# Варианты виртуальной реальности

Влад Менбек

…Павел помнил себя с трёх лет, когда по уши влюбился в свою ровесницу Олечку – светленькое, как солнышко, чистенькое существо. Теплым утром, встречаясь с ней на общем дворе, он млел, замирая от восторга. Молча возьмутся за руки и идут гулять, не видя дороги. Поэтому часто попадали в не просыхавшие все лето лужи с осклизлой грязью по краям и падали. Вымазавшись как чертенята, с ревом и слезами брели домой, к мамам. Сияющую ауру их чистых отношений не могла выпачкать никакая грязь…

…Он уже точно знал, что активно собирает и анализирует информацию об окружающем мире, и не только из книг, но и из жизни. Еще он заметил за собой, что научился переключать внутри себя энергетический поток сексуальных желаний и половых влечений на работу мозга и деятельность организма. Как это у него получалось, Павел не знал, но разобраться в этом хотел…

…Начал систематизировать накопленную информацию. Дедовщина его не коснулась, хотя другим доставалось от «старослужащих». Его не обходили, а обтекали. Он практически не умел волноваться или бояться, и это чувствовали все, кто с ним общался. А такое свойство натуры выглядело, как всеподавляющая уверенность в себе…

Павел помнил себя с трёх лет, когда по уши влюбился в свою ровесницу Олечку – светленькое, как солнышко, чистенькое существо. Теплым утром, встречаясь с ней на общем дворе, он млел, замирая от восторга. Молча возьмутся за руки и идут гулять, не видя дороги. Поэтому часто попадали в не просыхавшие все лето лужи с осклизлой грязью по краям и падали. Вымазавшись как чертенята, с ревем и слезами брели домой, к мамам. Сияющую ауру их чистых отношений не могла выпачкать никакая грязь.

С тех пор утекло море воды, но видение не тускнело.

Из тысяч жизненных мгновений память выхватывает частые переезды. Отец скитался по новостройкам, таская семью по баракам. Как Павел плакал, расставаясь с Олечкой! И она захлебывалась слезами. Их детские сердца говорили, что это – навсегда. Родители Павла и Олечки не знали, что делать: то ли самим заплакать, то ли смеяться. Горе не имеет возраста, лишь память о печали может быть детской.

Поселившись на окраине рабочего поселка, около речушки с нехорошей темной водой, в которую Павел свалился с крутого берега, нахлебавшись воды до икоты. Его вытащил огромный угрюмый дядька. Долго тряс, держа за ноги, вниз головой. Именно тогда Павел понял, что есть черта, которую нельзя переступать.

Целый вечер отец молча поил дядьку водкой. Обессиленный, лежа в подушках под теплым одеялом, Павел с напряжением наблюдал за ними. Дядька был какой-то непонятный, темный, а отец – светлый. У стола суетилась мать, подкладывая им картошки и огурчиков.

Она была хорошая, добрая, но никакая: ни темная, ни светлая.

В пять-шесть лет Павел возмужал до того, что убегал с соседскими мальчишками на другой конец поселка, к заманчивой котельной, где они соревновались в подкидывании камней в небо. Однажды Павел бросил вверх сизый кусок стеклоподобного шлака, а он упал ему на голову. Сначала был только удар, затем накатила адская боль.

Пока какие-то люди бегом несли его в больницу, где тети в страшных белых халатах выстригали волосы на голове, что-то резали с хрустом и зашивали с отвратительным треском, он орал на полную мощность. По окончании операции устал и охрип, обвиснув на руках перепуганной матери.

Происшествий было множество, и почти все они несли боль и опасность. То шлепнется на руку капля кипящего битума, когда он, разинув рот, смотрел, как ругачие дядьки смолят лодку. То у автокрана лопнет трос, со свистом стегнув кирпичную стенку над головой, прорубая глубокую борозду. То соседская собака, без лая и рычания, злобно обнажив верхние клыки, вцепится в ногу.

Очевидно, поэтому к нему пришло острое ощущение опасности. Павел стал чувствовать, что таится за спиной, за углом, за поворотом. И когда мать отвела его в первый класс, он уже знал, что для него плохо, а что – нет. И окружающие люди несли в себе тайну. Все, кроме матери. Люди были очень разные: от очень злых до хороших. А Павел мог быть разным: он причислял себя и к злым, и к хорошим.

С каких-то пор, незаметно, отношение окружающих к нему перестало вызывать у Павла эмоции. Будто со стороны он наблюдал за людьми, за их контактами друг с другом, пытаясь в уме упростить их отношения, для того чтобы все понять. Но не мог этого сделать, и его это немного раздражало. Переплетение контактов было так сложно и запутанно, что постоянно преподносило сюрпризы. Он не мог понять, что они все хотят.

