# Имя игры – смерть

Дэн. Дж. Марлоу

Классический детектив в стиле американского нуара, основными персонажами которых являются представители преступного мира – грабители банков, медвежатники, профессиональные убийцы. Главный герой повести «Имя игры – смерть» – прирождённый преступник, но на этот путь его толкнуло обострённое чувство справедливости которое очень скоро вступило в конфликт с миром продажного закона и коррумпированной полиции.

## Глава 1

Я видел о заднего сиденья «олдсмобиля», как рука водителя в белых перчатках повернули руль и машина выехала с Ван-Бюрен на Центральную авеню. Отражающиеся в окнах банка яркие лучи осеннего солнца слепили. Здание банка казалось таким же неприступным, как отвесные утесы в пустынных каньонах.

Банни сидел рядом и равнодушно жевал резинку. Кисти его огромных рук лежали на коленях. Лицо водителя было бледным, но он четко, без колебаний подъехал к банку.

Все молчали. Я открыл дверцу и вышел на тротуар. Банни последовал за мной. Его темные зеркальные очки и яркие соломенные волосы сверкали на солнце. Под двухнедельной бородкой был почти незаметен широкий белый шрам, пересекающий горло. Огромные часы над входом в банк показывали без пяти три. Столбик ртути на термометре достиг тридцати двух градусов. На противоположной стороне улицы стоял мужчина в рубашке с короткими рукавами и лениво ковырял в зубах.

Мы вошли в банк через огромные стеклянные двери. Мой рост около шести футов, но Банни выше меня на добрых шесть дюймов. Левой рукой он держал скатанный парусиновый мешок. После уличной жарищи и духоты в фойе банка почудилось, что обдало могильным холодом и потное тело вот-вот обледенеет. Банни опередил меня и пошел налево. Я свернул направо. В зале стояли два вооруженных охранника.

Я подошел к охраннику, который объяснял пожилому мужчине, как правильно заполнить бланк, остановился и посмотрел на Банни.

Когда его рука резко опустилась вниз, я ударил по красной морщинистой шее охранника рукояткой «смит-вессона». Охранник молча опустился на пол. Сзади донесся слабый стон второго охранника, не нарушивший тишину огромного зала.

Я сунул за пояс крупнокалиберный «смит-вессон» и достал из-под мышки десятизарядный кольт 22-го калибра. Оглянулся вокруг. Если бы нам не удалось сразу избавляться от двух охранников в центральном зале банка, все сорвалось бы. У окон кассиров стояло десятка два клиентов. Я трижды выстрелил из кольта в стеклянные перегородки, но так, чтобы пули прошли над головами кассиров. Грохот выстрелов и звон разбитых стекол произвели должное впечатление. Все замерли.

– Слушайте меня внимательно, – произнес я громко и отчетливо. – Всем стоять и не двигаться. Обещаю, что тогда никто не пострадает.

Банни перепрыгнул через низкую калитку, ведущую в служебное помещение. Я сунул кольт в карман и достал крупнокалиберный «смит-вессон». Если бы кто-нибудь попытался застать нас врасплох, тяжелые пули «смит-вессона», сэкономленные мной, оказались бы очень кстати.

Две полные женщины прижались друг к другу, держа в руках пустые сетки для денег и закрывая Банни вход в коридор, ведущий к банковскому сейфу с массивной полуоткрытой дверью.

Банни взмахнул револьвером, показывая, чтобы они отошли в сторону. Но женщины замерли, оцепенело глядя на него выпученными глазами. Он ударил одну из них – ту, что была ближе, – дулом револьвера по щеке. Она пошатнулась и сползла на пол, жалобно застонав. Кто-то изнутри сейфа открыл дверь пошире. Банни быстро вошел туда и жестом показал, чтобы все отошли к задней стенке. Затем он принялся выдергивать ящики с наличными. Пачки сотенных и двадцатидолларовых банкнотов он бросал в мешок, все остальное швырял на пол.

В зале слышались только рыдания женщины, лежащей на полу, и ритмичный стук отбрасываемых Банни ящиков с деньгами. Краем глаза я уловил какое-то движение. Я повернулся – все замерло, однако я успел заметить край серого мундира охранника. Почти не целясь, я выстрелил ему в грудь. Охранник рухнул на пол балкона. Банни даже не повернулся.

По моим расчетам, прошло две минуты с того момента, как мы вошли в зал банка. Может быть две с половиной. Во всех полицейских участках Феникса заливаются сейчас клаксоны тревоги, но через шестьдесят секунд нас уже здесь не будет. Я повернулся, окидывая взглядом балкон и главный зал. Все в порядке. Ни единого движения.

Банни выбежал из двери банковского сейфа, прижимая туго набитый мешок к широченной груди. Он подскочил к ограде, отделяющей служебное помещение банка от зала, и, легко перемахнув через нее, приземлился на носки подобно гимнасту. Я еще раз быстро обвел зал взглядом и бросился за ним. Банни уже протянул руку к стеклянной двери, ведущей на улицу, когда сзади прогремел выстрел и верхняя половина двери высыпалась на тротуар. В прохладное помещение банка хлынула снаружи волна горячего влажного воздуха.

Банни машинально нагнулся, когда ему на плечи посыпались осколки стекла, но тотчас выпрямился и бросился к машине, Выбежав на тротуар, я повернулся и двумя выстрелами снес оставшееся стекло огромной двери. Если кому-нибудь придет в голову преследовать нас, он должен будет броситься в ливень осколков.

Повернувшись к машине, я заметил, что мужчина в рубашке с короткими рукавами, стоявший напротив, исчез в дверях магазинчика на другой стороне улицы. Уже подбежав к автомобилю, я увидел, что наш водитель нарушил все указания, которые мы так долго вдалбливали ему в башку. В смятении я чуть не заорал, когда увидел, что он вместо того, чтобы сидеть за рулем, не привлекая внимания к автомобилю, выскочил на мостовую, обежал машину и раскрыл дверцы с нашей стороны, Подумать только, мы объехали полстраны в поисках надежного водителя, нашли его в Сент-Луисе, и вот в решающую минуту он показал себя таким услужливым идиотом! По его бледному, как мел, лицу текли струйки пота.

Банни прыгнул на переднее сиденье «олдсмобиля». Водитель взглянул на меня и бросился обратно на свое место за рулем. И в это мгновение с другой стороны улицы грохнул выстрел охотничьей винтовки. Наш водитель вскрикнул, сделал дару шагов в сторону и упал на мостовую перед автомобилем, вытянув ноги и руки в белых перчатках на тротуар. Пуля снесла левую половину его лица.

Банни быстро перелез на водительское сиденье. Я уже наклонился, чтобы нырнуть в машину, когда услышал, что Банни слишком резко нажал на газ и двигатель заглох. Я выпрямился и повернулся в сторону банка, не забывая об охотнике с противоположной стороны улицы. К западу от Миссисипи каждый мужчина считает себя отличным стрелком и ему не дает покоя слава Уатта Эрпа. Я слышал, как жужжал стартер. Наконец, мотор взвыл, и я перевел дыхание, но в это мгновение из дверей банка выбежал жирный охранник, держа револьвер в вытянутой руке. Не останавливаясь и не целясь, он выстрелил в меня.

Я готов поклясться, что в момент выстрела он все еще бежал и его ноги едва касались земли. Шансы на то, что он попадет в цель, были ничтожны – один из шестидесяти тысяч, – но он прострелил мне левое плечо, Удар пули отбросил меня на машину, Я оперся на крышу, прицелился и всадил ему две пули – одну и другую – в пряжку его форменного ремня.

Затем я рухнул на заднее сиденье, и Банни рванул тяжелую машину вперед. Она дважды подпрыгнула – передними и задними колесами, – когда мы переехали через мертвое тело нашего бывшего водителя. Я посмотрел на мужчину в рубашке с короткими рукавами, который, проклиная все на свете, дергал рукоятку затвора, упершегося в заклинивший патрон, Я поднял «смит-вессон» и прицелился, но опустил ствол. У меня слишком мало патронов, чтобы развлекаться.

– Платки! – крикнул я Банни, когда с Центральной авеню мы свернули на красный свет на авеню Рузвельта. – Сними очки, – уже спокойнее продолжал я. – Сбавь скорость. Двигайся вместе с транспортным потоком. – Банни, не оглядываясь, бросил через плечо два носовых платка, закрывавших нижнюю часть его лица; потом схватил синий берет, лежавший рядом, и натянул его на свои соломенные волосы. Без темных очков и в берете он выглядел другим человеком.

Я скомкал его платки, добавил к ним свой и попытался закрыть сквозную рану, из которой так и хлестала кровь, Все эти басни относительно того, что, когда пуля попадает в тебя, испытываешь шок, а боль наступает позже, – чепуха. У меня было такое чувство, что в плечо всадили раскаленный напильник.

Я перезарядил револьвер, пытаясь не обращать внимания на кровь, стекающую по руке. Не хотелось только, чтобы кровь капала на брюки. Одновременно я следил за светофорами. Наш бывший водитель рассчитал путь от банка до Уайвайпай Террэс с точностью до секунд, но, к сожалению, нам пришлось оставить водителя у входа в банк. Мне отчаянно хотелось поскорей оказаться к югу от Ван-Бюрен-авеню. Казалось, я подталкиваю автомобиль силой воли.

Полицейские наверняка думают, что мы бросимся на главное шоссе. Если кто-нибудь увидит, что мы свернули на Рузвельт-авеню, то решит, что мы пытаемся улизнуть через Тусон и Ногалес на восток. Если на север – то через Прескотт и Викенбург. Можно даже предположить, что мы кинемся к Юме и побережью. Все шоссе, ведущие из города, будут блокированы. Но мы не собирались выезжать из города. Пока еще не собирались.

Пока я пытался остановить кровотечение платками, мы пересекли Седьмую улицу и Двенадцатую, где я перезарядил револьвер. Первый раз красный свет остановил нас на Шестнадцатой улице. Мы сидели, нетерпеливо ожидая зеленого света, зажатые со всех сторон автомобилями, но полицейских сирен все еще не было слышно.

Зажегся зеленый, мы снова пересекли Двенадцатую улицу и повернулся на Ван-Бюрен-авеню. Сделав еще один поворот, мы опять оказались в городе, развернулись, свернули налево, потом направо. На Уайвайпай Террэс, поблескивая на солнце, стоял черный «форд». Я поставил его под эвкалиптом рядом с китайским магазином. Банни остановился позади «форда». Банк был сейчас меньше чем в двух милях от нас.

– Поищи в чемодане что-нибудь… руку перевязать, – сказал я Банни. Он вылез из «олдсмобиля», пошел к «форду», через минуту вернулся, держа в руках мой летний костюм и белую рубашку.

– Разорви ее на полосы и перевяжи рану. – Я протянул руку. – Потуже.

Он взялся за раненую руку. От жары, пыли и слабости меня начало тошнить. Я справился с приступом тошноты и накинул на плечи пиджак, чтобы скрыть повязку.

Банни пошел обратно к «форду». Я последовал за ним, сперва оглядев пустую улицу. Мешок он держал обеими руками, и я впервые подумал о том, сколько же нам досталось. Мешок весом в пятьдесят фунтов, в котором не меньше трети сотенными купюрами и остальное – банкноты по двадцать долларов, Всего может быть четверть миллиона.

Если только удастся уйти.

«Олдсмобиль» мы оставим здесь. Банки включил двигатель «форда», развернулся и медленно поехал на юг. Названия улиц в этом районе были индейскими – Папаго, Пима, Кокопа, Мохаве, Апачи – однако жили здесь мексиканцы. Деревья, закрывавшие тротуары тенью, были пышными, ветвистыми. Дома тесно прижимались друг к другу – маленькие, выгоревшие от солнца, похожие на сараи. Дворы, выходящие на улицу, заросли пожухлыми сорняками.

Банни повернул «форд» на улицу Дюранго и остановился на противоположной от темно-синего «доджа» стороне улицы.

Он затянул ручной тормоз, и я наконец с облегчением вздохнул.

– А теперь слушай, – сказал я. – Наши планы меняются, Банни. Мне придется остаться в городе. Я не могу двигаться. Так что мы не поедем в охотничий домик в каньоне. – Теперь, когда парень погиб, а мне пуля продырявила плечо, нужно было импровизировать. Я сунул руку в мешок, лежащий на полу у моих ног, и покопался среди пачек денег. Первые три пачки оказались стодолларовыми банкнотами – пятнадцать тысяч, небрежно зажатых в ладони. Я бросил две пачки обратно в мешок, нашел две пачки двадцаток и сунул все три пачки в боковой карман пиджака. – Здесь мы расстанемся, дружище, – продолжал я. – Ты поедешь в «додже». Найди дешевый мотель и не забудь смыть желтую краску со своей шевелюры. Послезавтра отправляйся на запад. Избегай шоссе 80 и 66. Поезжай по 70-му, через Росуэлл, Плейнвью и так далее. Возьми с собой мешок. Найди небольшой город на побережье Флориды. Когда устроишься там, посылай мне по тысяче долларов сотенными бумажками, потрепанными. На имя, – я постарался вспомнить одно из моих имен, еще неизвестных полиции, – Эрла Дрейка, до востребования, почтовое отделение, Феникс, Аризона. Записал? Ну хорошо, отправляйся. Как только у меня заживет рана – сразу приеду.

Банни вышел из «форда», обошел вокруг и открыл дверцу с моей стороны. Его крупное, будто высеченное из гранита лицо было мрачным. Мы крепко пожали друг другу руки, и он достал из машины мешок с деньгами. Затем он пересек сонную улицу, поднимая облака пыли, двухдюймовым слоем покрывавшей асфальт, Открыл багажник «доджа», бросил туда мешок и хлопнул крышкой, Оглянулся, помахал рукой, сел в машину и уехал.

Не успел он повернуть за угол, как я вспомнил, что чемодан со всей моей одеждой остался в «додже». Я протянул руку к сигналу, но передумал и откинулся на спинку сиденья. Мне предстояло решить более серьезные проблемы.

Некоторое время я сидел за рулем неподвижно. Напряжение всех сил, потребовавшееся для решительных действий при ограблении банка, давало реакцию. Мое сознание энергично работало, но я не мог шевельнуть пальцами.

То, что Банни увез мешок с награбленными деньгами, не входило в наши планы, но сейчас это был оптимальный вариант. Мне придется немало потрудиться, чтобы выбраться из положения, в которое поставил меня банковский охранник своим идиотским выстрелом, а в нашей игре первым и главным правилом было: при аресте похищенные деньги не должны быть найдены у тебя. Если полицейским придется уговаривать преступника, чтобы он вернул награбленные деньги, приговор от двадцати лет до пожизненного автоматически превращался и отсидку от семи до десяти лет, причем с шансами условного освобождения через два-три года. Правда, перестрелка с охранниками сделала эту проблему чисто академической. Если хотя бы один из них отбросил ноги…

Итак, нам удалось уехать с похищенными деньгами. Но вот рана в плече и этот наш глупый парень… Если бы он остался сидеть в машине за рулем, а не начал бегать вокруг нее, все пошло бы по заранее разработанному плану. Мечты, мечты.

Я собрался с силами и пришел в себя. Предстоит сделать так много. Первое – найти врача. Это будет нелегкой проблемой, но я решу ее, когда увижу врача. Я сел поудобнее за руль «форда» и включил двигатель.

И тут же встретился с первым препятствием. Банни обладает нечеловеческой силой, и он затянул ручной тормоз так туго, что я не мог освободить его ослабевшей раненой рукой. Я ругался последними словами, по лбу струился соленый пот, кровь снова засочилась из-под грубой повязки. Наконец мне удалось снять машину с ручного тормоза.

Когда я свернул за угол, солнце ослепило меня. Медленно поехал по улице, глядя на вывески. Торговля недвижимым имуществом. Фирма сантехники. «Сантьяго Е. Санфилиппо, доктор медицины», То, что мне нужно. Я медленно проехал мимо. Гараж, примыкающий к дому, был пуст, и я загнал туда свою машину.

Перекинув пиджак через плечо, я пошел по дорожке, которая вела к дому. Через стеклянную дверь я увидел приемную, мне пришлось постучать дважды, прежде чем мужчина в белых брюках и белой куртке открыл дверь. Из кармана у него торчал стетоскоп.

Доктор Санфилиппо оказался очень молодым человеком, высоким и худым. У него было смуглое, кофейного оттенка лицо, по выражению которого я понял, что он вряд ли мечтал увидеть такого клиента.

– Ну? – спросил он, помолчав вместе со мной полминуты.

Я прислушался, Ни в приемной, ни в операционной комнате никого не было.

– Это ваша машина, – сказал он и посмотрел через мое плечо. – Немедленно уберите ее из моего гаража!

– Я – пациент, доктор, – напомнил ему я.

– Тогда войдите через вход для пациентов, – огрызнулся он. – Но сначала уберите автомобиль.

– Давайте спокойно обсудим эту проблему, – предложил я. Дуло «смит-вессона» уперлось ему в живот.

У него выкатились глаза, он попятился назад, пока не прижался спиной к стене, Я вошел в приемную и закрыл за собой дверь.

– Здесь еще есть кто-нибудь, доктор?

– Нет, я один, – промолвил он, – У меня нет наркотиков в операционной, – добавил.

– Входите, доктор, – пригласил я и дулом револьвера направил его в операционную. Она была чистой, с белыми стенами и умывальником в углу. В приемной был телефон, но в операционной телефона не было.

В операционную вела только одна дверь, и я стоял между ней и врачом. Рядом на стене висел диплом медицинского колледжа в рамке, Я приблизился и внимательно прочел. Диплом производил впечатление подлинного, поэтому я опустился на белый табурет рядом с операционным столом, Мне не очень хотелось, чтобы самозваный шарлатан принялся кромсать мою раненую руку.

Доктор Санфилиппо подозрительно смотрел на меня. Я сбросил пиджак, и его усы дрогнули при виде рваной раны, перевязанной окровавленной тряпкой.

– Мадре де Дьос! – воскликнул он. Его черные глаза повернулись в сторону старого радиоприемника в шкафу.

– Вы ведь знаете, что мне придется сообщить о ране, нанесенной огнестрельным оружием, в полицию, – произнес он хриплым голосом.

– Разумеется, – успокоил я его. – И ведь вы врач. Сначала сделайте перевязку. – Я протянул руку.

Он не двинулся с места. Тонкие черты его лица заострились.

– Охранник… – начал он и замолчал. По его лицу стекал пот.

– Перевяжите руку, доктор, – напомнил я ему. Значит, один из охранников умер. Еще не зная этого, доктор Сантьяго Е. Санфилиппо пересек невидимую черту, отделяющую его от смерти.

Наконец он взялся за дело. Тщательно вымыв руки, вытерев их чистым полотенцем, он развязал повязку.

– Эта рана от пули большого калибра, – констатировал он профессиональным тоном.

– Верно, большого, – согласился я.

– Половина ампулы обезболивающего… – Он повернулся к настенному шкафчику.

– Без обезболивающего, – прервал я его.

Доктор пожал плечами. По-видимому, он решил, что это мое дело и чистка раны без наркоза только ослабит меня. Чувствовалось, что к нему возвращается уверенность. Конечно, он, врач, неизмеримо умнее и выше этого потного бандита с пистолетом в руке и огромной рваной раной в плече, осмелившегося угрожать ему, доктору Санфилиппо, в его собственном кабинете. Сейчас он уже думает о том, как бы ему захватить меня и передать полиции. Мне стало казаться, что он облегчает мою задачу.

Он разложил на столе поднос со скальпелями и прочими острыми хирургическими инструментами. Я расстелил на коленях полотенце. Врач принялся резать, промывать, дезинфицировать рану и наконец забинтовал ее. Он обращался с раненым плечом грубее, чем этого требовали медицинские правила, очевидно, надеясь, что я потеряю сознание от боли.

– Не двигайтесь, пока я не сделаю висячую повязку, – резко сказал он, закончив операцию.

– Повязки не надо, – сказал я, взял сухой конец полотенца и вытер потное лицо. Затем я сунул руку в грудной карман пиджака, лежащего на столе, и достал пачку стодолларовых банкнотов, Разорвав обертку, я отсчитал пятнадцать сотенных бумажек. – Отличная работа, доктор, – похвалил я его.

Выражение его лица сразу изменилось. Он нервно облизнул губы, не спуская глаз с пачки денег, и робко протянул к ним руку. Затем пересчитал их и сунул в бумажник, который тут же убрал в карман.

Я встал и отодвинул табурет, на котором сидел, в его сторону.

– Садитесь, доктор. И не двигайтесь.

Я подошел к умывальнику, у которого он мыл руки, посмотрел в маленькое зеркало над ним. В зеркале отражалось загорелое, с жесткими чертами лицо, короткие черные волосы. Я положил револьвер на край умывальника, открыл кран и взял чистое полотенце.

Наклонившись, я видел ноги доктора. Если ему удастся прыгнуть мне на спину быстрее, чем я схвачу револьвер, значит, я здорово недооценил его. Одной рукой я смыл ламповое масло с волос и краску, сделавшую таким загорелым мое лицо. Когда я тщательно вытер полотенцем лицо, голову и шею, перед Санфилиппо предстал человек чуть ли не другой расы.

Доктор был худым, это верно, но отнести его в гараж мне все равно будет не под силу.

– Проводите меня к машине, – сказал я. – Идите впереди меня, и без фокусов. Я собираюсь связать вас и запереть в гараже.

Такая перспектива совсем ему не понравилась, Разные мысли проносились у него в голове, это было видно, и я предсказал момент, когда он поймет, что опасность ему не грозит. Действительно, если бы я собирался убить его, разве я сначала заплатил бы ему за операцию? Нет, конечно. Глупец даже не подумал о том, что если бы я хотел оставить его живым для того, чтобы он тут же бросился рассказывать всем о моем появлении, он не увидел бы меня без маскировочной окраски. Я пошел за ним через операционную и по дороге взял с подноса острый скальпель с костяной рукояткой и стальным шестидюймовым лезвием. Я сунул его за пояс.

По дороге к гаражу я достал малокалиберный кольт и сунул его под мышку, откуда можно было достать его удобнее и быстрее. Подойдя к машине, Санфилиппо обернулся и посмотрел на меня. Я старался не приближаться к нему больше чем на десять футов.

– Мне… плохо… – пробормотал я, покачиваясь. Затем наклонился и рухнул на пол, стараясь не упасть на раненое плечо. Даже сквозь почти закрытые веки я заметил, как странно некрасиво исказилось лицо Санфилиппо, когда он увидел мое падение.

Моя здоровая рука оказалась поблизости от кольта – я был готов прекратить отсчет земных часов и минут доброго доктора, если бы он бросился на меня или попытался выбежать из гаража. Но он повел себя иначе – и я дал ему возможность проявить себя.

Он бросил на меня еще один взгляд, повернулся к «форду», распахнул дверцу и стал шарить по заднему сиденью, потом по переднему, с чувством выругался по-испански и подскочил к багажнику. Я заплатил ему сотенными, поэтому он был уверен, что добыча спрятана где-то в машине.

Он получил отличное образование, этот доктор. С того места, где я лежал, не было видно, каким инструментом он пользовался – были видны лишь его ноги под «фордом», – но он открыл запертый багажник в несколько секунд. Слышались звуки лопающегося металла, когда доктор взламывал замки на ящиках с моими инструментами. Не обнаружив денег и в багажнике, он снова выругался, рысцой обежал машину и нырнул на заднее сиденье; теперь из машины торчали лишь его ноги.

Я осторожно встал и подошел поближе. В руке у Санфилиппо был нож, и он кромсал им подушки сидений, уже успев добраться до пружин. Я достал из-за пояса острый хирургический инструмент. Санфилиппо увлеченно орудовал ножом, матерясь подобно матросу, но вдруг почувствовал, что я стою совсем рядом. Он начал поворачиваться, и я всадил пять дюймов хирургической стали между вторым и третьим ребрами, повернув лезвие так, что оно легко прошло между костями.

Санфилиппо продолжал смотреть на меня через плечо, не веря своим глазам. Я вытащил лезвие и всадил еще раз, затем схватил его за пояс и потащил в сторону от машины. Когда я опустил пояс, доктор стал оседать на бетонный пол гаража, как проколотый воздушный шар, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Его нож остался у него в руке, Хирургический инструмент я не вытащил из тела, но тщательно вытер ручку, чтобы не оставить отпечатков пальцев. После этого я наклонился, выдернул бумажник из кармана его брюк, достал деньги, вытер бумажник и отшвырнул его в угол гаража. Любой следователь сразу придет к выводу: застал вора у себя в кабинете, преследовал его и был убит. К тому же в нем нет пуль, которые можно было бы сравнить с пулями, извлеченными из охранников.

Я сел за руль, подал «форд» назад, выехал на улицу и направился по Девятнадцатой улице и Ван-Бюрен-авеню к большому мотелю «Тропики». Там, не снимая пиджака, накинутого на плечи, я зарегистрировался под именем Эрла Дрейка.

– Решил воспользоваться вашим западным гостеприимством, пока из дирекции фирмы мне не пришлют новый маршрут, – сказал я пожилому портье. – Я остановился в мотеле в Ногалес, и какие-то хулиганы влезли мне в машину прошлой ночью. Украли все, что можно – одежду, образцы продукции нашей фирмы, фотоаппарат. Так что остановлюсь у вас на неделю.

Портье сочувственно кивнул головой и протянул мне сдачу.

– Всего в двух кварталах от нас отличные магазины, сэр. Примите мои сожаления. Надеюсь, у нас вам понравится.

Я взял ключ № 24, который портье вручил мне, и подогнал машину к коттеджу с этим номером. Вошел, запер дверь. Умылся. Осторожно сел в кресло, положил ноги на подставку и закрыл глаза.

Прежде всего нужно как следует отдохнуть. Последняя мысль, промелькнувшая у меня в голове перед тем, как я уснул, была о том, сколько придется заплатить ограбленному нами банку за новые стекла и двери.

* * *

Мне пришлось провести в этом кресле целую неделю, если не считать коротких визитов в ресторан, находившийся совсем рядом, Я не решался лечь в широкую двуспальную кровать, потому что боялся, что при первом же неосторожном движении рана снова откроется.

Я предпочел страдать в кресле.

Проспав почти сутки, я нашел бойкого коридорного, дал ему список одежды, которую нужно купить (рубашки только с длинными рукавами), размеры, снабдил деньгами и отправил в магазин. Он вернулся с охапкой одежды, расцветке которой позавидовала бы райская птица. Я чуть было не отказался от такого многоцветья, по потом решил, что пусть уж люди смотрят не на меня, а на одежду.

Следующий после ограбления день был для газет настоящим праздником: «Два охранника убиты во время дерзкого, среди бела дня, ограбления банка. Убийцы умчались с добычей в 178 тысяч долларов. Один бандит убит во время перестрелки в банке в центре города».

Я посмотрел на цифру 178 тысяч несколько раз и с немалым удовольствием. Даже если директора банка прибавили к этой сумме занятые ими деньги – что бывает довольно часто, – сумма все равно казалась достаточно круглой.

В газетах высказывались предположения, что один из грабителей был ранен. Описания бандитов резко отличались друг от друга. Один очевидец утверждал, что бандитов было пять. Большинство свидетелей говорило, однако, что в ограбления принимали участие двое – огромного роста швед и низенький мексиканец. Мой рост, как я уже говорил, пять футов одиннадцать дюймов, и вешу я сто семьдесят фунтов. Однако я не раз обращал внимание на то, что крупный мужчина не всегда выглядит сам по себе крупным – другие рядом с ним кажутся низкорослыми.

«Во главе расследования встало ФБР!» – гласили подзаголовки. Милое старое ФБР. Я не встречался с ним уже столько времени, Они снимут отпечатки пальцев у мертвого шофера, доберутся до Сент-Луиса, расследуют по дороге все вдоль и поперек. Но это им не поможет. Когда мы увозили парня из Сент-Луиса, он не имел ни малейшего представления, куда его везут, и один из нас – Банни или я – все время был с ним, чтобы он не рассказал кому-нибудь о своих новых партнерах. Впрочем, это не убавит рвения ФБР.

На одной из внутренних полос газеты я нашел короткую статью под заголовком «Местный врач убит ударом ножа». Дальше шло: «Тело Сантьяго Е. Санфилиппо, возраст 31 год…»

Я прочитал статью трижды, прежде чем отложить газету в сторону. Полиция занимается арестом всех известных наркоманов. Итак, мне удалось заткнуть последнюю дыру в нашем первоначальном плане, который поломал наш водитель своей неосторожностью.

Я не боялся, что Банни будет арестован. У него лучшая защитная окраска в мире. Это была одна из причин, по которым я выбрал его в помощники – разумеется, меня привлекло также его хладнокровие и его безграничная уверенность во мне. Я занимался этой профессией уже немало времени. Два человека, достаточно отчаянных, не слишком задумывающихся о возможных последствиях, имеют примерно три шанса из десяти совершить хорошо спланированное крупное ограбление банка. А если один из них умеет стрелять, как я, а второй обладает силой Банни, шансы резко увеличиваются.

* * *

На протяжении первой недели в мотеле «Тропики» я почти все время дрожал от лихорадки. Температура прыгала как сибирский шаман. Разумеется, рука нуждалась в заботе квалифицированного врача, но этого я не мог себе позволить. Я горстями глотал аспирин. Потом рука перестала болеть, но отчаянно чесалась. Через неделю температура стала нормальной, но я настолько ослаб, что ноги подгибались подо мной, как спагетти. Ночами я то и дело просыпался, весь мокрый от пота.

Было очень скучно одному сидеть в этой комнате. Когда я отправляюсь путешествовать, я всегда беру с собой собаку. Я люблю животных и уже давно привык обходиться без людей.

Первые пять дней газетные заголовки сообщали, что меня видели в половине американских городов между Гуантанамо на Кубе и Номе на Аляске. Но постепенно материалы об ограблении с первой страницы переместились на девятую, а потом исчезли с газетных страниц совсем.

Две недели спустя я начал проявлять интерес к ресторанному меню, надоело просто глотать все, что ставили стол. Уже ясно было, что на руке останется основательный шрам, но в остальном все шло хорошо. Пару раз, когда боль становилась особенно свирепой, мне приходила в голову мысль – а не стоит ли съездить в Ногалес, в Мексику, и попытаться найти там врача? Но я решил, что не следует рисковать. Если и за всем миром полиция перестала следить, разыскивая меня, то с мексиканской-то границы они глаз не спускали.

В середине третьей недели я съездил на почту. У меня в кармане была кипа документов, удостоверяющих, я – Эрл Дрейк. В окошечке до востребования меня ждали два конверта. Я предъявил документы и расписался в их получении. Вернувшись в машину, я разрезал – конверты и достал из каждого по тысяче долларов сотенными бумажками. Писем в конвертах не было. Обратный адрес: «Дик Пирс, до востребования, Гудзон, Флорида». Банни отыскал себе надежное убежище.

Через пять дней пришел еще один конверт.

А еще через семь дней вместо конверта мне передали телеграмму. Я быстро отошел от окошечка, вскрыл бланк и прочел: «Крупные неприятности никуда не уезжай ничего не предпринимай жди звонка Дик».

Я посмотрел рассеянным взглядом на плакаты на стене, которые призывали меня вступить в армию. У Банни действительно были крупные неприятности, но неприятности совсем иного рода, чем мне пытались внушить в телеграмме. Когда мы расставались с Банни, то договорились, что телеграммы от меня к нему и от него ко мне будут подписаны «Эйб».

Но даже это было не самое главное. Если бы Банни прожил до ста четырех лет, он все равно не смог бы позвонить мне, как бы важно это ни было. Удар ножа, оставивший широкий белый шрам у него на горле, перерезал ему голосовые связки. Банни стал немым, хотя слышал великолепно.

Кто-то, перехвативший конверт с тысячью долларов, адресованный Эрлу Дрейку, послал телеграмму. Я снова посмотрел на нее. Телеграмма была отправлена из Гудзона, штат Флорида.

Я вернулся в мотель, достал географический атлас и отыскал Гудзон. Это был небольшой город на перекрестке к югу от Перри на шоссе № 19, ведущем к Тампе.

Я собрал вещи, отнес их в машину и рассчитался за три недели своего пребывания в «Тропиках».

Плечо больше не болело. Рука все еще двигалась с трудом, но с этим приходилось мириться. Я решил, что смогу проезжать в день миль триста пятьдесят без чрезмерного напряжения. Через пять дней я приеду в Гудзон.

Я хорошо знал Банни и понимал, что вывести его из игры можно лишь одним способом.

Мне нужно было срочно ехать в Гудзон, штат Флорида.

## Глава 2

Когда я попал в тюрьму – в первый и последний раз, – тюремный психиатр долго мной занимался и наконец был вынужден отступить.

– Для тебя нет никакой морали, – заявил он. – Никакого уважения к власти. Принципы, которыми ты руководствуешься, не являются принципами цивилизованного общества.

Он сделал это заявление после того, как потерпел полную неудачу в своих попытках проникнуть через мой «оборонительный механизм», как он его назвал. Я прочитал его, как книгу, за первые шестьдесят секунд. Психиатра мало интересовало мое психическое состояние; ему хотелось узнать, как я стал таким. Я считал, что это не его дело, и постарался затруднить его попытки как можно больше.

* * *

Разумеется, я мог бы облегчить его задачу. Мог бы, например, рассказать ему про котенка. Мне было тогда одиннадцать или двенадцать лет. Я увидел котенка в витрине магазина, торговавшего домашними животными. Это был голубой персидский котенок, хотя в то время я не смог бы отличить его от бесхвостой пятнистой кошки острова Мэн. Я провел пальцем по стеклу, увидел, как его маленький розовый носик и большие бронзовые глаза следят за мной, и тут же понял, что это мой котенок. Я пошел домой и принялся уговаривать родных. Моя семья была достаточно состоятельной. Не исключаю, что цена, которую запросил за котенка хозяин магазина, смутила родителей, но я так редко о чем-либо просил их. Я был самым молодым в семье, единственным мальчиком среди целого выводка сестер и тетушек, и все дружно начали помогать мне купить котенка. И еще одно обстоятельство было в мою пользу. Вот уже несколько лет домашние пытались подружить меня с детьми, живущими по соседству. Я пробовал объяснить, что мне не нравятся соседские дети и я не хочу дружить с ними. Меня не слушали, но я был упрям. Друзей у меня не было.

Я назвал котенка Фатима, с ударением на первом слоге. Мне казалось, что это имя идет ее бронзовым глазам и дымчатой окраске. Я играл с ней часами и даже научил кое-чему. Научить котенка чему бы то ни было невозможно, если он сам этого не захочет, но с Фатимой наши желания, казалось, совпадали. Мы жили с ней очень дружно.

Мои родственники по-прежнему ругали меня за то, что я отказывался дружить и даже просто общаться с детьми моего возраста, но теперь я совсем их не слушал. У меня была Фатима, в других друзьях я не нуждался. Фатима была забавна, как маленький клоун, однако чаще она вела себя с поразительным высокомерием. Я еще никогда не видел, чтобы такое крошечное животное было таким бесстрашным. Если бы ей на пути попался лев, Фатима, не колеблясь, вцепилась бы ему в нос.

Однажды какая-то женская организация – Союз молодых христианок, Женский клуб, Детская лига, не помню точно – организовала в городе выставку домашних животных. Я купил маленький красный поводок для Фатимы и записал ее для участия в выставке.

Фатима со своим красным поводком очаровала всех. Она сидела в центре выставочного ринга и проделывала все трюки, которым я научил ее. Она мгновенно одержала победу в классе кошек и оказалась в числе трех конкурентов на звание «бест-ин-шоу». Ее соперниками было огромный боксер и черный кролик.

Боксер принадлежал парню, который учился в той же школе, что и я. Мы часто встречались с ним в коридорах и в школьном дворе. Парень был на год старше меня, жирный и прыщавый. Когда я увидел боксера, я отвел Фатиму на другую сторону ринга. Она не любила собак. Жирный мальчишка увидел это и, усмехаясь, последовал за нами. Фатима подняла шерсть и громко зашипела на боксера. Мальчишка засмеялся. Я попросил его отвести собаку в сторону. Вместо этого он ослабил поводок. Боксер подошел, чтобы получше рассмотреть маленькое шипящее чудо, и Фатима мгновенно расцарапала ему нос. Боксер зарычал, схватил ее за спину и встряхнул. Всего один раз.

Фатима осталась лежать на траве, крошечный клубок шерсти с одной-единственной капелькой крови на дымчатой шубке. У нее была сломана шея. Боксер потыкался носом в мертвый клубок голубовато-дымчатого меха, затем взглянул на меня, словно извиняясь. Я ни в чем не винил собаку. Боксер поступил так, как поступил бы любой пес.

Я поднял холодеющее тело Фатимы, прижал его к груди и повернулся к выходу. Мне хотелось одного – поскорее уйти. Жирный мальчишка – сначала он перепугался, потом осмелел – схватил меня за руку и повернул в сторону зрителей.

– Смотрите! – восторженно закричал он. – Вы только посмотрите на него! Плачет, как маленький ребенок!

Я бережно положил тело Фатимы на траву и избил его до полусмерти.

С большим трудом женщинам удалось оттащить меня от него. Я отнес Фатиму домой и похоронил ее во дворе.

Все это произошло в субботу. Все воскресенье я не выходил из дома. В понедельник после обеда я дождался жирного парня на школьном дворе и снова избил его до полусмерти.

Тем же вечером к нам пришел отец мальчика, и начались переговоры. Никто в моей семье не знал, что Фатиму убили. Они просто не заметили ее отсутствия. Наконец переговоры закончилась. Отец жирного мальчишки купит мне другого котенка, а я извинюсь перед мальчиком.

Я отказался, очень вежливо, но отказался. Я сказал, что мне ничего ни от кого не надо. Мой отец отвел меня наверх к себе в кабинет и прочел мне лекцию. Я внимательно слушал его и молчал. Когда он увидел, что не сможет убедить меня, мы снова спустились вниз. Взрослые недоуменно смотрели друг на друга и пожимали плечами.

На другой день мне пришлось гнаться за парнем от школы почти до его дома. Но я догнал его – и он еле добрался до дома. Вечером его родители целый час говорили по телефону с моими. Отец был вне себя от ярости. Он отвел меня в кабинет и безжалостно выпорол. Он сказал, что мы пойдем домой к парню, и я извинюсь перед ним. Глаза мои были полны слез – но я отказался. Отец накричал на меня и ушел.

Было уже поздно, когда к нам пришел священник нашего прихода. Он долго разговаривал со мной – о необъяснимых вещах, которые происходят в жизни, о терпимости, понимании, сдержанности. Я внимательно выслушал его, вежливо кивая головой. Мне не хотелось, чтобы меня называли грубым или невоспитанным. Но, по-моему, священник сам понял, что не сумел добиться своей цели.

На следующий день парень не пришел в школу. Когда я вернулся домой, меня ждал подарок. Отец жирного принес корзину с голубым персидским котенком. Я ничего не сказал ни матери, ни сестрам. Я отнес корзинку во двор и, когда они перестали наблюдать за мной, вернул корзинку с котенком в магазин, где его купили. Я попросил хозяина магазина вернуть деньги за котенка отцу парня. Хозяин магазина удивленно посмотрел на меня, но взял котенка и ничего не сказал.

Когда отец вернулся вечером домой и узнал о том, что я вернул котенка, он ужасно рассердился. Он ругался, кричал, но я молчал, желая лишь одного – чтобы меня оставили в покое. Отец сказал, что, если я не принесу домой купленного для меня котенка, мне придется раскаяться. Но я знал, что котенка никогда не принесу.

На следующий вечер я был жестоко выпорот за то, что не принес котенка, и за то, что поймал парня по пути из школы и снова безжалостно избил его.

На следующий день меня вызвали к директору школы. Если я еще раз изобью парня, меня исключат из школы. Я вежливо спросил директора, какое отношение все это имеет к школе. Директор резко ответил, что мое поведение недостойно ученика его школы и что я буду кусать локти до конца своих дней. Однако на мой вопрос он так и не ответил.

Парень снова пришел в школу, но вечером меня выпороли за то, что я не принес домой котенка. Порки следовали одна за другой и стали уже чем-то обычным. Я подслушал, как мать укоряла отца за его методы воспитания, а отец в ответ кричал на нее. Мне было очень жаль. Я не хотел сочувствия. Мне вообще ничего не было нужно. Я был сильнее их и знал это. У меня была четкая и ясная цель. Я не чувствовал себя мучеником. Я знал, что мне нужно делать.

В школе мне было трудно разыскивать жирного. Он приходил и уходил через разные двери и в разное время. Прошло три дня, прежде чем мне удалось снова поймать его. На следующее утро меня вызвали к директору. Его самого не было на месте, но секретарша сказала, что я исключен из школы. Передавая мне решение директора, она смотрела на меня каким-то странным взглядом. Проболтавшись в школе до конца занятий, я вернулся домой.

Там меня ждали мать и все мои сестры. Я решил, что это из-за того, что меня исключила из школы, но оказалось, что они еще не знали об этом. Просто они купили мне нового персидского котенка. Я поблагодарил их. Нет, я не рассердился. Не сердился я и на отца. Я покормил нового котенка, потому что это было бедное беспомощное животное, нуждавшееся в моей помощи. Но я отказался играть с ним.

Отец вернулся домой раньше обычного. Он кипел от гнева. Когда он увидел нового котенка и узнал, откуда тот появился, он набросился на мать и сестер за то, что они потакают моим прихотям. Они, однако, дали ему дружный отпор, что весьма его изумило. И первый раз за неделю я отправился спать без ритуальной порки. Я постелил подстилку для маленького котенка и рано лег.

Утром на следующий день, еще до завтрака, я поймал парня и сполна расплатился с ним за пропущенные дни. Он кричал и плакал, как девчонка. В десять часов утра я вернулся домой. Скоро с работы пришел отец и отвел меня наверх. На этот раз он действительно постарался. Почти час после порки я не мог прийти в себя.

Я не пошел на обед. У меня отчаянно болел желудок, и было трудно шевелить плечом. Я лег в постель, но плечо болело все больше. В два часа ко мне в комнату пришла мама. Она посмотрела мне в глаза, положила руку на лоб и немедленно вызвала врача. Он сказал, что у меня сломана ключица, и забинтовал меня как мумию. Доктор очень заинтересовался кровоподтеками и синяками на моем теле, но я не отвечал на его вопросы. В конце концов, какое ему дело? Потом я слышал, как он разговаривал с мамой в передней, и мама плакала.

Всю вторую половину дня я старался двигаться как можно меньше. Я думал о том, как теперь с рукой, прибинтованной к телу, буду бить жирного парня, и знал, что найду выход. Я сидел внизу и листал энциклопедию, когда в дом вбежала моя старшая сестра. Не заметив меня, она побежала в кухню, и я услышал, как она взволнованно говорила матери о том, что перед домом жирного стоит огромный фургон, предназначенный для перевозки мебели.

Они уезжали.

Не знаю, почему я был так уверен в том, что они уезжают в другой город. Может быть, потому, что они знали: я найду парня, если они всего лишь переедут в другой район. Я был удовлетворен.

Но чувство удовлетворения не было вечным.

Ключица срослась за пять недель.

Через восемь мне разрешили посещать школу.

Через год мне стало казаться, что все забыли о происшедшем.

Все, кроме меня.

* * *

Я ехал по шоссе 70 через Месу, Данкэн и Саффорд в Аризоне, пересек границу штата и проехал через небольшой город Лордсберг в штате Нью-Мексико. Между Саффордом и Данкэпом по обеим сторонам машины много миль тянется настоящая пустыня: песок, мрачные многоцветные скалы, крутые холмы и глубокие овраги, кактусы, мескитовые кусты и выгоревшая редкая трава.

В Лордсберге соединяются два шоссе – шоссе 70, ведущее на запад, и шоссе 80, уходящее на север. У Лас-Крусес я повернул на шоссе 80, кончающееся в Эль-Пасо. Когда я выезжал из Феникса, температура была выше тридцати. Когда ехал вдоль железнодорожной станции в Эль-Пасо, в ярких лучах фар метались снежинки. Горы. Я остановился во дворе мотеля на восточной окраине города. Спидометр показывал 409 миль.

Мне пришлось проехать немного больше, чем я предполагал, но у меня была для этого веская причина. Необходимо было срочно заняться раной, пока повязка, сделанная покойным доктором Санфилиппо, не вросла в тело. Я знал, где позаботятся о перевязке, не задавая никаких вопросов – после того, как перейдешь международный мост в Хуаресе.

У конторы мотеля стоял щит с рекламой сказочных туристических маршрутов по сказочной древней Мексике. Я попросил, чтобы из конторы позвонили в агентство, организующее такие поездки, и через тридцать минут у мотеля появился невысокий мексиканец с круглым животиком, готовый показать мне чудеса всей Мексики, начиная со сказочного Хуареса. Ему было лет тридцать пять, и он даже не пытался скрыть взгляда отъявленного пройдохи. Я вручил ему шесть долларов, и мы отправились в путь на его автомобиле.

Он оказался отчаянным болтуном. При крещении его назвали Хаим Карлос Торреон Гарсия, сказал он, но друзья зовут его просто Джимми. Он работает в «ИанЭм» в Хуаресе, а живет в Эль-Пасо. Вечерами и в свободные дни он подрабатывает экскурсоводом по Хуаресу. Может быть, я хочу посмотреть на великолепное мексиканское чеканное серебро? Нет, ответил я, к сожалению, уже закупил огромное количество мексиканского чеканного серебра и пока не нуждаюсь в дополнительных закупках. Джимми оказался опытным человеком в делах такого рода и не показал виду, что разочарован моим отказом.

В течение двадцатиминутной поездки от мотеля к мосту Джимми говорил не переставая. Когда мы пересекали границу, он не скупился на комплименты всем, связанным с паспортным контролем и таможней, – по-английски американцам, по-испански мексиканцам. На меня никто ни разу даже не взглянул. Джимми столько раз пересекал границу и проходил по международному мосту, что можно сказать, он куда более знаком пограничникам и таможенникам, чем президент страны. Как той, так и другой.

Сказочный город Снудад-Хуарес был пыльным, грязным, застроенным трущобами. А когда шел дождь, он превращался в необъятное болото. Отцы города крайне неохотно соглашались на строительство сточных канав. Очевидно, они считали, что раз Бог посылает на землю дождь и грязь, то сам он должен и убирать за собой.

Мой гид направился прямо в бар.

– Его хозяин – мой приятель, – сказал он, показывая на небритого, со спутанными волосами мексиканца. – У него лучший бар в городе.

Я посмотрел на пустые столы, грязный потолок и засиженные мухами стены.

– Он вам не родственник? – спросил я Джимми.

– Двоюродный брат, – ответил он без тени смущения. Поскольку я превосходно знал правила обращения с американскими туристами, Джимми сел за стол и заказал «Канэдиэн Клаб» для нас обоих, даже не спросив меня, какой сорт виски я предпочитаю.

– Заказывайте сколько хотите, – ободряюще сказал я. – И не торопитесь. Я прогуляюсь на Улицу девушек.

Джимми тут же слез со стула.

– Но я должен пойти с вами, – запротестовал он. – Они обманут вас, амиго.

– Я стесняюсь, Хаим Карлос, – ответил я, – Лучше уж пойду один. Я заплачу вам те же комиссионные, которые вы получаете в публичном доме. – Он посмотрел на меня с сомнением, но вернулся к столу и стакану «Канэдиэн Клаб».

Выйдя на улицу, я несколько раз скрывался в подъездах и оглядывался. Мне хотелось убедиться, что он не следует за мной. Судя по всему, он решил остаться в – баре двоюродного брата. Я не был в Хуаресе несколько лет, но точно знал, куда идти. Я свернул в третий переулок и чуть не вывихнул ногу, ступив на восемь дюймов ниже, где кончался асфальт и начиналась утоптанная земля.

Дом старухи я нашел без труда. Я сразу узнал наполовину проржавевшую чугунную ограду вокруг переднего двора, который был размером не больше почтовой марки. Эд Моррис сопровождал меня во время предыдущего визита. Сам Эд уже давно покоится в шести футах под землей, кормя своим телом растущие на могиле маргаритки. Он так и не сумел избавиться от главного своего недостатка – болтать в незнакомом баре.

Я постучал в дверь. Старуха внимательно осмотрела меня через глазок. Не знаю, к какому выводу она пришла, но дверь открыла. Мы не разговаривали. Она рассматривала сотенную, – полученную от меня, а я снимал рубашку. Затем ее жирные пальцы шевельнулись – и с молниеносной быстротой банкнот исчез.

Занимаясь моей рукой, старуха что-то мурлыкала себе под нос. Сначала я опасался, что ей придется отпаривать бинты или смочить повязку эфиром, но старуха осторожно разрезала ее в нескольких местах и сняла, почти не причинив боли. Свое дело она знала, это уж точно. Нельзя сказать, что операция протекала безболезненно, но, учитывая срок, в течение которого повязка не снималась, все прошло намного лучше, чем я ожидал.

Пока старуха готовила новую повязку, я смотрел на рану. Судьи на конкурсе красоты вряд ли пришли бы в восторг от ее вида, но было очевидно, что рана заживает. Новая повязка, наложенная старухой, была меньше и не так выпирала из-под рубашки. Перевязывая рану, старуха молчала. Во время последнего моего к ней визита она казалась на три года старше архангела Михаила и за прошедшее время явно не пользовалась Фонтаном Молодости.

Выйдя на улицу, я направился к главной магистрали Хуареса. Поднимаясь на тротуар, я машинально оглянулся и в тусклом уличном свете увидел фигуру, очень похожую на Джимми. Я тут же вошел в подъезд, подождал, но мимо подъезда никто не прошел. Я начал беспокоиться. Достал носовой платок, вытер специфическую красную пыль переулка с ботинок и вернулся в бар.

Хаима Карлоса Торреона Гарсия там не было.

Его двоюродный брат с взлохмаченной шевелюрой удивленно посмотрел на меня. Он не ожидал, что я вернусь так быстро.

– Не понравились девушки, а? – спросил он.

– Клиент оказался неудалым, – ответил я. – Постарел, должно быть.

– С каждым из нас может случиться такое, – философски заметил он, но все-таки перекрестился, отгоняя приближение самого страшного в жизни дня.

Дверь распахнулась, и в бар ввалился Джимми. Он тоже удивился моему быстрому возвращению. Его сочуствие по поводу моей неудачи было бы более убедительным, если бы я не обратил внимание на толстый слой красной пыли на его ботинках.

Я бросил на стойку бара банкнот и вытолкнул его на улицу, прежде чем он успел заговорить. Если он знал что-то, это должно было остаться при нем. Пусть его двоюродный брат считает, что мой внезапный, уход объясняется расстройством чувств после неудачного посещения публичного дома. Джимми узнал нечто опасное для него. Смертельно опасное.

Мы сели в его машину, Он то и дело нервно поглядывал в мою сторону. Если Джимми и стал обладателем информации, я уверен, он не знал, как с ней поступить. Ему обязательно нужно было посоветоваться с кем-то, чтобы организовать финансовый налет на бумажник гринго. Хаим Карлос Торреон Гарсия имел все необходимые пиратские инстинкты, но не очень хорошо представлял себе, как их воплотить в жизнь. И вряд ли уже успеет представить.

– Пожалуй, я уже насмотрелся на сказочный город Хуарес, – сказал я, поворачиваясь к нему и вытаскивая из-под мышки кольт. Глаза его выпучились, как у лягушки, сидящей на горячем камне.

– Поезжай к пограничной зоне. Когда к тебе подойдет таможенник, скажи ему по-испански «без покупок». И ничего больше. Ну-ка, произнеси, а я послушаю.

– Но компра, – хрипло сказал он.

– Вот это и скажешь. Больше ничего. Ну, поехали.

Он с трудом произнес эти слова на мосту, но это и не имело значения. На нас не обратили внимания. Я повторил предостережение, когда мы приблизились к американской стороне. И здесь все прошло гладко. Через две минуты мы ехали по улицам Эль-Пасо, и я почувствовал себя спокойнее. Чего мне хотелось избежать в первую очередь, – неприятностей в Мексике. Мексиканские власти имеют обыкновение бросить гринго в клетку, кишащую блохами, и терять от нее ключ. Можно, конечно, подкупить тюремщиков и выбраться из тюрьмы, однако удается это не всегда.

Теперь оставалось покончить с Джимми.

– Сверни в один из темных переулков, – скомандовал я.

Он сразу понял, что его ожидает, и с перепугу отпустил руль.

– С-сеньор, не делайте этого, – пробормотал он. – Умоляю вас, не…

– Сворачивай налево, Джимми. Вот сюда. – Автомобиль дернулся, когда он конвульсивно повернул руль. Переулок не был совсем уж темным, но уличные фонари находились на порядочном расстоянии друг от друга. Я прикинул, что мы не больше чем в полумиле от мотеля – даже приятно будет пройти пешком.

– Поставь машину между фонарями, – сказал я. Он послушно остановил машину, бормоча что-то по-испански и по-английски.

– Выложи все из карманов, – скомандовал я Джимми. – Побыстрее.

В сумраке я видел вещи, которые Джимми выкладывал на сиденье. Среди них был складной нож с прочным лезвием и тяжелой рукояткой, который на границе называют «насьональ». Джимми все еще опустошал карманы, когда я взял нож и открыл его.

Не знаю, услышал ли он щелчок или заметил движение моей руки, но он тут же хрипло закричал и схватился за ручку двери. Я схватил его за воротник куртки и оттащил от двери. Он упал на сиденье рядом со мной, жалобно бормоча. Я ударил его в живот, чтобы он замолчал.

В наступившей тишине я схватил его за потную шею и отыскал каротидную артерию. Затем открыл дверь со своей стороны. Из перерезанной каротидной артерии сразу бьет струя крови – я вовсе не хотел измазаться. Упершись ногами в пол, я нацелился, чтобы прикончить Джимми с одного удара.

И тут же заколебался.

В ночной тишине я впервые по-настоящему задумался с тех пор, как увидел красную пыль на ботинках Джимми.

Если оставить его живым, он все расскажет.

Если не сразу, то потом.

В этом я был уверен.

Но если убить его, мертвое тело будет говорить еще более красноречиво.

Его двоюродный брат ждет, что Джимми вернется в Хуарес и расскажет, почему он следил за американским туристом. Потом они вместе начнут думать, как бы повыгоднее этим воспользоваться. Если Джимми не вернется в Хуарес, двоюродный брат рано или поздно обратится в полицию. Отыскать место работы Джимми будет нетрудно – они обратятся в туристическое агентство. А я, когда остановился в мотеле, попросил вызвать мне гида из агентства. К тому же служащие мотеля дадут полиции мое описание.

И описание «форда».

После этого найти меня будет очень несложно.

Мертвый Джимми был бы камнем у меня на шее.

А живой? Опасен, но чуть менее.

Я щелкнул ножом, закрыв его.

– Сядь спокойно и слушай меня, – сказал я.

– Ради Христа, сеньор. Я умоляю… – произнес он дрожащим голосом.

– Заткнись. Отвези меня в мотель.

Ему понадобилась целая минута, чтобы включить двигатель. Правил машиной он, как лунатик. В свете уличных ламп его лицо было желтым, как воск. Он слишком резко повернул, в уезжая во двор мотеля, машина подпрыгнула. Я думал, он отвезет меня к моему коттеджу, но он вдруг дернул за ручной тормоз, и автомобиль остановился.

Я вышел из машины и махнул рукой.

– Чего ждешь? Проваливай.

Он подозрительно глядел на меня из-за руля. Может быть, это какой-то трюк? Но быстро понял, что, даже если это трюк, все равно сейчас его положение гораздо лучше, чем несколько секунд тому назад. Он нажал на педаль газа, шины завизжали от стремительного ускорения, и в ворота он въехал со скоростью миль сорок пять в час.

Я был знаком с людьми такого рода. Приехав домой, он заберется в кровать, закроется с головой одеялом и не вылезет оттуда три дня.

Но я не мог уповать на это.

Через пять минут после того, как габаритные огни машины исчезли в темноте, я уже ехал на своем «форде» на восток.

## Глава 3

В общем-то, странно было, что семья жирного парня из-за меня решила уехать из города. А через шесть лет и моя семья тоже была готова покинуть родной город.

Все произошло неожиданно, подобно удару молнии.

Мне было восемнадцать лет, я заканчивал школу. Весна подходила к концу, и после нескольких холодных, промозглых дней наступили теплые, солнечные. Выйдя из школы, я снял свитер и перекинул его через плечо. Я шел домой через площадку, где школьники и учителя ставили свои машины. В центре площадки стояло четверо полицейских.

С одним из них, Гарри Кумбсом, я был знаком и кивнул, проходя мимо. Он сказал что-то остальным, и самый здоровый из них, стоявший ко мне спиной, повернулся и посмотрел на меня.

– Ты, – сказал он, – а ну-ка подойди сюда.

Я подошел к полицейским. Мне приходилось слышать о здоровенном полицейском сержанте, хотя я не был с ним знаком. Его звали Эдвардс. Это был очень высокий широкоплечий мужчина с редеющими рыжими волосами. Он не нравился мне. Вряд ли я мог бы назвать причину. Может быть, потому, что у него был слишком громкий голос, а вышагивая по тротуару, он занимал его почти весь, заставляя встречных сходить на мостовую.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

– Что тебе известно о краже колпаков с колес автомобилей учителей? – не спросил, а потребовал он от меня ответа. Было видно, что ему жарко и неудобно в зимней форме.

– Ничего, – ответил я. Это было правдой, хотя в последний месяц о кражах ходили слухи среди школьников.

Он вызывающе выпятил нижнюю губу.

– А вот Гарри утверждает, что ты проводишь на этой площадке столько времени, что просто не можешь не знать, – продолжал он вызывающим тоном.

– Я не говорил этого, сержант. Просто я заметил, что этот парень, возвращаясь домой, проходит через площадку, – запротестовал Кумбс.

Эдвардс не обратил на эти слова внимания.

– Ну так что ты знаешь об этом? – спросил он, снова обращаясь ко мне.

– Вы полагаете, что вор намеренно ждет, когда я пройду мимо, чтобы я увидел его? – ответил я с издевкой. – А может быть, вы считаете, что я снимаю колпаки?

– Я задаю вопросы, а ты должен отвечать на них, – рявкнул он. – Как тебя зовут? – Я назвал свою фамилию. С каждой секундой все это нравилось мне все меньше и меньше. – Итак, ты знаешь, что происходит на стоянке, – Он продолжал, будто уговаривая меня. – Так кого ты покрываешь?

– Я… Я… Я…

Я взглянул на Кумбса, пытаясь понять, насколько серьезно нужно воспринимать Эдвардса. Кумбс смущенно отвернулся.

– Послушайте, вы это серьезно? – спросил я наконец.

– Отвечай на вопрос! – заорал сержант.

Я повернулся и пошел прочь. Эдвардс схватил меня за плечо. Я всегда не любил, когда кто-нибудь касался, а тем более хватал меня, и вырвал руку. Эдвардс весил, по крайней мере, в два раза больше меня, но я выдернул руку из его мясистой лапы, и он, потеряв равновесие, отшатнулся в сторону. Его красное лицо стало багровым от ярости.

Свитер упал с моего плеча, и я наклонился, чтобы поднять его. В это мгновение Эдвардс пнул меня, причем так сильно, что я упал на щебенку стоянки, поцарапав ладони.

Я вскочил на ноги и бросился на него. Мои глаза горели от ярости. Гарри Кумбс схватил меня сзади, пытаясь успокоить. Он бормотал что-то мне на ухо, но я сопротивлялся изо всех сил и не слышал его слов. Я кричал Кумбсу, чтобы он отпустил меня. Эдвардс подошел и сильно ударил меня по лицу.

– Что вы делаете, сержант, черт побори! – сердито крикнул Кумбс. Он отпустил меня и тут же снова схватил, когда я кинулся вперед.

– Заткнись ты! – огрызнулся Эдвардс. – Отвезем этого умника и участок и там как следует поговорим с ним.

– Тогда везите его сами, – ответил Кумбс и отпустил меня. – Я не могу уйти с места своего дежурства.

– Твое место дежурства там, куда я тебя назначу, Кумбс, – угрожающе прохрипел сержант. – Отведи его в патрульную машину и сядь с ним рядом.

Понадобилось усилие воли, чтобы убрать руку от разбитого лица. Успокойся, не психуй, говорил я себе. Я пошел к полицейской машине. Гарри Кумбс шел рядом, что-то бормоча себе под нос.

Сержант и остальные полицейские сели в машину, и мы впятером поехали в участок. И молчал. В полицейском участке один из патрульных, который до этого не принимал в стычке участия, крепко взял меня за руку и отвел в стальную клетку.

Через два года я был бы умнее и понял, что они просто хотят напугать меня. Нельзя запереть человека в камере, не предъявив ему никакого обвинения. По закону они могли меня просто допросить, Но тогда я не знал этого, я принял арест всерьез.

Когда стальная дверь за мной захлопнулась, я осмотрелся. Стальная койка была прикреплена к стенке. Без одеяла. Больше ничего. Перед тем, как полицейский вышел из камеры, я внимательно посмотрел ему в лицо и запомнил его.

Я сел на койку и попытался понять, что со мной произошло и что еще может произойти. В том, что они придут за мной, я не сомневался. Меня это не пугало, но проводило в ярость. Я знал, что рано или поздно расквитаюсь с этим сукиным сыном Эдвардсом. Если мне удастся свести счеты сегодня – еще лучше.

Когда дверь камеры открылась, я быстро вскочил. Это был Гарри Кумбс. Он закрыл дверь и встал к ней спиной.

– Слушай, парень, – поспешно заговорил он. Мне удалось наконец убедить его, что ты – не преступник. Думаю, сейчас он ругает себя за то, что произошло. Но когда придет в камеру, сделает вид, что расследует это цело, чтобы не выглядеть полным дураком. Не делай глупостей. Соглашайся с ним. Ладно? – Я молча посмотрел на него. – А-а, да у тебя такой же чугунный череп, как и у него, – проворчал Кумбс. Он вышел и захлопнул за собой дверь.

Я снял ботинки, положил их на стальную койку рядом и лег. Вытянувшись на койке, я смотрел в потолок, покрытый бесчисленным количеством трещин. Соглашаться с Эдвардсом? Да никогда! Если он попал в дурацкое положение, пусть в нем и остается. Я даже пальцем не пошевельну, чтобы помочь ему выбраться из него.

Снова распахнулась дверь, и я сел. На этот раз в камеру вошло трое полицейских с Эдвардсом во главе. Я не знал имена остальных, но хорошо запомнил их лица. Кумбса среди них не было. Я сидел и молча смотрел на них.

– А теперь ответь нам на несколько вопросов, – начал Эдвардс. Его голос звучал так же грубо, как и раньше, лицо было таким же багровым, но даже не принимая во внимание то, что сказал мне Кумбс, было видно, что его поведение изменилось. Тон его голоса не был таким уверенным, как раньше. – Мне нужно от тебя письменное объяснение того, чем ты занимался на стоянке, – угрожающе проговорил он. – Подписанное тобой и заверенное свидетелями.

Я сидел и молча смотрел на него. Его багровое лицо исказилось от ярости. Он подошел ко мне. Я сидел на койке, не делая даже малейшей попытки встать.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru