыловые части и боевые подразделения еще только готовились к переброске. Из-за снежной погоды и низкой облачности на военных аэродромах творилось столпотворение.

Измятый ротный нервно тыкал в карту Грозного, словно дразнил сквозь решетку пленного зверя, и его обвисшее лицо с седыми скомканными усами и потерянные слезящиеся глаза говорили больше, чем скупые слова инструктажа:

– …Операция носила бескровный демонстративный характер: припугнуть кого надо, в соприкосновение не вступать, оставить коридоры для мятежников и выдавить всю свору на равнину; зенитчики шли замыкающими. В районе вокзальной площади танковая бригада была обстреляна неизвестным вооруженным формированием…

Разведчики, уже экипированные для броска, слушали ротного, не веря ни одному слову, лишь одно было окончательно и бесповоротно ясно: «Война!». Это короткое звонкое слово отвечало сразу на все вопросы. Почему операция против дудаевцев началась на две недели раньше, чем планировалось? Почему оперативная группа не успела собрать сведений о противнике? Почему бронетехника, застопорив движение, сгрудилась у вокзала и не выполнила приказ об отходе? Почему маршрут следования танковой колонны не был предварительно прощупан до последнего кирпича?

– Спецназовец один вырвался, – понизив голос, добавил ротный, – говорит, что мясорубки такой даже в Афгане не видал… Короче, горячо вам придется, парни…

Ротный отшвырнул указку и закурил, пряча рубиновый огонек в кулаке, так курили на позициях, чтобы огонь не засек снайпер.

Группу перебросили вертолетом на базу и пересадили в бэтээр, опасаясь поднимать вертушку на простреливаемую высоту. Несколько часов машина ползла по размозженной танковыми гусеницами степи, изредка выруливая на шоссе. Ехали мимо зажиточных поселков, мимо двухэтажных домов из красного кирпича, похожих на крепости. Из-за кирпичных заборов взвивались в небо иглы мечетей, похожие на заряды гранатометов. Люди словно исчезли, в одночасье сдутые равнинным ветром.

Глеб Соколов спокойно и даже лениво смотрел в стальную «щель», приберегая адреналин для броска. Во время инструктажа и заброски он был холоден и спокоен, как снаряд с непотревоженным запалом. «Железо снаружи, железо внутри», – пошутил кто-то, глядя на солдат его группы, обвешанных боеприпасами, рациями и связками гранат. Предварительная разведка и составление данных о численности дудаевской группировки и о плотности огневых точек на подступах к центру города была их задачей. Передвигаться следовало кучно и скрытно, в навязанный бой не вступать. Группа была собрана наскоро, в хаосе разгрома, и бойцы все как на подбор оказались из молодых, даром что отличники боевой и политической…

Вот Плюшко, смешливый хохол, чернобровый и смуглый, с густым румянцем на пухлых щеках, настоящий гарный парубок, только одень его в широкие синие шаровары и смушковую папаху. Но вместо шаровар и папахи Плюшко был обвешан броней и подсумками с запасными магазинами. Даже в прыгающем бэтээре он умудрялся кемарить, привалясь на мешок с военным имуществом.

Второй – Кореец, коренной туляк из двужильной мужицкой породы. Экзотическим прозвищем своим он был обязан Виктору Цою, с кассетой которого не расставался и всякую свободную минуту напевал любимые песни.

Третьим был снайпер по прозвищу Блиц, родом из казахстанских немцев, и настоящая фамилия его была Криг. Блиц-Криг тоже наблюдал за степью, цепко отмечая потенциальные позиции и укрытия.

Около полудня разведчики высадились вблизи неухоженных вокзальных окраин и сразу затерялись среди старых, поросших кустарником вагонов и заброшенных железнодорожных терминалов. Казалось, что солнце так и не взошло над городом. Издалека были видны клочья черного лохматого дыма. Было сумрачно и снежно. Бойцы, застегнутые в глухую «броню» и обвешанные «лифчиками» с боеприпасами, флягами и другой нехитрой армейской аммуницией, двигались неуклюже и медленнее обычного. Во время коротких перебежек через открытые пространства – возможные сектора обстрела – «тяжеловесы» могли стать легкой добычей снайпера или автоматчика.

Подходы к вокзалу были забиты искореженной техникой. На площади перед зданием вокзала догорала танковая колонна, и в этом неумолимом горении таяло железо и испарялась человеческая плоть, плавился асфальт и горела земля под ним. Лопнувшая, искореженная взрывами танковая броня и выжженные до дыр борта бэтээров и наливников медленно выгорали дотла, до чудовищных первобытных остовов. Одновременный взрыв боекомплекта кумулятивных гранат проплавлял в броне круглые, почти ровные отверстия. Внутренние взрывы вскрывали броню транспортеров, вспарывали огненным скальпелем и разворачивали ее, как лепестки страшных железных цветов.

Группа двигалась по горячему ущелью, перешагивая через изуродованные обгорелые людские останки – уже припорошенные снежком, и еще тлеющие смолистые «факелы».

На удушливый запах слеталось воронье. Оно тучами кружилось над стынущей братской могилой. Птицы дрались, схватывались в воздухе и жадно разевали глотки, наполняя воздух злым хищным клекотом.

В центре котла загнанными в ловушку оказались необстрелянные солдаты-срочники, это отчасти объясняло невероятное число погибших. Скользнув взглядом по этой уже безучастной материи, Глеб не клялся отомстить и не жалел погибших, он не чувствовал ничего, что потом мог бы вспомнить, опрокидывая в себя раз за разом обжигающий спирт. Он умел переходить от полного покоя к неукротимой ярости, как проснувшийся хищник, зато и остывал так же мгновенно.

Жилые дома вокруг площади были целы. Они толпились мрачной замершей грудой с пустыми глазницами окон, из этих провалов на площадь прицельно смотрела смерть. Их короткие марш-броски по открытым частям площади отследил снайпер, открыв стрельбу, и его сейчас же поддержали из окон соседних домов, отрезая группу от площади.

– Все назад – занимаем подвал! – крикнул Глеб.

Огрызаясь короткими очередями, бойцы укрылись внутри приземистого строения, прикладами сбили замки и ворвались в подвал. Через узкое окошко под потолком проникал зимний свет. Подвал был завален разорванными мешками с мукой: группа заняла городскую пекарню.

– Плюшко, осмотреть чердак и доложить обстановку, – приказал Глеб. – Кореец, на тебе подвал!

В подвальное окно он скрытно осмотрел двор, отсюда были хорошо видны соседние дома и «полоса отчуждения», покрытая свежим снежком.

В подвал скатился красный от волнения Кореец, хоронясь от света, протиснулся к Глебу:

– Все вроде тихо, дошел до котельной, а там чеченец мертвый валяется! – прошептал он, возбужденно блестя глазами, как мальчишка, нашедший клад.

– Ты что, докладывать разучился? – вызверился Глеб. – Есть выход из подвала?

– Тупик, – констатировал Кореец. – Полный пипец!

Из уцелевших мешков бойцы наскоро забаррикадировали окна и заняли позиции.

Под прикрытием стен установили рацию, и Глеб передал обстановку. Сообщение шло на прямой частоте секретным «морским ключом». Внезапно в ухе засвербило, и сквозь эфирные шумы пробился голос с резким кавказским акцентом.

– Русский, сдавайся! Руки за голову, выходить по одному…

Этот уверенный наглый голос взбесил Глеба: чеченцам были известны даже внутренние полковые коды. Эти тайные пароли продали заранее, как продали военные склады и сведения о передвижении войск. За все была назначена цена: за грех и за святость, за кровь и железо, и за бессмысленный героизм их, непродажных. Это не укладывалось в голове: словно, у его народа внезапно подменили Бога и вместо заветных святынь водрузили Золотого Тельца чистогана; его золотое копыто, вымазанное в крови и навозе, ступало по обгорелым трупам на площади и по еще живым бойцам. Владея секретными кодами, чеченцам ничего не стоит засечь месторасположение его группы, и, подтверждая его худшие опасения, боевики открыли шквальный огонь по окнам. В ответ остервенело заговорили «калаши» с чердака и из подвала пекарни. В дымном воздухе свистели и скрещивались алые трассеры и белые стежки пулеметов. Блиц работал аккуратно, тонкими точечными уколами, но плотность огня нарастала с каждой минутой. Стены пекарни разлетались в цементную пыль, и под ними обнаружилась деревянная опалубка, и после взрыва здание стало тихо, неторопливо выгорать изнутри.

Внезапно грохот стих, но это было дурным знаком. Должно быть, чеченцы готовились к штурму, и к пекарне полным ходом рулила то ли самоходка, то ли «трофейный» танк. Оставив вместо себя Плюшко, Глеб пошел осмотреть подземелье. Оно оказалось сухим и надежным, с множеством закоулков и коридоров. В котельной парила распоротая труба, и в ее недрах было нестерпимо жарко. Поперек коридора и впрямь лежал чеченец, припорошенный цементной крошкой. Глеб скользнул по мертвецу фонариком. Чеченец лежал ничком, широко раскинув ноги. На бритом, белом от пыли затылке темнела пулевая пробоина.

– Командир, там чечи грузовик подогнали, – окликнул Глеба Кореец.

Вдвоем они поднялись на чердак. Плюшко и Блиц молча смотрели в окно. Отсюда была видна часть шоссе и припаркованный у обочины грузовик. Бородачи в кожаных крутках, резвые и поджарые, выгружали из машины реактивные установки и ящики со снарядами. Команда уничтожения занимала позиции.

– Серьезные дяди, – заметил Блиц, – Еще минута, и из нас пух полетит.

– Будем ждать, пока прикурить дадут из гранатомета? Хреново… – хрипло сказал Плюшко.

Его позиция была самой ответственной, если начнут палить, то чердак пекарни окажется на линии огня.

– Что думаешь, командир?

Глеб промолчал. До подхода техники у них еще был шанс дождаться ночи и пробиться к окраине, теперь боевики подтянули силы и взяли объект в кольцо. Скрываться и выжидать не имело смысла.

– Плюшко – чердак! Остальные – подвал. Команда голосом! По машине – огонь!

Через минуту чердак и подвал пекарни огрызнулись раскаленными струями. Чеченцы сначала бросились врассыпную, но потом вернулись и под огнем затащили гранатомет за машину.

– Поливай их! Гаси, чтоб ни один не ушел!

Но боевики уже были неуязвимы для автоматных очередей.

Плюшко кубарем слетел в подвал.

– Сейчас пальнут! Уходить надо! – орал он. – Уходить!

Глеб обреченно оглянулся. Наверху догорала деревянная опалубка, с сухим треском осыпался цемент. Через полчаса, максимум через час подожженное здание осядет под собственной тяжестью. В чердачное окно с воем ворвался фугас. Позади Глеба обрушилась балка перекрытия, и, перегораживая выход, загудело высокое голодное пламя.

Внезапно в огне мелькнула размытая тень, и Глеб невольно вздрогнул: сквозь пламя, слегка приподняв ладони, шагнул человек.

– Кто такой? – Глеб вскинул автомат, и точно мгновенно отнялись мышцы во всем теле.

– Свои… – человек выше поднял безоружные руки, точно дирижер перед первым аккордом.

Блиц недоверчиво уставился на его камуфляж без знаков различия. Незнакомец был одет как-то слишком празднично и чисто, из-под свежего подворотничка выглядывал синий тельник. Красивое смуглое лицо было приветливо и спокойно. На груди висело аж два фотоаппарата в плотных футлярах из толстой кожи. Верно сказано: «Кому война, а кому – мать родна!» Незнакомец отбросил со лба волнистую каштановую прядь и блеснул ровными, красивыми зубами.

– Как зовут… Паспорт, удостоверение? – приступил Глеб.

– Ну ты даешь… У Ангела-хранителя тоже «корочки» спросишь?

– Так ты прямиком с небес? – уточнил Глеб.

– Скорее из преисподней, – усмехнулся незнакомец.

– Комитетчик, что ли? – догадался Кореец.

– Почти угадал. Слышу, в квадрате шум поднялся – АКМ лупит: по-русски, стало быть, заговорили.

– Наша классика – Пушкин и АКМ, – похвастал эрудицией Кореец.

– Молодец, еще шуткуешь…

– А мы даже умираем весело, слыхал, как хохочем? – огрызнулся Глеб.

Стены подпрыгнули от близкого взрыва, справа от Глеба зарычал и забился на полу раненый Блиц: осколок распахал его ногу поперек бедра. Бросившись к раненому, Глеб и Кореец пытались сдержать судороги. Плюшко сорвал с бинта упаковку, но пришелец остановил его руку.

– Куда прешь? Видишь, артерия перебита! – взвился Плюшко.

– Тихо, солдат!

Незнакомец снял черные вязаные перчатки и склонился над развороченной раной. Не касаясь, он провел рукой, как шаман, латая воздух вокруг раны, и слегка подул.

Блиц обмяк и затих, дыхание стало ровным, словно у спящего. Кровь иссякла, изошла кровавой росой и пересохла.

– Берите его, уходим!

– Куда идти? Чечи в кольцо взяли!

Перекрытия дрогнули от удара, с треском расселась надвое наружная стена, и в открывшееся пространство донеслось раскатистое: «Алла-а-х Акб-а-а-р-р-р!». Подвал заволокло ядовитым дымом.

– Уходим. Живо! – Незнакомец шагнул в бурую мглу подвального коридора. Сгорбившись, они прошли сквозь дым. Кореец и Плюшко волокли «спящего» Блица. В котельной среди густой копоти незнакомец на ощупь отыскал люк. На поверхности оставили связку гранат с зажженным запалом, чтобы люк завалило обломками и надежно скрыло их отход.

По воле пришельца группа оказалась в подземных коммуникациях и быстро покинула зону боев. В кирпичном бункере пришелец уверенно нашел спрятанный в темноте кран и с наслаждением выпил холодной воды. В сухом кирпичном бункере устроились перекурить.

– Где так лечить насобачился? – поинтересовался Глеб.

– Так, по вдохновению, – отмахнулся пришелец. – Меня, между прочим, Рафаилом зовут, что означает «целитель».

– Это по-каковски будет? – поинтересовался Плюшко.

– Да неважно, главное есть такой Архангел.

– О как! – не то одобрил, не то озадачился Плюшко.

– Архангел, значит, а служишь «темной стороне»… Давно в Грозном?

– С вечера тридцать первого.

– Как выжил?

– Тень в воде не тонет и в огне не горит.

– Так вот ты кто – Тень! Вот только чья?

– Я ничей, сам свой…

– Так не бывает, – попытался улыбнуться Глеб, но на темном, закопченном лице улыбка вышла похожей на оскал.

– Ладно, шутки в сторону; для чеченцев – я фотокор на вольных хлебах, но это только для чеченцев. А для вас я – наблюдатель.

– Международный? – удивился Кореец.

– Скорее межпланетный: кто-то должен приглядывать за всем этим бардаком. Несколько снимков для Космической Коалиции? – Тень сдернул кожух с аппарата и прицелился в Глеба.

– Не дури! – Глеб отвел жадно сверкнувший раструб.

– Зачем пришли в город, пока армия не подошла? – спросил Кореец.

– А вы что, ничего не знаете? – белозубо усмехнулся Тень. – День рождения Паши-Мерседеса. Слыхали про такую дурь? Грозный вроде торта под красной лентой.

– Почему остались у вокзала?

– Встретили ожесточенное кавказское гостеприимство, – уточнил Тень. – Сам видел: женщины и старики вышли с живыми цветами, с хлебом-солью. Елку на вокзальной площади нарядили, шашлыков нажарили для солдатиков. Приготовили, так сказать, теплый прием для воинов-освободителей…

– Да уж… До сих пор дымится, – проворчал Кореец.

– В том-то и дело! Боевики знали о времени ввода войск минута в минуту, и дальше все было по часам. В семь утра Дудаев приезжал, чеченцы зикр танцевали. Пленных на колени бросили и головы…

Тень перевел фотокамеру в режим просмотра, на дисплее вспыхнули кадры казни.

– Мамкам теперь одинаковые сны приснятся, – ахнул Плюшко.

– А я бы на месте чеченцев эти головы министру обороны послал… В подарок… Получите и распишитесь! – пробурчал Кореец.

– Это наша с тобою война, разведчик, – закончил Тень.

Глеб только крепче сжал челюсти. То, что рассказывал этот странный человек, ловкий, умный и абсолютно спокойный, оседало на дне памяти, и даже еще глубже. Эта война, раз начавшись, уже никогда не кончится. Она будет переходить по наследству вместе с формулой крови, и он, Глеб, будет мстить яростно и хладнокровно, пока не превратится в машину смерти или не умрет сам.

Тень знал подземелья назубок. Он уверенно вывел группу к металлической лестнице, ведущей к люку. Крышку вытолкнули наружу и очутились на относительно тихой окраине, километрах в трех от ожидающей их машины.

– Выходи, не заперто! Проверено: мин нет!

– Ну, прощай, Тень! – Глеб пожал руку в черной перчатке. – Может быть, с нами?

– Рановато… – пожал плечами Тень.

– Тени исчезают в полдень? – пошутил Глеб.

– Тени не подымутся … – загадочно парировал Тень и нырнул в темноту.

Через месяц Грозный был разрушен с запоздалой яростью, и он, Глеб Соколов, был частью этого безумия. Он вступил в эту войну совершенным орудием мщения, но внезапно что-то случилось с его зрением, и теперь за обыденной правдой каждого дня просвечивала иная, неведомая прежде правда: не бывает священной войны, она – обоюдоострое проклятие. Эта правда была выше ненависти и мести.

В Грозном он видел церковь, словно выжженную изнутри шквальным пожаром. Уцелели только стены, исклеванные осколками мин и гранат. В церковном дворе, теперь ставшем улицей, русобородый батюшка в туго перепоясанной телогрейке бережной мелкой щепотью крестил проходящие бэтээры, и разведчики Глеба сняли черные вязаные шапки, так похожие на скуфейку батюшки, и неуклюже перекрестились на пустые, обглоданные огнем купола.

Глеб не верил в молитвы, заговоры и ритуалы. Он знал и помнил только свое злое везение. «Я вернусь другим, или не вернусь вовсе», – шептал он перед каждой заброской и всякий раз возвращался. Над ним посмеивались, когда на аэродроме, спрыгнув с борта вертолета, он брал в ладонь пропахший дымом снег или рыжую, спаленную жаром землю и целовал.

## Глава 4. Тайная река

> …В мире есть несколько тайных властителей, держателей незримых империй.

> Их жизнь подобна руслу подземной реки.

> Но когда нечто необычайное заставит их громко заявить о себе, то природный порядок вещей терпит бедствия.

> Хазарские хроники Х века

Испания. Гранада. Январь 1995 года

Удивительно, что в нашем мире бурь и войн все еще есть счастливые города, которых не касалось нечаянное или намеренное разрушение. Такова Гранада – невеста времени, и все ее приданое давно сосчитано и внесено в туристические справочники. «У Гранады – две реки, пятьдесят родников и тысяча и один фонтан…» – писал влюбленный в Гранаду поэт, но мало кто знает, что в подземном русле под ее улочками и площадями протекает тайная река без берегов. Имя этой реки указано в древних кожаных свитках и книгах времен владычества мавров, но попробуйте отыскать ее название в тысячах фолиантов хранящихся на полках библиотек!

Дон Рауль Алрой прибыл в Гранаду год назад с твердым намерением отыскать эту реку. Но если бы он прямо об этом заявил, его приняли бы за сумасшедшего, поэтому для всех он был скромным библиографом и архивариусом, приехавшим по приглашению уроженца этих мест, влиятельного финансиста и члена испанского парламента Карлоса Альведо.

Библиотека и архив семьи Альведо размещались в сухом подвале под дворцом. Несколько столетий книги и свитки, написанные по-арабски, на иврите и латыни ожидали прикосновения человеческой руки. Это запечатанное подземелье и было тайной рекой времени, и дон Рауль с головой окунулся в ее волны.

В его обязанности входила систематизация архива, составление перечней и реставрация документов.

По вечерам в залах библиотеки стоит обманчивая тишина. Прошлое полно голосов: кличи атак и победные фанфары, скрежет сабель и крадущиеся шаги предательства, любовный стон и предсмертный хрип спят под обложками фолиантов, как царственные мертвецы в фамильных склепах, но они не мертвы, они лишь ждут прикосновения мага, который выпустит их на волю. Дон Рауль и был этим магом. Он возвращал к жизни «мертвецов», он будил их своим дыханием, он благоговейно готовил бальзам из пчелиной перги замешанной на жабьей слюне, – древнего и проверенного средства для здоровья старинной бумаги, он накладывал «шины» из картона и шептал едва слышные заклинанья.

Как у большинства магов, у дона Рауля никогда не было семьи, да и откуда ей было взяться, если с юности и до седин его единственной любовью оставались старинные книги и документы, в единой букве которых было больше могущества, чем в деснице короля.

Дон Рауль был по-старомодному честен и втайне страдал, что не оправдывает слишком щедрого жалованья, положенного ему – «простому библиографу» Кордовского университета, в свободное время разбирающего рукописные архивы состоятельных господ. За год он так и не нашел ничего хоть сколько-нибудь примечательного, что послужило бы чести хозяина поместья и дало бы возможность дону Раулю напомнить о себе.

Похожий на высохшую цикаду, он не заканчивал работы, пока последний солнечный луч не уходил за витражную розетку – шестиконечную звезду в обрамлении загадочных символов. Летом это соответствовало восьми часам вечера, зимой пяти с половиной часам по полудни. Сегодня он задержался до звезд. Письмо, найденное им в большом ковчеге для старинных свитков, было написано на тонко выделанной телячьей коже и облито толстым слоем воска. Оно не застало своего давнего адресата и так и осталось нераспечатанным.

Бурый от времени кожаный свиток хранился в отделе торговой переписки и, по всей видимости, принадлежал перу купца: вместо печати была оттиснута древняя монета, и этот оттиск был неоспоримым свидетельством подлинности документа.

Едва дон Рауль развернул запечатанный воском пергамент, по подвалу потек тонкий аромат. Должно быть, автор письма торговал амброй и мускусом. Волнующий запах и шелест пергамента походили на шорох и запах крахмальных женских юбок. Но летучий флер быстро исчез, точно удалился призрак красавицы, навещавшей эти подвалы столетия назад.

Дон Рауль перенес письмо на приборный столик, осторожно отогнул край письма, прижал его пластиковым прессом, бережно расправил, накрыл стеклом и включил лампу синего света, чтобы едва заметные черточки и стежки взошли из глубины волокон.

Столь древние письма обычно начинались с подписи, и этот манускрипт не был исключением:

> Я, Исаак Рамуди, больше известный по имени Тоху-Боху, Знающий дороги Трех Царств…

Эта строка определенно указывала на занятие корреспондента. Знающими дороги трех царств некогда называли купцов-рахданитов. Эти предприимчивые и смелые люди кружили по земле, как сок кружит по стволу дерева, как кровь блуждает по телу. И везде, где раскидывали рахданиты свои шатры, они оставляли часть своего духа – сторожевую башню своей кочующей империи. Из трех царств, известных рахданитам, лишь одно принадлежало миру земному, два других пролегали в областях незримых, тайно сокрытых от иных народов. Дон Рауль обвел глазами полки с рукописями, разрозненными листами и папками, сундуки с вертикально стоявшими свитками и прослезился, шепча благодарственную молитву.

Первый пергамент говорил о крушении древнего царства и красочно живописал бедствия, постигшие побежденных. Письмо было написано на древнем диалекте, но дон Рауль без усилий перевел текст:

> …Истребление продолжалось до тех пор, пока кровь их не стала литься через пороги домов, через кустарник и края водостоков. Кони тонули в крови. Камни весом в десять кикар[1] катило кровавым потоком. На протяжении четырех фарсахов морская вода была окрашена кровью и земля тряслась…

> Виноградник был у дяди твоего Исайи два фарсаха в квадрате, и множество рабов день и ночь носили воду на поля его, но пролился дождь из крови на виноградное поле, и говорили видевшие это: сто лет святая лоза будет плодоносить без удобрений.

На этом месте дон Рауль отложил письмо, и уставился на дату. По всей видимости, это письмо было отправлено в Кордовский халифат одним из очевидцев разрушения Великой Хазарии. В Андалузии было много торговых общин родственных хазарским евреям, и то, что случилось летом 965 года в дельте Волги и в горах Кавказа, касалось богатейших семейств Кордовского халифата.

> После сего сократилась страна, как воловья кожа, которую держат на огне, и пролил Господь чашу гнева на головы их. Все великие сокровища Храма – Ковчег Завета Божия и Скинию и сосуды и все реликвии укрыли в горах Каф, у Хазарских ворот. Место это до сего дня называется могила Барса в память князя Рош.

По спине дона Рауля сверху вниз ползали «муравьи», на лбу выступил липкий пот, словно в его костях и крови ожил давний ужас.

> …А что до князя Рош, то о нем известно, что Куркут, князь печенегов, прозванных besenah – бешеные, убил их князя и взял голову его. Печенеги есть самые презренные из кочевых племен, они не различают времен года и чтут новый год с вырастания травы, так же и до всего остального… Черепная кость была окована в тонкое золото и снабжена надписью на языке божественной Торы, и пусть не удивляет никого язык надписи. Наши единоверцы, путешествующие с товарами от Фаранджа[2] до Синди,[3] выкупили чашу у печенегов, и те рады были продать ее.

Под текстом была сделана прорисовка местности: дельта Рас-реки, как некогда называли Волгу, морское побережье и горы Каф, похожие на клыки хищного зверя. Клад был зарыт в горах Кавказа на равном расстоянии между двух морей – Сурожского и Хазарского, так некогда называли Азовское и Каспийское моря. Горный перевал, названный «Хазарскими воротами» был помечен особым знаком. Даже если название этого перевала не сохранилось, его наверняка можно будет восстановить по приметам ландшафта.

Дон Рауль закрыл глаза и улыбнулся – точно повела губами бледная посмертная маска. Он был стар настолько, что предпочитал не говорить, сколько ему лет. Когда-то знаменитый в Мадриде астролог и каббалист доктор Люль составил для него прогноз по гадательным таблицам и звездным картам. Согласно этому пророчеству он, Рауль Алрой из рода Ашхенов, не умрет, пока не найдет подземную реку, скрывающую святыню.

Легендарные хазары хоронили своих правителей-каганов на дне осушенной реки, после плотину отворяли, и вся мощь потока становилась замком на запретной двери. После крушения каганата несметные сокровища династии Ашинов и реликвии Избранного Народа канули в неизвестность, но потомки беженцев из Хазарии под страшным заклятьем передавали друг другу легенды о таинственной реке, скрывающей клад.

Пророчество сбылось! Подземная река отступила и обнажила дно с зарытым кладом. Это письмо – одно из редчайших событий, от которого мир не просто поведет толстой шкурой, а подпрыгнет, как ужаленный мул. Дон Рауль усмехнулся тонкими старческими губами, представляя, как взбрыкнет копытами этот лошак, так мудрецы называли потомство осла и кобылицы, иначе глупости и силы.

Старые часы с потускневшей от времени бронзовой птицей пробили десять раз. Дон Рауль запер подвал, оседлал старенький велосипед и, тихо позвякивая спицами, поехал к воротам, отделявшим имение от городской площади.

Близилось Рождество, и небо над городом тряслось от выстрелов, взрывов хлопушек и фейерверков. На старинных площадях было тесно от праздничных лотков. У Королевских ворот распевали монахини из монастыря святого Фомы. В эти рождественские дни телеграф работал круглосуточно, и красивая девушка с живой розой в вырезе платья приняла у дона Рауля телеграмму. Старый библиограф не пользовался мобильным телефоном и даже заказчика, Карлоса Альведо, вызвал по старинке – срочной депешей.

* * *

Ожидая приезда заказчика, дон Рауль прохаживался по вестибюлю библиотеки. Глядя на потолок и стены в старинных гравюрах, он собирал всю свою эрудицию, чтобы встретить заказчика горячей поздравительной речью.

Около полуночи за стеной мягко прошелестели шины, яркий свет фар разрезал пространство внутреннего дворика и уперся в стену библиотечного хранилища. В темноте, под мандариновыми деревьями мелькнула белоснежная рубашка Карлоса Альведо, вернее обозначились ее рукава, все остальное сливалось с ночным сумраком. Должно быть, в машине было жарко – Карлос снял черный длиннополый пиджак и остался в пикейном жилете и широких брюках, немного убавлявших габариты его грузного тела.

У дона Карлоса были длинные, черные, как смоль, вьющиеся волосы и густая длинная борода. Ему было лишь чуть за сорок, но набрякшие мешки под глазами, лиловые мясистые губы и нос в сиреневых прожилках свидетельствовали о разбитом здоровье.

– Ну-с, что случилось? Отчего такая спешка? – пробурчал Альведо, отирая платком лоб.

Библиограф молча указал на приборный столик, где под лампой синего света лежала разогнутая и прижатая стеклом рукопись.

– Что это? – сухо осведомился заказчик.

– Письмо знаменитого Тоху-Боху, старейшины торговой общины Итиля. До сих пор он считался легендарной личностью, как множество мессий и светлых умов, посетивших наш народ в годы рассеяния.

– Ближе к делу. Через несколько часов я должен быть на Мальте, – Альведо посмотрел на часы с птицей.

– Конечно, конечно. Я не отниму у вас много времени, – немного обиженно прошептал библиограф. – Итак, это письмо говорит о судьбе хазарских сокровищ, спрятанных в горах Северного Кавказа, на территории современной России, точнее в горах Чечни…

– Вам нужны сокровища? – изумился Альведо. – Не хватает денег?

– Речь идет вовсе не о деньгах! – с обидой прошептал библиограф. – Во время крушения Хазарского царства все сокровища Второго Храма – Скиния Завета, Ковчег Яхве и множество других реликвий были безвозвратно утеряны, но память о них передавалась по тайной цепи мекаббалим. Все тайное в свой срок становится явным. Акумы[4] тоже догадывались о их существовании. Эти святыни искали гитлеровцы, когда как одержимые штурмовали Эльбрус. А с каким упорством немецкие археологи вели раскопки на развалинах хазарского Саркела!

– Вы полагаете «арийцы» нуждались в семитских святынях? – усомнился Альведо.

– Да… c Ковчегом Завета Божьего связано немало тайн. Одна из них – язык Откровения и алфавит, которыми они были написаны. Есть предположения, что это был язык высокоразвитой расы, некогда обучавшей египтян. Кто они были? Атланты? Лемурийцы? Или пресловутые Арии? Как бы то ни было, в Ковчеге Завета сокрыта тайна всей нашей цивилизации и мистического первородства народов!

– Вы читали последние газеты? Какой-то генерал поднял мятеж на Кавказе, а вы толкуете о сокровищах! – нахмурился Альведо. – В горах идет война!

– Война – самое лучшее время для обретения сокровищ, и уж вы, финансисты, знаете об этом лучше других, – скромно потупившись, заметил Рауль. – Судите сами – если победят чеченцы, то найденное сокровище будет немедленно национализировано, а если победят русские, то их пограничники будут отслеживать любое передвижение по горам, поэтому в наших интересах, чтобы эта война длилась подольше.

– Простите, дон… – нахмурился Альведо, роясь в бумажнике.

– Рауль, – подсказал библиограф.

– Я деловой человек, и поиск кладов – не мой профиль. Наше сотрудничество с вами – моя дань теням предков, не больше. Если письмо действительно важное, я могу продать его Мадридскому университету или еще кому-нибудь. Помогите назначить цену, и я возьму вас в долю.

– Нет-нет, ни в коем случае. – Из глаз дона Рауля брызнули желтоватые слезы, этот цвет они приобрели от библиотечной пыли и походили на посмертные слезы, которые изредка испускают мертвые, обиженные живыми.

– Ничьи руки, кроме священной династии не должны коснуться Арон-Ха-Брит, Ковчега Свидетельства! – библиограф внезапно умолк, как проговорившийся шпион.

– Вот что – считайте, что вы не открывали этого письма! – Дон Карлос быстро чиркнул в чековой книжке. – Возьмите чек, я надеюсь, это с лихвой вознаградит вас за труды. Больше в ваших услугах я не нуждаюсь.

В ту ночь драгоценный манускрипт остался лежать на приборном столе, как пришпиленная бабочка. Дон Рауль погасил лампу и покинул библиотеку ранним утром, чтобы направить еще одну телеграмму, на этот раз на остров Крит.

Текст не содержал ничего примечательного и был адресован дальним родственникам Рауля Алроя.

С доном Карлосом они больше не виделись. Сразу после их разговора Альведо отбыл на Мальту на международный экономический форум. Во время обеда на яхте в заливе святого Бонифация в его горло попала зеленая испанская маслина, и он погиб от мгновенной асфиксии. Скромный книжник Рауль Алрой остался в гранадском имении до дня похорон. Альведо тайно захоронили в фамильном склепе в присутствии избранного круга – представителей родовитых семейств Европы.

В ночь перед похоронами над его телом был произведен странный ритуал, не описанный в справочниках придворного этикета или в сборниках дворцовых установлений. В присутствии стражи, бодрствующей у гроба, маленький сухонький человек в черном плаще и белых перчатках вложил в рот умершего золотую монету. Через неделю скончался дон Рауль. Он был найден задушенным в своей маленькой скромной квартирке на набережной Святой Надежды. Орудие преступления – толстая бычья жила валялась тут же. В его окоченевшую ладонь была вложена древняя золотая монета с надписью «Иосиф Благословенный Царь Хазарский».

От имени этого давно усопшего царя была объявлена неутихающая тысячелетняя война. Горные ущелья и плоская скифская степь, где она вновь завела свой жуткий танец, никогда не знали долгого и прочного мира, словно над ними и впрямь тяготело проклятие.

## Свиток первый. Два змея

> Каждому купцу, принявшему правую веру, будет дано в услужение два змея, которые добудут для него из сокровищниц Севера и Юга жемчуг, злато и все возможные драгоценные камни.

> Хазарские хроники Х века

Киев. Лето 6465 от Сотворения мира (957 год. За восемь лет до разрушения Хазарского Каганата князем Святославом). Ранняя весна

С полуночи подул северный ветер и студеным дыханьем обмел палаты. Лампада с кедровым маслом качнулась и едва не погасла. Старшина хазарской торговой общины Зеев Бен-Шаддай запахнул плащ из черного соболя, наглухо задвинул волоковое оконце и вздохнул с облегчением. Ночь – время верных, когда говорит с человеком Бог языком светил и ночного ветра. «День акумов – ночь для нас, и их ночь – наш день», – учат равви, и их потаенное слово пускает корни везде, где есть хотя бы трое Избранных. Ни расторопные слуги, ни приказчики из черных хазар – его верные помощники в торговых делах не знали о ночных бдениях Бен-Шаддая. Что с того, что эти «двуногие» усердно посещают дома молитв и талдычат страницы сефир[5] своим варварским языком? Что с того, что приняли они обрезание и гордо называют себя единоверцами Шаддая? Всякий раз, глядя на их лица, похожие на щиты, обтянутые красной кожей, Бен-Шаддай благодарил Единого и Неизреченного за счастье родиться в лоне Избранного народа.

Каждую ночь, дождавшись благословенной тишины на днепровской пристани, да еще когда разбредутся по подворьям пьяные варяги, Бен-Шаддай вынимал из походного сундучка связку пергаментов, пузырек с чернилами, остро заточенное стило византийской работы и садился за переписку.

От Красного моря до Китая насчитывается двести дневных переходов, а вокруг северного берега Каспия и того больше. По всей длине этого пути у Шаддая были верные уши и глаза. Его депеши поплывут в родственные общины в Синд и Фарандж, в Хорезм, Андалус и в страну Пирамид. Благодаря налаженному обмену сведениями на протяжении тысячи фарсахов, на всех торговых путях одновременно вздымались и опадали цены, и те, кто успел скупить товар или вовремя избавиться от излишков, оставались в выигрыше.

Предварив свой труд короткой молитвой, Бен-Шаддай взялся за перо. В письме он посылал привет и ободрение троюродному племяннику, собиравшемуся открыть свою факторию севернее Вышгорода. Экономя пергамент, он писал маленькими буквами, каждая не больше червячка, что живет в ларе с прошлогодней мукой. По обычаю он писал справа налево, из будущего в прошлое, и писал он все чаще о прошлом:

> «…Две головы было у хазарского змея: Итиль и Киев, два тела – Волга и Днепр, и как на посохе учителей-левитов сплелись они воедино. Некогда Киев был столь же веротерпимый и богатый город, как Итиль хазарский, и место это было благодатно для нас. Прежде оно звалось „Горы“, и русы звали его Катай, аланы – Киево, арабы Куява, угры – Самбат, а мы – Саббатай, что означает субботняя река. Доселе протекает в том месте река небольшая, но бурная, и прежде являла она знамение правоверным. Все шесть дней недели она катила камни и лишь в субботу мелела и умолкала. И тогда наши люди, жившие по обе стороны, могли разговаривать и обмениваться новостями, но ни разу не перешли тихую реку, соблюдая субботний запрет.

> Край сей богат, как никакой другой, и будь здесь виноградные лозы, оливковые деревья и смоковницы, можно было бы принять эту землю за Землю Обетованную. Так и было, пока не пришли с дикого севера Русы, одетые в шкуры и вооруженные голодом своих мечей…»

Огонек масляной лампы задрожал, хотя в комнату не проникало и малого сквозняка снаружи, Бен-Шаддай отложил перо и подул на пергамент.

Где-то далеко за городской стеной перекликались петухи и сонно лаяли собаки. На рассвете Бен-Шаддай собирался покинуть Киев-Саббатай с партией рабов. Тысяча человек была куплена им на княжьем подворье, это были проданные за долги данники и пленники славянской крови, захваченные княжьей дружиной в усмирительных походах.

> «Ты хорошо знаешь наш товар, – вновь заскрипело перо в неутомимой руке Бен-Шаддая, – у нас принято называть его гоим – скот, и нет никого в этой земле, кто бы действовал успешнее нас…»

И это не было пустой похвальбой. Больше двух столетий многочисленный клан Шаддаев держал цепь факторий и гаваней вдоль Припяти, Десны, Днепра, Дона, и Рас-реки. Там партии славян, текущих с севера, пополнялись за счет добычи кочевников. Гузы, угры и печенеги оспаривали друг у друга это прибыльное дело. Да и прежний хазарский царь Вениамин поспешил построить каменные крепости вдоль внешних берегов Донца и Дона, откуда хазары каждый год опустошали славянские села.

> «Но ныне не имеем мы прежней доли в торговле нашим товаром … – вздохнув, продолжил Бен-Шаддай. – Множество русов устремилось по нашим стопам, оставляя нам роль перекупщиков. Хуже того: купцы русов, воистину бесчестные люди, они совокупляются с молодыми девственными рабынями, а после продают нам испорченный товар. У ворот Хамлижа и Царь-града они громко исповедают себя акумами-христианами, чтобы избежать высоких пошлин, положенных для язычников. Эти гнусные варвары продают нам своих братьев и сестер, говоря при этом, почему мы должны отказывать себе в наживе? Воистину звери лесные милосерднее их!

> Тем временем авадот зора,[6] поклонники Распятого, приносят нам все больше беспокойства. В Саббатае они богаты и влиятельны, и уже Ольга, княгиня этого дикого и необузданного племени, тайно слушает проповедников Распятого…»

В конце письма Бен-Шаддай привел длинный список цен на рынке в Саббатае и усталый, но довольный запечатал пергамент, собственноручно облил его горячим воском и спрятал в тайник.

Пристань уже проснулась, тревожно блеяли овцы, погонщики загоняли их на корабли, как живой провиант, щелкали бичи, покрикивали хазары-надсмотрщики, пересчитывая «товар» по головам. Толпа пленников стояла на коленях на дощатом помосте, измазанным жидким навозом и рыбьей чешуей. Безнадежно голосили связанные попарно женщины. Их лица были грязны, а одежды разорваны. У многих мужчин был выколот правый глаз. Это были воины, захваченные в плен, во время усобиц.

Лишенные глаза, они больше не могли стрелять из лука, но годились вращать мельничные жернова, месить ногами глину пополам с тростником или носить воду для полива полей и виноградников.

При виде Бен-Шаддая надсмотрщики усерднее заработали бичами, а рабы, наоборот, – испуганно смолкли.

Бен-Шаддай приказал отделить от толпы красивых отроков и юниц, во время пути их следовало сытно кормить, чтобы подороже продать в гаремы, где по восточной традиции из отроков сделают евнухов, а «белей», девочек, не достигших возраста первых месячных, отдадут в наложницы.

Брезгливо морщась, Бен-Шаддай осмотрел и ощупал женщин. Всякий раз, сколачивая партию, он заранее отбирал «подарки» старейшинам торговых общин по всему пути следования, но на этот раз все пленницы были худы и измученны.

О, нет, Бен-Шаддай не был от природы жесток или кровожаден. Он с большей радостью торговал бы шелком, благовониями или изысканными пряностями, а не этим шумным и неблагодарным стадом. Его тонкий нюх страдал от вони нечистот стекающих с помоста в реку, но ничего не поделаешь: рабы – единственное, чем была подлинно богата эта страна с жестокими правителями и коварным климатом. И даже заносчивая Ольга платила дань хазарскому царю своими подданными.

Закончив осмотр, Бен-Шаддай приказал грузить «скот». На палубе пленников сбили плотнее, и они скорбно застыли, глядя на уходящий берег. Мерно плескали волны и наперебой стучали топоры в Почайне. Там готовили княжьи ладьи для дальнего похода. Глашатаи выкликали на пристани опытных кормщиков, знающих пути через пороги, вдоль берега Понта и Сурожи. То готовила княгиня Ольга посольство в Царьград.

## Свиток второй. Княжее крещение

> Один вопрос тревожит,

> Но каверзный вопрос:

> «Какой нам бог поможет –

> Перун или Христос?»

> М. Струкова

Май 957 года

Споро бегут днепровские воды. Майский ветер толкает флотилию к Вотичеву. Шелковые паруса украшены ликами Солнца и княжими знаками. Впереди на белых стругах, увешанных алыми щитами, плывут лепшие Ольгины дружинники. На Красной ладье воздвигнут шатер от солнца, там устроены покои, ибо княгиня уже в летах маститых, и трудно переносит жару и качку.

На острове Березань переоснастили ладьи для морского плаванья. В три дня посольство прошло путь от Эдессы до Царьграда и с попутным ветром вошло в бухту Суд. В то время пала на город великая жара. На солнце позеленела и загнила вода в Суде и великим зловонием окутала флотилию. День за днем терпели русы от промедления греков. Так мстили ромеи за «Олегов щит», прибитый к Златым Воротам Города Царей. Но минул грозный час северных мечей, и стихла слава Хельги Мурманца, прозванного Вещим и Ингвара Безрассудного, отбросившего хазарские разъезды далеко за Дон. Вместе с Ольгою вдовела Русь. А сыновья ее – Святослав и Улеб – еще безусы и не могут водить войско. Год за годом платит Русь позорную дань «кровью», и даже русское слово «отрок» у хазарских купцов означает «раб».

Сорок дней стояло в Суде княжее посольство, и с каждым днем рос гнев Ольги, но тайная цель, как плод, зреющий под сердцем, звала к терпению. Русская княгиня ждала помощи от Византии в борьбе с хазарами и многим была готова поступиться ради Русского царства Великого.

Но на исходе сорокового дня стояния в Суде приказала Ольга наутро поднимать паруса. Прознали про то греки, приносящие на корабли пищу и воду, и решили, что достаточно поучили русов смирению. И на рассвете следующего дня сотни воинов-ромеев вошли в воду и на руках вынесли ладью с величаво сидящей княгиней.

Русских бояр, мужей нарочитых, согласно правилу разоружили у северных «Варварских ворот». Верно сказано: нет у Руси вернее друга, чем кованый меч харалужный, и напрасно заглядывает она в лукавые византийские очи.

Первыми шли за княгиней боярыни: жены и дочери знатных семей. Кто-то с опаской, а многие дерзко следили за византийским порядком. Следом ступали мужи. Был среди русов посадник Гюрята, родом из новгородцев упрямых, буйно кричащих на вече и палками бьющих кумиров.

Впервые шел именитый посадник в самом хвосте у посольства, за бабьею свитой. Мрачно озирался по сторонам старый воин, помнивший все Игоревы сечи. Шел осторожно, словно попал в западню, и привычно искала рука литой крыж меча.

Сорок дней готовили ромеи великие удивленья для княгини-«варварки». Трон базилевса украсили пологом с длинными жемчужными нитями по краям паланкина. Сталкиваясь, они производили гром и мерцание, наподобие грозы. Рядом с троном стояли львы и орлы из полого золота, наполненные благовониями, и едва вошла Ольга, звери испустили из пастей дым, а самодвижущиеся медные ратники вознесли пики и громко ударили в щиты. Бровью не повела княгиня на золоченые игрушки. А когда распахнулись жемчужные ворота и весь двор – патриции, стратиги и придворные дамы – распростерлись ниц, княгиня-«варварка» осталась стоять, не меняя горделивой стати.

Сверху, с дворцовых хоров грянули певчие хвалу владычице Севера, и одарил император Ольгу и людей ее золотыми динариями, строго отмерив монеты по низшему посольскому рангу. Закусив тонкие губы, приняла Ольга скупое даяние, но венцом цареградской хитрости была сама трапеза. Показали княгине и свите ее на отдельный стол слева от императора. Такой порядок был заведен в царских трапезах, что благоверный царь за одним столом с идолопоклонниками не вкушал. От великого унижения затмилось Ольгино сердце, но знала она цену заветам и сама крепко держалась законов старины.

За обедом поднимал базилевс Константин рубиновые кубки за здоровье княгини русов и ублажал льстивыми речами:

– Кому, как не тебе и не сынам твоим, править в странах полночных?

На подвластных Византии землях назначал базилевс своих архонтов, уже и в Болгарии и в Македонии правили подвластные ему династии. И сынам Ольгиным прочил он ту же участь, если оставят служение идолам и исповедуют Бога истинного. Но крепки были в Ольге русские боги, и каждое утро воздавала она Крамолу – хвалу и моление Солнцу. Мудростью глубокой владела княгиня и слыла Вещею.

Зная об этом, хитрые греки задумали поколебать этот порядок: отвели Ольге покои со стеклянным потолком и поставили музыкантов играть в тишине ночной разные гимны. Миртом и лавром украсили спальню, а также травой, что дает забвение. Над ложем Ольгиным воздвигли полог из черного бархата, осыпанный изнутри драгоценными камнями, сверкавшими в ночной тени, подобно звездам и планетам.

Проснувшись, по обыкновению, рано утром, чтобы восславить Солнце, Ольга приняла блеск каменьев за сиянье звездное и так проспала до первого часа дня, и тем впервые нарушила завет, укоризну сотворя себе и роду своему.

За обедом играла музыка, и перед Ольгой плясали босые девы с пальмовыми ветвями в руках, и отроки в золотых сандалиях выказывали свое искусство на мечах и в бросании факелов.

Вечером в храме Святой Софии показали Ольге церковную службу. Сладкий аромат курений вскружил ей голову, блеск облачений затмил вещие очи. Как зачарованная слушала Ольга сладкоголосое пение и с материнской слепотой возмечтала просватать сына Святослава за племянницу базилевса и тем обручить Русь с премудростью греческой. Лишь намекнула она, что вера греческая приятна ей, возликовал весь царский двор.

Так улестили греки северную веприцу, ослепили золотым блеском, сладким дымом курений усыпили и обаяли хитрыми речами. Ночью перед крещением приснился Ольге сон, что текут молоком ее груди и кормит она правой грудью львенка, а левой змееныша.

Вместе с Ольгой приняло крещение все северное посольство. Пропели греки торжественные гимны, и трижды патриарх Фотий окунул русичей в золотые крещальные купели, помазал телеса елеем и надел на шеи серебряные кресты.

Почти сто человек крестились с Ольгой – все посольство вместе со слугами, и много ликованья было при дворе базилевса. Среди ночи метали в небо огни, и воины били в щиты, и устроил Константин пир, втрое пышнее того, что был прежде.

Грустно смотрел окрещенный Гюрята в серебряный кубок, Чуров и Русалок тайком поминая. И едва подумал о родной крепостице Ладоге и синем Поозерье – вмиг опостылела сладкая пища, и прогоркло вино в венецианском бокале.

Не укрылась его печаль от патриарха Фотия, человека многоопытного и мудрого. Видя уныние важного мужа из Ольгиной свиты, передал патриарх, что дарует в утешение гостю бесценный дар: моравского монаха Филофея, старца ученого и крепкого в вере. С этой минуты честной отец Филофей был неотступно приставлен к Гюряте, а с ним толмач, писец и несколько простых монашков. За сей премудрый светоч веры богатые дары отвалил посадник монастырю: серебряных дирхем две меры и связку черных соболей. По совету святейшего выкупил он на рынке рабов-христиан и отпустил на все четыре стороны.

Провожая святого отца в полночные страны, патриарх пожелал, чтобы гостил он у Гюряты не одно лето.

На прощание напутствовал патриарх новообращенную княгиню, и с радостью внесли писцы в записи императорского двора ее последние слова:

> «Люди мои – поганые есть, да сохранит меня Бог от этого зла!»

Так впервые изрекла она страшное слово отступничества и презрения к родной вере, словно подменили княгиню в цареградской купели из чистого злата; тайным волхованьем вынули душу и спрятали в ларце на дне морском. И еще много лет после княжения Ольги страшный слух будет колебать народ: будто сидит на троне подменыш-змей, чужак по крови и вере, и тот миф окажется живучее всех прочих.

С того дня делил Гюрята трапезу с чернецами, и вкушал лишь то, что готовили греки, но демон языческий еще никого не оставлял добровольно. День ото дня худел и хирел Гюрята, уже и брюхо на сторону скособочилось. Еще весною зайца-тумака в поле за версту различал, а тут словно ослеп на оба глаза.

В греческом городе Корсуни вынесли посадника на берег и оставили на постоялом дворе. Слепой, покрытый вередами, лежал Гюрята на каменном ложе, ибо даже лежанки в том краю были из серого ноздреватого камня. На полу кишмя кишели рыжие усатые жуки, и под ножки постели были поставлены лоханки с водою, чтобы жуки не ползли к больному.

Как к последней надежде припал Гюрята к Филофею. Долго молился инок, и получил чудный ответ: если водицы святой вдоволь испить и в зеницы слепые побрызгать, мигом соскочит недуг и прозреет болящий!

Пил как послушный ребенок Гюрята ту воду святую. Только горька, точно уксус, казалась водица. Выпив корчагу до дна, он заснул непробудно и поутру, пробудясь вместе с солнцем, вдруг разглядел на стене злую рыжую мошку, и блюдо с плодами увидел, и старца седого с крестом, зажатым в смуглой ладони.

День-другой, и повеселел Гюрята, и не пожалел, что отстал от посольства. Накупил на рынке редких товаров: персидских ковров, паволок китайских, запечатанных корчаг с красным вином, да заморских сластей для прохлаждения в пути. Не забыл и про монахов: набрал для них ученого товара – чернильной сепии в склянках и дешевых пергаментов-палимпсестов, где старое было наскоро соскоблено, но все еще проступали древние надписи и чертежи – наследие времен поганских.

На пристани нанял Гюрята стражу из черкес и хазар и с радостью великой отбыл в отчие края.

Единая река Волхов вытекает из Ильмерь-озера и уходит на полночь, в озеро Нево, а в устье того озера плещет студеное море Варяжское. У истока Волхова, на высокой гряде, среди болот и заливных лугов стоит город Ладога, а супротив его, на насыпном холме – крепость посадника Гюряты, словно кованый замок на Янтарном пути, а ключ в кулаке у Гюряты.

Дружина из верных людей уже давно поджидала его в Новгороде. Ладьи с товарами посадник оставил на пристани, а сам сел верхом на сивого конька и налегке, с небольшим обозом, тронулся к крепости.

Торопко бегут кони. Звенят уздечки с серебряным набором, седла новые черкесские поскрипывают, но скорбно поют в крытом возке черноризцы. Уж кажется чего лучше? Снаружи возок телячьей кожей обит и медным набором украшен. Окошко-глазок плотно затянуто рыбьим пузырем от студеных ветров ильмерских. Лавки выстланы черным мехом. И вина и рыбки сушеной и фиников, что в Аравии ходят заместо денег, – всего с заботой припас Гюрята на долгую дорогу, но строго смотрит сквозь рыбий пузырь отец Филофей, и сжимает смуглая рука крест.

Рядом с Гюрятой скакал мечник Рогуй, что ждал его с малой дружиной в Чернигове, а поодаль на молодых коньках тряслись два гридня-меченоши,[7] Радим и Олисей, эти так и вовсе не покидали вотчины, только-только вышли из отроческих лет.

Радим – коренной ладожанин из вольных словен, от того волосом светел, а телом, словно из железа слит. На правом плече у Радима бьет крыльями белый сокол-кречет в сафьяновом клобучке с бубенцами, а за левым приторочен короткий меч в кожаных ножнах с серебряными накладками. Без меча и сокола не покидал Радим крепости, от того и прозвище ему было – Кречет.

Олисей – иных кровей. Отцом его был варяг, оставивший кости на чужбине, а матерью монахиня-византийка, взятая в Игоревом походе. От матери знал Олисей греческой грамоте и носил на груди золотой крест. Нездешней красотой отмечен был Олисей. Ликом нежен и бел. Длинные кудри падают на плечи. Горячие карие очи всегда строги и печальны, как на иконах греческого письма. К поясу приторочены маленькие гусли. Сладок голос у Олисея, как у вещего Сирина.

От Новгорода путь шел пожнями. Свежий снег поля выбелил: самая охота. Сквозь зимний туман зеленеют сосны Велесова Капища. При капище неотлучно жил старец Чурило Соловей.

Впервые не почтил Гюрята отчих богов, не осыпал зерном и золотом ворот кумирни.[8] Не воздал пращурам требы, не поблагодарил за помощь в пути, не поклонился старцу, не позвал его освятить пир и сказать дружине вещее слово. Что делать? Не уважить старца – накликать гнев дружины, а уважить – моравский отец обидится. Оставил Гюрята обоз и дружинников на дороге и в одиночестве поскакал к капищу.

## Свиток третий. Отступник

> Покорный Перуну старик одному,

> Заветов Грядущего вестник…

> А. С. Пушкин

Старые гусли висели над ложем старца Чурилы против отверстий оконных. Когда наступал рассвет, дуновение северного ветра пролетало по горнице, шевеля струны, и они сами собой звучать начинали.

Каждое утро вставал Чурило до света и при гаснущих звездах писал сказания на залитых воском дощечках. Дощечки старец низал в связки. Крепко увязанные дощечки, числом сорок, составляли кон. А то, что оставалось за коном – никогда не писалось, но передавалось из уст в уста, как дыхание жизни. Торопился Чурило составить свои сказания, ибо знал: некому будет принять живой дух из уст учителя, и останутся только мертвые доски, как белые кости в ковыльной степи.

Тем временем множились худые приметы: прежде горел посреди капища неугасимый огонь, теперь же он стал потухать от самого малого ветра.

Прежде из-под корней заповедных сосен, из самого сердца земного бил родник с теплой целебной водой, теперь же стала стынуть вода и больше не целила.

Вздохнул Чурило и едва взялся за костяное стило, как оно заходило само собой:

> Много капищ и молян было у нас на Волыни дулебской и в Сурожи, на море Русском и Синем и по иным боголесьям. И это великий позор для нас, что капища сурожские разрушены хазарами, и боги наши валяются затоптанные в прах, так как русы не имеют силы одержать над врагами победу. Мы же в капищах славим богов, которые не приемлют жертв наших, ибо оскорблены нашей леностью…

И упало стило из рук Чурилы, и слезы заструились по щекам, ибо видел он то близкое время, когда кумиры отчие свержены будут в угоду новым кумирам, и будет кровь яко вода, а семя яко скверна …

Тут громко и гневно захлопали ворота, как бывало всегда, когда к капищу приближался чужой дух. Старец убрал дощечки в сундук, взял посох и вышел навстречу. Вокруг Чурилы вились ручные волки, ластились и умильно заглядывали в очи. Говорили, что те волки – души мертвецов, похороненных без почестей.

У распахнутых ворот верхом на сивом коньке восседал Гюрята. При виде старца испуг до чрева пробрал посадника, краснота сбежала с одутловатого лица, и конь, отдохнувший и сытый, вдруг зашатался и встал на дыбки, почуяв волчий дух.

Там, в солнечном Царьграде среди золотых куполов и трезвона по-иному стучало сердце, и думы приходили иные: легкие и беспечные. Вот и в Киеве на холмах уже стоят церкви златоверхие, и во многих городах исповедуют Бога Распятого, а здесь, в лесах и болотах, еще древние духи властвуют – карают и милуют, сулят удачу воинскую и долгую жизнь, или враз все отнимают. Но не таков Гюрята, чтобы идти на попятную – он и у нового бога сумеет заслужить все, что давали прежние.

– Здоров ли ты, посадниче? – спросил Чурило.

Тяжело засопел посадник, но рта не разомкнул и с коня не слез, так, величаясь в седле, сверху смотрел на старца.

– Великое богатство везешь ты в Ладогу, – усмехнулся Чурило и показал посохом на обоз и крытый возок с черноризцами, – или забыл ты закон Прави – что лишнее, то не надобно!

– У меня теперь новый закон, – буркнул Гюрята.

– Не спесивься, посадниче, новой верой. Что новое, то от Нави, – напомнил Чурило.

– Сама Ольга узнала, как силен греческий бог!

– А тебе чего не достало, Гюрята? Чем обаяли тебя? Дымом курений, сладкогласным пением? Приди на болото: там бело от густого тумана, и лягушки, квакая до рассвета, более нас славят Богов и милость их. Чего не добыл ты силой меча и с помощью родных Богов?

– Пустое лаешь, старик! – прикрикнул Гюрята.

– Прощай, посадник, много слов – хорошо лишь в Киеве, – вздохнул Чурило, – и вот еще – пришли мне Пребрану! – и старец слегка ударил посохом в мерзлую землю в знак того, что разговор окончен.

– Пребрану? – посадник сдвинул мохнатые брови, и волки сейчас же обнажили клыки и зарычали. – Чего угодно проси старик, все к ногам твоим брошу, только забудь про Пребрану!

– Негоже стало Игоревой дочери в твоем тереме.

– Не Игорева она дочь, а найденыш! Не отдам девку!

Гюрята натянул поводья и в кровь разорвал губы взбеленившемуся коню.

– Горько пожалеешь, Гюрята!

– Скорее Волхов потечет вспять, чем я о том пожалею! – Ударил Гюрята коня плеткой и, разметывая комья грязи, поскакал догонять обоз.

## Глава 5. Скиталец

> Время года – Война, место действия – здесь.

> Принимай все как есть и в траншею не лезь!

> М. Струкова

Высотка Хозар на равном удалении от вод Каспийского и Черного моря. Весна 1995 года

Перевал Хозар затянуло ранней теменью. В стволе автомата тонко завыл, заскулил ветер, и Глеб понял его жалобу: из-за далеких хребтов шла буря.

Разведывательный батальон «Летучие мыши» высадился в горах с месяц назад. Весна началась с промозглых ветров, ледяных дождей, и с первых потерь в батальоне. В этот ненастный год с армией сделали все, чтобы уничтожить ее дух и волю, но жертвой Глеб себя не считал, именно здесь, на этой земле он познал горькое счастье быть русским.

Эта весенняя пуля по всем приметам была его. Сначала на тропе во время марш-броска в него ударилась птица, налетела, словно слепая. Птица в дом – жди похорон. Дома у него не было, если не считать зимней квартиры, армейского кубрика в Моздоке, да и похоронки получать тоже было некому, вот и досталась ему «птичья почта» в собственные руки.

Снайпер ударил с укрепленной высотки. Пуля бесшумно вошла в вещмешок, словно в масло, но, пробив котелок, изменила направление и вышла, не задев тела. Он почуял ее резким холодом под левой лопаткой.

В тот раз снайпера они сняли: вымотали его перекрестным огнем и заставили открыться. На привале, на берегу неглубокой шумливой реки Глеб вынул котелок и долго держал в ладонях закопченную посудину с рваной отметиной, потом повесил на ветку. Через неделю он вновь набрел на это место – в котелке свила гнездо какая-то пичуга. Может быть, та самая? Значит, еще поживем!

После стычки в ущелье Хозар он остался прикрывать отход боевой группы, но чечи свернули на знакомую им тропу и уползли зализывать раны на приграничную базу. В том бою его все же зацепило: пуля рванула мякоть руки выше локтя и прошла навылет. Он туго перемотал кровоточащее «мясо», и рана умирилась и заснула, но через день по плечу вверх потек жар. Повязка стала сочиться и подмокать, на третий день стало «стрелять» в плечо и шею. Он прикладывал листья и молодую траву, сыпал сигаретный пепел, понимая, что все это – мертвому припарка. Жратва и курево закончились, последнюю дозу и початую пачку галет он берег на самый край. Пил воду из весенних ям и уходил все выше, надеясь догнать своих. Сначала шел, ориентируясь на брошенные дневки и на далекий стрекот автоматных очередей, потом и вовсе все стихло. Днем в ущельях между гор кружили жирные вороны, по ночам выли волки, и в седловину вползала огромная луна в медном ошейнике.

За два дня он так и не смог выйти к перевалу. Рана болела, и он утратил стремительность ночных бросков. По брошенным бинтам на него вышли «охотники за головами» и, почуяв слабину, стали нагонять. Днем он не жег костров, чтобы не нашли по дыму, и первые ночи тоже не разводил огня, а на третью убедился, что у «охотников» нет ночной оптики и они выходят на тропу только с рассветом. Теперь он вставал с полночи и шел к перевалу. Северный склон Богуры, так звалась высотка рядом с перевалом, был уже за границей Чечни, и у Глеба появился слабый шанс выйти из этой переделки живым.

Он лишь приблизительно помнил направление. Раздавленный компас выронил жало, солнце пропало за тучами. Скудная растительность не давала ориентиров. В морщинах гор еще лежал серый ноздреватый снег и с каждой дневкой резко холодало.

В сумерках он наткнулся на странное сооружение из плоских камней, выложенных пирамидой. То ли гробница, то ли пастуший шалаш из подручных материалов. В наступающей темноте Глеб разглядел руины древней крепости. В кольце из камней огонь будет не так заметен с дальних склонов, и Глеб решил разложить костер. На выщербленной кладке стен заплясали тени, и от старого камня пошло сухое, ровное тепло. Глеб успел проспать часа четыре и проснулся от резкого щелчка. Склон горы и остатки крепости тонули в густом предутреннем тумане. Ниже по тропе, за развалинами, снова щелкнула сухая ветка. Зверь? Человек? Глеб подхватил автомат и метнулся в сторону от предательского кострища.

Короткий отдых добавил силы. Под завесой тумана он уходил все выше, понимая, что почуяв теплый след его уже не оставят. Он наскоро осмотрел огневой припас: запасной магазин был пуст, но еще оставалось два патрона. Маловато, чтобы вырубить «охотников». В тумане позади него все чаще шуршали осыпающиеся камни. Час-другой – туман рассеется, и одинокий альпинист превратится в мишень.

Хмурый рассвет догнал его на пути к перевалу. Под ногой звякнул позвонок, рядом белел выскобленный резцами козий череп. Глеб поискал глазами звериное логово, в отвесном склоне на высоте человеческого роста темнела широкая нора. Глеб подпрыгнул, с трудом подтянулся и волоча раненую руку, прополз в глубину пещеры. Навстречу пахнуло густым запахом логова. Из темноты неслось натужное гудение и сердитый вой. В сумерках пещеры Глеб разглядел ирбиса – снежного барса. Огромная кошка сжалась в комок и угрожающе шипела.

– Тихо, киса, тихо, – шепотом уговаривал зверя Глеб, и барс, сердито шипя и стуча хвостом, пропустил его в глубину пещеры.

Снаружи стукнул камень. Зверь почуял приближающихся людей, напружинился и стремглав выскочил из пещеры. В зубах болтался маленький слепой кутенок. В гнезде за большим камнем остался еще один.

Глеб занял дальний угол пещеры; если «охотники» сунутся, то замаранная одежда и «маска» сделают его невидимкой. Извиваясь всем телом, он заполз глубже в щель.

Вскоре барс вернулся и унес второго кутенка. Заскрипел щебень, должно быть, охотники заметили барса и решили проверить пещеру.

В туманном проеме показалась черная спортивная шапка, помаячила, как флаг, и исчезла. Разведчик, рослый немолодой чеченец, вскарабкался по пояс и ловким броском затиснулся в нору. Глеб нажал на спусковой крючок, раздался сухой щелчок, автомат дал осечку, быстрым змеиным движением чеченец выскользнул из проема.

– Он здесь! – крикнул по-чеченски разведчик.

– Ты его видел? – спросил молодой испуганный голос.

– Сейчас и ты увидишь! Эй, выходи, русский собака, будешь свои уши жрать.

– Заползай, чеченская гнида, угощу! – подначил Глеб, сжимая в руке десантный нож.

Щелчок, звонкий удар, шипение: снаружи в проем влетела граната и завертелась. Белым пламенем всплеснуло в мозгу, весь воздух, какой был в пещере, засосало в воронку взрыва. Своды пещеры напряглись и разом осели грудой осколков. Глеба накрыло с головой, но высокий скальный гребень разбил жаркую сухую волну.

Он нескоро пришел в себя. Вокруг была густая тьма, в уши давила упругая тишина, как в отключенном гермошлеме. Глеб щелкнул кнопкой фонарика. Жидкий луч уперся в завал. Мощный взрыв накрепко завалил выход из пещеры. Одному не разобрать рухнувший свод, оставалось позвать охотников: помочь с той стороны… Глеб безнадежно огляделся, пляшущий свет заметался по стенам. Внезапно блеклый «заяц» провалился в темноту. Взрыв гранаты разворотил заднюю стенку пещеры, обрушил скальную перемычку, и в торцевой стене вместо тупика открылся узкий лаз – тоннель, когда-то пробитый водой с ледников. Похоже, этот рукав тянулся на север, в сторону перевала. Экономя батарейки, Глеб полз в полном мраке. Через час-другой тоннель стал достаточно широк, чтобы идти сгорбившись и низко наклонив голову. Подземелье было выглажено древним водным потоком. Сколько шел – час, день, сутки – Глеб не знал, брел на ощупь, спотыкаясь на крупных окатышах. Внезапно под ногами звякнул металл. Глеб остановился и обвел взглядом округлую пещеру. По спине продрал мороз: вдоль стен в навал лежали треснувшие и рассыпавшиеся от старости глиняные кувшины и истлевшие кожаные мешки. В тусклом луче фонарика играли монеты. Запорошенные пылью груды золота походили на снежные сугробы, вдоль стен выстроились сундуки и ящики, обитые листовым золотом и серебром. В отдельной нише, вырубленной в скале, белела чаша из полированного камня. Приглядевшись, он различил человеческий череп, оправленный золотой полосой. Он шагнул ближе и взял чашу в правую ладонь. Батарейки садились, и он с трудом различал детали. Поверх золотой полосы, охватывающей срезанную верхушку черепа, были прочеканены буквы, похожие на пляшущих змей. Глеб осторожно поставил чашу обратно. Покидая сокровищницу, он рассеянно сыпанул в карман горсть монет пополам со щебнем.

Этот давний схрон должен был иметь какой-то выход, ведь сюда приходили люди, которые спрятали клад, и Глеб упрямо шагал в глубину подземелья. Впереди забрезжил слабый золотистый свет. Из-под каменной плиты пробивалась узкая полоска закатного солнца. Значит, он прошел горную толщу насквозь. Глеб ощупал плиту, прикрывающую вход. Она держалась на двух гранитных шарах – один на полу, другой сверху.

Глеб с силой надавил здоровым плечом на край плиты, каменная дверь дрогнула; снаружи она была лишь немного присыпана камнями. Ему удалось сдвинуть рычаг и протиснуться в открывшуюся щель.

Солнце садилось за дымные спины гор. Склоны курчавились робкой зеленью, похожей на золотистое овечье руно. Он оказался по ту сторону перевала, уже за границей свободной Ичкерии, и даже воздух здесь был иной – сладкий, мирный. Глеб оглянулся назад: широкая плоская плита, «вросшая» в склон пещеры, со стороны казалась диким камнем. Рядом с плитой выбросил первые листья куст шиповника. Уходя, Глеб пару раз оглянулся, и едва смог отыскать плиту и куст среди горного хаоса.

Все, что случилось с ним по ту сторону перевала, казалось сном: снежный барс, охотники за головами, пещера, полная пыли и тления, и лишь в кармане камуфляжа позвякивало пыльное золото.

## Глава 6. Любовь

> Ведь каждая песня о вечной войне

> Лишь песня о вечной любви!

> М. Струкова

Последний бросок через поросшие лесом ущелья занял сутки. Глеб заночевал в незапертой избенке – заброшенной охотничьей заимке. Не таясь, протопил печь и впервые забылся в глубоком, исцеляющем сне. К ночи второго дня он вышел на шоссе, где несколько лет назад трясся на уазике вместе с археологами. На первом же осетинском блокпосту он сдался военному патрулю. В тот же день после проверки личности и необходимых формальностей его переправили долечиваться в С*-ский краевой госпиталь.

Половину мая он провалялся на койке, болея больше душой, чем телом, с трудом привыкая к разговорам, смеху, к веселому мату и тошнотворному шуму из телевизора. Лишь когда говорили о той войне, он приподымался с койки и, белея от ненависти, пялился в экран. За истерикой правозащитников и лукавым умолчанием телеведущих, за амбициями упитанных политиков, за животной алчностью нефтяных королей пряталась безликая серая тень. Нефть, деньги, власть были безразличны серому призраку. Он охотился вовсе не на русских или чеченцев, не на генералов и президентов. Тысячи лет он вел жестокую и хитрую охоту во имя свое, и перед этим тайным охотником были бессильны кумулятивные гранаты и вакуумные бомбы.

До вечернего борта в Моздок у Глеба оставалось часов шесть. Он прокатился на колесе обозрения в городском парке, пострелял в тире, бесцельно побродил по городу: бесполезный и страшный, как волк, забежавший в городской парк.

Уже в сумерках Глеб поймал такси и направился на аэродром. На тихой улице мелькнула вывеска и указатель со стрелкой: «Краеведческий музей», и только тут он запоздало вспомнил о монетах. Они лежали в кармане камуфляжа, завернутые в квадратик туалетной бумаги. Музей был уже закрыт, и он пару раз стукнул в деревянную «форточку». Со скрипом сдвинулась крашеная фанерка, и в проеме мелькнула форменная пилотка и ясные девичьи глаза неожиданно яркого, василькового цвета.

– Музей закрыт, что вы хотели? – спросила синеглазка.

– Возьми, сестренка. В горах нашел. Старинные… – стесняясь простецкой упаковки, Глеб положил монеты на край форточки.

Шутливо козырнув, Глеб побежал к воротам, где ждал таксист.

– Постойте! Куда вы? Хоть адрес оставьте! – крикнула девушка.

– Полевая почта 20111, старшине спецназа Глебу Соколову, а тебя-то как звать, сестренка?

– Наташа, – прозвенел голос.

Глеб махнул рукой на прощанье и почти сразу забыл о ней, а первого июня получил письмо. В конце письма стояла робкая приписка: «Если захотите ответить: Тополевая, дом 16, Наташе Пушковой».

Он тупо смотрел на бумагу и все не мог понять, как этот сложенный вчетверо листок сделал его таким счастливым, словно между строк было выведено тайное признание. Он ответил внезапной жаркой исповедью – писал всю ночь, не подбирая слов, раскрываясь до конца в коротких рубленых фразах. Это девичье нежное письмо разбередило давнюю, уснувшую боль. Он был по-своему разборчив в женщинах, не западал на хорошеньких, не искал доступных, должно быть, верил в свой собственный неоспоримый знак Судьбы и терпеливо ждал его.

Она откликнулась осторожным, женственным, все понимающим письмом, и с каждой новой весточкой они ближе узнавали самих себя, как никогда не узнали бы поодиночке. Но влюбленный солдат – плохой солдат. Едва вспомнив Наташу, он словно слабел изнутри. «И что ты забыл в этих горах? – ныл предательский голос. – Вот уж двадцать восемь, а все один; гоняешь по горам, словно прячешься в эту войну от самого себя… Жениться тебе надо, вот если вернешься…»

В первый же отпуск он рванул в С*. Пятиэтажная окраина дремала, медленно остывая от дневного жара. Заветная дверь оказалась заперта. Глеб сел на ступенях подъезда и задремал. Легчайший шорох девичьих шагов… Глеб поднял голову и зажмурился. Он тогда и не разглядел ее за «форточкой» и когда увидел – легкую, летнюю, почти босую, просвеченную насквозь вечерним солнцем, грудь захолонуло от счастья и от внезапного страха потерять ее.

– Привет, сестренка, – он неловко поднялся, взял ее за руку и сейчас же отпустил.

Они вновь оказались чужими. Их души, просиявшие так ярко и опрометчиво, вновь облеклись плотными душными телами и забыли заветный пароль.

– Может быть, чаю? – тихо и быстро спросила Наташа.

– У меня вертушка через час, – пожал плечами Глеб, закидывая за плечи рюкзак, хотя у него было еще несколько дней отпуска.

– Пойдем, – не поднимая глаз, позвала Наташа.

Они вдвоем поднялись по узкой лестнице, задевая друг друга влажными руками и сталкиваясь бедрами. Скрипнула дверь, они окунулись в спасительный сумрак вечерней комнаты, и все случилось так, как он хотел и мечтал в свои одинокие «волчьи» ночи. Она была девственна и по-детски чиста, словно еще не вышла из отроческого возраста, но ее жаркое «да», Глеб ощутил всей кожей и даже мозгом костей, словно вспыхнул и загудел костер, в который подбросили поленьев.

Ночью он не спал; лежал, глядя во тьму, охраняя ее сон от далеких паровозных гудков, от слабого движения ветра, осторожно вдыхая запах ее волос. Этот тонкий, неуловимый аромат рождал сладкую боль, точно расцветал в груди розовый куст с острыми шипами и с каплями росы на листьях.

Он видел такой куст ранней весной в ущелье Чинват. Эта дикая роза едва расцвела, а утром выпал снег, и она стояла в снегу с заледенелыми, ломкими лепестками, точно покрытая сверху тонким стеклом. Зря он вспомнил Чинват. Наутро был бой, и те снежные розы обуглил фугас.

Она проснулась, должно быть, от стука его сердца, подняла голову с распущенными русыми косами.

– Теперь ты – это я, да будет так вовеки! – прошептал Глеб, сочетая ее с собою этим древним наговором.

– Как все странно, – улыбнулась Наташа, – Представь, если бы не эти монеты, мы бы не встретились! Где ты нашел их, Глеб?

– У перевала Хозар.

– Хазарский клад! – прошептала Наташа.

– Ты знаешь о кладе? Откуда?

– От доцента Колодяжного, он помогал мне с темой для курсовой. Помнишь, я писала тебе, что учусь на заочном.

– Он молодой, этот твой Колодяжный? – лениво осведомился Глеб и замер, ожидая ответа.

– Старик уже, – не поняла его опасений Наташа. – Сын гвардейского полка, но до сих пор называет себя смершевцем и повсюду ищет врагов.

– И находит?

– Находит, – со вздохом призналась Наташа. – У нас в музее – настоящая война. Колодяжному уже лет двадцать защититься не дают. Может быть, теперь, когда появилась ниточка к хазарскому кладу? Глеб, расскажи!

– Нечего рассказывать, клад как клад. Золото под ногами звенит… Вот и все… Нет, не все… Я видел там чашу из черепа!

– Ты видел чашу из черепа? – Наташа вскочила.

Тонкая сорочка скатилась с ее плеч.

– Ты, только ты! И больше ни слова о черепах и о хазарском золоте!

Глеб властно прижал ее к себе, и девушка умолкла, забыв обо всех сокровищах на свете.

* * *

Короткие счастливые дни солнцеворота закончились. Они так и не сходили в музей, к Колодяжному, отложив это на иные, уже близкие времена. Их счастье было таким полным и безмятежным, что любой человек, слово или событие просто не уместились бы в кругу их сомкнутых рук.

В день отъезда Глеба они подали заявление в ЗАГС. Им назначили месяц положенного ожидания. Через месяц кончался срок его контракта, и хотя он уже заранее подписал новый, но надеялся дать делу обратный ход.

Несколько оборотов Земли, и для него навсегда стихнет эхо автоматных очередей, и его опасная, полузвериная жизнь, вылазки, ночные костры, походная жратва и гадание «чет-нечет» отойдут в прошлое, а проклятые вопросы останутся. Зачем он кружил по горам, дожимая банду Гуниба, Хаттаба, Умара? Почему всякий раз в минуту блаженной и ослепительной мести кто-то всевидящий и жестокий объявлял очередное перемирие, давая боевикам зализать раны и уползти в безопасные укрытия.

А если в горах Чечни и вправду лежит тайна вражды? Тогда истинные причины этой войны, как и Афганской кампании, и действительные пружины военных походов и кампаний – вовсе не в политических амбициях сверхдержав, не в нефтяных трубах и сферах влияния? Армии, президенты, политики – лишь фигурки на шахматной доске в руках молчаливых Теней, ведающих начало и конец, Альфу и Омегу и молчаливо вершащих неведомый суд над Россией.

Хазарское золото будет найдено лишь тогда, когда ему будет позволено найтись! Но прежде эти горы будут щедро политы кровью.

## Свиток четвертый. Пребрана

> Так порой на Руси случается.

> Волки – витязи. Песни – вороны…

> М. Струкова

Железным топором мостит Руян зыбкую ильменскую землю, ладит мосты и переправы, кует грудний путь к дальним погостам. Бывало, всю зиму проводят Ольгины посадники, переезжая с погоста на погост, собирая оброки, а по весне – в поход.

Больше года не видел посадник родной Ладоги, и едва на высоком холме над Волховом показалась сторожевая вежа, приказал Гюрята на радостях трубить в роги. Замелькали огни на стенах. Проснулась домашняя челядь, и цепные псы ответили радостным лаем. Через ров перекинули бревенчатый мост. Гридни взбежали по лестницам на стены, построились цепью и били в щиты.

* * *

Вернулся посадник в родные стены, а словно и не вернулся вовсе: заплутало где-то его веселое вольное сердце. Бродит он по терему в мягких хазарских сапогах-ичигах, в плаще с рысьим подбоем, сам похож на седого, матерого зверя. Смотрит в окна: все ли ладно? В слюдяных оконцах синеют леса, на дальнем холме, вокруг Велесова капища вяжут хитрые петли волчьи стаи. Стены посада устроены со сторожевыми засеками, в ограде теснятся терема на подклетях, от одного до другого переброшены крытые галдареи, на крышах – островерхие шеломы и маковки, одна выше другой. Снаружи бревенчатые стены густо побелены, и слух идет, что Гюрятины хоромы не хуже чем у воеводы Добрыни. Вот только больше не хозяин он в своих палатах – хочешь не хочешь, а надо укреплять новый закон.

В горнице приказал Гюрята снять со стен боевые щиты и кованые тарели болгарской работы, а рога и шкуры, добытые на охотах, забросить в холодную клеть. Вместо прежних украс велел выставить византийские подсвечники и укрепить иконы. Дубовые лавки вдоль стен застелить соболями и верблюжьим сукном. На печи муравленые, изукрашенные цветами и птицами бросить хазарские ковры.

Только вот беда! Привез посадник в тюках с товарами шустрых рыжих жуков, усатых, что багдадский визирь. От этих тварей одно спасение – либо мороз, либо огонь.

Ранним утром тихо в тереме, и вдруг – девичий смех, шаловливый, атласный, словно не снега за окнами, а яблоневый май. Слушает посадник этот смех, и невольно замирает сердце. А во дворе Пребрана мечет снегом в Радима-Кречета. Золотистая коса искрится, точно жемчугом перевитая. Шубка от игры распахнулась, скачет на девичьей шее ожерелье из солнечного камня. Припал Гюрята к слюдяному глазку и, как лис за куропаткой, следит за девушкой. Высока и стройна Пребрана, как боровая сосенка, в стане тонка и увертлива. Все разглядел Гюрята и, словно пес под крыльцом, заскулило, заныло ретивое.

Уже лет десять как Гюрята вдов, уже давно опостылели ему наложницы, захваченные в давних походах румейки и хазарянки, и без сожаления отослал он их от себя подальше, ключницами в дальние терема. Но глядя на младую кровь, надумал посадник снова жениться.

Завтра же отправит он Радима с Олисеем в полюдье, на дальние погосты, а сам зажирует в тереме с молодухой. От этой мысли повеселел Гюрята и, не медля ни минуты, кликнул мамку Бабурачу, старую болгарыню, что служила еще его отцу.

Дородная Бабурача вплыла в горницу покачиваясь, как смоленая ладья под парусами. Для начала одарил он мамку подарком – хазарским платком с жемчужными низками, а потом спросил о Пребране: готова ли девка замуж? Бабурача в три ока следила за женской чадью, как воевода в юбке, и все бабьи тайны узнавала первой.

Смекнула Бабурача, к чему идет дело. Вынула из-за пояса веретено, из кармана – заячью кудельку и, наколов острием палец, окровавила хлопок пуха и подмигнула.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Кикар – около 21,5 кг. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Франции.

3

Индия.

4

Акумы, гои – так на раввинском языке обозначается каждый нееврей.

5

Сефира – книга (др. – евр.).

6

Авадот зора – религии, приравненные иудаизмом к язычеству.

7

Гридни – младшие рядовые дружинники.

8

Кумирни – языческие храмы.