Школьная учеба и чтение «ненужных», по мнению педагогов, книг, не вытолкнуло Павла из людской среды, но и не втянуло в нее. Он не был нелюдимым, он был замкнутым. Окружающие говорили: себе на уме. На этот счет у Павла было собственное мнение.

С жадностью фанатика Павел изучал окружающий мир, читая книги. Он замечал, как по телевизору какой-нибудь умный дядька простыми словами объяснял сложные вещи или как кто-то бурчал что-то косное, комплексуя и отворачиваясь от камеры. Он видел, как на улице поддавшие мужики, проявляя животный кобелизм, цепляются за слова друг друга, доводя разговор до драки, как пьяница, налившись водкой, недалеко от магазина укладывается спать под забором. Он слушал, как шелестят листья, перешептываясь о своих тайнах, как упрямые муравьи тащат извивающуюся гусеницу в муравейник, затаив дыхание наблюдал, как желтенькие мухи, стремительно совершившие фигуры высшего пилотажа, внезапно зависают в метре от земли, будто приклеенные к невидимой точке пространства.

Он насыщался всем этим, но не мог понять – для чего?

Про себя думал, что он пока наблюдатель. Почему и как возникла эта уверенность – не понимал. А хотелось понять, очень хотелось. Поэтому в свободные минуты терзал себя беспощадным самокопанием. Хотелось уединиться, но надолго не удавалось. Живя среди людей, быть вне их – невозможно. Из-за этого приходилось участвовать в отвратительных сценах.

До двенадцати лет его взаимоотношения со сверстниками были естественные, пока он не углубился в книжный мир. Прочитанные взахлеб «Три мушкетера» и «Капитан Фракас» возбудили четкую позицию джентльмена. Проявляя благородство, неожиданно для себя он стал проигрывать соученикам в неизбежных стычках. Правило: слабого и лежачего не бьют – стоило ему многого.

Нередко домой из школы он шел с соседкой Юлей, взбалмошной девчонкой из параллельного класса. Павел отлично видел, что для нее он почти никто: спутник по дороге домой, и только. Но она ему нравилась каким-то образом. Непонятно, как, но он ощущал их совместимость в далеком будущем.

Однажды на улице их встретили парни из соседнего квартала, им было уже лет по четырнадцать-пятнадцать. Они просто оттолкнули Павла, подставив ножку. Упав и больно ударившись об асфальт, Павел скривился. Парни стали приставать к Юле, с противными смешками стали дергать ее за юбку, за кофту. Она растерянно хихикала, отбиваясь портфелем. У Павла потемнело в глазах от бешенства, что происходило нечасто. Он вскочил на ноги и бросился на обидчиков. Его примитивно сбили с ног и стали с остервенением пинать, нарушая все законы. Юля наблюдала, нервно всхлипывая. Потом парни ушли вместе с Юлей. Павел едва доплелся до дому.

Неожиданно мать закатила истерику, ругая его за порванную рубашку, за синяки, за ссадины.

– Все дети как дети, а ты идиот какой-то! – кричала она, не замечая как с днища дуршлага с вермишелью капали белые капли на ее передник, на тапочки, на чистый пол.

Павел попытался все объяснить распухшими губами, но она его не слушала. Он понял – бесполезно. Вечером отец выслушал мать, посмотрел прищурившись на окна, помолчал и, покачав головой, ушел в спальню. Чуть позже прибежала Юлина мать и обвинила Павла в том, что он устроил драку на глазах у ее нежного ребенка, избив друзей дочери. Павел был ошарашен неправдой. Он даже не сумел обидеться, и поэтому почти не замечал, как мать снова принялась его ругать за Юлиных друзей.

И лишь через несколько дней он сделал три вывода, когда увидел, что домой Юлю стал провожать один из трёх парней, бивших его. Во-первых, чтобы не упасть духом, нужно найти способ для самоутверждения. Во-вторых, открытость, честность и благородство верны. Трусливая мерзость действует исподтишка, поэтому она презираема и отвратительна, – добро не прячется, именно в этом его сила. В третьих, для того, чтобы следовать двум первым выводам, необходимо научиться быть лучше многих и уметь больше, чем умеет обычный человек.

Вот это решение привело его в спорт, в секцию бокса. Одновременно он стал с жадностью читать книги по психологии, затем по астрономии, по физике элементарных частиц. И опять не мог объяснить: для чего это все было ему нужно?

В то же время Павел внезапно осознал, что мир полон запахов, и каждый человек пахнет по-своему. Что прикосновение к руке другого как-то подтверждает то, что определил глазами: хороший перед ним человек или плохой. Что вкус еды не всегда соответствует ее качеству. Что течение времени неудержимо – упущенного не вернешь. Что ловкость и координация движений тела вырабатываются долгими тренировками. Что он всего лишь ничего не знающий и ничего не умеющий подросток. Для него наступила эпоха открытий.

На тренировки он ходил тайком от родителей. Была небольшая взбучка от матери, когда дома появились железяки со свалки, заменившие ему гантели и гири. Мать даже хотела их выбросить, но отец не позволил.

В секции его били и он бил. Но все происходило по-деловому, как в школе на уроке, – с разбором каждой ошибки, каждого удара, каждого шага по рингу. Он научился хладнокровно нырять под кулак, уклоняться от удара, уходить. Он научился необходимому отступлению, которое было не глупой трусостью, а разумностью. Научился стремительно лавировать, неожиданно атаковать. Стал терпеливым и решительным, приобретая гибкость мышления в действии.

Через три года произошло разоблачение, когда в газете появилась его фотография как занявшего первое место в своем весе на областных соревнованиях по боксу среди юниоров и завоевавшего первый юношеский разряд.

Мать разрыдалась, непонятно почему. А может быть вспомнила, как ругала за синяки, полученные на тренировках, за рассеченные брови, которые говорили ей, что сын становится на скользкую дорожку в плохой компании, где драка – закон. Отец подошел, молча посмотрел, вздохнул и крепко, по-мужски пожал руку.

В школе неожиданно его сделали героем. Все как-то сразу изменили к нему отношение. Но Павлу это не понравилось. Он остался прежним.

И еще в памяти отпечаталась Юля, уже сформировавшаяся в девушку, когда она прицепилась к нему по пути домой. Павел молчал, Юля без умолку болтала о какой-то чепухе. На полпути встретился Юлин ухажер, старый знакомый Павла. Он стоял на другой стороне улице с крепким рыжим парнем и делал вид, что не замечает парочку. Павел оценивающе, как на ринге, посмотрел на рыжего и сразу определил, что с ним не стоит даже связываться. Своего обидчика он даже не принял в расчет, они оба были никакие. Зла не было, обиды тоже.

Рыжий моментально отвел в сторону глаза и, задрав голову, стал рассматривать кувыркающихся в прозрачном голубом небе голубей. Юлин ухажер зло сплюнул, развернулся и быстро пошел прочь. Рыжий бросился за другом. А Юля что-то щебетала о смешных приключениях, происходивших с подругами, будто ничего не заметив. Павел довел ее до дверей и сказал без выражения:

– Мне это не интересно, Юля.

От удивления она приоткрыла пухлый рот, растерянно взмахивая длинными ресницами, как бабочка крыльями.

Павел отвернулся и ушел.

«Все-таки я не робот, – зло думал он, вышагивая по тротуару, – она же мне нравится! Почему я не как все, почему иной?! Очевидно, мать недалека от истины: я – идиот! Что же мне нужно? Как мне понять себя?!»

В этот момент с неба донеслось урчание: вдали, над пустырем, набирал высоту оранжевый спортивный самолет. Забравшись под пушистые облака, он стал кувыркаться: пилот отрабатывал пилотаж.

«Вот что мне надо!» – сверкнула у Павла мысль. Самолет сейчас ему виделся светлым, а Юля – серой.

Начальника аэроклуба Павел взял в осаду. Полгода подметал дорожки на территории диспетчерской, собирал в кучи мусор для сожжения, выкрасил занозистые доски забора охряной краской. Уступая сумасшедшему прессингу, ему разрешили ухаживать за самолетами.

Чуть не языком он вылизывал фюзеляж и плоскости, выдувал пыль из пазов, смывал водкой ленты копоти от выхлопных труб двигателя. Водку покупал на деньги, сэкономленные в школьном буфете, и на те, что родители давали на кино. Самолеты излучали удивительные запахи бензина, краски и огромного неба.

– Тебе только пятнадцать, – астматически сипел огромный Валерий Иванович, восседая за столом, положив левую руку на гигантский живот, под сердце, – а в самолет садятся с шестнадцати.

– Но теорией я могу заниматься и раньше, – напирал Павел.

Валерий Иванович шумно вздыхал, крутил головой на круглых плечах, шеи у него не было, хмыкал, думал.

– Ну ладно, вольным слушателем. Если сдашь теорию и тренажер к шестнадцати, то зачислим. Лады?

– Согласен, – Павел кивнул и повернулся к двери.

– Паш! – неуверенно остановил его начальник аэроклуба, – ты хоть смеяться можешь?

Павел подумал и спросил:

– А зачем?

Он не понимал смысла вопроса.

Валерий Иванович внимательно осмотрел его, выпячивая от раздумий нижнюю челюсть, кашлянул и махнул рукой, прогоняя из кабинета.

Теорию Павел сдал на отлично, тренажер прошел, как детскую забаву, а медицина чуть не зарубила. Психолог полдня гонял по тестам претендента в курсанты, периодически подсовывая карточки с «кляксами» Роршаха и требуя объяснений от Павла: что он на них видит? Кроме того, каждую минуту он задавал дурацкие вопросы или декламировал неоконченные предложения, с сомнением посматривая на испытуемого, когда тот, почти без паузы, завершал предложения, но, очевидно, не так, как записано в психологических кондуитах.

– У нее были усталые глаза… – начинал психолог.

– Повернутые внутрь, – тут же заканчивал Павел.

– Что вы видите в этой кляксе, как вы изволите ее называть? – приставал врач.

– Последствия совокупления мужских и женских хромосом.

– Что?!.

– Только что родившийся мышонок, – пояснял Павел.

– Ага….Понятно, – рассеянно говорил психотерапевт. Но было заметно, что ему ничего не понятно.

– Слон имеет ноги в виде колонн, хобот гибкий, как змея, и…

– Поделившись впечатлениями от ощупывания слона, пятеро слепых пошли в сторону пропасти.

– Значит, так, – кивал головой экзекутор, – разбились…

Пустая болтовня надоела Павлу. Но все-таки они добрались до окончания пытки для обоих. В заключении эксперт написал: «Неадекватные реакции в необычных ситуациях. Допуск к самолетам на усмотрение руководства».

Валерий Иванович долго вчитывался в эту фразу, будто смакуя ее, неоднократно тянулся к телефону, но так и не позвонил. Решившись, протяжно вздохнул и с неприязнью сказал:

– Бюрократы! Крючкотворы!.. Ладно. Я тебя знаю восемь месяцев, а этот, – он ткнул большим пальцем за спину, – три часа. Специалисты, мать их за ногу. Пиши заявление.

Павел кивнул и пошел к секретарше за листом бумаги.

– Хоть бы улыбнулся, – с надеждой попросил Валерий Иванович.

– Не вижу смысла, – честно признался Павел.

– Вот-вот… Не видишь. Иди, пиши.

Рулежку по полосе, взлет-посадку и самолет в воздухе Павел освоил моментально. Инструктор не хотел верить, и поэтому тряс головой, шевеля мысли. Тренируясь с инструктором, Павел с первого раза посадил ЯК без «козла», как припечатал. Однако на самостоятельный полет дали разрешение не раньше, чем всем.

За полгода он отточил пилотаж до уровня лучших мастеров. Самые сложные комплексы из связки фигур исполнял без малейших огрехов. Курсанты и инструктора шушукались за его спиной, Павел это видел и знал, о чем говорят. Они не верили в такое умение и с нетерпением ждали ЧП. И дождались.

Павлу нравилось пикирование и тот участок петли Нестерова, где возникала невесомость. Это состояние хотелось продлить до бесконечности. В этом было что-то чарующее, засасывающее.

Исполняя однажды программный комплекс фигур, из горки Павел свалил машину через левое крыло в пике, для входа в полупетлю Нестерова. И тут он вдруг остро ощутил, что все эти кувырки и перевороты в воздухе ему знакомы с незапамятных времен. Казалось, что сейчас, вот сейчас вспомнится что-то важное. Павел отпустил ручку управления и не прибавил оборотов двигателю, пытаясь прорваться в чужую память. Потеряв управление, ЯК вошел в штопор и провалился за несколько секунд с полутора километров до ста метров. Резким маневром рулей и элеронов с форсажем двигателя, Павел вырвал машину из вращения и, почти цепляясь брюхом за траву, разогнал до свободного полета, прекратив парашютирование.

Представив, что его ждет на земле, он дал себе слово – больше не отвлекаться.

– Пашка!.. идиот!!! – ревел, дрыгая сизыми щеками, Валерий Иванович. – В гроб вгонишь! Я весь корвалол выпил!..

Курсанты и инструктора стояли поодаль, наблюдая.

– ЯК легко выходит из штопора, – попытался успокоить начальника нарушитель.

– Я те дам легко!.. Это он легко, а я до сих пор в штопоре! Ты мне брось показывать эту неадекватную реакцию! Ишь, любитель острых ощущений… Вот попру из клуба, не зарадуешься… – сбрасывал стресс Валерий Иванович.

«Сейчас закипит, – подумал Павел. И тут же без перехода сделал вывод: – Нет, это у меня не память прошлого. Это не эффект реинкарнации. Раньше же самолетов не было, летали на метле, да в какой-то кухонной посуде. Откуда взяться ощущениям? Здесь что-то другое. Мне это только кажется, что что-то было в прошлом. Какие-то фактики из мира галактики: прибаутки-шуточки».

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru