Том Роббинс
Тощие ножки и не только

Алексе д'Авалон, Джинни Раффнер и их розовым туфелькам посвящается

Мессия придет тогда, когда станет никому не нужен.

Франц Кафка

Это конец света, насколько мы понимаем (и поэтому мне хорошо).

Группа «Ар-И-Эм»

Прелюдия

Это комната с обоями Матери Волков. Провинциальный мотельчик, который лично вы полагали фолклорным изобретением, сельского, безвкусного, пейзанского толка.

В этой комнате – будь вы христианин, араб или еврей – появился на свет ваш самый мудрый предок. Линолеум под вашими ногами – священный линолеум. Снимите, пожалуйста, обувь. Совсем недавно линолеум натерли воском из жира шершня, возвратив ему прежний блеск. Ходить по нему босиком – сущее удовольствие. Ничего, если у вас носки дырявые.

В этой комнате родилась ваша музыка. Обратите внимание на пришпиленную к стене барабанную кожу. Она пришпилена к обоям Матери Волков над угловой раковиной, в которой заблудшая жена стирала свои шелковые трусики, разглядывая их в неверном голубом свете неоновой вывески «Мест нет», подозрительно подмигивающей в жидком, скользком свете зари.

Что это за комната? Это комната, где олений рог фигурно взрезал тыкву. Это комната, где сливные трубы утоляли жажду лунным светом. Это комната, где мох постепенно заглушал сокровища, последним добравшись до рубинов. Здесь прослушивались сигналы с усиков-антенн насекомых. Просто поразительно, как часто их сигналы были направлены к звездам.

Даю подсказку: это комната, где был спрятан Раскрашенный Посох, где Раковина лежала, завернутая в священный папирус. В этой глиняной комнате любовники, подобно змеям, сбрасывали с себя старую кожу. Теперь-то вы припомните эти обои? Язык этих обоев? Кровавые розы Матери Волков, которые вибрировали там?

Однако хватит этого безумного лисьего тявканья. Вы прикатили сюда на лесном «кадиллаке», хотя, если послушать вас, давно разучились управлять автомобилем. Вы припарковались между бассейном и рядом почерневших черепов. Вы, конечно, знаете, что это за комната.

Это комната, где Иезавель подкрашивала себе веки трагическим блеском истории, где Далила осваивала на практике лицензию косметолога. Это комната, в которой Саломея сбросила свое седьмое покрывало, танцуя танец наивысшего постижения, демонстрируя тощие ножки и все остальное.

Первое покрывало

* * *

Стоял ясный день самого начала весны, когда отступают холода и вот-вот готова распуститься верба. Новобрачные пересекали всю страну из края в край в огромной жареной индейке.

Индейка лежала на спинке, как и подобает жареным индейкам, добровольно подставив грудь под нож. Ее короткие ножки застыли в некоем игривом положении, из которого при желании нетрудно было перевернуться и вновь встать на ноги. Однако, поскольку полноценных конечностей у индейки не было, данное предположение, естественно, представляется одновременно бессмысленным и смехотворным и лишь подчеркивает уязвимость ее нынешней позы.

Однако, несмотря на свою патетическую ущербность, жареная индейка – или, вернее, исполинская ее копия – лежа на спине передвигалась по шоссе со скоростью шестьдесят миль в час, то есть гораздо быстрее и дальше, чем продвигается к вершинам успеха в подобной же позе любая юная амбициозная актриска.

Индейка, поблескивавшая боками в робком сиянии мартовского солнца, являла собой свадебный подарок, преподнесенный женихом невесте. Вообще-то говоря, истинным подарком невесте было само создание индейки, сам феномен ее существования. Более того, именно факт появления этого чуда природы пред очами расчувствовавшейся по сему поводу избранницы и способствовал заключению брачного союза. Раскроем секрет – жених, чье имя было Бумер Петуэй, использовал индейку для того, чтобы обманом заковать в цепи Гименея невесту по имени Эллен Черри Чарльз. Во всяком случае, именно об этом – о том, что ее обманули, – и думала Эллен Черри спустя неполную неделю после свадьбы, с грустью наблюдая, как индейка вбирает в себя сельские просторы через ветровое стекло и выдувает через зеркальце заднего обзора. Менее чем через неделю после брачной церемонии, которая, судя по всему, отнюдь не обещала стать залогом грядущих десятилетий матримониального блаженства.

Некоторые браки заключаются на небесах, подумала Эллен Черри. Мой брак заключен в Гонконге. Не иначе как к нему приложили руку те самые люди, которые изготавливают резиновые отбивные для собак, которые можно купить в отделе для домашних любимцев в любом универмаге «Кей-Март».

* * *

Пересмешники – истинные артисты птичьего царства. То есть хотя птахи эти и способны исполнять собственные песни, но, будучи от рождения наделены самыми разносторонними из всех способов пернатого самовыражения, не желают бездумно следовать правилам природы. Как и всем художникам, им самой судьбой уготовано преобразовывать действительность. Волевой, смелый, изобретательный пересмешник, не связанный никакими правилами, которых слепо придерживаются все остальные, собирает обрывки птичьих мелодий то с этого дерева, то с того поля, присваивает их, помещает их в новый и неожиданный контекст, заново создавая из одного мира мир совершенно иной. Например, в Северной Каролине слышали, как пересмешник в своем десятиминутном выступлении слил воедино песни тридцати двух разновидностей птиц, подарив миру виртуозный концерт, не служивший никакой практической цели, и тем самым его вполне можно отнести к сфере чистого искусства.

Подобное искусство творил и пересмешник, затаившийся в зарослях кизила и сирени близ Третьей Баптистской церкви в Колониал-Пайнз, одаривая «Создателя ликующими звуками». А в это же время внутри самой церкви – прямоугольном кирпичном строении в георгианском стиле – несколько сотен свежевымытых, хорошо упитанных представителей рода человеческого занимались – нет, отнюдь не созиданием, а разрушением. Полнейшим разрушением. В восточной части центральной Виргинии, там, где находится городишко Колониал-Пайнз, весна вступала в свои права гораздо быстрее, чем на Далеком Западе, по бескрайним просторам которого жареная индейка уносила на восток Бумера Петуэя и его молодую жену. В Виргинии уже распустилась верба; ее примеру, напоминая мучимых запором эльфов, силился последовать кизил. Уже успели дать побеги нарциссы, на прочих разновидностях флоры набухали и лопались почки. Птицы – не только пересмешники – натянули сети своих трелей от верхушек деревьев до изгородей; пчелы и прочие насекомые пробуждались после зимней спячки, потревоженные сиреной собственного, не узнанного ими и пока что еще слабого жужжания. Подставляя весеннему солнцу бока, мир природы пребывал в процессе возрождения и обновления, как будто намеренно бросая тень сомнения на достоверность проповеди, что в эти мгновения завершалась в стенах церкви.

– Господь подал нам знак, – вещал проповедник, стоявший на облицованном дубом подиуме. – Господь подал нам знак! Это было, если угодно, предостережение. Слово, адресованное мудрым. Он дал детям своим хорошо понятный знак, слова, начертанные огромными черными – а может статься, и золотыми – буквами. Вполне возможно, что знак этот светился неоном. Каким бы он ни был, нет никаких сомнений в его предназначении. Господь поместил свой знак прямо перед лицом своего любимого ученика Иоанна, а Иоанн, будучи праведником, Иоанн, будучи мудрецом, не моргнул глазом, не стал чесать голову, не стал задавать лишних вопросов. Святой Иоанн не стал звонить по телефону своему адвокату и просить юридического истолкования господнего знака. Нет, Иоанн прочел его, записал и передал человечеству. Вам и мне.

Голос проповедника напоминал звуки саксофона. Не равнодушно-спокойного саксофона Лестера Янга, а густого, богатого саксофона, скажем, Чарли Барнета. В его голосе слышался удивительный, мрачноватый лиризм, нечто вроде дерзкого вызова, коренящегося в безысходном одиночестве. Изрытое оспинами лицо было каким-то осунувшимся и голодным; это было лицо человека, замученного гнилыми зубами и гнойными фурункулами. Но голос, голос, который издавали уста на этом лице, голос, что звучал из-под мальчишеской копны липких темных волос, отличался завидным плодородием, был бархатист и мрачновато романтичен. Особенно впечатлял этот голос прихожанок церкви; однако им и в голову не могло прийти, что страстность, звучавшая в нем, по всей видимости, подпитывалась гниющей пульпой зубов и гноем фурункулов.

– А сказал всемогущий Отец Иоанну следующее: когда еврей вернется в обетованную землю – да-да! – когда еврей снова окажется у себя дома в стране Из-ра-иль, – то конец света не заставит себя ждать!

Проповедник сделал паузу и обвел взглядом паству. Позднее Верлин Чарльз сказал об этом так: «Когда Бадди смотрит на вас таким взглядом, мне почему-то кажется, будто он готов зубами вырвать бутоньерку из вашей петлицы и моментально слопать ее». «Угу, – согласилась его жена Пэтси. – Только мне кажется, будто ему то же самое хочется сделать с резинкой из моих трусов». Увы, Верлин Чарльз не сумел оценить по достоинству женскую интерпретацию ненасытного взгляда проповедника, о чем и не замедлил сообщить дражайшей супруге.

Слева от алтаря некий радиоинженер поднял вверх три пальца. Преподобный Бадди Винклер краем глаза уловил этот жест и, перестав сверлить взглядом паству, вернулся к микрофону.

– Когда еврей вновь окажется в Земле Обетованной – конец света не за горами! Этот знак Господь дал всем нам. Почему? Неужели вы думаете, что Господь Бог от нечего делать подбросил нам эту информацию, как будто это обычная сплетня или статейка из «Ридерз дайджест»? Или все-таки Господь намеренно явил этот знак Иоанну? Была ли у Господа причина заставить Иоанна записать это пророчество в Книге Откровений? Ну и что вы на это скажете?

Инженер поднял вверх два пальца. Бадди Винклер кивнул и ускорил темп. Манипулируя в лучших традициях Чарли Паркера своим саксофоноподобным голосом, заставляя его звучать со скоростью пятьдесят два такта в минуту и перейдя на альт – его обычный тенор уже не годился для синкопирования, – проповедник разразился самозабвенной диатрибой, направленной одновременно и против семитов, и против антисемитов. Своих братьев по вере он призвал обратить взоры на Иерусалим, город их вечной судьбы. Он призывал их приготовиться к физическому вхождению в этот город, где наиболее праведные из них примут из рук Господа обещанную награду. Он напомнил присутствующим, что в следующее воскресенье расскажет о том, что ждет их при вступлении во врата Нового Иерусалима. Далее Винклер напомнил еще и о том, что на следующей неделе проповедь из цикла о Стремительно Приближающемся Конце Света будет транслироваться по радио на канале «Голос южных баптистов». После этого он повел проповедь на коду, и произнесенное им «Аминь» самым чудесным способом совпало с показом одного пальца.

Когда преподобный Винклер, стоя у дверей, принимал комплименты расходящихся по домам прихожан, его улыбку обрамляли крошечные пузырьки слюны.

– Мощная у вас получилась проповедь, преподобный Винклер!

– Да благословит вас Господь, Рой.

– Преподобный Винклер, вы были само красноречие. Вы так глубоко тронули меня, вы задели тайные струны моей души, вы…

– Это Господь вещал моими устами, мисс Пакетт. Это Он тронул вашу душу.

– Здорово, Бад. Лягушки уже проснулись.

– Даже не знаю, Верлин, найдется ли у меня этой весной время, чтобы нам с тобой половить их.

– То есть ты, Бад, если я правильно тебя поняла, намерен ловить других лягушек?

Фурункулы проповедника сделались багровыми.

– Пэтси, думай, что говоришь.

– Как в той поговорке, про другую рыбу?

– Пэтси, – проповедник произнес это имя с какой-то особой интонацией, словно пытался извлечь из раструба саксофона низкую ноту. В нем одновременно слышались и осуждение, и мольба. Пэтси улыбнулась и пошла прочь, оставив преподобного говорить с другими прихожанами.

Из церкви Верлин и Пэтси Чарльз направились к стоянке, к своему «бьюику».

– Что ты себе позволяешь с ним, Пэтси. Это в божьем-то храме…

– Не в храме, а на ступеньках.

– Но зато в воскресный день!

– Бад он всегда Бад, будь то воскресенье или Четвертое июля.

– А в Судный день?

– Думаю, скоро мы это узнаем, – сказала Пэтси, и Верлин, благо его надежно скрывали заросли сирени, улыбнулся.

– Вот уж не думаю, – сказал он, когда они с Пэтси остановились полюбоваться новеньким «фордом-пикапом», принадлежавшим, как подозревали супруги, кому-то из знакомых. – Вряд ли конец света наступит прямо сей момент. А знаешь почему? Потому что в одном только Нью-Йорке евреев больше, чем в целом государстве Из-ра-иль. – Верлин попытался произнести эту фразу в манере своего преподобного родственника, но это ему не удалось, потому что его голос по звучанию скорее напоминал пронзительную дудку, чем саксофон.

– Так, значит, ты хотел бы их всех депортировать?

– Готов подвергнуться обрезанию, если мне докажут, что в Нью-Йорке евреев меньше, чем в Иерусалиме. Лично я к Армагеддону не готов. Мне еще нужно оплатить кое-какие счета.

– Кстати, хочу тебе напомнить, что у тебя есть дочь, и она мечтает жить в Нью-Йорке.

Услышав слова жены, Верлин нахмурился. На лице его проступила мировая скорбь. Это было гладкое, розовое лицо, не оккупированное ни на левом, ни на правом своем фланге ни единой бакенбардой. Верлин принадлежал к тому типу мужчин, которые, похоже, бреются изнутри. У него было такое же стройное мускулистое тело, как и у родственника-проповедника, но в отличие от Бада лицо его было круглым, гладким и удовлетворенным (что вовсе не совпадает по значению со словом «довольное»). От его щек всегда пахло заплесневелой мочалкой, независимо от того, сколько крема для бритья марки «Олд спайс» он на них изводил.

– Спасибо, что напомнила.

– В Нью-Йорке живут миллионы людей. Стало быть, не так уж плох этот город.

– Извращенцы. Пуэрториканцы. Уличные грабители. Террористы. Как ты их называешь, эти… побирушки с мешками.

– Террористы в Нью-Йорке? Дорогой мой, Нью-Йорк, к твоему сведению, находится в Соединенных Штатах Америки.

– Нет, так обязательно появятся, если уже не появились. Евреи притягивают к себе террористов, как дерьмо – мух. Так было всегда.

– Ты говоришь совсем как Бад, ей-богу. Но евреи не вчера же там появились. В Нью-Йорке с незапамятных времен полно евреев. А с сороковых годов они потихоньку возвращаются в Израиль. Не могу взять в толк, почему вы с Бадом вдруг так ополчились на них?

– Наверно, это все новости виноваты. В них только и говорят, что о Ближнем Востоке, – вздохнул Верлин. – Как будто на свете нет ничего другого.

– Кроме того, Бумер обязательно позаботится об Эллен Черри. Не твои ли это собственные слова?

– Если я это и сказал, то лет сто назад. И с тех пор больше не повторял. А эта его чертова уродина на колесах в виде индейки! Уверен, наша дочь уже обратила мужа в свою богемную веру. Художники! – сплюнул с досады Верлин.

Когда супруги подошли к своему «бьюику», с него вспорхнули два пересмешника. Один из них защебетал что-то на малоизвестном диалекте щегла, а второй в своей песенке слил воедино крик дрозда с резким аккордом, позаимствованным из репертуара дятла. Долгие столетия пересмешники охотились на насекомых и отыскивали семена растений, однако после того как на дорогах юга США стали сотнями появляться автомобили, они быстро поняли, что поиск пищи можно значительно облегчить, просто склевывая с радиаторов припаркованных машин трупики всевозможных козявок, погибших при столкновении с современными средствами передвижения. Пересмешники. Вот кто обращает себе на пользу современные технологии. Вот кто изобретает новые трюки для подкрепления самовыражения. Художники!

* * *

Прежде чем статическое электричество окончательно зажарило ее до хрустящей корочки, воскресная проповедь преподобного Бадди Винклера прорвалась-таки из радиоприемника жареной индейки.

– Дядюшка Бадди! – фыркнула Эллен Черри. Хотя фактически проповедник приходился ей тем, кого южане обычно именуют «нашему забору двоюродный плетень», она привыкла с раннего детства называть его Дядюшкой. Теперь Дядюшка Бадди сделался знаменитостью национального масштаба.

Бумеру это было отлично известно. В последние несколько лет он близко сошелся с ее родственниками – с отцовской стороны, – куда ближе, чем она сама. Бумер, похоже, не заметил, как жена переключила приемник на сводку новостей. («Сегодня в арабском квартале Иерусалима израильские солдаты обстреляли группу…») Бумер, похоже, считал коров. Коров, что подобно комарам облепили клейкую ленточку горизонта. Доведя счет до некоего числа, он улыбнулся. Наверно, мне никогда не узнать, подумала Эллен Черри, сколько же требуется пасущихся где-то у горизонта коров, чтобы мой муж улыбнулся.

Странно, но в местности, подобной этой, – сухой, голой и бескрайней, местности, занятой под кормовые культуры и перемежающейся с плоскими скалами, апокалиптическая проповедь Бадди Винклера приобретала некую убедительность. К западу от Каскадного хребта, в окрестностях Сиэтла, где молодожены начали свое путешествие, леса были столь высоки, внушительны и густы, что казалось, прямо в воздух испускали зеленый дух, щеголяли мшистыми усами и во всю мощь своего голоса орали на лесорубов: «Сами вы пни!» Эти прохладные, величественные леса, пышущие древней как мир витальностью, казалось, опровергали самые убедительные эсхатологические прогнозы. Здесь же, напротив, деревья были какие-то чахлые, хилые, бесцветно-однообразные и редкие. Перед индейкой простиралась ровная и прямая дорога. Мчащихся по ней пассажиров она убаюкивала, погружая в безжизненный ритм, от которого не спасало даже гранулированное пространство пейзажа, напоминавшего желто-бурый слоеный пирог. Далекие точки коров на горизонте, почки на вербах и действительно отпечаток копыта на всем вокруг.

В местности такого рода Эллен Черри всегда ожидала звона золотых часов. Часов с будильником, звенящим как разряды молний и флюгельгорны. Затем прозвучит голос Орсона Уэллса, читающего отрывки из «Книги Мертвых».

– Все это как раз и будет напоминать конец света, – сказала она, – особенно когда мы здесь, в этой глуши, за сотни миль от телефона.

Бумер ничего не ответил. Его внимание было приковано к катившемуся им навстречу грузовику для перевозки скота. Приблизившись к индейке, грузовик резко сбросил скорость и завихлял, едва не сбросив их с дороги в кювет. Водитель высунулся из окошка и удивленно покачал головой. Бумер успел увернуться и сердито посигналил.

– Деревенщина, – пробормотал он. – Чуть было не сбил ножку.

* * *

Колониал-Пайнз – это пригород без города. Расположенный на расстоянии двадцати двух миль от Ричмонда, он никак не может считаться его предместьем, но в то же время не дотягивает до того астрономического числа жителей, которое превращает отдельное поселение в город. Не может похвастаться он и какой-либо промышленностью; и хотя в непосредственной близости от него в избытке выращиваются превосходные помидоры, претендовать на звание сельскохозяйственного района Колониал-Пайнз также не в силах. Это может показаться странным, но центра как такового у городка тоже нет. То, что можно с большой натяжкой считать деловым центром Колониал-Пайнз, являет собой четырехрядное шоссе, по которому, несмотря на развилку, позволяющую сегодня объезжать это местечко, в направлении Флориды и обратно перемещаются тысячи туристов-янки. Участок дороги длиной в три мили, проходящий через Колониал-Пайнз, плотно застроен мотелями, заправочными станциями и ресторанами. Хотя, если признаться честно, «ресторан» – это слишком пышное имя для закусочных-барбекюшниц, лотков с мороженым, стоянок для грузовиков и так называемых семейных гостиниц (чья простоватая, едва ли не тоталитарная кухня никогда – нечего даже надеяться! – не порадует вкусовые бугорки вашего языка ощущениями новыми или смелыми). Жители этого квазигородка зарабатывают себе на жизнь благодаря так называемой Полосе (сравнение ее с Полосой Лас-Вегаса так же смехотворно, как сравнение, скажем, Мэри Осмонд с Мэй Уэст). Впрочем, можно предположить, что немалая часть местных доходов складывается из выручки от штрафов за превышение скорости: слава Колониал-Пайнз как ловушки для водителей-лихачей гремит по всему Восточному побережью от Бостона до Майами.

И все-таки каким же именно образом это сообщество белых, принадлежащих к нижней прослойке среднего класса американцев общим числом девятнадцать тысяч человек зарабатывает себе на жизнь? Где они находят деньги на покупку зеленых жалюзи, электрических газонокосилок и вездесущих американских флагов – это вопрос, способный заставить какого-нибудь демографа тщетно потратить целый месяц на попытки его разрешения. Однако, к счастью, нас это дело совершенно не касается.

Довольно того, если мы скажем следующее: Эллен Черри Чарльз родилась и выросла в городке Колониал-Пайнз, штат Виргиния, который она еще с самой колыбели возненавидела и, будучи совсем юной девочкой, тайно замыслила сбежать от неизбывной скуки, которая, по ее мнению, до сих пор витает удушливым облаком над этим местом. В конечном итоге, хотя и не без трудностей, ей все-таки удалось сбежать оттуда. Однако щупальца родного дома в равной степени и цепкие, и скользкие. Свидетельством того, что Эллен Черри еще не готова обрубить их полностью, были ее еженедельные телефонные звонки родителям. Такой звонок она и сделала в вышеописанный мартовский день.

– Привет! Это я!

– Дорогая! – воскликнула Пэтси. – Как я рада слышать твой голосок! Послушай, прежде чем мы начнем разговаривать, мне нужно одеться. Ты меня застала в тот момент, когда человек, так сказать, голый как сокол.

– Гол как сокол?

– А какая разница? Ты что, насмехаешься, как какая-нибудь фифа-янки, над тем, как я говорю?

– Нет, нет, мама! Голый означает, что на человеке нет никакой одежды. А гол – что на нем не то что одежды нет, но еще и жди чего-нибудь этакого.

Пэтси хихикнула.

– О Господи, малышка. Со мной и случилось что-нибудь этакое… Дело в том, что твой папочка занимался со мной тем, чем он имеет обыкновение заниматься в воскресенье днем. Насколько мне известно, те, кто балует этим своих жен не чаще одного раза в неделю, предпочитают исполнять супружеский долг субботней ночью, а вот твой папочка непременно должен отличаться от других ну хотя бы чем-то. Клянусь тебе, я уверена, это его проповеди Бадди так раскочегаривают. Ведь раскочегаривают же они добрую половину наших дамочек-баптисток. А может, это все из-за футбола, я не знаю. Он обычно сначала смотрит по телевизору футбол… Мне, конечно, не следует болтать с тобой на такие темы. Хотя с другой стороны, ты теперь у нас тоже замужняя женщина.

– Бумер великолепен, мама.

– Отлично. Откуда звонишь?

– Из какого-то городка, где устраивают родео. Где-то уже ближе к Айдахо. Народ обычно считает, что в таких городках вкусные гамбургеры, а коровы пасутся едва ли не на Главной улице. Но, честное слово, в здешних пирожках опилок даже больше, чем у нас в Колониал-Пайнз. Бумер уже умял две штуки и сейчас взялся за третий.

– А ты следи за ним. Не позволяй ему обрасти жирком.

Услышав эти слова, Эллен Черри посмотрела на закусочную, в которой она оставила своего молодого мускулистого муженька. Зеваки уже собрались поглазеть на огромную моторизированную индейку. Бумер стоял в самой гуще этой жиденькой толпы.

– Неужели, джентльмены, вас по-прежнему величают ковбоями? – спросил Бумер и с видом голодного волка, вгрызающегося в луну между второй четвертью и полнолунием, впился зубами в булочку с гамбургером.

Подросток, которому он адресовал свой вопрос, скорее всего был слишком смущен оказанным ему вниманием и не нашелся, что ответить. Поэтому тут же ухватился за возможность получше рассмотреть обувь незнакомца. Не иначе, как ему понадобилась к лету новая пара.

Один из зевак постарше, по-гусиному вытянув шею из воротника джинсового костюма, решил задать встречный вопрос:

– А как, по-твоему, нас следует величать?

Голос его звучал вальяжно и чуть манерно, как у сытого ужа, хорошо отобедавшего жирными мышками и лениво растянувшегося на груде камней под полуденным солнцем.

– Я думал, нынче ковбоев переименовали в служащих по надзору за коровами, – усмехнулся Бумер и захрустел последним листиком салата с капелькой горчицы. – Я где-то читал, – добавил он с набитым ртом, – что самое точное определение вашего брата звучит так: «грубый, невоспитанный викторианский сельскохозяйственный рабочий». Но, сдается мне, оно вряд ли к вам пристанет.

В телефонной трубке послышался топот ног.

– Уфф, – вздохнула Эллен Черри.

– Дорогая, подожди секунду, я сейчас на себя что-нибудь накину!

– Мама, кажется, мне пора закругляться. Нам нужно ехать. Прямо сейчас. Я люблю тебя. Пока.

Сегодня восхищение ковбоем как квинтэссенцией американского героя с большой буквы уже не столь распространенное явление, как это было когда-то. Путешествуя в обществе «служащих по надзору за коровами» по Вайомингу, Жестянка Бобов была вынуждена заметить, что если сравнить американского пастуха, скажем, с японским самураем, то сравнение это будет явно в пользу последнего. По словам Жестянки, «прежде чем вступить в бой, самурай обычно поджигал ладан в своем шлеме, чтобы его голова – на тот случай, если она достанется врагу, – оказалась бы приятной для обоняния. Ковбои – с другой стороны – практически никогда не мылись и не меняли одежду. Если противник самурая ронял меч, то самурай протягивал ему свой запасной клинок, чтобы можно было честно продолжить поединок. Ковбои любили стрелять своим врагам в спину, прячась в засаде. Ну как, уловили разницу?». Ложечка и Грязный Носок обычно диву давались, откуда Жестянке Бобов известно так много о самураях.

– Однажды мне довелось около месяца сидеть на полке рядом с коробкой импортных рисовых крекеров, – обычно следовал ответ Жестянки. – Общаясь с чужестранцами, можно почерпнуть премного полезных и любопытных сведений.

Впрочем, не будем забегать вперед в нашем рассказе. Мы остановились на том, что Бумеру и Эллен Черри пришлось до некоторой степени поспешно убраться из городка любителей родео. Между прочим, толпа зевак, оседлав табун японских грузовичков-пикапов, устремилась за индейкой в погоню и даже пересекла границу штата, углубившись миль на двадцать на территорию штата Айдахо.

* * *

После телефонного звонка Эллен Черри ее мать, до некоторой степени растерянная, зато только что вкусившая плотских утех, оделась, выпила чашку кофе и вышла на нагретое солнцем парадное крыльцо дома, чтобы предаться размышлениям. Ей хотелось еще раз поразмыслить над тем, а не совершила ли ее дочь ошибку, выйдя замуж за Бумера Петуэя, и что Верлин и его кузен Бадди Винклер вполне могли коварно вмешаться в жизнь Эллен Черри, но не в том смысле, что они подсунули ей Бумера, а вообще.

У Пэтси были свои планы в отношении дочери, и ее беспокоило то, что Верлин в принципе мог помешать их осуществлению.

Если ей удастся сделать в Нью-Йорке удачную карьеру на поприще искусства, то исключительно благодаря мне, подумала Пэтси. Она немного раздвинула полы халата, чтобы предзакатное весеннее солнце согрело ее между ног, откуда стекал ручеек мужской жидкости. В которой, как она иногда подозревала, утонула ее собственная артистическая карьера.

В юности Пэтси выступала на стадионах, где пластичными телодвижениями разогревала зрителей и подбадривала свою спортивную команду, мечтая посвятить свою жизнь профессиональному танцу. Почему бы и нет, ведь в пятнадцатилетнем возрасте ее избрали Грейпфрутовой Принцессой округа Окалуса! В семнадцать она познакомилась с Верлином, пилотом ВВС США, выпускником Пенсаколы, и выскочила за него замуж. Выйдя в отставку, Верлин перевез ее в Виргинию, где нашел себе работу инженера-строителя. Всю последующую часть своей жизни, пока муж находился на работе, Пэтси танцевала дома в миленьких беленьких сапожках.

Эллен Черри любила наблюдать за экзерсисами матери, однако вовсе не эти феерические танцевальные па обратили дочь к искусству. Скорее причиной тому стало головокружение. И Колониал-Пайнз.

Два раза в год семья на машине отправлялась во Флориду погостить у родственников Пэтси. Как нарочно, Эллен Черри плохо переносила эти поездки, ее жутко укачивало. Чтобы преодолеть тошноту, ей приходилось путешествовать лежа на спине на заднем сиденье микроавтобуса, устремив взгляд вверх. В результате она научилась воспринимать окружающий мир в совершенно ином ракурсе.

Телефонные столбы проносились мимо нее в виде петель. Она обычно сначала замечала подсветку рекламных щитов, затем их верхушки и только после этого размытое изображение: то мимо пролетал тающий ковбой «Мальборо», то разбухающий ломоть пирога. Постепенно Эллен Черри пристрастилась к экспериментированию. Начала играть в так называемые «зрительные игры». Прищуриваясь и контролируя степень прищура, она научилась добиваться перемещений в пространстве типа «фигура-земля». Фигура-земля, земля-фигура, туда-сюда, вперед-назад. Ей удавалось достигать эффекта цветовой слепоты. По ее желанию пейзаж на протяжении многих-многих миль мог оставаться, допустим, исключительно красным.

– Как чувствует себя папина дочурка? – обычно спрашивал с водительского сиденья Верлин. – Хочешь пи-пи?

Частенько папина дочурка оказывалась просто не в состоянии ответить на его вопрос. Папина дочурка была занята смещением фокуса, стараясь размыть или исказить нормальные ассоциативные отношения объекта и пространства, лишая их привычного смысла, перемещая их в ту в высшей степени таинственную сферу, что лежит между роговой оболочкой глаза и мозгом, чтобы потом забавляться там с ними, как душа пожелает. Параллельные линии электрических проводов под ее динамичным взглядом имели обыкновение пересекаться и нахлестываться друг на друга, утрачивая строгую свою последовательность, а промежутки между ними сжимались или растягивались. Это было особенно интересно в тех случаях, когда эту оптическую смесь взбалтывали птицы. Или же ей нравилось рассматривать само поле зрения, отказывая в благосклонности какому-нибудь центральному объекту вроде водокачки, либо отдавая предпочтение пространству, окружавшему эту водокачку, находя геометрические формы и содержание в тех его участках, которые мы обычно считаем второстепенными, пустыми и малозначимыми. Все это рассматривалось вверх ногами, сбоку, вкривь и вкось, когда тошнота подступала к горлу. Стоит ли удивляться, что теперь Эллен Черри довольно пренебрежительно отнеслась к занятию Бумера Петуэя – подсчету коров на горизонте?

Начиная с первого класса и все годы учебы в средней школе Эллен Черри рисовала лучше остальных детей. При всем уважении к хвастливым уверениям Пэтси следует признать, что страсть к рисованию девочка унаследовала все же от отца-инженера, виртуозно выполнявшего наброски местности, а также всевозможные схемы и чертежи. (Если что она и унаследовала от матери, помимо определенной щенячьей мечтательности, так это восхитительную попку, безупречной формы округлые грудки, дерзкий вздернутый носик, пухлые губки, огромные голубые глаза и карамельного оттенка кудряшки, которые в любом состоянии смотрелись так, будто их обладательница только что принимала участие в съемках фильма «Волшебник из страны Оз». Кстати, эти волосы имели обыкновение откалывать свои собственные номера.) В каждой школе имеется свой неофициальный «школьный художник»; в своей школе этот пост по праву занимала Эллен Черри. Шли годы, во время регулярных поездок во Флориду она, так сказать, обогащала свою оптическую руду, а ее художественные проекты все более усложнялись и со временем приняли прямо-таки авантюрный характер. Эллен Черри стала мало-помалу терять местных своих поклонников. Дети отпускали жестокие комментарии по поводу ее живописных работ. Ей было все равно. Она твердо решила стать художницей.

В Колониал-Пайнз искусства было не больше, чем порнографии в гостиной у квакера. Как это нередко случается, само отсутствие культурного стимула становится культурным стимулом. Для Эллен Черри олицетворением искусства служил рекламный щит на выезде из Колониал-Пайнз. Ему предстояло стать для нее чем-то вроде ковра-самолета, на котором она улетит из своего убогого городишки, где единственным кинотеатром был жалкий драйв-ин, да и тот своим существованием был обязан тому факту, что влюбленные парочки находили его удобным для своих суррогатных любовных утех.

В последний год обучения в школе, страдая от хронического недуга, который Пэтси, знакомая с ним по личному затянувшемуся опыту, называла «панталонной чесоткой», Эллен Черри каждую пятницу посещала вечерние киносеансы в компании Бумера Петуэя.

Когда следующей осенью Эллен Черри сбежала в колледж искусств, она была убеждена, что уже больше никогда не увидит старину Бумера, и это ее вполне устраивало. Увы, около двух часов в первую же ночь под ее окном в спальном корпусе общежития студенток-первокурсниц послышалась какая-то возня, и в следующее мгновение в комнату влез Бумер собственной персоной – с банкой «Пабста» в руке и розой в зубах. В Ричмонд он прикатил на «Харлее» своего брата, после чего по оплетенной плющом стене вскарабкался на третий этаж. Бумер, видите ли, был громоподобно, головокружительно и – это следует отнести в его пользу – искренне влюблен.

– Ты не имеешь права так поступать со мной, – всхлипнул он, когда Эллен Черри попыталась выдворить его обратно через окно. – Ты должна вернуться домой! И всегда быть только со мной! После того, что у нас с тобой было! Мы же записались в том мотеле под одним именем, как муж и жена. Ведь ты брала его в рот!

– Тебе следовало внимательнее читать примечание, дорогой, – шепнула Эллен Черри, пытаясь помочь Бумеру как можно тише спуститься по побегам плюща. – К этим ротовым делам пожизненная гарантия не прилагается.

* * *

Жареную индейку следует считать памятником Бумеровой любви. Посмотрите на нее, пухленькую и лоснящуюся, плывущую по всему Айдахо подобно исполинскому стручку-мутанту. Послушайте, как она неожиданно стреляет двигателем, проезжая мимо серебряных рудников, не иначе как отдавая салют месту рождения ножей и вилок высокой пробы. Ведь только жареная индейка, обладая особой харизмой, только она одна и способна извлечь из темных кухонных шкафов на свет божий столовое серебро, подарив ему ощущение праздника.

Посмотрите, как она скользит по бескрайним картофельным полям, чувствуя себя в обществе картофеля как дома, но вид у нее такой, словно сейчас на нее обильно прольется густая подливка.

В своих недрах, в своем круглолицем трюме она везет внушительную порцию нашего примитивного и языческого багажа.

Примитивный и языческий багаж? У нас? У нас, с нашими лазерами, микрочипами, теологической семинарией и журналом «Тайм»? Разумеется, а вы как думали? Разве по меньшей мере два раза в год миллионы и миллионы нас – кибернетических христиан и факс-аппаратных иудеев не участвуют в ритуале, чрезвычайно стилизованном священнодействии, которое происходит вокруг большой мертвой птицы?

Разве это живое существо не приносят в жертву, как и во время оно, для того, чтобы привлечь внимание божественного духа, чтобы показать свою благодарность за дарованную благосклонность, чтобы испросить благосклонность новую?

Выпотрошенная, приготовленная на медленном огне, будь то газовая или электрическая плита, индейка – центральная фигура на нашем священном пиршестве. Она не что иное, как животное-тотем, собирающий воедино все наше племя.

А поскольку индейка – птица неуклюжая и своенравная, ее приготовление учреждает, а затем и укрепляет племенную иерархию. Имеются всего две ноги, два крыла, некое количество белого мяса и определенное количество темного. Кому какой кусок достанется. Тот, кто разрезает птицу и распределяет ее конечности и органы, подчеркивает, причем совершенно недвусмысленно, ранг каждого из собравшихся.

Вспомните и то, что ноги этой птицы обычно именуют «барабанными палочками», по названию ритуальных предметов, предназначенных для извлечения музыки из наиболее священных первобытных инструментов. Наши далекие предки держали барабаны открыто, на публике, а вот палочки, имевшие более сакральную функцию, обычно хранились в местах, ведомых лишь шаману, знахарю, верховному жрецу или Мудрой Старой Женщине.

Крылышко птицы порождает душевный полет, а ножками, как барабанными палочками, стимулируется пульсирующий ритм сердца мироздания.

Сегодня очень немногие из нас принимают участие в настоящей охоте на индеек и их убийстве, однако почти все мы наблюдаем – часто обуреваемые весьма бурными эмоциями – за имитацией подобных событий. Мы видим это действо на телевизионных экранах непосредственно перед тем, как приступить к общей трапезе. Ведь что такое футбольный мяч, как не метафоричная индейка, пролетающая над лугом? А что такое гол, как не убийство, совершаемое кем-то из членов соперничающих племен? Под наши аплодисменты юные охотники из Алабамы или Нотр-Дам убивают птицу. Затем Мудрая Старая Женщина в облике вашей бабушки приглашает вас к столу, сидя за которым мы притворяемся, будто давно уже не дикари, а сами тем временем рвем на куски ни в чем не повинную птицу.

Осознавал ли Бумер Петуэй этот тотемический подтекст, когда, желая произвести впечатление на свою возлюбленную, сотворил это огромное, суперразмерное украшение праздничного стола? Нет, скорее всего, вряд ли осознавал. Если когда-нибудь упадет последнее покрывало, Бумер, пожалуй, сможет понять, что, собственно, он изготовил. Однако в данный момент он был столь же невежествен и непросвещен, как были невежественны Жестянка Бобов, Ложечка и Грязный Носок до того, как Раскрашенный Посох и Раковина привлекли их внимание к этой теме.

Тем не менее именно Бумер вел по землям штата Айдахо это индейкоподобное творение; это он помогал гигантской птице ускользать из-под разделочных ножей горных кряжей, это он парковал ее на пустынных стоянках, отчего окружающая флора начинала напоминать веточки петрушки.

* * *

Рэндольф «Бумер» Петуэй был по профессии сварщик. На семь лет старше Эллен Черри, рослый, крепкий парень с округлым смуглым лицом и глуповатой улыбкой, – бесспорно, ему была присуща некая разбойничья красота. Он мог много выпить, много гоготал и ходил, слегка прихрамывая, – результат травмы лодыжки, полученной в сварочной мастерской. Несмотря на свою хромоту, он отплясывал под ритмы кантри-рока лучше любого танцора во всей восточной части центральной Виргинии. Некий ценитель хореографического искусства, что работал за стойкой местного бара, заметил как-то раз, что, когда Бумер танцует, он похож на обезьяну на роликах, жонглирующую бритвами во время урагана.

– Он полный идиот, – сообщила Эллен Черри матери, – но, надо отдать ему должное, с ним не соскучишься.

Вдобавок к тому, что Эллеи Черри считала Бумера необычайно волосатым, ее огорчало и то, что он ни черта не смыслил в искусстве; нет – он вообще не интересовался искусством и, что еще хуже, отговаривал ее от увлечения искусством. (Тем не менее, когда юные филистеры из Колониал-Пайнз публично допустили саркастические высказывания в адрес ее «придурковатых» картин, Бумер пригрозил, что начистит им морду стальными мысами своих сварщицких ботинок, и никто не посмел усомниться в его обещаниях.) Еще бы, ведь его вытурили из школы!

Исключенный из школы на неделю за распитие пива в кабинете биологии и за прочие нарушения дисциплины Бумер ушел домой и за парту больше не вернулся. Тренер по легкой и тяжелой атлетике чуть не плакал с досады. Он едва не предложил подающему надежды юному спортивному дарованию некую денежную сумму, лишь бы тот вернулся в школьные стены, но напрасно. Дело в том, что Бумер установил рекорд штата в толкании ядра и метании диска. Половина университетов Атлантического побережья предлагали ему стипендию. Все прочили его в олимпийские чемпионы.

– Предположим, что я посвятил лучшие годы моей жизни спорту, – рассуждал Бумер в разговоре Эллен Черри. – После тяжелых тренировок, пота и мучений – а на соревнованиях мирового класса иначе не бывает, когда не думаешь и не мечтаешь ни о чем другом, кроме толкания ядра, – на что я буду годен в конце концов? Разве что красоваться на коробке с пшеничными хлопьями.

– А на что ты годен сейчас, дорогой? Сжимать в кулаке пивную жестянку?

Действительно, в сжимании алюминиевых банок Бумеру, пожалуй, не было равных в мире. Он в огромных количествах поглощал пиво, а также «Ар-Си-колу». Он в немыслимых масштабах поедал пиццу, арбузы и шоколадные пончики. С грубым изяществом он орудовал своей газовой горелкой, вбухивая сбережения в усовершенствование гоночной «Камаро», которая, похоже, упорно отказывалась носиться с нужной ему скоростью. Бумер танцевал, предавался чревоугодию и глотал шпионские романы. Как-то раз он похвастался, будто перечитал все до единого политические триллеры, причем многие из них даже дважды. Он курил дешевые сигары. Ему не давал покоя тот факт, что он катастрофически быстро лысеет. Он тайком брал уроки танго. Он ухаживал за Эллен Черри Чарльз.

Со стороны могло казаться невероятным, что эти ухаживания нашли поощрение и поддержку у Верлина и Бад-ди, – особенно если учесть отнюдь не безупречную репутацию Бумера и то, что чем старше становилась дочь, тем строже становился Верлин Чарльз. По настоянию родственника он навязал ей строго консервативную манеру одеваться. Он стал цензором ее литературных вкусов, он отслеживал все интересующие ее телепрограммы, даже ввел для нее комендантский час и строго-настрого запретил пользоваться косметикой и духами. Верлин и Бадди, по всей видимости, не догадывались, что каждую пятницу, по вечерам, в придорожном кинотеатре, трусики Эллен Черри сползают вниз по ее ногам, зацепившись за палец Бумера – крепкий палец метателя диска. Или все же догадывались?

Петуэи – старая виргинская семья с добрым именем. В роду имелось немало судей и юристов. В свое время Верлин и Бадди немало «наловили лягушек» с отцом Бумера. И прекрасно понимали такого парня, как Бумер. Зато не понимали Пикассо.

– Художественная школа! Что за пустая трата твоего времени и моих денег, – рассуждал Верлин. – Глупость несусветная, да и только! Бад говорит, что искусство – дело рук сатаны. Лукавый-де задумал преуменьшить творение рук Божьих, и сдается мне, что Бад по-своему прав. Нет, нет, знаю, что это – глупо. Но почему тебе не пойти учиться в какой-нибудь приличный христианский колледж для женщин, получить профессию учительницы? Или выучиться на секретаршу? Выйти замуж за хорошего человека…

– Вроде старины Бумера?

– Любой женщине нужен сильный, работящий мужчина. Или ты мечтаешь прожить всю жизнь со слюнтяем, который лепит куличики из песка на чердаке, где кишмя кишат крысы?

Эллен Черри улыбнулась, вспомнив о мерзких грызунах, сражавшихся за обладание рассыпанным на земле поп-корном в придорожном кинотеатре Роберта Ли.

Исключительно благодаря воинственной поддержке со стороны матери Эллен Черри получила от отца разрешение поступить в университет штата Виргиния в Ричмонде, где имелся один из лучших в стране факультетов изящных искусств. В университете Эллен Черри впервые почувствовала себя поистине счастливой и, окрыленная, принялась – кстати, довольно успешно – грызть гранит науки. В стенах университета она ощутила себя буквально на седьмом небе. Она научилась правильно натягивать и грунтовать холст, узнала, как обходиться с литографическим камнем. Она открыла для себя постэкспрессионизм и творчество Джорджии О'Кифф. Последняя моментально сделалась ее кумиром и главным предметом реферата, за который Эллен Черри удостоилась своей первой оценки «отлично». Она с новым рвением возобновила зрительные игры детских лет, обнаружив, что они – нечто вроде острых вил, пользуясь которыми можно проткнуть то, что Мелвилл назвал «картонной маской» видимой реальности. Ей постепенно стало понятно, что имел в виду де Коонинг, когда сказал: «Все, что я вижу, становится моими формами и моим состоянием».

На выходные она по настоянию папочки автобусом возвращалась в Колониал-Пайнз, где продолжала встречаться с Бумером Петуэем. Свидания с Бумером в номерах дешевых мотелей, их совместное употребление пива помогали ей расслабиться и отдохнуть от напряженных университетских занятий. Таким» образом, у Эллен Черри был довольно приятный образ жизни, который устраивал ее во всех отношениях. Все было хорошо – до тех пор, пока не произошло нечто такое, что нанесло по ее маленькому счастливому мирку сокрушительный удар. В результате она получила душевную травму куда более серьезную, чем хромающая походка Бумера.

Среди прихожан Третьей баптистской церкви Колониал-Пайнз вскоре разнесся слух, что студентам художественного факультета положено рисовать обнаженную натуру. Поговаривали о том, что на таких занятиях перед смешанной аудиторией студентов и студенток расхаживают голые мужчины и женщины. Слух был верен, за исключением того, что никого не заставляли насильно посещать занятия натурного рисунка, а натурщики-мужчины позировали исключительно в плавках. Как бы то ни было, неудовлетворенные ответом университета на их запрос дать соответствующие разъяснения (Эллен Черри в порядке самозащиты отрицала существование подобных занятий) преподобный Бадди Винклер и Верлин Чарльз решили все выяснить сами.

Круша на своем пути мольберты и стулья, Верлин с Бадом ворвались в классную комнату. При виде их студенты орали «Рэмбо! Рэмбо!». Лишь Эллен Черри было не до смеха. Несмотря на ее истерические протесты, Верлин вытащил дочь из аудитории (Бадди Винклер остался, дабы подвергнуть суровой диатрибе преподавателя и обратиться с проповедью к растерянной натурщице). Когда отец принялся собирать ее вещи, из груди Эллен Черри вырвался вопль – острый, как крюк мясника, и черный, как болотная вода.

Скоро в ее комнате появился и Бадди. Впав в ярость, они оба, схватив салфетки, принялись соскребать с лица Эллен Черри губную помаду, румяна и тени. Операция эта производилась так грубо и с такой силой, что со щек начинающей художницы вместе с косметикой была содрана кожа, а губы лопнули, как ошпаренный кипятком помидор. Веки моментально опухли, и поклоннице творчества Джорджии О'Кифф пришлось временно смотреть на мир сквозь узкие щелочки. Девушке казалось, будто она угодила в огненный вихрь и самая чистая, самая светлая часть ее существа теперь изрыта уродливыми оспинами.

Осуществляя чудовищную операцию по «очищению невинного существа от скверны», отец и Бадди то и дело выкрикивали одно и то же слово.

– Иезавель! – раскаркались они. – Иезавель!

* * *

Иезавель путешествовала вместе с Эллен Черри и Бумером в огромной жареной индейке. Куда бы Эллен Черри ни отправлялась, Иезавель всегда следовала за ней. В отличие от Джорджии О'Кифф, которая была ее временным кумиром, Иезавель была вечным ее двойником, свежей раной, в которой она раскачивалась, как в гамаке, скелетом, что клацал костями в глубинах ее плоти. С того самого дня, когда она подверглась публичному унижению в стенах университета, и до дня сегодняшнего в ее крови гулко бухал бубен. И хотя он вполне мог принадлежать Саломее, для Эллен Черри это был бубен Иезавели. Как правило, его звон был негромким, а ритм приглушенным: пройдут долгие месяцы, в течение которых она и ее незримый двойник лишь слегка соприкоснутся друг с другом в зале. Не успела, однако, огромная птица на колесах въехать в разноцветный каньон на юго-востоке штата Айдахо – казалось, будто песчаник здесь имеет лавандовый оттенок теней для глаз и гранатовый цвет губной помады, – как дремлющий до поры до времени ладан Иезавели наполнил нутро индейки своими древними испарениями.

Однако не будем спешить. Иезавель ждала очень долго, так что ничего страшного, если она подождет еще чуть-чуть. Нам же следует начать с самой индейки, ее происхождения, ее назначения и смысла всего ее существования.

Оказавшись дома после того, как Верлин с Бадди вынудили ее уйти из университета, Эллен Черри заперлась у себя в комнате и лила слезы. Внизу, в гостиной на первом этаже, Пэтси и Верлин громко ругались по поводу дочери. Верлин называл жену проституткой. По его словам выходило, что мать дурно влияет на дочь, потворствует ее низменным увлечениям. Вот та и ведет себя как непотребная девка. В ответ Пэтси называла мужа лицемером, который сам похотлив, как козел, но которому не хватает мужества, чтобы честно в этом признаться.

– Господь Бог создал мое тело, – говорила Пэтси, – и я не стыжусь его наготы.

– Прекрасно, – отвечал Верлин. – Почему бы тебе тогда не раздеться, а мне не позвать друзей, чтобы те рисовали с тебя картины?

– Твои друзья не способны выкрасить даже стены в туалете.

Пэтси договорилась до того, что из-за Верлина она загубила свою карьеру танцовщицы, на что Верлин отвечал, что ей следует пасть перед ним на колени и благодарить за то, что он, женившись на ней, спас ее от бесчестья.

Как-то раз Эллен Черри услышала, как отец сказал:

– Она сидит, запершись в своей комнате, вот уже целую неделю. Когда же она наконец спустится к нам сюда вниз?

– Наверное, когда у нее наконец заживет лицо, – ответила Пэтси.

– Ничего страшного с ее лицом не произошло. Мы просто оттерли его во имя Господа нашего. Ничего такого мы ей не сделали.

– В любом случае, Верлин, она спустится к нам не раньше, чем когда захочет или будет к этому готова. Ей уже восемнадцать, она свободная белая девушка.

Я именно такая, подумала Эллен Черри. Она оторвала голову от проплаканной подушки и села на мокрой от слез постели. Господи, как она раньше не додумалась?

– Я именно такая!

Убедившись, что за окном ночь и все вокруг спят крепким сном, она тихонько спустилась вниз. Верлин в это время имитировал в спальне аллигатора, а его супруга ворочалась на диване в гостиной. Эллен Черри сделала себе омлет из четырех яиц, запив его бренди, который Пэтси добавляла в пироги с фруктовой начинкой, – единственная разновидность алкоголя, которую держали в доме.

Утро застало ее в сварочной мастерской, где она каким-то чудом сумела уговорить Бумера, и тот одолжил ей пятьсот долларов. Может, она пригрозила ему, что расскажет его собутыльникам, что он втихаря берет уроки танго. А может, пощекотала ему в ухе своим нежным язычком.

В ту ночь она еще раз спустилась из своей комнаты вниз. Пэтси к этому времени перебралась в спальню, Верлин же похрапывал на диване. Эллен Черри какой-то миг постояла возле спящего отца. Во сне его розовое лицо напомнило ей водяную лилию работы Моне. И она подумала, что Верлин – достойный человек, изуродованный догмой. А Дядюшка Бадди и Пэтси ведут вечную тяжбу за его колеблющуюся душу. Пока вроде бы перевес был на стороне Бадди, однако Эллен Черри была готова поспорить на пять сотен Бумеровых долларов, что на самом деле первенство принадлежит ее матери. Она нагнулась, чтобы поцеловать отца в щеку, но уловила все тот же запах заплесневелой мочалки и передумала.

Затем Эллен Черри села в первый же междугородный автобус, что проезжал через их городок, и покинула пределы Колониал-Пайнз. Было четыре часа утра. Автобус довез ее до Цинциннати. Отсюда она автостопом направилась в сторону Нью-Мексико, намереваясь совершить нечто девчачье и романтическое, например, установить мольберт рядом с могилой Джорджии О'Кифф. Однако она не собиралась долго бродяжничать и поэтому сделала передышку в Сиэтле. Правда, здесь ей пришлось приспособить свои зрительные игры к шипящим занавесам дождя.

Подрабатывая по вечерам официанткой, Эллен Черри заработала на обучение в Корнишском колледже искусств, который через три года и окончила. Учеба в нем изменила ее судьбу только в одном отношении: теперь она имела полное право вступить в ряды Дочерей Дежурного Блюда, местной организации официанток с университетским дипломом. Выплачивая довольно крупные еженедельные взносы, собирая пожертвования, занимаясь мойкой автомашин в купальниках-бикини и продавая выпечку (главным образом похищенную в тех ресторанах, где они работали), Дочери создали некий фонд финансовой поддержки наиболее достойных своих представительниц, чтобы те могли на время отложить в сторону поднос и посвятить себя своему истинному призванию. Эллен Черри тоже удостоилась подобной чести и целых полгода без перерыва писала картины. Работа, которую она завершила, была вывешена в одном из местных ресторанов.

– Сама я сбежала, а мои картины остались, – объяснила она своим коллегам. Скорее всего это был самый счастливый период ее жизни.

Вот уже несколько лет в живописи Сиэтла, равно как и в живописи Нью-Йорка, преобладала школа Большой Уродливой Безмозглой Головы. Коллекционеры и дилеры от искусства, опасаясь вкладывать деньги в новые веяния, были вынуждены увешивать свои стены неуклюжими портретами агрессивных жертв урбанистических страхов: этих истеричных, замученных жизнью хлюпиков, которых, судя по всему, за углом поджидала плутониевая клизма. На заднем фоне неизменно красовались горящие здания, череп и кости или же бешеные собаки с эрегированными пенисами. Однако мир искусства все-таки хоть и медленно, но вращается вокруг своей скрипучей оси, и в один прекрасный день – бац! – знатоки вдруг начинают снова проявлять интерес к цельности, художественному видению и технике, в которой выполнено художественное произведение. Видимо, по причине ностальгии, порожденной неосознанной тягой к природе, не загрязненной отходами промышленного производства и не обезображенной промышленными же предприятиями, впервые после периода Великой Депрессии возродился интерес к пейзажной живописи. Так к дверям Эллен Черри Чарльз потихоньку начали протаптывать тропинку.

Нет, конечно, на ее полотнах камыши вырастали прямо из борта лодки. Ее деревья являли собой петли на фоне пространства. Ее горы были небесно-голубыми, а желтоватое небо цветом напоминало камни. Тем не менее ее пейзажи были узнаваемы, и они нашли своих почитателей. Нет, у нее пока не было ни модной галереи, ни богатых покупателей, но, как поговаривали, она уже была раскрученным художником, хотя и продолжала два раза в неделю подрабатывать официанткой в кафе.

В общем-то именно так она и жила в Сиэтле до тех пор, пока туда не прикатил на индейке Бумер Петуэй.

* * *

Незадолго до выхода на пенсию отец Бумера купил передвижной караван «Эйрстрим», собираясь провести последние золотые годы жизни, колеся по всем Соединенным Штатам.

– Мы прокатимся на этом драндулете от моря до моря, – заявил он супруге.

– И не пропустим ни одного нашего любимого телевизионного шоу, – добавила миссис Петуэй.

Увы, в самый разгар торжеств, посвященных проводам на пенсию, с мистером Петуэем случился удар, и он скончался. Его вдова продала дом и переехала к сестре, предварительно отписав «Эйрстрим» сыну.

«На кой хрен мне сдалось это серебристое яйцо весом в восемь тонн?» – задумался Бумер. Его метафора оказалась как нельзя к месту. Если не считать водительской кабины с рулем и приборной доской, «Эйрстрим» производит именно такое впечатление. Ни дать ни взять гигантское яйцо, отложенное некой металлической птицей-драконом – крутосваренное яичечко, которое статуя Свободы обычно собирается облупить себе на завтрак. Серебристый, как звездный свет, тупорылый, как мордашка морской свиньи, «Эйрстрим» представлял собой продолговатую горошину, боб, колбасную шкурку, надутую ртутью, малый дирижабль мягких форм, лимон (по форме, а не по своим качествам), футбольный мяч титанов.

Каждое утро, прежде чем отправиться на работу, Бумер обычно вставал, уперев руки в боки, перед этим чудом автомобильной промышленности и внимательно его разглядывал, покачивая головой. Время от времени, в тех случаях когда Бумер опаздывал на работу, терзался похмельем или когда имело место то и другое одновременно, он обходил серебристую колымагу вокруг, задевая изуродованной ногой ее запыленные выпуклости. Однажды утром ему в голову пришел один забавный образ. С тех пор всякий раз, когда его взгляду представал серебристый автомонстр, Бумер снова мысленно возвращался к этому образу.

Так продолжалось около года. Однажды в пятницу Бумер проснулся в настроении, которое, пожалуй, лучше всего назвать оперным. Возбужденный, мелодраматичный, готовый взорваться переполнявшей его энергией, ощущая, как голова его кружится от некоей помпезной, фаталистической увертюры, он вспугнул певичку-сопрано, с которой провел ночь, схватил упаковку с шестью банками пива и прикатил на «Эйрстриме» в сварочную мастерскую. Там, игнорируя прочие заказы, он под недовольное ворчание сварщиков целый месяц трудился над гигантскими металлическими «ножками» и парой похожих на обрубки металлических же крылышек, которые затем были приварены в соответствующих местах к корпусу яйцеобразного каравана.

– Вот, – сказал Бумер. – Разве не похоже на жареную индейку?

– Она просто прелесть! И как ты только до этого додумался? – отвечали ему в один голос подружки и нервно подхихикивали.

– Да ты, на хрен, загубил эту дорогущую штуковину, – осуждали его приятели. Про себя они решили, что у Бумера явно поехала крыша.

Обретя после содеянного душевное спокойствие, Бумер полностью, до последней нитки, собрал весь свой гардероб (шесть пар джинсов и пяток гавайских рубашек), сварщицкие инструменты и коллекцию шпионских романов и загрузил все это в передний грузовой отсек новоиспеченной индейки – туда же отправился и солидный запас банок с пивом «Пабст». После чего направил блестящую индюшачью грудку прямиком на северо-запад.

– Если эта штука не поможет мне завоевать сердце Эллен Черри, – сказал он, – то махну-ка я в Мексику и буду лакать текилу, пока не превращусь в живое ископаемое.

* * *

Секс интересует женщин больше, чем мужчин, в этом Эллен Черри была твердо убеждена. Конечно, никто не спорит, мужчины о сексе разговаривают чаще. Послушать их шуточки или заглянуть в журнал «Хастлер», то можно подумать, что секс – это самое серьезное и наиважнейшее дело в их жизни, однако, по ее мнению, все эти нахальные приставания и самое беспардонное бахвальство предназначались главным образом для других мужчин. Просто мужчины считали, что если они хотят казаться мужественными, то непременно должны быть этакими половыми гигантами, трахательными динамо-машинами. То есть к демонстрации сексуальной мощи они прибегали исключительно для того, чтобы поддержать в себе мужественность, в которой сами втайне отнюдь не были уверены. На самом же деле источником этой самой их неуверенности в себе является их относительно слабый интерес к настоящему физическому контакту с женщинами.

Почему это у меня плохо стоит? Почему это мой член не такой большой, как у других? Почему это я становлюсь совершенно никакой после одного оргазма, а у бабы их может быть один за другим целая дюжина, после чего она – ей хоть бы хны! – может трахаться и дальше, да еще с новым мужиком? А откуда мне знать, что ребенок действительно мой? У него же рыжие волосы! Все это вызывало у Эллен Черри смех.

Ее собственный интерес к сексу отличался завидным постоянством и глубиной. И в то же время сохранял инкогнито. В патриархальном обществе неистребимая сексуальность здоровой, полной сил женщины была обязана носить маску чопорной сдержанности. Чуждые самоиронии мужчины щеголяли своими бледными желаниями, в то время как куда более сильные страсти женщин обычно тщательно скрывались. В этом разубедить Эллен Черри не мог никто.

Единственное, что интересовало ее больше, чем секс – а за пять лет, проведенных ею в Сиэтле, она переспала по меньшей мере с восемью мужчинами, ни один из которых не годился Бумеру даже в подметки, – это любовь. А также искусство. Секс, любовь и искусство перемешались в ней, и тут Бумер подогнал свой индейкомобиль к автостоянке у ее дома.

Автомобильный клаксон заставил ее выглянуть в окно кухоньки. Пресловутый сиэтлский дождь пузырил пожарную лестницу, а небо своим цветом напоминало испорченное банановое пюре для детского питания. Однако увиденное разом затмило непогоду. Эллен Черри узрела чудо! Сияющее чудо на фоне дождя. Тридцать два фута в длину, шестнадцать тысяч пятьсот фунтов весом. Мерцающие аварийные огни, включенные «дворники» на ветровом стекле, которые, казалось, бегали друг за другом в догонялки. А еще Бумер Петуэй собственной персоной – отплясывает посреди лужи свой безумный танец, так что во все стороны летят брызги.

– Я сделал ее для тебя! – завопил Бумер. – Сделал для тебя, детка-конфетка!

– Ух ты! Здорово!

Причесавшись первым, что попалось ей под руку (а под руку ей попалась палочка из китайского ресторана с засохшей корочкой тофу), Эллен Черри бросилась вниз по лестнице. Не обращая внимания на мелкий дождь, прямо-таки сияя и лучась восторгом и изумлением, она, держась за руки с создателем сего чуда, обошла кругом диковинный индейкомобиль. Дивясь и восхищаясь, они с Бумером ходили кругами несколько минут, пока не протоптали в мокром асфальте тропинку. В конечном итоге Бумер подхватил Эллен Черри на руки и втащил внутрь, прямо в брюхо серебристого чудовища на колесах. Когда Эллен Черри оказалась на кровати, трусов на ней уже не было.

Он перехитрил меня, подумала она. При помощи искусства и секса он обманом вовлек меня в любовь.

Беда заключалась в том, что Эллен Черри слабо верила в то, что любит Бумера. Не прошло и недели после свадьбы, как любовь начала давать сбои, как тот вентилятор с перетершимся приводным ремнем. У молодой жены возникли опасения, что со временем пройдет и страсть. Просто в одно прекрасное утро выскользнет в форточку и улетит прочь на своих солоноватых красных крылышках. Хотя, что бы ни случилось, искусство непременно ей поможет. Эллен Черри почти не сомневалась, что оно приведет ее в Нью-Йорк. Прославит ее. Позволит ей многого добиться в жизни. Поможет ей завоевать Манхэттен. А также Бронкс и Стейтен-Айленд. Будет ежедневно давать ей хлеб насущный. А пока Бумеровы сварочные работы обеспечат семье и бекон, и скипидар для ее художнических нужд.

– Объясни мне, почему эти твои картины, эти твои намалеванные галлюцинации – черт, ведь без бутылки не понять, что на них изображено, – почему они так много для тебя значат? – как-то раз спросил ее Бумер, звоня по телефону из Виргинии.

Телефонная связь была плохой, но он готов был поклясться, что в ответ его возлюбленная сказала следующее:

– В кишащем привидениями доме жизни искусство – единственная ступенька лестницы, которая не скрипит.

Мистер и миссис Петуэй, коварный обманщик и его жертва, катили в жареной индейке по петле Библейского Пояса. Со всех сторон на них обрушивали мощь своих глоток лозунги культа смерти. «Грядет Иисус!» – истерично вопили рекламные щиты, «Готовься ко встрече с Творцом твоим!», «Покайся, ибо конец близок!». У Жестянки Бобов возникло ощущение, что, если Судного дня ждать еще очень долго, эти люди наверняка соберутся толпой и сами ринутся ему навстречу.

«Время истекает», «Ты уже зарезервировал себе место в Новом Иерусалиме?». Эхо Дядюшки Бадди и ему подобных. Эллен Черри испытала чувство неловкости по отношению к евреям. Особенно после того, как ярко расцвеченные горные вершины и кратеры по сторонам дороги исхитрились и выпустили наружу из банки с румянами ее двойника, старушку Иезавель.

«Принесите ему окровавленную голову блудницы!» – гласил другой щит. Слова эти вызвали у Эллен Черри дрожь, ведь она была той самой блудницей, поскольку в душе считала себя Иезавелью.

Ее давно уже перестало укачивать в автомобиле, однако она продолжала и дальше играть в свои зрительные игры. И тогда однообразие песчаниковых зазубрин на горизонте мгновенно смягчалось, а взаимопроникающие формы столовых гор, похожих на дымовые трубы скальных обломков и лощин, делались расплывчатыми, сливаясь с задним фоном пейзажа, отчего тот приближался к ней, оказываясь в нескольких миллиметрах от ее носа в виде кружевной паутины какого-то нежного цвета. Увы, поскольку цвет этот бывал сродни цвету пудры – то есть близок к оттенку лосося, розового винограда и слоновой кости, – он еще больше напоминал косметику, нежели в те минуты, когда имел жесткие контуры далекой перспективы, так что присутствие Иезавели скорее усиливалось, нежели ослаблялось. И художница бывала вынуждена прервать свои зрительные эксперименты.

В первые дни по прибытии в Сиэтл воспоминания о пережитом унижении все еще бередили Эллен Черри душу. Тогда она достала Библию и принялась искать в ней подробности безнравственного поведения Иезавели. Еще со дней воскресной школы у нее оставалось смутное воспоминание об абсолютно безнравственной распутнице, которая одевалась, как некая рок-н-ролльная вамп-мадонна. Однако как ни напрягала Эллен Черри память, ни одного конкретного факта биографии Иезавели припомнить так и не смогла. Представьте себе ее удивление, когда Книга Царств Ветхого Завета поведала ей о том, что Иезавель была царской женой, и притом женой верной.

Вообще-то история Иезавели состоит всего из нескольких предложений. Похоже, что обоих супругов – ее и царя Ахава – некий молодой человек правоэкстремистского толка по имени Ииуй обвинил в идолопоклонстве. А до этого Ахав довольно нечестным способом заполучил некую недвижимость, принадлежавшую его соседу. Иезавель же якобы пустила некий слух, который в конечном итоге привел к смерти этого соседа. Еврей Ахав был царем северного царства, Израиля, Иезавель же была дочерью финикийского царя. Будучи чужестранкой, она не слишком истово молилась иудейскому богу, что вполне могло стать причиной обвинений ее в идолопоклонстве. Однако за исключением той истории, когда Иезавель поддержала мужа в его якобы нечестной сделке, связанной с земельными владениями, она вела себя вполне достойно – не хуже, чем, скажем, королева Елизавета.

Позднее произошел курьезный, но в то же время фатальный случай. Тщеславный и вероломный Ииуй тайно убил сына Иезавели – Ахав к тому времени погиб в сражении – и прискакал во дворец. Когда Иезавель услышала о его нежданном приезде, она, как говорится в Писании, «нарумянила лицо свое и украсила голову свою, и глядела в окно». В другой версии сказано так: «накрасила глаза» и «убрала голову». Во всяком случае, царица, свежевыхоленная, выглянула в окно, чтобы посмотреть на смутьяна-еврея, а тот повелел «двум, трем евнухам» «выбросить ее». И «брызнула кровь ее на стену», как явствует из старой кровавой Библии. Ииуй же оставил тело царицы во дворе на растерзание псам, а сам направился во дворец угощаться вином. Выпив его изрядное количество, он, видимо, испытал укор совести, потому что приказал своей челяди предать земле супругу Ахава, но к этому времени от нее не осталось «ничего, кроме черепа и ног, и кистей рук».

Эллен Черри сделалось любопытно, как той мухе, которая целый день, жужжа, преследовала игрушечную лошадку. За какие же такие прегрешения Иезавель заслужила звание коварной блудницы? В Музее Славы Стерв ей был отведен отдельный зал, если не целое крыло. Неужели только за то, что вдовая царица сделала себе прическу и воспользовалась косметикой? Неужели только за то, что она выглянула в окно пококетничать с мятежным воином? Строила ему глазки? Даже если и так, разве это повод, чтобы ославить ее на целых три тысячелетия? Разве заслужила она трехтысячелетнее бичевание?

Эллен Черри бродила по пузырящимся от дождя мостовым Сиэтла, переходя в поисках работы от ресторана к ресторану, и все это время таскала на спине груз, равный совокупному весу черепа, пары ног и пары кистей рук. Ногти на ее ногах были покрыты алым лаком, а из отверстия в черепе на ветру развевалась красивая лента. На ходу она думала о следующем:

«Что нам пытается сказать Библия? Неужели сатана – это парикмахер? Или нам следует скормить пуделям Элизабет Арден?[i]»

– Как-то здесь жутковато, Бумер, тебе не кажется?

– Подумаешь! Просто эти места малость смахивают на лунную поверхность.

– Лучше бы мы выбрали прямой маршрут.

– А куда нам спешить? У нас ведь медовый месяц. Медовый месяц на месяце небесном.

– Тебе что, в Нью-Йорк не хочется, что ты так нервничаешь?

– Да нет же, при чем здесь Нью-Йорк! С чего бы мне из-за него нервничать? Нью-Йорк – это всего лишь груда железа и стали. Самое место для сварщика.

Бумер по-новому, с некоторым интересом, стал рассматривать пейзаж. Сейчас они ехали не то по территории Вайоминга, не то Юты. Бумер не мог с уверенностью сказать, где именно. Скальные образования были похожи на меблировку фойе Отеля вечности.

– Тут, – продолжил он, – и газовой горелке недолго дать дуба. Просто возьмет да окочурится, сделается негодной от того, что ею не пользуются. – Он перевел взгляд на свою молодую жену. Ничего опасного в этом взгляде не было. Дорога была прямой и понятной, как глоток неразбавленного алкоголя, а каждый заяц, буде он мужского или женского пола, имел полное право сделать свой выбор, когда ему или ей перебегать дорогу, по которой летел вперед серебристый индейкомобиль. – Лично у меня имеется одна такая штуковина, которая тоже может выйти из строя или вообще усохнет, если мы с тобой прямо сейчас не съедем с дороги и немножко не отдохнем.

– О Господи, Бумер, да ведь ты этим уже занимался утром!

– Так то было утром! – сказал он и стиснул ее бедро.

– Ох, Бумер!

Бумер вырулил на шоссе, но продолжал сжимать Эллен Черри ногу, словно то была и не нога вовсе, а новой формы спортивное ядро, которое он в любую секунду мог запустить прямиком в Книгу рекордов западного Вайоминга. Или все-таки это была Юта?

– Может, это тебе Нью-Йорк не дает покоя, а, малышка?

Эллен Черри покачала своим перекати-полем, своим ураганом цвета жженого сахара, но все-таки ответила:

– Может, и не дает. Знаменитые художники, дилеры, коллекционеры, кураторы галерей, критики. Я буду общаться с людьми могущественными, богатыми, со сложными натурами – я, Эллен Черри Чарльз, одержимая живописью официантка, малютка Иезавель из Колониал-Пайнз!

Бумер снова отвел взгляд от дороги, предоставив очередному зайчишке заключить собственный пакте судьбой. – Миссис Рэндольф Петуэй из семейства виргинских Петуэев – никогда не позволяй им забыть, кто ты такая!

Бумеру не хотелось бы, чтобы она таким вот образом связывала себя с Иезавелью. Как бы легковесно она ни высказывалась на этот счет, ему казалось, что она упрекает себя. Как же можно сделать карьеру, когда тебя постоянно осыпают бранью?

Например, недавно его самого какой-то придурок назвал увальнем-гидроцефалом, так он даже не посмотрел на нахала. Так зачем же она изводит себя?

Сбитая с толку библейским описанием Иезавели – если верить Писанию, то выходило, что косметика сродни колдовству, а кокетство – серьезное преступление, – Эллен Черри спросила у Пэтси (телефонная связь с домом установилась спустя полгода после того, как беглянка обосновалась в Сиэтле), что той известно о низменной репутации древней царицы.

– Она дурная женщина, если не ошибаюсь.

– Мама! Ты можешь сказать что-то конкретное?!

– Твой отец не хотел этого делать, моя девочка. Он не хотел обзывать тебя. Это Бад его науськал. Бад вечно заставляет его терзаться чувством вины из-за их юношеских проделок. Он просто манипулирует твоим отцом. Но…

– Мама, прошу тебя, окажи мне любезность, спроси дядю Бада, какой такой грех совершила Иезавель. Мне хотелось бы знать подробности.

Когда Бадди Винклер в очередной раз зашел к Чарльзам на ужин, Пэтси, что называется в лоб, задала ему вопрос дочери. Наступила гулкая тишина, нарушаемая лишь музыкальным шипением свиных отбивных на сковородке. Проповедник медленно встал со стула, зеленого цвета стула, что так резко контрастировал со спелыми ягодами фурункулов на его лице, и скользнул по Пэтси голодным взглядом, похожим на прикосновение шершавого языка кастрированного бычка. Она почти ощутила, как струйки его холодной слюны капают на ее обсыпанный мукой передник, превращая эти самые крошки муки в тесто.

– Пытаешься испортить мне аппетит, Пэтси? Боишься, что свиных отбивных на всех не хватит? Произносишь имя этой бесстыдной прелюбодейки, этой раскрашенной шлюхи, перед тем, как мы сели за стол? Я требую, чтобы сегодня вечером ты произнесла молитву, чтобы смыла с языка богомерзкое имя блудницы Иезавели!

– Мой язык в полном порядке, спасибо тебе, Бад-ди! – Пэтси даже пошире раскрыла рот буквально в нескольких дюймах от его носа – в надежде, что это поможет преподобному избавиться от тика, которым передернулось его лицо. И действительно, помогло. – Ты мне просто скажи, с кем же прелюбодействовала эта древняя шлюшка?

Бадди сделал шаг назад. То, как Пэтси произнесла слово «прелюбодействовала», лишило его решимости.

– Подожди, Пэтси.

– Ну так все-таки с кем, Бад?

Когда преподобный Винклер заговорил снова, к нему вернулся его саксофонный глас, глас синего пламени. Правда, из-за тика его щека подергивалась после вопроса Пэтси, он немного сбивался с привычного ритма, и верхние регистры оказались слегка смазанными.

– Об этом написано в Книге Откровения Святого Иоанна Богослова, главе второй, в восемнадцатом стихе. Господь, который есть, и был, и грядет, в послании Ангелу Фиатирской церкви…

– Какой-какой церкви?

– Фиатирской.

– Где это такая?

– Не важно! Ее больше нет. И сказал ему Господь: «Но имею немного против тебя, потому что ты попускаешь жене Иезавели, называющей себя пророчицею, учить и вводить в заблуждение рабов моих, любодействовать и есть идоложертвенное».

– Но она же не сама любодействовала. А просто подбивала других.

– Пэтси, ты все неверно понимаешь. Иезавель была пророчицей Ваала. Она была фанатичной язычницей, была мерзкой идолопоклонницей, стремившейся отвлечь израильтян от поклонения Яхве. Целых двадцать семь лет эта женщина использовала свою царскую власть для того, чтобы ниспровергнуть Яхве и заменить его идолами ее родной Финикии.

– А что все это время делал царь?

– Ахав находился под сильным влиянием Иезавели, исполнял все ее капризы. Старая, как мир, история. Сильная женщина заставляет слабого мужчину совершать преступления, которые он по собственной воле никогда бы не совершил.

– Да ну?

– Она хотела превратить Израиль в страну, почитающую Ваала. Я говорю о золотом тельце. Знаешь, о чем я говорю? Я говорю о святилищах в лесах! Я говорю о наготе и оргиях, о человеческих жертвоприношениях! О младенцах, сотнями приносимых в жертву глупому, мерзкому животному! Об убиенных младенцах, разрубленных на куски на окровавленном алтаре в свете луны…

– Ужас какой! – При мысли о свиных отбивных к горлу Пэтси подступила тошнота. – Только прошу тебя, не надо про мертвых младенцев! Не порти аппетит!

– О, мы услышим еще о множестве неприятных вещей, говоря об Иезавели! Ее ложь привела к печальному концу их невинного соседа – только для того, чтобы Ахав смог заполучить его виноградники!

– Значит, маленькая помощница своего муженька зашла слишком далеко, так? А теперь скажи мне, Бад, при чем тут ее макияж?

– Макияж?

– Косметика, которой пользуются женщины. Неужели ее помнят только за это?

– Пэтси, ты когда-нибудь видела зад бабуина?

– Мне показалось, что мы договорились не портить друг другу ужин.

– У бабуина зад краснее, чем твой передник. Иногда на нем выступают пятна голубого и желтого цвета. Зачем, по-твоему, бабуину красный зад? Чтобы привлекать к себе внимание других бабуинов, самок. Зачем Иезавель раскрашивала себе веки и щеки? Готов утверждать, что ты прекрасно знаешь зачем. – Бадди на секунду замолчал, видимо, возвращая свой саксофон в футляр.

– Все понятно, можешь не продолжать. И вообще пора звать Верлина. Сегодня понедельник, и по телевизору будет футбол. Он наверняка захочет поскорее поесть и слинять к ящику.

Через пару дней Пэтси позвонила дочери в Сиэтл и добросовестно, насколько это было возможно, перечислила все прегрешения Иезавели.

– Я польщена, – сказала Эллен Черри. – Приятно было узнать, что меня сравнили с языческой инструкторшей по вопросам прелюбодеяний, растлительницей мужа и задницей бабуина одновременно.

Пэтси, которая намеренно опустила в своем сообщении расчлененных младенцев, предупредила дочь:

– Тебе придется принять то, что проповедует Бадди, но, так сказать, с крупицей соли. Спору нет, он – божий человек; однако старина Бадди до известной степени… э-э… тщеславен.

– Мам, ты говоришь это так, как будто у него заразная болезнь.

– Видишь ли, мне кажется, что по сравнению со СПИДом тщеславие не такая уж страшная вещь. Однако намного хуже, чем корь.

* * *

Они катили на хорошей скорости. Вот уже и жутким скальным развалинам можно сказать «прощай». Но Бумеру почему-то было грустно их покидать. Он любовался, как паладины из пемзы словно вознамерились по-настоящему встать на ноги, выпрямиться, повернуться лицом к своим богам и устремиться прочь с этой грязной планеты в мир, более достойный их молчания. Обернись на них, стойких и кряжистых. Среди них ни одного хлюпика, ни одной кисейной барышни. Нет, эти скалы не художники. Они скорее простые работяги, героические сварщики, которым ничего не стоит починить дверные петли ада, и все же при необходимости – если об этом просят возлюбленные – они в два счета превратят микроавтобус в исполинскую индейку на колесах, обжаренную до румяной корочки в солнечных лучах.

Однако постепенно скальных образований навстречу попадалось все меньше. Поверхность земли все реже вздыбливалась, зато все чаще изгибалась округлыми склонами предгорий. Дорога вела в сторону Скалистых гор. Здесь местность становилась менее засушливой и однообразной. Шоссе проходило параллельно какой-то речушке, впадавшей скорее всего в Грин-ривер. Склоны невысоких холмов поросли можжевельником, а на берегу речки виднелись только что давшие почки осины. Они ужасно походили на индейских скво, спустившихся к воде на постирушки.

Никаких населенных пунктов на пути путешественников не попадалось; впрочем, таковых не значилось и на карте. Однако на первом же повороте – а вы как Мотели! – словно из-под земли вырос огромный шит с цитатой на архаичном английском, апокалиптически вещавший устами давно умершего ближневосточного пророка. Увиденное заставило Эллен Черри вздрогнуть, а несколько секунд спустя и вообще впасть в исступление.

– Тому, кто уродует этими жуткими щитами такой красивый ландшафт, – сказала она себе, – ничего не стоит испортить воздух в телефонной будке, взорвать динамитом кормушку для птицы-пересмешника, использовать Мону Лизу как мишень для игры в дартс, при помощи экспонометра японского производства сжечь дирижабль «Гинденбург» или назвать первенца Ричардом Милхаусом Никсоном.

Они с Бумером катили в своей индейке дальше, а им навстречу набегали все новые и новые холмы. Придорожное пророчество оказалось бессильно заставить его сбавить скорость и убрать руку с бедра Эллен Чарри. Вдруг ее лицо просветлело.

– Бумер, ты понимаешь, что нам с тобой больше нельзя прелюбодействовать?

– Нельзя?! – недоуменно посмотрел на нее Рэндольф Петуэй-третий.

– Нет, ты меня неправильно понял. Мы с тобой теперь муж и жена. В словаре говорится, что прелюбодеяние – это половой акт между людьми, не состоящими в браке. Отныне мы должны называть это как-нибудь по-другому.

– А разве мы с тобой когда-нибудь называли это прелюбодеянием? Слово-то какое дурацкое: прелюбодеяние. Это скорее то, чем занимаются адвокаты. Те, что работают на государство.

– Так что мы с тобой, дорогой, прелюбодействовали в последний раз, – сказала Эллен Черри и накрыла своей маленькой ладошкой его огромную лапищу. – Так чем же мы с тобой будем заниматься теперь?

– Да тем же самым, только называть будем словом поприятнее. – Бумер попытался вспомнить, произносил ли кто-нибудь из героев шпионских романов слово «прелюбодеяние». Джеймс Бонд точно не произносил.

– Как же нам это теперь называть? Чем же приятным мы будем отныне заниматься?

– Я еще не придумал.

– Что ж, тогда подумай. Как тебе хотелось бы называть это?

– Не хочу никак называть. Пока. Уж лучше сразу заняться, без всяких названий. Прямо сейчас.

Поддразнивая мужа, Эллен Черри сама возбудилась. Пока она целовала Бумера в правый уголок рта, тот съехал с дороги и спрятал автомобиль за последней столовой горой на пустынной равнине.

* * *

Будет ли Новый Иерусалим похож на Ричмонд, прекрасную столицу одного из красивейших штатов США? Вряд ли. Будет ли он напоминать город Вашингтон, округ Колумбия, великую столицу нашей великой нации? Тоже нет. А Лондон, Париж или даже – даже что? Какой еще город считают законодателем моды в косметическом отделе универмага? Эту, как ее… Венецию. Будет ли он похож на Венецию? Нет. Не слишком ли я злоупотребляю здесь словом «нет»? Да нет же! Все эти великие города меркнут по сравнению с Новым Иерусалимом. Даже Рим на пике своей славы покажется жалкой трущобой по сравнению с… Талахасси. Талахасси, болван!

Несмотря на подсказку преподобного Бадди Винклера, участник телевикторины назвал столицей Флориды Майами-Бич («Майами-Бич? Не иначе как этот болван из евреев»), отчего лишился награды в виде сервиза веджвудского фарфора и годового запаса маргарина.

– Так, давайте-ка посмотрим. На чем это я остановился? Любой из городов, какие только были построены в нашем мире, включая сказочные достопримечательности властителей Востока, неплохо, это пойдет, «сказочные достопримечательности властителей Востока», бледнеет по сравнению с… хм-м-м… это нормально прозвучит? Да. Бледнеет по сравнению с преображенным Иерусалимом, который Всемогущий Господь спустит с небес на землю, чтобы он служил столицей Его царства земного, город, где… в котором и вы, и я… или я и вы?… будем вечно… Румба. Ну, давай дальше! Румба! Румба? Нет, самба. В чем же разница? Так уже больше никто не танцует. Так, посмотрим. Будем вечно обитать. Обитать или жить? М-м-м…

Преподобный Бадди Винклер никак не мог сосредоточиться. Телевикторина была тут ни при чем. Он всегда смотрел по телевизору игры-шоу, готовясь к проповеди. Подобные передачи скорее вдохновляли его, нежели отвлекали отдела. Более того, служили мощной энергетической подпиткой. Каждый из участников игры стоял у ворот богатства, надеясь получить достойную оценку своим знаниям. Нет, не «Колесо фортуны» сейчас мешало Бадди Винклеру подбирать правильные слова для будущей проповеди, а добрая весть, полученная от сети баптистского радиовещания. Сегодня утром ему сообщили, что две радиостанции в Калифорнии и одна в Орегоне согласились транслировать его еженедельные программы Калифорния, о да! Разговор пойдет о том, как по твоей земле расхаживают блудницы, мытари и прочие грешники. Если его радиопроповеди приобретают популярность с такой скоростью, значит, не за горами страшно сказать, и контракт с телевидением? Тогда просто нельзя откладывать посещение стоматолога. На телеэкране главное – это улыбка, она, ослепительная улыбка, тотчас поможет ему завоевать аудиторию. «Верно я говорю, Боб?» Бадди улыбнулся телеведущему. А затем, когда веселая слюна начала превращаться во рту в подобие тараканьей морилки, он протянул свою отчаявшуюся руку к разноцветному драже фурункулов. «Излечи!» – едва ли не выкрикнул он, однако это было бы не в его правилах.

Мысль Бадди переключилась на визит, который ему предстояло совершить завтра. Одна из его прихожанок, ослепшая в четыре года, в возрасте восьмидесяти двух лет подверглась операции по восстановлению зрения. Операция закончилась беспрецедентным успехом. Однако когда после операции пациентка впервые посмотрелась в зеркало и увидела в нем свое пропаханное морщинами лицо, напоминавшее сильно увеличенный фотоснимок мошонки какого-нибудь лапландца, все эти ущелья и складки, она рассвирепела. Ни разу в жизни не видев старческого лица, женщина подумала, что состояние ее собственного лица – последствие хирургической операции, и вознамерилась обвинить врачей в профессиональной недобросовестности. Разубедить ее в этом не мог никто – ни адвокат, ни родственники, так что Бадди как ее духовнику выпала участь объяснить прозревшей старушенции, как и почему Господь Бог превращает нежные молодые сливы в сморщенный чернослив.

– Семьдесят восемь лет эта женщина пребывала во тьме. Не ведая о том, сливки постепенно свертываются. По крайней мере я не попался в эту ловушку. – Он снова потрогал свои прыщи, после чего вернулся к тексту проповеди.

«О Новом Иерусалиме Господь сообщил Иоанну следующее: его ворота были «каждые из одной жемчужины, а основания стены города украшены всякими драгоценными камнями». Бадди подчеркнул в Библии это место: «…а город был чистое золото, подобен чистому стеклу». Проповедник понял, что должен всячески придерживаться этого описания. В Калифорнии наверняка найдутся умники – любители истины, которые возразят ему, что, мол, чистое золото в качестве строительного материала никуда не годится. Даже в Колониал-Пайнз сыщутся неправедные возмутители спокойствия, которые могут поднять вопрос о практической состоятельности его сравнений. Пэтси Чарльз, например.

Что ж, он будет готов ко всему, он даст любому закоренелому скептику достойный отпор.

– Будь я из этих современных проповедников, то мог бы сказать вам – не понимайте меня буквально. Иоанново видение Нового Иерусалима не стоит принимать за чистую монету. Тут мы имеем дело с символизмом. Иоанну был показан город такой обворожительной красоты, что он был вынужден сравнить его с золотом и драгоценными камнями, потому что ему не хватало слов, чтобы описать этот град выразительно и одновременно правдиво. Иоанн лишь помог себе в этом описании рядом ярких метафор. Если вы полагаете, что святые и пророки библейских времен говорили как университетские преподаватели английского языка, то вас никто не станет разуверять в этом. Я же склонен полагать, что Библия подразумевает именно то, о чем в ней написано. Конечно, абсолютно верно то, что нам с вами ни за что не построить дом из чистого золота, как не стоит рассчитывать на то, что такое здание окажется пригодным для жилья. Даже Дональд Трамп не может строить небоскребы из чистого золота и надеяться на то, что они простоят века. Но Бог, братья и сестры, способен сделать все, что только пожелает! Именно Бог первым делом сотворил золото. При желании Бог мог построить город и из… – Бадди собрался было употребить слова «овсянки», однако вовремя поймал себя на том, что основной массе сегодняшних радиослушателей слово это теперь незнакомо. Однако это еще не значит, будто он готов заменить его на уродца вроде «тофу». Пусть даже не надеются в этой ихней Калифорнии! При мысли о городе из тофу Бадди даже передернуло от омерзения. – Бог мог построить город из… паутины, если бы того захотел, и этот город вполне мог пережить в веках даже… Питтсбург. – Да, обязательно, преподобный Бадди Винклер обязательно выпрямится и скажет всем неверующим искептикам: «Поджелудочная железа! Сладкое мясо – это ваше гурманское название коровьей поджелудочной железы. Продолжай, Боб! Этот гарнитур пластмассовой садовой мебели – мой!»

Увы, Бадди Винклер так и не узнал наверняка, была ли поджелудочная железа правильным ответом, потому что в следующее мгновение телевизионную игру прервал экстренный выпуск новостей. В Иерусалиме в переполненном автобусе снова взорвалась бомба, в результате чего восемнадцать человек погибли, а пятьдесят четыре – ранены.

* * *

Бумер сначала подумал, что они с Эллен Черри займутся любовью внутри индейки – в задней ее части или на угловой двуспальной кровати с пружинным матрасом, розовым постельным бельем и покрывалом в тон, которые обычно убирались в специальное место прямо под кроватью. Однако у Эллен Черри были другие соображения. День был погожий и солнечный, стояла первая неделя весны, машин на дороге почти не было, а в округе почти не видно людей. Вот ей и захотелось заняться приятным супружеским делом на открытом воздухе, на фоне пробуждающейся к жизни растительности под голубым весенним небом.

– Мы устроим пикник, – заявила она и положила в бумажный мешок пачку крекеров, коробочку сардин, банку консервов «Свинина с бобами», баночку пикулей, сыр чеддер, открывалку для консервов, нож и ложечку. Бумер отправил им вслед четыре банки холодного пива. Держась за руки – она маленькая, он – высоченный, она – гибкая, как тростинка, он – прихрамывающий, – они зашагали по берегу речушки. Этот берег находился в тени, поэтому здесь было на пару градусов прохладнее, чем казалось путешественникам внутри микроавтобуса. Поэтому молодожены поспешили вернуться с берега к залитому солнечным светом холму. Выпустив руку жены, Бумер пошел вперед: проверить, нет ли тут змей, а они, надо сказать, вполне могли вовсю здесь ползать, пробудившись от долгой зимней спячки. Вооружившись толстенной палкой, Бумер раздвигал попадавшиеся ему по пути кусты и пучки травы. Время от времени, все еще продолжая подыскивать удобное местечко для пикника, он оглядывался через плечо на Эллен Черри и пристально смотрел на нее, как он обычно делал перед тем, как заняться с ней любовью, словно она была не она, а заново обнаруженный затерянный континент.

Как это благородно с его стороны, подумала Эллен Черри, что он пытается защитить ее! В ее представлении мужчины-южане славились именно таким подкупающим джентльменством. Надежные, как киногерои, вежливые, как чай, учтивые, как соискатели работы в эпоху финансового кризиса. И все же под поверхностью этой нежной и гостеприимной лагуны угрожающе шевелили своими злобными клешнями свирепые лангусты. Ревнивцы и задиры, даже наиболее образованные и воспитанные из них – адвокаты, психологи, банкиры, – регулярно ввязывались в потасовки с мордобоем, зачастую по причине самого невинного флирта. Обычно это случалось на шикарных вечеринках, где осушались целые моря бурбона. И все потому, что мужчины-южане оказались пойманы в ловушку дурно пахнущей заводи маскулинной этики, классического мужского имиджа, из которого большая часть населения в основном благополучно выросла. Нет, конечно, их кодекс чести давал в виде осадка рыцарский шарм, но и способствовал бабуинскому соперничеству, мешавшему им расслабиться прежде, чем они напьются до полного беспамятства. Их сила была лишь фасадом, поскольку проистекала из правил и традиций, а не из знания собственной личности и своих внутренних ресурсов. Они были бумажными тиграми, эти белые мальчики-южане, однако Эллен Черри все же предпочитала их, а не мужчин-латиносов. Эти парни – мексиканцы, пуэрториканцы и даже некоторые итальянцы – абсолютно не обладали чувством юмора в отношении себя. Они буквально взрывались от гнева по поводу оскорблений столь ничтожных, что любой женщине, чтобы разглядеть таковые и убедиться, что это именно оскорбления, наверняка потребовался бы как минимум микроскоп.

Что касается мужчин-греков, то Эллен Черри уже склонялась к тому, что эти одним миром мазаны с латиносами. Но тут ее муж-англосакс, который, как она только что пришла к выводу, был гораздо предпочтительнее многих жителей Средиземноморья, большинства южноамериканцев и всех художественных критиков вместе взятых, помахал палкой, чем прервал ход ее размышлений.

– Посмотри-ка сюда, моя куколка! – позвал ее Бумер, указывая на отверстие в склоне холма чуть ниже скального выступа. – Здесь пещера.

Верно, пещера. Привыкшая разглядывать пейзажи в своей обычной манере, то щурясь, то широко раскрывая глаза, то фокусируя взгляд, то делая его нарочито размытым, приводя в действие зрительную игру для того, чтобы перетянуть садовую мебель Господа Бога из веранды одной сетчатки в другую, Эллен Черри скорее всего не заметила бы ее. Но с другой стороны, и обычный турист также прошел бы мимо, не обратив на пещеру внимания, поскольку пещера эта была небольшой, а ее входное отверстие частично скрыто зарослями можжевельника и осыпью сланца.

Когда супруги взбирались вверх по склону, ко входу в пещеру, оба думали примерно об одном и том же. Дневной ветерок крепчал, и, несмотря на весну – по календарю, во всяком случае, – было довольно холодно. Так что от одной только мысли о том, что придется раздеться, спина тотчас покрывалась мурашками. Хотя кто знает, вдруг пещера окажется теплой, станет для них чем-то вроде уютной гавани, куда они смогут направить каноэ своей плоти. В общем, они будут заниматься любовью, так сказать, на лоне природы, но примерно в тех же комфортных условиях, что и в салоне индейкомобиля.

Естественно, Бумер настоял на том, что для начала сам разведает, что там внутри. Поскольку склон холма был крутым, солнечный свет попадал в пещеру под углом.

– Пещера неглубокая, и в ней очень пыльно, но на вид вроде бы все нормально, – сообщил, убедившись, что змей или медведей, поджидающих той минуты, когда в пещеру войдет его аппетитная женушка, там нет.

Эллен Черри опустилась на четвереньки и последовала за мужем.

Оказавшись внутри, они смогли выпрямиться во весь рост. Однако в пещеру они пришли вовсе не за тем, чтобы стоять, выпрямившись во весь рост.

– Ты когда-нибудь занимался спелеологией? – спросила Эллен Черри, выкладывая из сумки еду.

Бумер прекрасно знал, что такое спелеология, потому что герой романа Треваньяна «Шибуми», его любимого шпионского триллера, был исследователем пещер.

– Это экзотическая форма прелюбодеяния или же то, чем могут заниматься люди, состоящие в законном браке? – тем не менее вопросом на вопрос ответил он.

Эллен Черри поставила на одеяло банку с пикулями. Ясно как божий день – Бумер просто валяет дурака. Несмотря на его буйное хвастовство – она это знала, – ее молодой муж был скорее застенчив, чем нагловат.

– Понимаешь, – наконец произнесла она, – некоторые женатые мужчины – очень опытные спелеологи. – С этими словами Эллен Черри взяла его за левую руку, провела язычком по пальцу с обручальным кольцом, после чего сняла этот залог нерушимого брачного союза. Протест Бумера тотчас утонул в радостном рыке – это Эллен Черри еще раз, в знак награды, вновь провела язычком все по тому же пальцу.

Задрав юбку до пояса и приспустив трусики на несколько соблазнительных дюймов вниз, она быстро засунула кольцо себе во влагалище и немного подтолкнула вглубь, чтобы убедиться, что оно надежно спрятано. После чего с видом фокусника, демонстративно засунувшего кролика к себе в цилиндр, щелкнула резинкой трусов и объявила, что Бумер может попытать счастья в спелеологических изысканиях там, где сочтет нужным.

Вскоре гулкие своды пещеры огласило сопение, ахи, вздохи, шлепки обнаженных животов друг о друга, легкое клацанье золота об эмаль зубов (это супруги передавали соленое обручальное кольцо изо рта в рот) и почти различимая ухом вибрация ее крошечного сталактита.

Бумер тотчас заблудился среди жуков-светляков и шелковистых шорохов летучих мышей. Он ощущал, как вниз по стволу его исследователя, подобно минеральному раствору в вечность подземного озера, стекает горячая струйка. В этих полостях побывали и другие исследователи, в чем Эллен Черри призналась сама, но Бумера утешало то, что он был первым художником, которому довелось пройтись своей кистью по стенам этой вагинальной пещеры Ласко.

Ох, ах, ух – все эти проявления пещерной, первобытной любви были как раз для него, подумал он. Эта восхитительная пещера внутри пещеры, это палеолитическое междуножное святилище, эта святая святых, это дивное погружение в глубину трахальной тьмы. С какой неодолимой силой они смотрели друг другу в глаза, их взгляды переплетались, как спасательное снаряжение открывателей Карлсбада. Бумеру казалось, что они застряли в узкой расщелине, которая в любое мгновение может одним броском вытолкнуть их в сказочный, неведомый зал с многоцветными колоннами и органными трубами сталактитов. Но, увы, неожиданно с губ Эллен Черри сорвалось слово, которое имело на него тот же эффект, как если бы он лбом наткнулся на сталактит.

– Иезавель! – прошептала она.

– Что?

– Пожалуйста, дорогой, назови меня Иезавелью!

– О боже, только не это! – подумал Бумер. – Этого еще не хватало, всяких извращенческих штучек.

Бумер ничего не ответил и лишь усилил мощь возвратно-поступательных движений.

– Ну, давай же, дорогой!

– Уфф! – Господи, зачем ей это? Трюк с обручальным кольцом – придумка, конечно, замечательная, но это…

– Ну давай же! Назови меня Иезавелью!

– Ну ты даешь, Эллен Черри! – произнес вместо этого Бумер и развил еще большую скорость. Однако дражайшая половина продолжала упорствовать, и Бумер был вынужден предупредить супругу, что если они и дальше будут спорить, то он утратит эрекцию. Та и без того уже была не столь безупречна, как в самом начале их любовных игр. – Иезавель! – тем не менее прорычал он.

– Не слышу.

– Иезавель! – На этот раз энтузиазма в библейском имени прозвучало еще меньше, чем в первый.

Эллен Черри впилась ногтями мужу в ягодицы и укусила в плечо.

– Повтори еще раз, Бумер!

Вопреки здравому смыслу – Господи, неужели замужние женщины всегда ведут себя так? – он крикнул более громко и отчетливо:

– Иезавель!

– Иезавель! Иезавель! – повторило эхо, прогрохотав в маленькой пещерке подобно игральной кости, ударяющейся о стенки стаканчика.

Вонзив ногти еще глубже, Эллен Черри дугой выгнулась навстречу мужу. И как страдающий ожирением голубь, издала приглушенный стон.

– Иезавель! – рявкнул Бумер. – Проститутка, дешевая потаскуха, Иеза-блядская-вель!

И в следующее мгновение вырубился. Что касается Эллен Черри, то ее оргазм получил необходимый динамический уклон, который в классическом театре обещает публике либо катастрофу, либо бессмертие, либо и то, и другое одновременно.

Разумеется, никакой публики в крохотной пещерке, затерявшейся среди исчезающей американской дикой природы, не было.

Или все-таки была?

Они лежали молча, почти не касаясь друг друга, погрузившись в посткоитальную негу, граничащую с легким смущением. Каждый ждал, что первым нарушит молчание не он, втайне надеясь, что, когда этот второй заговорит, его или ее слова прозвучат ободряюще и нежно, без тени стыда или укора и без намека на оболганную царицу, жившую в девятом веке до нашей эры. Они могли бы пролежать так, пожалуй, до самого захода солнца, если бы не странные звуки. Минуты через три-четыре после того, как смолкли их сексуальные крики и всхлипы, где-то в глубине пещеры раздалось какое-то шебуршание.

Эллен Черри замерла. Бумер резко принял сидячее положение и начал лихорадочно шарить руками вокруг себя в поисках своей дубинки.

Звуки послышались снова – шорох, а за ним такой же самый звук, какой издавал рабочий башмак Бумера, когда того валила с ног усталость и он подволакивал свою изуродованную ногу. Глаза Эллен Черри расширились, но уже отнюдь не для каких-нибудь там эротических игр. Ее верный защитник – муж-южанин – повернулся в ту сторону, откуда донесся звук. В самом широком своем месте пещера была примерно футов двадцать. Да, свет проникал сюда слабовато, однако задняя стена была хорошо видна. Здесь не было никаких лазеек, и негде было спрятаться – будь то человеку или зверю. И все же… Бумер только сейчас заметил в левом углу пещеры крохотную нишу, этакую половую щель. Находилась она почти под самым потолком, примерно футах в восьми над полом, и поэтому заглянуть туда не представлялось возможным. В нише вряд ли могло прятаться какое-то животное, хотя, предположил Бумер, парочка змей вполне могла избрать эту нишу своим жилищем.

Однако звуки никоим образом не напоминали змеиное шипение, как не было в них сходства с шагами призрака Индейца Джо. Представьте себе, если пожелаете, что некая наивная юная девушка согласилась принять предложение некоего пожилого джентльмена полюбоваться его гравюрами. Представьте себе, как с полки снимают обтянутую в кожу увесистую книгу, как переворачивают ее плотные страницы. Далее представьте себе, как та же юная девушка в нервозном состоянии опрокидывает бутыль с квартой мескаля, которым тот самый, отнюдь не юный джентльмен усиленно потчует ее, как из неволи высвобождается пресловутый мескалевый червячок, неизменный атрибут этого напитка, как он возвращается к жизни и устраивает в корзинке кукурузных хлопьев настоящую революцию. Вот такого рода звуки прозвучали под сводами пещеры.

Возвращается к жизни… Примерно такое самое ощущение испытали и наши молодожены – как они потом признались друг другу – в то мгновение, когда услышали эти звуки, звуки, вызвавшие у них ассоциацию с возвращением к жизни. Однако понять, что же именно возвращалось к жизни, им так и не удалось. Это было нечто зловещее, куда более зловещее, нежели перспектива встретиться с выползающей из ниши жирной, клацающей клыками рептилией. Молодожены торопливо натянули одежду, схватили свои принадлежности для пикника и как ошпаренные выскочили вон из каменной берлоги.

Всю обратную дорогу до шоссе они непрестанно оборачивались, опасаясь возможной погони, и только благополучно оказавшись внутри индейкомобиля, смогли рассмеяться.

– На тебе только один носок, – заметила Эллен Черри.

– Это счастье, что я успел натянуть хотя бы один, – ответил Бумер. – А ты успела-то трусы надеть?

– Конечно. Кем ты меня считаешь? Я что, Иезавель какая-нибудь?

Они внимательно посмотрели друг на друга, затем захихикали и крепко обнялись.

– Выходит, я оставил носок в виде жертвы пещерному божеству, – сказал Бумер.

– Если мне не изменяет память, дорогой, ты эти носки три дня не менял.

– О Боже! Верно. Каков святотатство! Нам надо поскорее сматываться из этого места!

Обмениваясь шуточками, они отъехали уже на довольно приличное расстояние и лишь тогда почувствовали себя в полной безопасности. Однако они пребывали в состоянии такого сильного возбуждения, что не сразу вспомнили, что помимо заскорузлого от пота носка они оставили в пещере красивую серебряную ложечку и жестянку бобов со свининой.

* * *

Примерно через четверть часа после того, как супруги торопливо покинули пещеру, в нише возобновилось прежнее шуршание. Но теперь к нему прислушивались Грязный Носок, Ложечка и Жестянка Бобов.

– Я боюсь, – призналась Ложечка.

– Нам здесь некого бояться, – отозвался Грязный Носок. Его очень позабавила мысль о том, что какой-нибудь гадюке вдруг захочется наброситься на старый фиолетовый носок. Вот окажись сейчас в пещере пусть даже маленькая собачонка, дело приняло бы куда более серьезный оборот.

– Ш-ш-ш, – прошипела Жестянка Бобов. – Вы слышите эти вздохи? Что бы там сейчас такое ни просыпалось, оно просыпается медленно, поскольку сон его был долог, очень долог.

Жестянка Бобов оказалась права. Действительно, минуло уже две тысячи весен с тех пор, как это нечто пробуждалось последний раз. Для того чтобы прервать столь продолжительный сон, видимо, понадобилось кое-что посильнее обычного весеннего равноденствия. Истинной причиной пробуждения стал любовный акт, совершенный мистером и миссис Петуэй. Ему сопутствовало знакомое и высоко почитаемое имя, произнесенное несколько раз и громким эхом прогремевшее под гулкими сводами пещеры. О да, Иезавель была хорошо известна тем, кто спал долгим сном в уютной нише пещеры. Вот уж кто мог дать исчерпывающий ответ на вопросы о раскрашенной блуднице, которые мучили Эллен Черри.

Они, например, могли бы очень многое поведать о культе Ваала. Слово «Ваал» на древнесемитском языке означало «хозяин» или «муж». Бог, который в Библии именуется Ваалом, обладал статусом божества, потому что являлся супругом Астарты. А Иезавель поклонялась именно Астарте.

Кто же такая Астарта? Она была богиней древнесемитского пантеона, точнее, Богиней с Большой Буквы, Богиней Плодородия, Светочем Мира, древнейшим и ! наиболее почитаемым божеством всей истории человечества. Алтари в ее честь воздвигались еще в эпоху неолита, ее следы найдены практически во всех индоевропейских цивилизациях. С ней вряд ли мог тягаться даже «Бог», который сегодня известен под именем Яхве (его имя еще ошибочно пишут как «Иегова») – выскочка и самозванец, взявшийся гораздо позже, которому было далеко до ее популярности. Астарта была матерью самого Бога, а также прародительницей всего на свете. Почитаемая за свою плодородную натуру, этакая родительница и кормящая мать (единственное ее качество, не встречавшее возражений у патриархов), она была властительницей как созидания, так и разрушения, являя собой, по словам одного ученого, «бездну, бывшую источником и основой всего сущего».

В Финикии, родной стране Иезавели, имя этой богини звучало как Астарта. В Вавилоне ее называли Иштар. В Индии – Кали. В Древней Греции ее знали под именем Деметры (в юном варианте – Афродиты).

Если вы ведете происхождение от англосаксов, то ваши далекие предки славили ее как Остару. Если от скандинавов – то Фрею. В Древнем Египте она носила имя Исиды, а кроме того, ассоциировалась с Нут, Хатор или Нейт.

О, эта Богиня имела множество имен и играла немало разных ролей! Она была девственницей, невестой, матерью, шлюхой, колдуньей и судией – и все в одном лице. У нее было больше фаз, чем у соседки нашей родной планеты – Луны. Обратную сторону Луны она знала как свои собственные пять пальцев. Там она делала покупки.

Поскольку эта Богиня была изменчива и игрива; поскольку она смотрела на природный хаос с такой же любовью, как и на природный порядок; поскольку ее нежная женская интуиция часто вступала в противоречие с трезвой мужской рассудочностью; поскольку утробная магия ее дочерей с незапамятных времен затмевала фаллическую мощь ее сыновей, презренные жрецы племени бродячих евреев примерно четыре тысячи лет назад устроили против нее заговор. В результате появилось то, что большинству из нас известно как западная цивилизация. Жизнь по-прежнему зарождается в женском чреве, бодрая эрекция по-прежнему оборачивается вялой немощью, когда превосходящая мужскую женская сексуальность в ней не нуждается. Однако теперь мужчины прибрали божественные каналы в свои руки, и хотя власть эта в значительной степени иллюзорна, их законы, общественные институты и самое изощренное оружие существуют в основном для того, чтобы всячески поддерживать эту иллюзию.

Во времена Иезавели, спустя целое тысячелетие после патриархального бунта, Яхве удалось обзавестись лишь крохотным плацдармом. Сегодня любая эякуляция, любое землетрясение или любое полнолуние перед осенним равноденствием служат напоминанием глубокому мужскому подсознанию о том, что Богиня все еще с нами. А вот в девятом веке до нашей эры ей открыто поклонялись в соседних с древним Израилем странах и тайно – в самом Израиле. Поэтому неудивительно, что, будучи родом из Финикии, супруга царя Ахава начала возводить в честь Астарты святилища, когда в эти святилища толпами устремились израильтяне – чувственная снисходительность Астарты явно была для них предпочтительнее сурового аскетизма Яхве, – патриархи сурово отреагировали на это. Любопытно отметить, что, помимо всего прочего, Иезавели, по словам историка Иосифа Флавия, ставили в вину насаждение деревьев. Поскольку культ Богини обычно справляли в священных рощах, становится понятно, почему патриархи, как тогда, так и сейчас, помешаны на вырубке лесов.

Древнесемитское имя Астарты – Ашторет – упомянуто в Библии только трижды. В тщательно отредактированных патриархальных воплощениях Богиня появляется в Писании под именем Евы и Девы Марии (первая – коварная соблазнительница, вторая – безвольный, пассивный сосуд для вынашивания ребенка). Иоанн называет ее вавилонской блудницей, прелюбодействующим «Зверем», которого невинный, не ведающий, что такое оргазм, «Агнец» победит в битве, которой суждено стать кульминацией всей человеческой истории. Однако рупоры патриархата были слишком сильно напуганы Богиней, ее открытостью, ее разноликостью, ее магией, ее жизненной телесностью, чтобы записать ее истинное имя. Потому-то его и заменили словом «Ваал», что означает, как уже было сказано, «муж». Видимо, додумались-таки, что только божеству мужского пола и могли приносить в жертву младенцев!

Чтобы не быть неправильно истолкованным, чтобы не создать искаженного представления о каком-либо своекорыстном интересе тех, что потягивались и позевывали в подземной нише в чреве пещеры, следует сообщить, что они были, ну, скажем, доверенными лицами реальности, но отнюдь не учеными и не сеятелями религиозных идей. Они вряд ли стали бы – даже будь они способны на это – перечислять, словно состав футбольной команды, целую обойму имен Богини. И вес же, хотя они и не были бы чересчур болтливы в этом отношении, все равно охотно поведали бы Эллен Черри об истинном характере прегрешений Иезавели. Информация к размышлению: ее прегрешение заключалось в ее преданности Астарте. Поскольку эта преданность оказалась заразительной (будучи инстинктивным человеческим рефлексом) и ослабляла культ Яхве, то Иезавель оклеветали, сфабриковали ложное обвинение и умертвили.

Когда пробил ее час, Иезавель ничуть не сомневалась, что жизни ее суждено оборваться. Она изящно убрала свои черные волосы, возложила себе на голову тиару, нарумянила щеки, накрасила губы, подвела глаза и обратила лицо к убийце – стильно, величаво и с достоинством, – как и подобает августейшей особе. Так что лучше не надо о раскрашенных шлюхах.

Обглоданные кости Иезавели – это, возможно, и есть тот самый скелет, что спрятан в нашем с вами общем чулане.

Почему Эллен Черри ничего об этом не знала? Почему все человечество не ведало об этом? Да потому, что глаза нам застилают покрывала невежества, дезинформации и иллюзий. Это они мешают нам подобрать ключ к пониманию путей нашей эволюции, скрывают от нас главную Тайну бытия.

Первое из этих покрывал скрывает от нас надругательство над Богиней, маскирует сексуальный лик планеты, драпирует древний краеугольный камень ужаса пред эросом, эту основу основ религии современного человека.

Однако выслушайте вот что. Коль Раскрашенному Посоху и Раковине разрешено покинуть пещеру, в которой они спали долгим сном – разве помеха на их |пути ложечка, старый вонючий носок и жестянка с бобами? – то Саломея снова может станцевать в Храме свой танец. А если никто не помешает ее танцу, то скоро, возможно, упадет и первое покрывало.

Второе покрывало

* * *

– Вы замечали, – спросил Бумер, – что днем пиво быстрее ударяет в голову, а вечером гораздо медленнее?

Человек, к которому он обратился с этим вопросом, потянул себя за бороду, кивнул, но ничего не ответил.

– Это факт, – продолжил Бумер. – Как стемнеет, я могу выпить в три раза больше, чем днем. Вы за собой никогда этого не замечали?

Эллен Черри находилась в прачечной-автомате, занимаясь стиркой. Отныне, решительно заявила она, Бумер будет выходить в люди в самых свежих, самых гигиеничных чулочно-носочных изделиях, каких только можно добиться при помощи стирально-моющих средств и горячей воды. Если она хоть раз нарушит свой обет, то пусть он напомнит ей о забытом в пещере носке, том самом, чье «благоухание» оскорбляет – как они наполовину в шутку, наполовину всерьез подозревали – некоего хтонического духа, чьим гостеприимством они злоупотребили после того, как тот покровительствовал их восхитительному соитию. Пока Эллен Черри наблюдала за тем, как носки и нижнее белье, то ныряя, то всплывая на поверхность, крутятся и вертятся как белка в колесе, пока она, устремив взор в иллюминатор стиральной машины, предавалась зрительным играм, ее супруг подкреплялся в закусочной на другой стороне улицы.

– Это привычный феномен, – продолжил Бумер, – но я нигде не слышал его научного объяснения, ни на образовательном канале телевидения, ни где-либо еще. А вы?

В баре в тот момент находились всего три посетителя: Бумер, человек, сидевший за стойкой слева от него, и сосед этого посетителя, который также сидел слева. Левый сосед имел мощное телосложение и довольно потрепанный вид. На нем была клетчатая фланелевая рубашка, по которой явно проехалась – и причем неоднократно – какая-то сельскохозяйственная техника. Его борода, похоже, подверглась сходной мучительной процедуре. Он кивнул Бумеру, но опять-таки ничего не ответил. Его приятель, плохоразличимый за тушей клетчатого верзилы, смотрел куда-то вверх. Барменша, не первой молодости особа, стояла у дальнего края стойки, где усердно протирала, рассматривала и вновь протирала дешевые стеклянные бокалы – с таким видом, будто к ней, чтобы отведать местного пива, в любую минуту могла пожаловать Ее Британское Величество со свитой. Где-то под самым потолком работал телевизор, однако никто из присутствующих его не смотрел. Транслировалась какая-то «мыльная опера», героиня которой лила слезы по своему дружку, коего отправили на Ближний Восток для поддержания там мира. Девушка все время недоумевала, почему это арабы и евреи никак не могут жить в мире и согласии.

Бумер, подобно большинству американцев, также задумывался об этом раз ил и два. Сегодня же он задумался о чем-то другом.

– Должно быть, это как-то связано со светом.

Алкоголь каким-то образом преломляет солнечный свет, вызывая некую реакцию в человеческом мозге. Бац! И ударяет прямо по шарам.

Клетчатый по-прежнему хранил молчание. Бумер наклонился к нему ближе.

– Конечно, насколько я понимаю, здесь этот эффект может быть иным. Я хочу сказать, здесь, у вас, в Скалистых горах. Другая высота над уровнем моря. Это же всем понятно – например, павлины перестают кричать на высоте больше пяти тысяч футов. От нее они делаются немыми, как дверные ручки. По-моему, все дверные ручки немые. Существует также широко распространенное убеждение, что они еще и глухие. Такие, понимаете ли, медные Эллен Келлер.[ii] – Бумер расплылся в хитроватой улыбке. – Как знать, может, у вас та же проблема. – Приблизив губы к уху клетчато-бородатого соседа, он прокричал: – Это Энни Салливан с вами говорит! – в надежде, что его молчун-сосед узнает имя женщины-сурдопедагога, научившей мисс Келлер говорить.

Одним медленным, но неизбежным движением своей могучей лапищи здоровяк сбросил Бумера со стула.

– Если бы Господу Богу не было угодно, чтобы мы выпивали ночью, он не стал бы создавать неонового освещения! Прав я или нет? И это вовсе не риторический вопрос! – воскликнул супруг Эллен Черри, пытаясь привести себя в порядок и стряхивая брызги пива с пальмовых ветвей на своей гавайской рубашке.

Они обменялись парой легких ударов, затем сцепились и повалились на пол. Бумер оказался на спине, однако сумел-таки схватить противника за горло – из которого успел вырваться сдавленный писк – и уже начал сжимать его, но тут в бар ворвалась Эллен Черри. Она с ходу огрела борцов сумкой, нагруженной только что постиранным бельем, и растащила их в стороны. Третий посетитель закусочной соскользнул со своего стула, как будто собираясь вмешаться, однако в этот момент из сумки вылетел свежевыстиранный розовый кружевной бюстгальтер и приземлился ему прямо на башмаки. Приятель клетчатого отпрянул в сторону, точно вампир при виде связки чеснока.

Эллен Черри вернула корсетное изделие на место, помогла бойцам встать на ноги и подтолкнула Бумера к выходу.

– Извините, господа, – бросила она на ходу. – Мой муж – полный идиот. – Клетчатый верзила и его спутник согласно кивнули. – Но вы не станете отрицать, что с ним не соскучишься.

Когда супруги почти скрылись за дверью, верзила наконец нарушил молчание и хриплым шепотом проквакал:

– И все-таки я надрал тебе задницу.

Бумер моментально обернулся и погрозил своему недавнему противнику кулаком.

– Никому ты ничего не надрал, чурбан! Накачался стероидами и думаешь, что герой! Ты дисквалифицирован!

Рывком, каким недолго сорвать клюв у тукана, Эллен Черри вытолкнула мужа на улицу. В придорожной канаве снегу еще оставалось примерно с фут. Когда слежавшиеся снежинки увидели огонь в глазах Эллен Черри, каждый такой спрессованный крохотный кристаллик в сугробе грустно захныкал.

– А что тогда с нами будет в августе?! – в унисон вскричали они.

Эллен Черри волновал вопрос совсем другого свойства.

– Черт побери, Бумер! – чертыхнулась она. – Ты и в Нью-Йорке собираешься откалывать подобные фокусы?

* * *

Атмосфера в баре тем временем нормализовалась. На экране телевизора рыдала покинутая девушка, в музыкальном автомате пел покинутый любимой девушкой парень, на пивном бокале исчезала мушиная метка, под потолком густело облако дыма от сигарет «Мальборо», а сидевшие у стойки два посетителя обильно орошали миндалины пивом баварского происхождения. Пили они в унисон.

– Знаешь, – произнес субтильный дружок верзилы, проводя указательным пальцем по банке с пивом «Коорс», – этот говнюк был прав.

– Ты на что намекаешь?

– Пиво забирает днем совсем не так, как ближе к ночи.

– Может, с кем и бывает.

– Начинает клонить в сон. Или мерещится всякая дребедень.

Обычно смех клетчатого бывал настолько похож на предсмертный хрип, что во время каждого комедийного киносеанса находился сострадательный зритель, который в соответствии с методикой Хаймлиха принимался спасать его от удушья – то есть обхватывал сзади и стучал чуть повыше солнечного сплетения. Откашлявшись, клетчатый повторил:

– Мерещится всякая дребедень. Вот сказанул!

– Мне сегодня утром позвонила сестрица. Теперь я понимаю, ктому времени она пропустила пива столько, сколько мы с тобой сегодня вместе взятые. Даже этой штуковины, в которую дышат, не надо, чтобы определить, чем она там накачалась. Я имею в виду ночную выпивку. Значит, утром сегодня, ближе к полудню, она звонит мне из машины откуда-то рядом с Покателло, где они живут. Она уже парочку к этому времени пропустила. И видела кое-что такое…

– Такое?

– Ну, ты понимаешь. Кое-какие странные вещи.

– Нас везде и повсюду окружают вещи, Майк. Куда, черт возьми, ни глянь, повсюду будут вещи. Ты вспомни рубашку этого придурка, которому я надрал задницу. Что же такого увидела твоя сестра – инопланетян, что ли?

– Самые вроде бы обычные вещи, такие привычные маленькие вещицы. Ты просто ни хрена не улавливаешь сути. Было утро, и она уже выдула четыре пива, и когда ехала в машине, ей показалось, что она видела, как вещи разгуливают по дороге. Вот и все.

Верзила недоверчиво покачал огромной своей головищей, поводя ею из стороны в сторону. Он молчал так долго, что можно было подумать, что для восстановления речи ему и впрямь пригодилась бы помощь Энн Салливан. Наконец он подергал себя за бакенбарды и спросил:

– Так что это за вещи такие шли по дороге?

– Да ладно, забудь об этом, – сказал Майк, после чего позвал барменшу, которая вела джихад с мушиными пятнышками на бокалах, заказал еще «Коорса» и выдвинул следующее предложение: – Пусть Дядя Сэм отберет у арабов нефтяные залежи и разберется с ними, арабами, чтоб по гроб жизни помнили.

– Ты только не подумай, что евреи мне милее, чем арабы, – по мне, и те, и другие грязнее, чем сиськи на свиноматке. Но мы обязаны покончить с терроризмом и забрать себе эту чертову нефть.

Майку меньше всего на свете хотелось обсуждать проблемы внешней политики, но разве мог он рассказать кому-нибудь о том, что этим утром его сестре примерещилось, как по деревенской дороге шествовала морская раковина? А также вилка или ложка. И красного цвета палка, и фиолетовый носок. Носок, Господи, обычный носок! И нечто, похожее на консервную банку.

* * *

На свете существуют такие ландшафты, где порой кажется, будто над головой у нас простирается не небо, а самый настоящий космос. Мы ощущаем и видим нечто куда более огромное и глубокое, чем небо, хотя в таких удивительных местах само небо неизменно бывает бездонным. Между головным мозгом и звездами есть такое место, где кончается небо и начинается космос. Стоит нам оказаться в какой-нибудь особенной прерии или на особенной горной вершине в определенное время (эффект может испортить даже самое маленькое и пушистое облачко), как наше отношение с небом истончается и постепенно сходит на нет, тогда как связь с космосом становится прочной и твердой, как кость.

Возле такого возвышенного шва на карте страны, где кусочки лоскутного одеяла – Айдахо, Юта и Вайоминг – сшиты вместе, Жестянка Бобов отдыхала в сумерках, глядя в небо и чувствуя на себе взгляд бездонного свода, который был уже скорее не небом, а космосом.

Это был конец первого дня их путешествия и начало их первого ночного перехода. После событий сегодняшнего утра – сначала подвыпившая женщина едва не перевернулась на своем пикапе, завидев их, бредущих по дороге; затем, вскоре после того, как они свернули с шоссе на проселочную дорогу, их из ружей обстреляли охотники (они, что ли, за зайцев их приняли?), – Раскрашенный Посох и Раковина решили последовать первому совету Жестянки Бобов путешествовать ночью. Посох наивно полагал, что их веселая компания сможет безнаказанно пересечь Америку в дневное время. Добро пожаловать в современный мир, Раскрашенный Посох!

Прячась днем от посторонних взглядов на берегу крохотной речушки, они приготовились ночью снова отправиться в путь. Жестянка Бобов стоял(а) у края оврага, заглядывая сквозь темнеющее небо прямо во владения тишины и божественной благодати. Поскольку сама жестянка была не вполне уверена, какого она пола, будем именовать ее он(а). Итак, исполненный(ая) безмятежного, хотя и с привкусом жести, трепета, он(а) сосредоточился(лась) на том пространственном перекрестке, где пересекаются Близость и Бесконечность, и пытался (лась) с философской точки зрения рассмотреть ту странную ситуацию, в которой оказался (лась).

* * *

Раковина выскользнула из ниши первой. Она вывалилась оттуда таким образом, что приземлилась на свой острый шип, избежав падения набок, при котором легко могла расколоться или треснуть. Какую-то долю секунды она находилось в довольно неустойчивом положении, балансируя на шипе, вонзившемся в пол пещеры. После чего медленно опустилась на нижние края своих завитков. Теперь она, словно какая-нибудь одалиска, вальяжно лежала на боку с завитушками, представив окружающим возможность беспрепятственно и, возможно, даже нескромно разглядывать желтовато-коричневую внешнюю губу, внутреннюю губу кремового оттенка и свою божественно розовую щель.

Жестянке Бобов и Грязному Носку, которые ожидали увидеть нечто скользкое и чешуйчатое, розовое сияние раковины показалось воистину божественным. У Жестянки Бобов возникло ощущение, что ничего прекрасней Раковины он(а) не видел(а) за всю свою жизнь. Грязный Носок присвистнул так, как это обычно делают строительные рабочие, и позвал: «Эй, вы, эй вы, красотка!»

Что касается Ложечки, то она испытала укол ревности и едва не позеленела, как это не раз бывало с ней, когда ей случалось провести целую ночь в майонезе.

Раковина – это голос Будды, место рождения Афродиты, труба, чей глас отпугивает демонов и помогает сбившимся с пути мореходам вернуться к родным берегам. Окрашенная луной, сформированная чистейшей геометрией, раковина – это первозданная красота, священная субмарина, которая несет на своем борту плодородие, торопящееся на свидание с поэзией.

Сформированная чистейшей геометрией? Нет, раковина сама – первозданная геометрия. Ее совершенная логарифмическая спираль закручивается слева направо вокруг оси фундаментальной истины. Домик, проистекающий, подобно поту из пор, из пор мечтаний его обитателя, раковина – превосходный пример архитектуры воображения, логики желания. Отвердевшее чрево, самодвижущееся гнездо – раковина способна пережить своего жильца, своего строителя. Способна продолжать жизнь одна, без него, напоминая забывчивым мира сего об их влажной сексуальности.

Язычок русалки. Язва молочницы. Пудреница куртизанки. Мускус балерины. Дивный свет из божественно-розового гладкого отверстия Раковины заполнил пещеру. Это был розовый оттенок леденцов, розоватый цвет тропиков. Но прежде всего это розовый оттенок женственности. Излучаемый Раковиной свет имел оттенок выдуваемого вагиной пузыря жевательной резинки.

Пока три брошенных людьми предмета восхищались красавицей Раковиной, удивляясь, как она могла оказаться здесь, в темной безводной пещере, вдали от моря, Раскрашенный Посох вылетел из своего укрытия и здорово напугал присутствующих. Раковина приземлилась элегантно, как парашютист. А вот Раскрашенный Посох спрыгнул с дерзким бесстрашием – столь дерзким, что приземлился прямо на Раковину.

Посох не причинил ей никакого вреда, удар пришелся ей по спине, а та была столь же шершавой, сколь гладкой была ее передняя часть. Раковина – это вам не хрупкий моллюск-литорина. Она весила добрых пять фунтов и имела в длину от верхушки до завитка губы одиннадцать с половиной дюймов. Ее острие венчал шип, напоминавший кончик булавы, а завитки у нее на боку были толстыми и крепкими. Казалось, будто спереди, вокруг светло-розового зева отверстия, Раковина совсем голая, однако со всех сторон была защищена желтовато-коричневыми доспехами, увидев которые любой средневековый рыцарь затрясся бы от зависти.

Кстати о железных смокингах. Один из религиозных рекламных щитов, мимо которых ехала наша индейка на колесах, призывал истинно верующих «облачиться в доспехи Господа Бога». Бумер и Эллен Черри не сумели угадать в этом призыве девиз крестоносцев, хотя позднее Эллен Черри было суждено узнать, что именно крестоносцы, эти варвары-рыцари из европейских государств, во славу Христа приложили все усилия к тому, чтобы запереть Ближний Восток в адскую машину, в которой он мучительно корчился все эти долгие столетия.

Раскрашенный Посох соскочил с панциря Раковины, прокатился по полу и замер в нескольких футах от нашего покинутого трио.

– Приветствую вас, – произнес он без тени смущения и ничуть не запыхавшись после сложного гимнастического кульбита (хотя скорее всего вещи не способны дышать или говорить). – Приветствую всех. Судя по вашему виду, вы не имеете никакого отношения к великому соитию, пробудившему нас из долгого сна.

Ложечка покраснела, а Грязный Носок презрительно хмыкнул.

– Тут были люди, – сообщила Жестянка Бобов. – Они уже ушли.

– Какая жалость! – отозвался Раскрашенный Посох.

– Это почему же? – полюбопытствовал Грязный Носок, которой с великой радостью освободился от тирании изуродованной ноги Бумера Пстуэя.

– Они могли бы отвезти нас туда, куда мы непременно должны попасть, – ответил Раскрашенный Посох.

– Даже не рассчитывайте! – воскликнул Грязный Носок.

Как выяснилось, Раскрашенный Посох вообразил, будто Бумер и Эллен Черри – это жрец и жрица культа Астарты, поскольку они, занимаясь любовью, то и дело выкрикивали имя Иезавели. В планы Посоха не входило путешествовать по всей Америке пешком. Он рассчитывал, что его вместе с раковиной почитатели Астарты понесут на руках, как это часто случалось в далекие времена.

Когда же на следующее утро вопреки предостережениям Жестянки Бобов Раскрашенный Посох повел всю компанию в направлении шоссе, Жестянка Бобов доверительно шепнула Раковине:

– Боюсь, что мистер Посох слишком наивен.

– Отнюдь, – поправила ее Раковина. – Просто он не обучен бояться того, чего страшитесь вы.

* * *

Впавшая в истерику сестра Майка назвала Посох красным. На самом же деле его первоначальным цветом была насыщенная, похожая на ржавое железо умбра. Однако за долгие столетия этот минеральный пигмент заметно выцвел, приобретя, подобно памяти танцевального зала, ровный розовый оттенок, и настолько истончился, что местами сквозь него, словно ночное небо, рассматриваемое через рыбацкую сеть, была видна древесина. Ровно посередине Посох опоясывали пять голубых полосок – четыре узкие и одна широкая, – которые также здорово выцвели. Верхняя часть раскрашенного Посоха была слегка зазубрена, как будто в этом месте кто-то пытался вырезать рожки, рожки маленького бычка. Эти похожие на полумесяц бугорки когда-то были покрыты слоем позолоты, и на них еще оставались золотые блестки, напоминая прилипшие к зубам крошки шпината. В дли ну Посох был меньше ярда, однако этой длины вполне хватило бы, чтобы он мог служить тростью какому-нибудь ослепшему жокею или же палочкой дирижеру с надменным характером. Диаметром Посох был со спелую морковку. Если, конечно, бывает морковь идеальной цилиндрической формы.

Подобно тому, как стоит на земле Древо Мира, стоит и его дитя – священный шест. На него взбираются шаманы. Вокруг него пляшут юные девы. Мужчины используют его в качестве указателя. Он указывает на гром, на кометы, мигрирующие стада. Иногда он указывает на вас.

Когда-то давно жил один человек, и была у него палка. Он стал болтать ею в речке и болтал до тех пор пока к ней не прилип волос. Направление, которое указал волос, привело к удовлетворению. Но кого за это благодарить, волос или палку?

Посох – волшебный пенис. Когда он покачивается, то дает жизнь сыновьям и дочерям. Имеет Посох и иное применение. Например, им легко раскроить человеку череп.

Ружья когда-то именовались волшебными палками, однако волшебными они являются лишь наполовину, поскольку могут отнимать жизнь, а вот давать жизнь они не в состоянии.

Если палочку соответствующим образом сильно потереть, то с ее помощью можно получить огонь. Однако если ее раскрасить, то она будет служить совершенно другим целям.

Зигмунд Фрейд как-то раз увидел, как дети крутят обруч на палке, и сделал об этом запись в своем дневнике.

Т.С. Эллиот когда-то написал:

Перекрещенные шесты на полях
Следуют воле ветра.

В карточной колоде имеется четыре масти: бубны, вини, черви и крести. Карточные крести – это палка, которой крестьянин погоняет скот, и волшебная палочка мага. Огреть по спине осла, взбаламутить луну.

Держать палку в руке не менее приятно, чем сжимать всей пятерней меч или фаллос. Если держать ее крепко и умеючи (а это довольно сложно), палка может неожиданно расцвести.

Имеется определенный смысл в том, что раскрашенная палка – это цветущая палка. Такая палка указывает на потаенный лик Божий. Иногда она указывает на тебя самого.

****

Позднее Грязный Носок поинтересовался у Раскрашенного Посоха, задав ему вопрос, который обычно задают при знакомстве на вечеринках: «Чем вы занимаетесь?» На что Посох ответил, что служит навигационным инструментом.

Хотя данное описание его функций было явным преуменьшением, замалчиванием и упрощением, оно не обязательно было ложью. Это было ложью лишь отчасти. А вот Грязный Носок принял его за чистую монету, как, до известной степени, и Жестянка Бобов. Несмотря на ошибочные суждения Посоха по определенным вопросам, нельзя было отрицать, что он безошибочно вел их прямо на Восток.

Почти столь же неожиданно, как Раковина и Посох представились своим новым знакомым, они попросили извинить их.

– Извините нас за нашу невежливость, – сказала Раковина, – но мы пролежали в этой чужой стране очень-очень долго.

– И если только земной шар за время нашего сна не сжался в размерах, – добавил Раскрашенный Посох, – то нам еще предстоит долгое путешествие.

– И куда это вы собрались? – полюбопытствовал Грязный Носок.

– В Священный Град, куда же еще! – ответил Посох с той интонацией, что давала понять вопрошающему, что тот задал, несомненно, глупый вопрос.

– Значит, вам надо в Ватикан, – прошептала Ложечка, которая большую часть жизни провела в вазочке для желе в семействе истых католиков.

Эллен Черри купила ее на распродаже старья, устроенной католическим приходом.

Грязный Носок кивнул, выражая согласие, а вот Жестянка Бобов взболтал(а) свое содержимое, словно демонстрируя тем самым, что сомневается в правоте Ложечки.

– Без людской помощи, – пожаловался Раскрашенный Посох, – мы скорее всего прибудем туда слишком поздно.

– Не стоит беспокоиться по этому поводу, – сказала ему Раковина. – Я всеми своими завитками чувствую, что время у нас еще есть.

Затем, прежде чем Жестянка успел(а) выплеснуть вопросы, от которых буквально закипал залитый в ее(его) внутренности соус, красавица Раковина поинтересовалась в своей сочувственной манере теми обстоятельствами, которые вызвали появление в пещере новых знакомых.

– Что с вами будет дальше? – спросила она после того, как те рассказали о внезапно прерванном пикнике, затеянном двумя человеческими существами.

Ложечка и Носок впали в задумчивость, а вот Жестянка уже явно успел (а) подумать об этом и потому ответил(а):

– Видите ли, здесь довольно сухо. Это большой плюс. Но прежде чем кто-то из людей снова случайно забредет сюда и заберет нас отсюда…

– Кому может понадобиться старый непарный носок? – мрачно перебил ее грязнуля.

– Если на нас не набредет инвалид с деревянной ногой и не заберет с собой, мы все постепенно в той или иной степени станем жертвами природных стихий. Мисс Ложечка пострадает меньше других. Она, конечно, лишится своего изысканного блеска и станет такой же черной, как Арита Франклин, однако будет в целости и сохранности.

– Нет, ничего подобного, – возразила Ложечка, едва ли не всхлипнув. – Какая польза от ложки, которой никто не ест. Ведь я для того и существую, чтобы с моей помощью принимали пищу. – Вместе с ее слезами на поверхность ненамеренно всплыли все ее потаенные желания. Присутствующие ощутили то крайне чувственное удовольствие, которое эта изящная вещичка испытывала, погружаясь в желе или мороженое или попадая в рот. После чего ее сладострастно облизывали, а затем купали в теплой, пузырящейся моющим средством воде.

– Что касается меня, – продолжил(а) Жестянка, – то смею предполагать, что с годами этикетка у меня на боку отклеится, и я потихоньку покроюсь ржавчиной. Или, может быть, мое содержимое забродит, и я взорвусь от распирающих меня газов. Впрочем, я придерживаюсь оптимистического взгляда на жизнь. Какой-нибудь парнишка со склонностью к авантюризму найдет меня и отнесет своему изголодавшемуся вожатому отряда скаутов. – Он(а) сделал(а) паузу. – Бедный мистер Носок. Его ожидает гниль и полное разложение.

Раковина двинулась было к Носку, видимо, чтобы его утешить, однако Раскрашенный Посох остановил ее.

– Мы желаем вам добра, как и самим себе, – сказал он, – но нам действительно пора в путь. Совсем скоро произойдут события крайней важности, которые требуют нашего присутствия.

– Во всяком случае, нам хотелось бы так думать, – добавила Раковина. И с явной неохотой последовала за своим деревянным спутником прочь из пещеры. – Крепитесь, – бросила она на ходу. – Мы походатайствуем за вас перед стихиями.

И они остались одни-одинешеньки, втроем в темной пещере. Одинокие и безмолвные, как чернильные кляксы Моцарта.

Не прошло и часа, как экзотическая парочка вернулась.

– Снова приветствуем вас, – сказала Раковина. – Мы вернулись, чтобы попросить вас о любезности…

– Мы пришли пригласить вас, – поправил ее Посох.

– …составить нам компанию в нашем путешествии.

– В путешествии куда?

– Туда, куда нам надо попасть, – ответила Раковина.

– За исключением Святая Святых, – сказал ее деревянный спутник. – Туда вам нельзя.

– Мы сами не уверены, что сумеем попасть в самое святое место, – призналась Раковина.

– Тому, что случилось дважды, суждено свершиться и в третий раз, – возразил Посох, цитируя древнее речение.

Жестянка Бобов был(а) немного сбит(а) с толку, его(ее) товарищи – пожалуй, еще больше.

– Вы ведь местные, – произнес Посох. – Поскольку жрецов, которые могли бы перевезти нас, я нигде не вижу, вы могли бы оказать нам неоценимую помощь в путешествии через эту огромную страну.

– А кроме того, – добавила перламутровая красавица, – отчасти это наша вина, что вы оказались здесь одни, всеми заброшенные. Мы виноваты сами, потому что вспугнули любовников. И совесть не позволяет нам бросить вас здесь одних. Уверена, вы окажетесь превосходными попутчиками!

– Превосходно! – воскликнул Носок.

Ложечка с надеждой взглянула на Жестянку Бобов.

– Мисс Ложечка полагает, что вы собрались в Ватикан, – сказал(а) Жестянка. – У меня же такое чувство, что все далеко не так просто, как кажется. Что-то не похожи вы на настоящих папистов.

Если бы речь шла о людях, то можно было бы сказать, что чужестранцы – Посох и Раковина – улыбнулись. И тут до Ложечки дошло, что Жестянка абсолютно прав(а).

– Тогда, – продолжил(а) хранитель(ница) бобов и свинины, – у нас к вам пара вопросов. Куда точно вы направляетесь? Как, по-вашему, мы должны вас сопровождать? Вы же знаете, что нам недостает средств передвижения.

– Наша цель – Иерусалим, – ответил Посох. – Мне казалось, мы достаточно ясно сказали об этом.

– Что касается способа передвижения, – вступила в разговор Раковина, – то мы попробуем вдохновить вас.

Подобно всем другим предметам домашнего обихода, троица из индейкомобиля инстинктивно поняла, что имела в виду Раковина.

– Нам нужно подумать над вашим предложением, – заявил(а) Жестянка Бобов.

– Зачем, черт побери? – возразил Грязный Носок.

– Пожалуйста, мистер Носок! – укоризненно простонал(а) Жестянка.

– Хорошо, хорошо, – согласилась Раковина. – Мы вас оставим одних, чтобы вы все обсудили.

– Только просьба ко всем, поторопитесь! – произнес Посох.

Посох и Раковина собрались выйти из пещеры, но Жестянка остановил(а) их.

– Об этом вашем Иерусалиме, – сказал(а) он(а). – Вам, наверное, будет интересно узнать, что сейчас там очень неспокойно – вооруженные столкновения, уличные беспорядки и все такое. Короче говоря, место это очень опасное.

– О Боже! – пискнула Ложечка.

– Да. Вот-вот. И что вы на это скажете? – спросил Грязный Носок.

Раскрашенный Посох, почти не останавливаясь, бросил на ходу:

– Иерусалим испокон веку раздираем кровавыми распрями. Если проливаемая на улицах кровь не поднимется выше моей голубой полоски, значит, там не так опасно, как бывало раньше.

К вящему удовольствию Посоха, голосование прошло быстро и с положительным результатом. Два голоса за путешествие при одном воздержавшемся. Жестянка был(а) слишком любопытен(на), чтобы отвергнуть предложение получше узнать мир и посетить новые места, независимо от того, опасно это или нет, тогда как Носок не мог уразуметь, в каком случае он потеряет больше – любая авантюра казалась ему предпочтительнее участи заживо сгнить в пещере. Онемевшая от дурных предчувствий Ложечка была не в состоянии принять какое-либо решение. Пока ее спутники вкратце обсуждали все «за» и «против», она предавалась пленительным фантазиям о политом сливками шоколадном пудинге и прикосновениях свежего рта юного иезуита, сочащегося жадной слюной.

Узнав о согласии троицы новоявленных друзей, Посох и Раковина взялись за приготовления к ритуалу увеличения частоты. Потребуются немалые усилия и сосредоточенность со стороны всех его участников.

Инертность неодушевленных предметов обманчива. Мир неодушевленных вещей кажется людям статичным и «мертвым» только по причине нашего нейромускулярного шовинизма. Мы настолько влюблены в диапазон собственной деятельности, что остаемся слепы к тому факту, что большинство действий во вселенной разворачивается вне пределов этого диапазона, то есть со скоростью настолько большей или настолько меньшей, чем наша собственная, что они остаются скрыты от нас… ну, скажем… неким покрывалом.

Мы относимся к предметам, заполняющим нашу повседневную жизнь, как будто это абсолютно предсказуемые, твердые тела, покорно застывшие во времени и пространстве.

И все же почему мы так уверены в том, что знаем, чем занимаются окружающие нас предметы в те минуты, когда мы не смотрим на них? Или когда наш взгляд не способен по-настоящему проникнуть в их сущность?

Вот, например, консервная банка фирмы «Ван Кэмп», бобы со свининой. Вглядитесь повнимательнее в ее этикетку. Забудьте про перечень ингредиентов (включая сахар и кукурузный сироп, о наличии которых вы, вероятнее всего, не подозревали). Отвлекитесь от инструкции по приготовлению продукта и упоминания о весе (21 унция или 595 граммов – чуть больше по весу, чем лошадиный мозг). Не принимайте во внимание стилизованный под эпоху освоения Дикого Запада шрифт, которым напечатаны все эти сведения, белую корову и желтое родео на ярко-красном фоне.

Вглядитесь в саму этикетку повнимательнее. Вам потребуется увеличительное стекло, которое тоже отнюдь не является неким пассивным инструментом. Подобно жидкости, оно плывет и капает со скоростью, которую мы оказываемся не в состоянии зафиксировать. При взгляде через него мы видим увеличенное изображение этикетки – шершавая спутанная масса, состоящая из щепочек древесины, мельчайших частичек пеньки, льняных волокон, асбестовых волокон, а также пятнышек чернил, клея и смазки. Все эти вещества имеют свои собственные формальные характеристики, и если подвергнуть их еще более пристальному рассмотрению, а для этого вам стоит вооружиться электронным микроскопом, и если вы исследуете молекулярную структуру каждой пирамидки, кольца, спирали или зигзагообразной цепочки, то наверняка будете поражены.

Но это всего лишь начало, своего рода вступление. Для того чтобы лицезреть главное шоу, нужно заглянуть еще глубже.

На атомном и субатомном уровне трещат и вспыхивают уму непостижимые электрические разряды, проносятся аморфные частицы (имеющие непосредственное отношение – помните об этом! – к составу этикетки, приклеенной к боку жестянки со свининой и бобами). Последние как сумасшедшие вращаются одновременно и вперед, и назад, и вбок, причем с не поддающейся точным вычислениям скоростью, отчего такие выражения, как «приезд», «отъезд», «длительность» и «счастливого пути», становятся просто бессмысленными. Именно на этих уровнях и разыгрывается главная мистерия.

Мистерия, разыгрываемая Раскрашенным Посохом и Раковиной, состояла в фокусировании их собственных силовых полей с тем, чтобы слегка повысить скорости электронов других предметов, расширить хотя бы на самую малость угол разбрасывания их фотонов. Был дан старт квантовому скачку, если хотите. Предметы всегда были способны двигаться. Теперь же, после нескольких часов энергообмена, всплеска энергетических волн и тщательной синхронизации, они получили возможность двигаться со скоростью, доступной для человеческого восприятия, со скоростью, позволяющей им покинуть пещеру, подобно Бумеру Петуэю и Эллен Черри Чарльз, хотя и (если взглянуть на это с человеческой точки зрения) не с такой легкостью.

* * *

Итак, Жестянка Бобов стоял(а) на краю небольшого овражка, наблюдая за тем, как одна за другой, подобно бобам, сваливающимся через край походной сковородки, падают звезды. Он(а) размышлял(а) о приключениях, выпавших на их долю днем, и о той относительной свободе, которую дает относительное увеличение относительного передвижения. Жестянка наверняка испытывал(а) радость, однако первый опыт одушевленной разновидности подвижности привел к преувеличенной оценке его(ее) прежнего состояния несвободы. Можно было многое, очень многое сказать в пользу покоя (относительного покоя, признал (а) Жестянка Бобов, в пользу статичности, которая характеризуется не столько отсутствием возможности двигаться, сколько безмятежным равновесием сил: Это происходит потому, что неодушевленные предметы, пребывая в состоянии покоя, поворачиваются к самим себе и таким образом становятся самим себе идентичны. На них выплескивается безумная неразбериха царства органики. Вокруг них вращается Вселенная. По ним ориентируется Божественное. Их твердость может быть как духовной, так и физической. В неподвижном вихре кружится бесконечность.

Раковина нежным прикосновением острия проколола размышления Жестянки.

– Нам пора в путь, – сказала Раковина. – Раскрашенный Посох определил местоположение по путеводной звезде.

– Эй! – крикнул Грязный Носок. – Окружить их и увести! – Вот уж кто, вне всякого сомнения, резвился от всей души.

Ложечка осторожно приблизилась к краю оврага. Она явно нервничала, хотя и держала себя в руках.

Отлично, подумал(а) Жестянка. Значит, в Иерусалим. Вполне возможно, что Священный Град так и брызжет непримиримыми раздорами, содрогается от взрывов и жужжит пулями, однако вероятность того, что ее, Жестянку, вскроют и употребят в пищу, там была гораздо меньше, нежели в кухонном шкафу Эллен Черри. Иерусалим, как известно, – столица еврейского государства, так что, хотя количество свинины в банке было минимальным – что тоже ни для кого не секрет, – и его было достаточно, чтобы удержать на расстоянии даже самого голодного раввина.

Таким вот образом в самом бодром и приподнятом настроении веселая компания предметов пустилась в путешествие в американскую ночь. Однако прежде чем солнце успело коснуться различных их поверхностей и плоскостей, они столкнулись с жутким испытанием.

Под покровом темноты они – кто вприпрыжку, кто вприскочку, кто вперевалочку, кто мелкими шажками и перебежками – шли по дороге, медленно, но верно поднимаясь все выше вдоль ручья, углубляясь все дальше в предгорья. Несмотря на то что тяготы передвижения были им в новинку, Ложечка, Грязный Носок и Жестянка Бобов держались вполне неплохо. Тем не менее, когда примерно в полночь группа остановилась на привал, вышеназванная троица с превеликой радостью уселась на землю.

– Неслабо все это, чуваки! – заявил Грязный Носок. – Двигаться – это круто. Вот только честно вам признаюсь, корешки, чувствую я себя так, будто пыхнул нехилый косячок!

– Извините меня за высокопарный слог, мистер Носок, – произнесл(а) Жестянка Бобов, – но я бы не рекомендовал(а) вам прибегать к этому жуткому сленгу.

Сказанное уязвило любителя сленговых выражений.

– А что ты, собственно, имеешь против?

– Видите ли, – сказал(а) Жестянка после секундного замешательства, – неточная речь – одна из главных причин ментальных заболеваний человеческих существ.

– Во как?

– Да-да. Именно неспособность правильно воспринимать реальность нередко становится причиной неадекватного поведения у людей. И каждый раз, когда люди заменяют неуклюжим, но универсальным сленговым словцом те слова, которые должны точным образом описывать эмоциональное состояние или ситуацию, они тем самым принижают ориентиры собственной реальности, что еще дальше отталкивает их от твердого берега в туманные воды отчуждения и непонимания.

То, с каким вниманием остальные внимали его(ее) словам, побудило Жестянку продолжить:

– Взять, к примеру, слово «аккуратный». Оно имеет точные коннотации. Аккуратный означает опрятный, ухоженный, чистый. Это ценный инструмент для описания комнаты, прически или рукописи. Или ваше слово «круто». Оно имеет свое собственное, вполне определенное значение. Например – крутая гора, крутой склон. Когда же это слово употребляется в ином, более широком смысле – как это делает сленг, – истинная природа вещи или эмоционального ощущения, которое оно должно представлять, отодвигается в тень. Оно превращается в слово-паразит, в слово-губку. Вы можете выжимать из него новые значения в огромных количествах и никогда не узнаете, какое из них правильное. Когда говорят, что фильм крутой, разве это означает, что говорящий имеет в виду его жанр – комедию, мелодраму или детектив, разве имеется в виду, что сам фильм хорошо снят, что игра актеров – прочувствованная, а сценарий – тонкий и умный? Сленг отличается лаконичностью, привлекательной спонтанностью, все это верно, однако он обесценивает жизненный опыт, стандартизируя его и затуманивая. Он повисает между человечеством и окружающим миром подобно, скажем… покрывалу. Сленг оглупляет людей, вот и все, а глупость в конечном итоге доводит их до безумия. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы эта разновидность безумия перешла бы от людей к вещам.

Ложечка, которой, как и Жестянке, удалось посмотреть по телевизору несколько кинофильмов, оценила данную аналогию по достоинству. Раскрашенный Посох и Раковина вообще не имели представления о том, что такое кино. Из остальных участников путешествия только Грязный Носок бывал в кинотеатре, однако его обзор сильно ограничивался нижним краем сидений. Он на какое-то мгновение стих. Можно было даже сказать, что он ненадолго загрустил. Затем он проворчал что-то вроде того, что, мол, его новые товарищи, черт их подери, совершенно точно поняли, что именно он хотел сказать, назвав передвижение крутым, и поэтому не видит никакой необходимости вдаваться в занудные разглагольствования по поводу значения слов. Натянув эластичную резинку на жесткую, заскорузлую пятку, он свернулся калачиком и устроился на отдых.

Ложечка, будучи не в состоянии сдержаться, повернулась к обоим чужестранцам и выпалила:

– Разве это не чудесно! Жестянка Бобов мудр(а), как Соломон!

Чужестранцы переглянулись.

– Ты слышал это? – спросила Раковина. – Царь Соломон все еще пользуется репутацией мудреца!

– Нет, правда! – пискнула Ложечка, и в тоненьком голоске прозвучала неподдельная искренность. – Соломон был мудрейший из людей Земли всех времен!

Раковина деликатно отвернулась, а вот Раскрашенный Посох рассмеялся Ложечке прямо в «лицо». Подумав, что она сделала что-то не так, Ложечка «покраснела» и отошла в сторону. Жестянка же, напротив, подошел(ла) к чужестранцам ближе.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал(а) он(а). – Но мне показалось, вы намекнули, что царь Соломон был менее мудр, чем принято считать. Это верно?

– Да, именно так. Все верно, – ответил ей Посох. – Соломон, это ж надо, ха-ха!

Раковина дала более точный ответ:

– Царь Соломон был тщеславен и одержим гордыней, как никто другой из всех людей, как живущих сейчас, так и живших тогда. Главной целью его жизни было прославление собственного имени, увековечивание собственной персоны. Он превратил своих подданных в рабов и нещадно эксплуатировал их для возведения всевозможных памятников во славу самому себе. Что вряд ли можно считать признаком великой мудрости.

– Но ведь он все-таки покрыл себя славой, верно? – спросил(а) Жестянка Бобов, припомнив библейские легенды, преисполненные сказочного величия.

– В эпоху правления Соломона Израиль являл собой нищую и отсталую страну, города которой были грязными деревушками. Даже Иерусалиму никак не удалось произвести впечатление на посещавших его арабов и европейцев.

– Ну а Храм, – запротестовала Жестянка. – Что вы скажете о Храме царя Соломона?

– Соломонов Храм, – повторил Посох. – Ха-ха!

– Во-первых, это был не Соломонов Храм, – пояснила Раковина. – Это был Храм царя Хирама – Хирама, властелина города Тира, Тира – великого города Финикии. Храм носил имя Соломона, верно, но воздвиг его Хирам. Хирам украсил его, обставил, взял под контроль храмовую жизнь. Хотя Храм и находился в Иерусалиме, по своей сути он был святилищем финикийским.

– Как и мы, – вмешался в разговор Посох.

– Верно, – согласилась Раковина. – На службе Израилю состояло немало финикийцев: Хирам, Иезавель, бесчисленные жрецы и жрицы, поклонявшиеся нашей Богине, и, до известной степени, мы – ваши покорные слуги.

До сего момента экзотическая парочка очень туманно сообщала о причинах своего путешествия в Иерусалим, отчего бобы, заключенные в консервной банке, едва ли не попукивали от любопытства. Ухватившись за представившуюся возможность, Жестянка придвинулся(ась) к товарищам еще ближе.

– Подождите-ка секундочку, – сказал(а) он(а). – Вы имеете в виду, что вы хотите сказать, что…

Однако его(ее) собеседники не собирались ничего говорить, по крайней мере в данный момент. От луны отделилось облако, подобно, скажем… покрывалу или, вернее, вуали, спадающей с лица. В неожиданно ярком, серебристом свете весенней луны Раскрашенный Посох крутанулся на одном своем конце, обдав собравшихся дождем колючих, похожих на мельчайшие осколки голубоватого стекла сосновых иголок. Его крохотные рожки дрогнули, подобно камертону, измеряющему высоту звучания звезд. Подобно разорвавшемуся сердцу некоего исполинского животного, Раковина выпустила облако розоватого пара, и когда тот испарился в лучах лунного света, запахло одновременно и медом, и морской водой.

– Нам снова пора в путь, – нежно произнесла Раковина.

Жестянка разбудил(а) своих товарищей, и вскоре пятеро снова отправились в путь по жутковатому ночному лесу.

Следующие три часа они взбирались на камни, перескакивали через поваленные стволы деревьев, бросали вызов теням и упрямо двигались вперед сквозь совиное уханье, столь загадочное и зловещее, что половина всех американцев-горожан при подобных звуках наверняка потянулись бы за флакончиком валиума. Затем они сделали еще одну остановку. Было ясно, что Жестянка, Ложечка и Носок измотаны ночным переходом до предела. Раскрашенный Посох объявил, что в подобных обстоятельствах они отправятся спать рано, за добрых три часа до наступления рассвета, и постараются наверстать потерянное время следующей ночью.

Странники остановились на плоском, ровном участке местности, покрытом мхом. Это было укромное местечко, затерявшееся в самом темном углу леса, куда, однако, сквозь ветви сосен просачивались пучки лунного света, напоминая раскатанные рулоны туалетной бумаги, свисающие из верхних окон какого-нибудь первобытного студенческого общежития. Изгои, исторгнутые из недр гигантской металлической индейки (которая в данный момент была припаркована под неотфильтрован-ными лучами лунного сияния, за много-много миль к востоку отсюда), сочли его вполне приемлемым для отдыха. Они один за другим стали быстро погружаться в сон, по одному устроившись на ночь у основания древесных стволов.

– Доброй ночи, мисс Ложечка! Доброй ночи, мистер Носок!

– Спокойной ночи вам обоим! – ответствовала Ложечка. – Я помяну вас в своих молитвах.

– Угу, – пробормотал Грязный Носок, все еще несколько раздраженный прочитанной ему лекцией о сленге.

Жестянке хотелось спросить Ложечку, кому та будет возносить молитву, однако, зевнув, не стал(а) этого делать. Он(а) даже не слышал(а), как Раковина и Посох выскользнули в чащу леса в поисках полянки побольше, чтобы пообщаться оттуда с созвездиями. Прошел примерно час, прежде чем Жестянку взболтнул из объятий сна чей-то жуткий вопль.

– Помогите! Помогите мне! Черт вас побери! Помогите же мне!

Жестянке потребовалась лишь доля секунды, чтобы узнать голос Грязного Носка. В следующее мгновение глаза различили в темноте силуэт какого-то монстра. В постепенно бледнеющей жидкой лунности лесная тварь казалась огромной и была утыкана со всех сторон длинными иголками, напоминая прическу панка-мутанта, пережившего ядерную катастрофу.

– Помогите! Спасите меня от этого засранца!

– О Боже! Что случилось? В чем дело? – спросила Ложечка.

– Это дикобраз! Он схватил нашего мистера Носка!

Именно так и случилось. Тридцатифунтовый грызун схватил носок зубами и принялся с жадностью жевать его, лакомясь солью, образовавшейся в волокнах ткани от пота Бумера Петуэя.

– Отпусти меня, злобный ублюдок! Помогите!

– Эй, Жестянка, сделайте же что-нибудь! Сделайте что-нибудь, пожалуйста!

Со всей неуклюжей силой своей новоприобретенной подвижности Жестянка обрушился(лась) на переднюю левую лапу дикобраза. Перепуганное животное на какую-то секунду пошатнулось и перестало жевать, едва не выпустив носок из зубов. Затем, по-своему, на свой звериный лад, проанализировав угрозу, исходившую от нападающего, и убедившись, что размеры того не внушают особого опасения, дикобраз отступил в сторону и с размаху огрел Жестянку хвостом.

Надо сказать, что дикобраз был удивлен и даже разочарован, когда его иглы отскочили от металлического контейнера. Тем не менее удар отбросил Жестянку куда-то в тень, и беспардонный грызун снова взялся за пережевывание носка.

– Помогите! Стукните его еще раз! Прошу вас!

Жестянка, чья этикетка пришла в довольно жалкий вид после того, как по ней прошлись иглы дикобраза, подумал(а) о бессмысленности нанесения нового удара. Однако ей(ему) в голову пришла мысль.

– Побыстрее сюда, мисс Ложечка! Сюда! Прислонитесь к этой коряге!

– О Господи!

Хотя на самом деле это была вовсе не коряга, а упавшая сосновая ветка, Ложечка поступила точно так, как ей было сказано.

– Я постараюсь не причинить вам вреда! – сказал(а) Жестянка. Положив в вогнутую часть ложечки небольшой камешек, он(а) вскарабкался(лась) на ветку, прицелился(лась) и прыгнул(а) вниз. Бац! Камешек взмыл ввысь, как будто выпущенный из катапульты, и полетел прямо в дикобраза. Прямое попадание! К несчастью – поскольку Ложечка была приспособлена для стрельбы исключительно засахаренными клубничинами (того сорта и размера, что любил жевать старый епископ), – то камешек причинил дикобразу вреда не больше, чем какой-нибудь овод. Однако после того как в него были выпущены три или четыре таких снаряда, он разозлился и, к огорчению новоявленных артиллеристов, скрылся в чаще леса, унося с собой Грязный Носок, который развевался ну совсем как, скажем… покрывало, соскользнувшее с красавицы из гарема, отдающейся своему господину.

– Я побегу за ними! – крикнул (а) Жестянка. – А вы зовите мистера Посоха!

В последнем не возникло необходимости. Услышав шум, Раскрашенный Посох и Раковина прервали свои небесные бдения и бросились к полянке.

– Что у вас стряслось? – поинтересовалась Раковина.

Ложечка, чей голос прерывался истерическими всхлипываниями, довольно бестолково поведала о случившемся, однако Посох быстро представил себе картину похищения Носка. Он бросился в погоню, и Раковина с Ложечкой устремились вслед за ним.

К этому времени дикобраз уже был возле берега лесной речушки. Там он немного замешкался, продолжая рассеянно жевать свою добычу. От соленого деликатеса он пребывал в состоянии наркотического блаженства и был не слишком озабочен необходимостью вступить в бой с неведомым врагом.

Жестянка оказался(лась) совсем близко от нахального зверя, но не имел(а) ни малейшего представления о том, что ему(ей) следует делать.

Перескакивая подобно китайскому акробату с «головы» на «ноги», разъяренный Посох мчался по лесной тропинке. Подлетев к дикобразу, он смачно врезал ему прямо по носу. Зверь пискнул отболи, выронил Носок и беспокойно заметался, сделав два полных круга вокруг своей жертвы, после чего попытался вскарабкаться на ближайшую сосну.

– По-о-мо-о-ги-и-те! – завопил Грязный Носок. Жестянка Бобов с ужасом понял(а), что, убегая, дикобраз хвостом смахнул его(ее) в пенные воды лесной речушки.

* * *

Честно говоря, Бумер Петуэй стирал свои носки нечасто (аристократы никогда не разделяли буржуазных увлечений личной гигиеной), однако Грязный Носок раз-другой все-таки бывал в воде. Это было лучше, чем оказаться в зубах у дикобраза. Он запаниковал лишь тогда, когда понял, что поток стремительно уносит его вниз по течению – с такой скоростью, что, если его не вызволят из воды, к завтраку он может оказаться на территории штата Айдахо.

Отчаянно барахтаясь, Носок пробился на поверхность, однако течение упрямо тянуло его на дно. Он утратил контроль над ситуацией. Под водой реальность насвистывает совсем другую мелодию, чем на суше. Пространство и время сминаются в комок, как старая газета. Под водой есть свет, причем даже ночью, однако это всего лишь слабый, практически неслышный отзвук того света, который мы все знаем и который так любим.

Свет этот зеленоват, а сияние его скупо. Это акулий свет. Фекальный свет. Свет, при котором Потрошитель вчитывается в список своих будущих жертв. Свет, от которого старались спрятаться наши предшественники, выползшие из болот. Свет, просачивающийся сквозь старческие сморщенные мозги.

Поток выплюнул Носок на поверхность и подбрасывал некоторое время, за которое тот успел позвать на помощь, после чего принялся вновь засасывать в катящийся зеленый бочонок неулыбчивых пенных обезьянок.

Вот так, подумал Носок. Кончена моя трикотажная жизнь. Превращусь в придонную грязь в холодной чертовой речке и никогда больше не увижу эту красотку Раковину. Носок с огромным удовольствием вернулся бы в тесный ящик комода Бумера Петуэя. Он бы даже с удовольствием обнимал его изуродованную ногу, защищал ее от пролитого на пол пива или случайной искры при электросварке. Даже перспектива сгнить заживо в темной сухой пещере в обществе этой жестяной зануды-всезнайки казалась ему более привлекательной, чем гибель в пучине вод.

Говорят, что надежда умирает последней, однако разве не является фактом и то, что когда мы сдаемся под натиском судьбы и перестаем надеяться – искренне перестаем надеяться, – то не происходит ли в этом случае перемена к лучшему? Знатоки дзен-буддизма уверяют, что когда мы убеждаемся в безнадежности той или иной ситуации, то приближаемся к состоянию неподдельной безмятежности – идеальному состоянию разума. Грязный Носок дзен-буддистом не был – для этого в нем было слишком много полиэстера, однако он в значительной мере подчинился судьбе, затягивавшей его все глубже в водную могилу, тем более что вскоре стремнина неожиданно уступила место глубокой заводи. Его безвольная, потрепанная недавними событиями масса устремилась в спокойный омут. Носок немного покрутился, навсегда поселив в душе пары форелей страх перед полимерными божествами, после чего зацепился за какую-то подводную корягу.

Он попытался позвать на помощь, однако не смог издать ничего, кроме бессмысленного пузыря.

Чтобы отыскать его, потребовалось более часа. Подплыв к бедняге, Раковина оживила его своим розовым прикосновением, однако освободить Носок из цепких объятий коряги в одиночку не смогла. Она вплавь вернулась обратно на берег, захватила с собой своего раскрашенного соотечественника и подплыла вместе с ним к коряге. Посоху операция по освобождению удалась вполне, и вместе с Носком они вернулись на борту Раковины на берег.

Волокнистая плоть Носка получила повреждения, в отдельных местах на ней виднелись следы зубов дикобраза. Хуже всего было то, что Носок промок до самой последней нитки и передвигаться по этой причине не мог. Предрассветный холодок пробирал его до самых «костей», и на волокнах проступила тонкая корочка инея.

Несколько упав духом, путешественники задумались о том, что делать дальше. Неожиданно Ложечка заметила в чаще леса какой-то слабо мерцавший огонек. Не имея лучшего выбора, путники зашагали в его направлении. Посох шел, нацепив Носок себе на рожки. Пройдя около сотни ярдов, они оказались возле небольшого кемпинга, где помимо сизого седана «вольво» и палатки с огромным количеством замков-молний, купленной в магазине туристического снаряжения в Сиэтле, обнаружили также весело горящий костерок, жизнерадостно постреливавший углями.

Несмотря на то что костер был разведен совсем недавно, людей поблизости не было видно. Однако из палатки доносилось невнятное бормотание сонных голосов.

– Придется рискнуть, – решили вещи-путешественники. Пока Ложечка следила за палаткой, Посох затащил незадачливого ныряльщика на плоский камень возле костра и оставил там, чтобы он немного просох. Жестянке пришла в голову мысль, что если он(а) прокатится по поверхности Носка, то выжмет из него лишнюю воду и тем самым поможет ему просохнуть немного быстрее. Честно сказать, эта затея не особенно воодушевила бедолагу, но он был слишком слаб и не стал протестовать. Жестянка несколько раз проехался(ась) по нему туда-сюда. С камня начали стекать ручейки воды, и от синтетических волокон носка повалил пар.

– Дорогая! – капризно прозвучал из палатки явно мужской голос. – Я не хочу растворимого кофе, даже если это капучино.

– Это импортный сорт. Он ничем не хуже обычного сваренного.

– Я хочу кофе, сваренного в кофейнике прямо на открытом огне!

– Настоящий мужской кофе, Дэбни?

– Мне безразлична его половая принадлежность!

– Хемингуэевский кофе?

– Конечно.

Женский голос был визгливо-высок, с гнусавинкой, и какой-то сдавленный, словно его владелица говорила через глазки в корсете Джейн Остин.

– Хемингуэй к этому моменту уже наверняка поставил бы точку.

– Еще до наступления рассвета? Чушь! У Хемингуэя были высокие ценности. Он верил в хороший завтрак. В хороший крепкий кофе.

– В обычной обстановке ты вылил бы такой кофе прямо в раковину!

– Но в том-то и дело, что сегодня не обычная обстановка, Хизер! Это ведь наше с тобой приключение.

– Отлично. Значит, если твое чувство романтического приключения потребует, чтобы ты выпил щелочь из аккумулятора…

Мужчина фыркнул. От этого звука бок палатки едва ли не выгнулся наружу.

– Это вовсе не щелочь для аккумулятора. Это колумбийско-новогвинейская смесь от «Старбака».

– Эта смесь превратится в промышленные отходы, как только ее сваришь. Я это к тому, что, если ты желаешь отведать мужской, рыбацкий кофе, тебе придется варить его самому!

– Хи-и-зер! – прохныкал мужчина. – Я развел костер.

Не переставая издавать недовольные звуки, он тем не менее принялся расстегивать молнию на передней стенке палатки.

Постучав своей изящной инкрустированной ручкой по металлическому колышку, к которому крепилась палаточная растяжка, Ложечка подняла тревогу. Подобно памплонскому быку, подцепившему на рога подвыпившего туриста, Посох ловко подхватил Носок с камня и поволок его в кусты. Раковина взялась подталкивать его сзади. Что до Жестянки, то в то самое мгновение, когда Посох примчался за Носком, он(а) закончил (а) раскатывать того на плоском камне. Посох же ненароком задел ее, и от его толчка Жестянка скатился(ась) с камня прямо на тропинку под ноги показавшемуся из палатки любителю кофе.

– Хизер! Здесь что-то непонятное!

– О Боже! – испуганно ахнула женщина. У нее в голове тотчас возникли образы маньяков типа Теда Банди и Чарли Мэнсона.

Мужчина нарочито усмехнулся.

– Это всего лишь животные, дорогая! Какие-то мелкие зверьки, которых привлек сюда свет костра!

– А вдруг они бешеные! – взвизгнула женщина. И уже более спокойным тоном добавила: – Брось в них камень, дорогой!

Мужчина в сизого цвета пижаме, поверх которой была наброшена туристическая куртка, принялся оглядываться по сторонам. Он был еще не стар, лет тридцати пяти – сорока, однако по причине новеньких ботинок ковылял, как какой-нибудь развратный старикашка из дома престарелых. Хотя на его костлявом курносом носике – словно колеса колесницы четвертого века, наехавшей на чахлого христианина, – восседали массивные очки, он все равно казался страшно близоруким. У него была внешность ученого среднего уровня, типичного литературного крота или книжного червя, преждевременно состарившегося в пыльных библиотечных залах в поисках несуществующих поэтических нюансов в творчестве Э.М. Форстера.[iii] Он мог также быть и редактором какой-нибудь городской еженедельной газеты, заполняющим ее страницы рекламой винных магазинов и объявлениями о художественных выставках или тоскливыми и напыщенными рецензиями на натужное пиликанье европейских струнных квартетов. Всего лишь пару дней назад этот человечек, когда его «вольво» пронеслась мимо гигантской индейки на колесах, одарил надменно-пренебрежительным взглядом Бумера Петуэя. Именно тогда Бумер наклонился к Эллен Черри испросил: «Как ты думаешь, существуют мужчины, страдающие от зависти к чужому пенису?»

– Хизер! – позвал мужчина. Его увеличенные толстыми линзами очков глаза обнаружили прямо перед костром некий артефакт.

– Да, дорогой!

– Ты брала с. собой свинину с бобами?

– Что?

– Свинину с бобами.

Сильно прищурившись, он опустился на корточки возле костра. Китайские пальцы рассвета, тонкие и запятнанные опиумом, нежно массировали покрытое синяками дно небесной тверди; ночное совиное уханье в лесах начало постепенно вытесняться первыми добровольными птичьими трелям, а также треском и гудением, что обычно сопровождают пересменку в бригаде насекомых. И где-то с краю этой общепланетарной рутины, которой неизменно удается вдохновлять поэтов – или тех их них, кто уже бодрствует в столь ранний час, – мужчина протянул было руку к консервной банке, однако неожиданно передумал и подтолкнул ее(его) длинной лучинкой для растопки, купленной все в том же магазине туристических принадлежностей.

Затаившаяся в кустарнике Ложечка еле слышно пискнула:

– Что же нам делать?

– Не двигаться! – приказал Раскрашенный Посох.

Из палатки появилась женщина. Внешне она была практически неотличима от мужа и одета в такую же фланелевую пижаму. Очки ее весили никак не меньше небольшого аквариума. Женщина была примерно на дюйм выше своего спутника жизни, и все равно, вздумай она скребницей причесать ушки шетландского пони, ей понадобилось бы для этого встать на ящик для фруктов. Напористая, как полицейский из телесериала, она энергично подошла к беззащитной консервной банке.

– Ты спрашиваешь, покупала ли я свинину с бобами? Я занималась покупками для этой поездки целую неделю…

– Чуть больше недели…

– Извини. Чуть больше недели. Тебе известно, сколько денег я истратила?

– Так, значит, это не наша свинина с бобами?

– Конечно, Дэбни! – Женщина посмотрела на мужа так, будто учуяла вонь калькуттской общественной уборной. Но затем все-таки смягчилась и даже самодовольно усмехнулась. – На завтрак я приготовлю блинчики с апельсиновым припеком. С добавлением «куантро». Но не раньше, чем ты вернешься с уловом.

– Решено, – отозвался ее супруг и приготовился метнуть в огонь миниатюрное полено. -

Сейчас оденусь и отправлюсь удить рыбу. – Забравшись обратно в палатку, он спросил оттуда: – Дорогая, ты не забыла захватить льняную скатерть!

– Разве я когда-нибудь что-то забывала?

С этими словами женщина взяла в руку консервированную банку «Свинина с бобами», осмотрела ее со всех сторон и с поразительной для ее комплекции силой метнула прямо в огромный валун у края площадки.

Первым консервировать продукты питания начал в 1809 году французский кондитер Николя Аппер. Да-да, непритязательный пролетарский сосуд, стараниями которого колбасный фарш попадает с консервного завода на обеденный стол, появился на свет в Париже – родине столь многих гениальных и шикарных вещей. Что ж тогда удивительного в том, что художник по имени Энди Уорхолл сделал такую вещь, как банка консервированного супа, самым признанным образом современного искусства? И можно ли считать простым совпадением, что самый знаменитый парижский танец именуется канканом? Или что прославленный французский кинофестиваль проводится в городке под названием Канны? Да, конечно, все верно, но тем не менее: консервных банок из жести в мире гораздо больше, чем людей (в одних только Соединенных Штатах новых консервных банок производится каждый год более ста миллиардов штук), и они берут свое начало не в какой-нибудь обезьяньей саванне, как мы, люди, а на родине Матисса и Бодлера, Дебюсси и Сары Бернар. В метрополии всех муз, в Городе Света.

Однако, несмотря на искрящийся мир искусства, который окружал рождение консервной банки, она, консервная банка, отличается прочностью и надежностью. Случаи порчи жестянок с консервами или их взрывы крайне редки. Очень часто их вскрывают спустя пятьдесят лет после того, как они были произведены, и их содержимое оказывается вполне съедобным, если вы, конечно, любите душок тушеной баранины. Ах, будь у нас возможность консервировать нашу невинность, нашу детскую непосредственность, наше юношеское либидо! Представьте себе – «Сливки Юности» от фирмы Кэмпбелл! Или «Весенний цыпленок» фирмы Свонсон!

Первые консервные банки изготавливались вручную из жести и запаивались припоем. Сегодня они производятся конвейерным способом из штампованной стали. Единственная жесть в современной «жестяной консервной банке» – это внутреннее покрытие, которое настолько тонко и прозрачно, что через него можно даже читать. Сквозь него вы могли бы прочитать «Жестяной барабан» Понтера Грасса, если бы имели склонность к подобного рода литературе. Олово, которое имеется в жести, имеет привычку «излучать» дополнительные электроны. Эти излишние частички воздвигают барьер на пути содержащихся в продуктах кислот, которые в противном случае привели бы к коррозии консервной банки, медленно разрушая ее изнутри, подобно тому, как политические убеждения разъедают мораль, а религиозные убеждения – разум.

Когда Жестянку швырнули о валун, от удара его(ее) стальной цилиндр, естественно, получил вмятину. Возникла вполне серьезная проблема, поскольку глубокая эта вмятина не могла не нарушить равновесия Жестянки. Однако этим, увы, дело не закончилось, потому что вмятина пришлась как раз по шву, и шов лопнул. В боку возникла дюймовой длины пробоина, через которую стал выливаться похожий на кровь томатный соус.

Насвистывая мелодию из творческого наследия Сергея Прокофьева, мужчина бодро зашагал к реке. Он нес удочку, с которой еще даже не были сняты магазинные ценники. Дрожа от холода, женщина неохотно нанесла жизненно необходимый визит в общественный туалет на территории кемпинга. Как только оба супруга скрылись из виду, Посох и Раковина бросились спасать несчастную Жестянку Бобов. Прежде всего они перевернули бедолагу таким образом, чтобы «рана» оказалась вверху. Это сразу же остановило «кровотечение». Затем толкая – о том, чтобы катить Жестянку, не могло быть и речи – они задвинули его(ее) в кусты. Разведка, предпринятая Раковиной, выявила хорошо замаскированную груду камней, на которую вскоре упадут солнечные лучи. Посох оттащил туда Носок, а затем с помощью Раковины транспортировал туда же и Жестянку. Не исключено, что Посох уже задумался о том, а не ошибся ли он в своих новых попутчиках. Ведь он был талисманом, детектором священного ужаса в сообществе экстатиков, а не медицинской сестрой-сиделкой. Самое время оценить ситуацию.

Несмотря на то что старый фиолетовый носок смертельно устал и пребывал едва ли не в состоянии шока, жизнь его тем не менее была вне опасности. Появившиеся в нем дырки были не слишком велики и не представляли особой угрозы его существованию. Несколько часов пребывания под солнечными лучами высушат его окончательно. Он будет жить и дальше, став немного чище и, кто знает, возможно, немного мудрее.

Что касается сосуда, содержавшего свинину с бобами в томатном соусе, то его жизнь вызывала серьезные опасения. Лежи он в любом другом положении, кроме как вверх поврежденным швом, как вся жидкость из него непременно вытекла бы. В этом случае бобы слиплись бы в комок, а тот при дальнейшем соприкосновении с бактериями неизбежно разложился бы. Изуродованный жестяной контейнер оказался бы хранилищем пригоршни тошнотворной гнили. Несчастный(ая) Жестянка Бобов вышла из строя. Дальнейшее путешествие сделалось невозможным.

Что же делать? Грязный Носок не делал ничего. Он все утро пролежал в состоянии оцепенения, поджариваясь на солнце подобно трудоголику в первый день отпуска на Гавайях. Жестянка в равной степени оставался(ась) неподвижным(ой) и безмолвным(ой). Ни на секунду не отходя от бедняжки, Ложечка постоянно разглаживала на нем(ей) перепачканную бумажную «рубашку», как будто своими нежными прикосновениями надеялась залатать лохмотья. Раковина набросила на всех своих новых товарищей розовую океанскую сеть сострадания, однако это не слишком помогло. Раскрашенный Посох, которого не на шутку встревожила перспектива опоздать в Иерусалим, нервно расхаживал взад-вперед, и его «рожки» пошевеливались, как усики насекомого. Что же делать?

Картина была мрачноватая и вместе с тем скучная. К полудню Жестянка уже не мог(ла) сносить всеобщее уныние.

– Я понимаю, что мне скорее всего придется остаться здесь, – объявил(а) он(а). – С этим я могу примириться. Игра окончена и все такое прочее. Но я не могу допустить, чтобы вы, мистер Посох, и вы, мисс Раковина, ушли, так и не рассказав мне о том, куда я собирался(ась) попасть вместе с вами, но куда я так и не попаду. Меня прямо-таки распирает, и это не шутка, ха-ха, от любопытства. Мне хотелось бы знать цель нашего марафона в Иерусалим и еще… Кто же вы такие? В чем ваша миссия? Чего не увижу я? Оставьте меня под покровом ночи, но, пожалуйста, не оставляйте меня во тьме неведения!

Скорее всего и остальным требовалось нечто такое, что смогло бы отвлечь их от тревожных мыслей. Как бы то ни было. Раскрашенный Посох и Раковина устроились на груде камней (казалось, будто какое-то горное божество пришло домой в сильном подпитии и разбросало по полу одежду) возле изуродованной Жестянки и утолили его(ее) любопытство.

– Как мы вам уже рассказывали, родом мы из Финикии, великой торговой державы, возникшей на берегу ласкового синего моря. Творец одарил Финикию горами и бухтами. Это была страна маяков, кедровых рощ и пурпурной пыли, лежавшей на плодах смоковниц. Она состояла из двух царств – городов-государств Сидона и Тира…

– Вам наверняка будет интересно узнать, что эти два города существуют до сих пор, – вмешался(ась) в рассказ Жестянка. – Они находятся на территории государства, которое сейчас называют Ливаном.

Ложечка одарила Жестянку взглядом полным обожания, как если бы консервная банка в очередной раз поразила ее своей эрудицией.

– Самая занюханная в мире страна, – пробубнил Грязный Носок. – Вы уж извините мой французский. – Он не шевельнул ни единой нитью. Никто из присутствующих даже не подозревал, что он слушает.

– Там давно уже бушует гражданская война, – объяснил(а) Жестянка. – Мусульмане, как обычно, воюют с иудеями, однако мусульмане воюют и с христианами. Там все друг с другом воюют, даже сами мусульмане воюют друг с другом. Это настоящее безумие. Безумная страна смерти.

– Такое с людьми часто бывает, – заметила Раковина.

– Совершенно верно, – согласился(ась) Жестянка. – Но люди в этих ваших прибрежных горных лесах, похоже, обладают настоящим даром творить безумие. Интересно было бы знать, почему это так.

– Видите ли, евреи были первыми, кто отринул Богиню, – пояснила Раковина.

– То есть ислам – это ответвление иудаизма? – осмелился(ась) предположить Жестянка Бобов.

Намекала ли тем самым Раковина, что именно ее Богиня наложила Проклятие – Проклятие, легендарное Проклятие – на иудеев? А в более широком масштабе – и на весь Ближний Восток? А было ли вообще Проклятие? Или же в страданиях этого края и населявших его народов было повинно отчаянное (а временами и ожесточенное) цепляние за узкую, жесткую систему верований? А не могло ли это быть простым совпадением, случайностью исторической и географической? Или страданиям этим существовала иная причина: нечто сказочное, неизведанное, даже немыслимое, некие обстоятельства, скрытые от человеческого знания, чем-то вроде… скажем, покрывала?

Призрачные пловцы, смазанные жиром размышлений, совершили несколько бодрых гребков в водах Жестянкиного разума, однако в нынешнем его(ее) состоянии тот(та) не мог(ла) придать им соответствующую плавучесть, и они стремительно погрузились в глубины бессознательного. Когда пульсация уменьшилась, Жестянка произнес(ла):

– Мне не хотелось бы огорчать вас, но Тир и Сидон сегодня в значительной мере утратили и размеры, и значимость. Они превратились в маленькие захолустные города. Однако вы, если я вас правильно понимаю, собираетесь не к себе на родину. Вы направляетесь не в Ливан, который некогда был Финикией, ваш путь лежит в…

– Наш путь лежит в Священный Град, где должно состояться открытие Третьего Храма, – сказал Раскрашенный Посох. Это было едва ли не единственное релевантное замечание, сделанное им за весь день. Для Посоха все это время оказалось лишь поводом для комментариев в адрес галактик. Посох сравнивал их с чернильницами, в которые он, подобно деловому перу, должен регулярно погружаться.

– Похоже, что вы с нетерпением ожидаете этого события.

– Почти полмира с нетерпением ожидает этого события.

– Каким образом?

– Послушайте, сэр/мадам, разве вы не поняли? – спросила Ложечка, удивленная столь необычным пробелом в эрудиции Жестянки. – Когда будет воздвигнут Третий Храм, это будет означать, что Второе Пришествие наконец настало.

– Третий Храм, Второе Пришествие. Что же будет тогда первым? – удивился(ась) Жестянка.

– Христиане связывают восстановление Храма в Иерусалиме со вторым появлением на Земле своего главного божества, Иисуса Христа, – пояснила Раковина. – Иудеи связывают это событие с первым появлением их долгожданного Мессии. Как я понимаю, вас интересовало именно это. В обоих случаях такое пришествие предполагает конец известного нам мира.

– А если Иисус и Мессия придут, это что же, будут два разных человека? – полюбопытствовал(а) Жестянка. – Они станут участвовать в теледебатах? Они поведут свою паству к двум различным воздаяниям, к разным, строго отделенным друг от друга границами, небесам? А Иисус, набожный иудей, он пойдет с неевреями? Не начнется ли между двумя Спасителями война, которая «спасет» мир тем, что уничтожит его? Посмотрите на современный Ближний Восток, посмотрите на Северную Ирландию. На Индию с ее индусами и сикхами. И вы невольно придете к выводу, что все кровопролитные войны во всем мире – результат религиозных разногласий. Может быть, именно по этой причине я весьма скептически отношусь к религии.

– Вы? – недоверчиво спросила Ложечка. – Но вам в вашем положении…

– Это уже богохульство, разве нет? – пробормотал Грязный Носок.

– Порой все оборачивается далеко не так, как того ожидают люди, – напомнила им Раковина.

Раскрашенный Посох непонятно к чему добавил нечто удивительное и о лунах Сатурна.

– Вы абсолютно правы, – согласился(ась) Жестянка. Он(а) имел(а) в виду, что Раковина совершенно права в том, что касается человеческих надежд и чаяний. Высказывания Носка и Ложечки консервная банка воспринял(а) как неуместный антропоморфизм, а о том, прав или не прав Посох, можно было только гадать. – В конце концов, Иисус отсутствовал целых две тысячи лет. За это время он мог сильно измениться. Что касается Мессии, то это вообще кот в мешке.

Раковина рассмеялась. Это был высокий, музыкальный, веселый смех, похожий на пение полевой мыши, отправляющейся собирать зерно в краю, где все ястребы – вегетарианцы.

– Ваш подход к проблеме вполне здрав, – сказала она. – Вполне может статься, что Третий Храм будет ассоциироваться с… чем-то совсем иным.

– А вы с мистером Посохом знаете, с чем?

– Принимая во внимание прошлое, мы полагаем, что да. И все же, когда все свершится, для нас это тоже будет полной неожиданностью.

– Но ведь наверняка он будет ого-го, этот ваш новый Храм, что вознесется над Иерусалимом, верно?

– У нас есть все причины надеяться.

– А вы с мистером Посохом – неодушевленные предметы – будете принимать в этом участие?

– Хотелось бы надеяться, – ответила Раковина. – Нам обещано, что так и будет. Разве не настало то время для неодушевленных предметов, а также растений и животных, вновь занять свое законное место в делах всего мира? До каких пор людям будет позволено унижать эти неотъемлемые части всего мироздания?

По порванному шву жестяного контейнера пробежала дрожь. То, что стояло за этими словами, привело Жестянку в крайнее возбуждение, хотя, будучи неодушевленным предметом, он(а) и был(а) не в состоянии до конца понять смысл сказанного. А если бы мог(ла), то для нее, пусть пока только для нее, для изуродованной, помятой и лопнувшей консервной банки, второе покрывало уже слетело бы.

Третье покрывало

* * *

Эллен Черри и Бумер пытались придумать, как им отпраздновать юбилей их бракосочетания. Они были женаты вот уже ровно неделю. Хотя Эллен Черри предпочла бы посвятить вечер рисованию – как она ни пыталась, все равно не могла представить себе хотя бы одной стороны замужества, которая бы сравнилась с райским блаженством, которое дарили ей простые, змеящиеся по чистому листу бумаги карандашные линии, – она предложила сходить куда-нибудь потанцевать. Бумер был просто помешан на танцах, однако случилось так, что единственным танцевальным залом, куда можно было бы попасть в среду вечером в местечке Ливингстон, штат Монтана, была «международная» дискотека, которая совсем недавно вытеснила кантри-энд-вестерн-бар в тамошнем отеле «Гризли». Супругов Петуэй заверили, что там собирается вся литературная тусовка Л ивингстона, а также все до единого крутые прожигатели жизни из этой части сельской Монтаны, извиваясь в слепящем фейерверке хрома и неона подобно причудливым фигурам на каком-нибудь шедевре стиля барокко.

– Бесполезно, Хосе, – сказал Бумер. – Когда мне стукнул тридцатник, я прервал все дипломатические отношения с поколением пепси. Всей молодой хиппне, желающей пообщаться со мной, следует искать дипломатические каналы в нейтральной Швейцарии.

Подобное отношение для богемной жизни в Нью-Йорке не подойдет, подумала Эллен Черри. А что же тогда подойдет?

– Если мне не изменяет память, дорогой, твои отношения с фермерами и ранчерами также далеки до взаимопонимания. Так что, может, оно и к лучшему, что сегодня вечером тебе не придется сшибать ногами коровьи лепешки. И вообще мне все труднее въехать в твою внешнюю политику.

– Я отношу себя к числу неприсоединившихся держав.

– Но явно тех, что с агрессивными замашками. – С этими словами Эллен Черри провела рукой по своим волосам. Те были по-прежнему жесткими и вьющимися. Это прикосновение успокаивало ее. Она намотала прядь волос на палец, а затем отпустила, и та снова приняла форму локона. – Чем бы тебе хотелось заняться сегодня вечером?

Бумер придерживался того мнения, что было бы чрезвычайно романтично провести вечер в драйв-ине. Вот где они могли бы от души предаться воспоминаниям о незабвенных вечерах в заведении Роберта Ли. Как оказалось, как раз на этой неделе йеллоустонский кинотеатр для автотуристов вышел из состояния зимней спячки, открыв новый сезон сразу тремя научно-фантастическими блокбастерами под следующими названиями:

2001: Космическая одиссея

2010: Год, когда мы установили контакт

2020: Так кому нужны очки?

Им пришлось заплатить за четыре парковочных места, поскольку именно такое пространство занимала индейка на колесах.

– Плевать на расходы! – закричал Бумер. – Мне ничего не жалко для моей славной женушки!

Опустив глаза, Эллен Черри повернулась к билетеру.

– Прошла всего неделя, – смущенно сказала она.

– Целая неделя! – пророкотал Бумер. – Что скажешь насчет попкорна, дорогая?

– Ты меня вконец испортишь!

Поскольку, заплатив за четыре места, молодожены имели право пользоваться сразу четырьмя усилителями, то грех было этим правом не воспользоваться, в результате мультик с рекламой шоколадного батончика обрушился на них в квадрофоническом варианте. Им также пришлось включить отопление – с заходом солнца со стороны Канады подул сильный ветер, и в придорожном кинотеатре стало холодно. Ветер заполнил все его без исключения места, но слушал только самого себя.

Поскольку Бумер имел законный доступ ко всему, что находилось внутри них, Эллен Черри, чтобы избавить Бумера от хлопот, сама сняла трусики, однако, поцеловав ее всего раз-другой, Бумер направился к встроенному холодильнику, видимо, за пивом, однако, к удивлению Эллен Черри, вернулся с бутылкой вполне неплохого французского шампанского.

– Официант сказал, что это лучшее дополнение к жирному попкорну.

– Ты не безнадежен, – отреагировала Эллен Черри. Она сама не могла понять, обрадовала или встревожила ее эта искорка надежды.

– Поздравляю с юбилеем!

Под юбкой, там, где трусики были да сплыли, где не было ничего, кроме волос и наготы, под юбкой (она ведь была южанкой и не привыкла расхаживать в джинсах или брюках) Эллен Черри скрещивала и разгибала, скрещивала и вновь разгибала пальцы.

* * *

– Интересно, куда их сейчас занесло? – размышлял Верлин Чарльз, раскладывая на кофейном столике карту Соединенных Штатов Америки. Верлин рассматривал штаты, то есть небольшие, по-разному раскрашенные пятна различной формы, символизирующие место обитания великого американского народа. То, что Верлин подразумевал своим вопросом «где они сейчас находятся», относилось именно к пятнышкам-штатам, не более и не менее того. К этим самым пятнышкам, к этим относительно новым, произвольным политическим образованиям люди относились так, как если бы то были естественные природные феномены, старые как мир и непоколебимые, как будто каждое такое пятно было конечным продуктом эволюции («Нет, дети, Техас возник не из Род-Айленда, Техас и Род-Айленд развились от одного и того же общего предка»). А может – хотя это уже скорее в духе креационистов Библейского Пояса, – Соединенные Штаты создал сам Господь Бог; это он, видимо, сев за большой стол в виде кучевых облаков с исполинской титановой ручкой в своей огромной созидательной руке, сказал громовым голосом: «А не сделать ли мне Луизиану похожей на сапог Франкенштейна?» Как бы там ни было, людям очень нравится разглядывать воображаемую поверхность этих штатов.

Поскольку карта напечатана на плоской поверхности, то хватило всего четырех цветов, что– бы ни один штат не сливался со своим соседом. Для глобуса было бы достаточно все тех же четырех цветов. А вот будь карта отпечатана на полом цилиндре – по форме напоминающем пончик, – то, чтобы отличить один штат от другого, потребовалось бы уже семь цветов. Однако существуют, конечно же, и другие причины, почему нам крайне редко попадается карта США на пончике.

– Интересно, где они сейчас находятся? – повторил Верлин. Он мысленно прочерчивал маршрут странствий дочери и зятя, подсознательно желая, чтобы они еще очень, очень не скоро добрались до такого жуткого места, как Нью-Йорк.

– Интересно, куда это его сейчас занесло? – спросила Пэтси, кивнув своим вороньим гнездом (ее волосы являли собой триллион взъерошенных ураганом кудряшек, которые она каким-то немыслимым образом наловчилась укладывать в некое подобие прически и которые по наследству передала дочери) на преподобного Бадди Винклера.

Сидя в кресле перед телевизором, Бадди в данную минуту пребывал в объятиях Морфея. При этом преподобный извивался и дергался, однако ему явно пригрезилось нечто приятное – его тонкие губы были растянуты в благочестивой улыбке. В общем, Винклер немилосердно дергался, брыкался и потел, как коробка со льдом. Пэтси как зачарованная смотрела на него, любуясь исходившим от него светом, ярким свечением его фурункулов. Она даже выключила свет.

– Эй! Что ты делаешь? – проворчал Верлин. – Я же изучаю эту чертову карту.

– Извини, дорогой! Я просто хотела проверить, сможешь ли ты рассматривать ее в свете фурункулов Бадди.

Пэтси снова включила свет, и в то же мгновение Бадди проснулся. Придя в себя и поняв, что на телевидении настал прайм-тайм, а матч давно закончился, он повернулся к Верлину и Пэтси и одарил их серьезной улыбкой.

– Со мной только что разговаривал сам Господь! – сообщил он и в следующую секунду ввел в действие свой саксофоноподобный голос. – Господь воззвал ко мне в этой вот гостиной!

– Как это неучтиво с его стороны! Это, в конце концов, мой дом, мог бы и мне сказать что-нибудь!

– Пэтси!

– А ты, Верлин, слышал Господа Бога? Клянусь, если бы я знала, что Отец Небесный заглянет к нам, я бы вытряхнула наши благословенные пепельницы.

– Пэтси! – в унисон воскликнули Верлин и Бадди.

– Простите. У меня и в мыслях нет насмехаться. Просто это… весьма необычно. – Пэтси посмотрела на Верлина, надеясь, что он поддержит ее, однако тот был запечатан так же крепко, как прямоугольные коробки с сухими завтраками, на которые были ужасно похожи прямоугольные лоскутки на Равнинах. Пэтси сочла себя вправе вернуться к прежнему язвительному тону. – И что же Господь сказал тебе, Бадди? – Интерес ее был неподдельным. Искренне неподдельным.

– Храм, – коротко и непонятно ответил Бадди. – Бог сказал мне что-то там о восстановлении Храма. – Прозвучало это объяснение так, будто преподобный не слишком хорошо расслышал слова Господа.

– Восстановление какого Храма?

Бадди неожиданно вскочил с кресла.

– Сколько сейчас времени?

– Где-то четверть девятого, – ответил Верлин.

– М-м-м. Уже слишком поздно. – Бадди едва ли не с нежностью провел рукой по своим вулканическим прыщам, густо усеивавшим его подбородок. – Первое, что я сделаю завтра утром, – объявил он, – это позвоню по телефону какому-нибудь еврею.

* * *

Жестянка Бобов серьезно опасался(ась), что после того, как Эллен Черри вышла замуж за лысеющего прожигателя жизни по имени Бумер Петуэй, его(ее), не дай Бог, без всяких вскроют, опустошат и вместе с другими пустыми консервными банками привяжут к заднему бамперу автомобиля новобрачных. И когда машина будет ехать по улице, за ней будет тянуться длинный шлейф бумажных флажков, лент, надутых презервативов и выжатого содержимого тюбиков с кремом для бритья. При этом пустые жестянки в самом его хвосте, ударяясь об асфальт, будут цокать и дребезжать, оповещая своим вульгарным грохотом всех и каждого о том, что пассажиры, робея и нервничая, следуют от алтаря к супружескому ложу.

Как оказалось, свадебный автомобиль Эллен Черри имел вид жареной индейки на колесах, но ни у кого из подруг-официанток – которые сначала всплакнули, потом напились, потом опять всплакнули – рука не поднялась разукрасить соответствующим образом столь необычную машину. Индейкомобиль никак не подходил для подобной цели.

– А что, если попробовать клюквенный соус? – предложила одна из официанток.

– Сколько ж, интересно, его понадобится? – возразила другая.

– И как мы его используем? – добавила третья.

– И где мы его в таком количестве возьмем? – полюбопытствовала четвертая.

– И вообще, какое отношение клюквенный соус имеет к будущему мужу, с которого потом еще сдувай пылинки всю жизнь? – спросила пятая.

В конечном итоге подруги даже пальцем не прикоснулись к моторизованной индейке. Скорее всего индейка была завершенным предложением, в том числе и в грамматическом смысле. Предложением, к которому было невозможно добавить ни придаточное, ни еще какую-нибудь фразу. А может, она просто была единственной в своем роде, удивительной и ни на что не похожей.

Итак, Жестянка размышлял(а) о том, хотелось бы ему(ей) оказаться в роли участника(цы) такого пустозвонно-веселого свадебного кортежа. Сумей он(а) при помощи мистера Посоха добраться до какой-нибудь придорожной церкви, лежать ему(ей) сейчас неподвижно в церковном дворике, пустому(ой), без единой капельки соуса, пока кто-нибудь из подруг невесты не подобрал бы его(ей) и не привязал к заднему бамперу свадебного автомобиля, и под звон и дребезжание, возвещавшие миру о том, что «Мы теперь муж и жена!», он(а) навсегда закончил(а) бы свою карьеру – если не в лучах славы, то по крайней мере в качестве участника традиционного ритуала, веселого и шумного. Насколько приятнее это бы было, нежели остаться лежать на груде камней, став поживой для дикобразов, на которую с высоты писают птицы небесные.

Однако погодите. С чего это ему(ей) предаваться столь мрачным фантазиям? До заката оставалась еще пара часов. Солнце с прежней термоядерной небрежностью жизнерадостно превращало водород в гелий со скоростью четыре миллиона двести тысяч тонн в секунду, а в это время внутри нагретой солнцем консервной банки бобы предавались радостным воспоминаниям о фотосинтезе, который сделал возможным их появление на свет. Более того, Раковина продолжила свое повествование. Жестянка отмел(а) прочь ощущение своей неминуемой гибели и весь(вся) обратилась в слух.

* * *

Бумер вознамерился осушить шампанское прямо из горлышка, чем, надо сказать, оскорбил в лучших чувствах свою молодую жену. Будучи южанкой, Эллен Черри отличалась хорошими манерами.

Она вернулась в кухонный отсек и принесла оттуда пару стаканов. Это были стаканы для питьевой воды, но все-таки лучше, чем ничего.

– Дорогой, – сказала она, – я где-то потеряла мою ложечку.

– Разве ты собиралась пить шампанское из ложечки?

– Ценю твой юмор, но нет, боюсь, что не получится.

– Значит, ты собиралась есть этой ложечкой попкорн. Типичная привычка янки; не иначе, как ты подцепила ее в Сиэтле.

– Замолчи, Бумер, – оборвала его Эллен Черри. Киносеанс начался. На экране появились какие-то люди в обезьяньих нарядах и принялись кривляться вокруг огромной скульптуры в виде сладкого батончика. На какой-то миг Эллен Черри показалось, будто это безумная версия рекламы шоколада.

– Что ты имела в виду, сказав, что потеряла ложечку? У тебя была только она одна?

– Ладно, давай забудем об этом. – На экране тем временем обезьяноподобные существа истово поклонялись великому богу Херши. Нечто вроде примитивного шоколадного культа. – У меня, то есть у нас, есть превосходный набор столовых приборов из нержавеющей стали. Но кроме него, у меня была еще серебряная десертная ложечка. Я купила ее на садовой распродаже у одних католиков.

– И эта ложечка была тебе дороже всего на свете, – подытожил Бумер с набитым попкорном ртом. – А теперь ты ее потеряла.

– Ладно, хватит надо мной прикалываться! Подумаешь ложечка! – Эллен Черри разлила по стаканам шампанское. – Просто за три года жизни в Сиэтле у меня была только одна ложечка, именно эта. У меня были китайские палочки для еды и одна ложечка. Скорее всего я забыла ее в той самой пещере.

– Ты хочешь вернуться туда и забрать ее?

– А что, может быть, и хочу!

Бумер удивленно посмотрел на нее.

– Серьезно?

– Нет, Господи, конечно же, нет. Не говори глупостей!

– А то я мог бы вернуться за ней.

– Забудь о ней, Бумер.

– Я съезжу туда и привезу твою ложку. Правда, придется проехать несколько сотен миль, но для тебя я готов на все.

– Не сомневаюсь. Но забудь об этом. Давай лучше выпьем. Это была всего лишь обыкновенная ложечка, купленная на распродаже.

Бумер приветственно поднял свой стакан. На экране появилось изображение космического корабля.

– Что ж, пусть твоя ложечка составит добрую компанию моему носку!

Супруги рассмеялись. Они выпили за первую неделю супружества, в том числе и за тот час, который провели в пещере. Эх, знали бы они обо всем!

* * *

– Итак, мистер Посох был сделан из ствола смоковницы, старой смоковницы, которая, несомненно, обладала некой аурой. Ведь недаром местные жители считали ее волшебной или, во всяком случае, какой-то особенной. Может быть, ее расщепило ударом молнии, а может, под ней протекал ручей. А может, она просто была старым деревом. Иногда бывает довольно того, что ты стар. Например, меня вряд ли кто станет уважать лишь за то, что я консервная банка, зато можно за мой преклонный возраст, как то нередко бывает с консервными банками. Мне довелось кое-что повидать на своем веку и кое-где побывать, узнать кое-что, и мне посчастливилось остаться в живых. Вот поэтому меня можно отнести к особой категории консервных банок; я, видимо, что-то вроде старейшины среди прочих консервированных овощей. С людьми тоже такое часто бывает. Мистер Петуэй как-то сказал мисс Чарльз, что раз ему стукнуло тридцать, то ему пора крахмалить воротнички своих гавайских рубашек. Конечно же, вынужден был признать он, они будут немилосердно натирать ему шею, однако за достоинство следует платить высокую цену. Забавный он парень. Хотя, надо отдать ему должное, на редкость плодовит в деле сбрасывания растительного покрова. Мне очень приятно осознавать, что неодушевленные предметы избавлены от проклятия волосяного покрова на теле. Однако как бы то ни было, но в Финикии выросло это благословенное дерево, из которого мистера Посоха изготовил некий не менее уважаемый звездочет. Когда Раковина и Раскрашенный Посох рассказывали свою историю (участие Посоха в этом рассказе ограничивалось нерелевантными ремарками в сторону насчет того, что попало, а что не попало в паутину звезд), Жестянка повторял(а) все это для самого/самой себя. Такова уж была его(ее) метода усвоения информации. Что бы он(а) ни слышал(а), он(а) тут же повторял(а) это про себя. Таким образом запоминалось гораздо лучше. Было бы крайне интересно проверить, сумел бы кто-нибудь пройти полный курс обучения в Гарварде, используй он методику запоминания, усовершенствованную консервированной банкой со свининой и бобами.

– Этот уважаемый звездочет руководил обсерваторией на равнине Бекаа. Удивительно, но в столь давние времена – примерно за тысячу лет до рождения Христа – уже имелись обсерватории, но, как мне кажется, древние вообще уделяли много внимания небесам, хотя особых инструментов для наблюдения за ними у них не было. Например, у них не было телескопов. А мистера Посоха скорее всего создали в качестве астрономического прибора особого рода. Он указывал на необычные небесные явления.

Звездочет вырезал посох из дерева и пришел с ним в обсерваторию, где, под полной луной, тот был раскрашен некой жрицей. Обсерватория также служила святилищем, куда образованные финикийцы приходили поклониться Астарте. (В числе многочисленных титулов Богини был и такой – Пастушка Звезд.) В святилище прислуживала жрица удивительной красоты, и мистер Посох уверяет, что она обычно отдавалась всякому, кто приносил дары храму Астарты. В ту пору это был новый, прогрессивный способ сбора пожертвований.

В тот же самый год, немного позже, некий мореплаватель пожертвовал храму мисс Раковину. Финикийцы в те далекие годы славились как смелые и искусные мореходы, и этот самый парень нашел ее на каком-то диком берегу. По его мнению, раковина символизировала некий аспект Астарты, потому-то он и принес свою находку звездочету. Тот, в свою очередь, поведал моряку все, что знал о свете звезд. Поведал и жрице, которая как раз продемонстрировала ему неопровержимую связь между влагалищем и созвездием Плеяд. Карлу Сагану есть из-за чего лопнуть от зависти.

Мистер Посох и мисс Раковина с самого начала прекрасно поладили. По отдельности они были хороши, вместе – просто неподражаемы. Подобно Спенсеру Трейси и Кэтрин Хепберн. Постепенно они приобрели репутацию особо действенных талисманов.

Отчасти именно ради них в обсерваторию нанесли визит царь Этбаал и царица Анко Сидонская. Захватили они с собой и дочь свою, Иезавель. Ребенок остался в восторге от своего первого соприкосновения с духовностью. Юная Иезавель поняла, что в жизни есть нечто более значимое и величественное, чем облизывать медовые соты или наряжать любимую обезьянку в диковинные одежды.

Несколько лет спустя, когда Иезавель уже была застенчивой юной женой царя Ахава, родители сообщили ей о смерти того самого звездочета. Иезавель отправила в Финикию своего человека, чтобы тот приобрел для нее хранившиеся в обсерватории талисманы. Посох и Раковина понадобились ей для храма, который она намеревалась возвести в Самарии, столице северного царства, Израиля. Иерусалим был столицей Южного Израиля, именовавшегося в ту пору Иудеей. Разве неверно, что испокон веков существует бесконечное соревнование между Севером и Югом? Северная и Южная Корея, Северный и Южный Вьетнам, Северная и Южная Ирландия, янки и конфедераты, центр города и его окраины. Кто-нибудь скажет мне, почему это так? Может, потому, что южане получают больше солнца, как, например, мистер Носок, который сейчас поджаривается на солнцепеке, тогда как северяне постоянно испытывают недостаток солнечного света? (Хотя северный Израиль вряд ли назовешь прохладным местом.) Южане – обитатели тропиков и всегда проявляли склонность к декадансу, тогда как люди, живущие в высоких широтах, наоборот, тяготели к прогрессу. Декаданс и прогресс, очевидно, всегда противоречат друг другу. Во всяком случае, Израиль и Иудея были соперниками. Когда же Ахав, женившись на Иезавели, своим брачным союзом 143 упрочил связи с Финикией, это стало сродни павлиньему перу на шляпе Израиля, как в военном, так и в торговом отношении. Вместе с Иезавелью Ахав получил и Астарту, что также было неплохим приобретением, потому что большинству его подданных в отличие от злобных старых пердунов-импотентов со смрадным дыханием было наплевать на Яхве. По крайней мере так говорит мисс Раковина.

* * *

Во время просмотра фильма «2010: Год, когда мы установили контакт» Эллен Черри контакт утратила. Она устала от правильных героев, взбесившихся компьютеров и инопланетных шоколадных плиток. («Они вроде бы как с Юпитера, – сказала она. – То есть это даже не «Марс».) Шампанское и попкорн давно кончились, образовав у нее в желудке жирный комок; сеанс петтинга тоже сам собой сошел на нет; в похожих на ведра сиденьях кабины было почти невозможно удобно устроиться.

Наконец ей надоело ерзать на сиденье и прочищать горло, и Эллен Черри осмелилась оставить мужа одного.

– Дорогой, ты не сильно расстроишься, если я вернусь в салон и немного порисую?

– Как хочешь, разве я могу тебя удерживать.

Сказав это, Бумер издал звук, практически неотличимый от предсмертного стона окоченевшего от мороза белого медведя. Однако Эллен Черри предпочла сделать вид, что не заметила внезапного спада супружеской температуры, и, поцеловав мужа в широкий лоб (волосы покидали эту часть его черепной коробки с той же прытью, с какой мальчишки бегут с родительской фермы в направлении огней большого города), поспешила успокоить его:

– Спасибо, милый. Я тебе все компенсирую на наш двухнедельный юбилей.

– Мы тогда уже будем в Нью-Йорке, – ответил Бумер таким тоном, будто прибытие в Нью-Йорк было равносильно тому, что он угодит в аварию.

– Верно! – жизнерадостно воскликнула Эллен Черри. – Это самое большое яблоко в саду, и мы его обольем кое-каким сиропчиком!

Прежде чем Бумер успел что-либо возразить ей, она нырнула из водительской кабины в салон. Надо сказать, что двигалась она довольно быстро и грациозно, если учесть, что на длинной цепи за ней волочился дохлый скунс вины.

Выбрав натянутый на подрамник и хорошо загрунтованный холст, хранившийся в числе ему подобных под раздвижным диванчиком, Эллен Черри подумала: я испортила ему вечер!

Когда Эллен Черри села за мольберт, в голову ей пришли новые мысли: он хотел, чтобы я осталась. Мне хотелось уйти. Кто-то должен был уступить.

Выдавливая из тюбиков колечки краски и смешивая их, она сказала про себя: по его мнению, неправильно, что искусство играет в моей жизни такую важную роль. Но ведь именно поэтому у меня так хорошо получается. Достав кисти и внимательно осмотрев их, Эллен Черри подумала следующее: он говорит, что я люблю искусство больше, чем его. Что ж, он прав. Но я люблю искусство даже больше, чем саму себя.

Взявшись за кисть, думать она перестала. Скунсов трупик вины плавал где-то вдалеке, как комочек шерсти. Вскоре она уже насвистывала и напевала, пританцовывала сначала на одной ноге, а потом на другой. Густо обмакнув кисть, она щедрыми мазками наносила на холст краску; где-то добавляла, где-то размывала, где-то оттеняла белым, где-то черным, где-то смешивала, взбивая наподобие сливок, где-то резкими, отрывистыми мазками выделяла какой-то один цвет. Когда дело касалось техники, Эллен Черри однозначно была потаскухой.

На своем маленьком холсте она воссоздала участок Крейзи-Маунтинз – горную цепь близ Ливингстона, которой они любовались несколькими часами ранее. То есть она воссоздала горы не такими, какими первоначально увидела их, а такими, какими она, в конце концов, предпочла их увидеть. Ведь человек обладает не только восприятием, но также и волей к восприятию, не только способностью обозревать мир, но и способностью менять свое видение. Последнее в конечном итоге есть не что иное, как способность менять сам мир. Тех людей, что признают, что воображение – это владыка реальности, мы называем мудрецами, тех, кто действует, руководствуясь воображением, – художниками.

Или безумцами. Жестянка был(а) прав(а), когда узрел(а) в низкой ориентации на действительность проявление душевного расстройства, однако истинный идиот отличается от идиота-мудреца или идиота-художника отсутствием самоконтроля. Искаженное восприятие мира у идиота не является добровольным или творческим, оно попросту является ложным. Душевнобольные люди – это жертвы неправильно истолковываемых или неуправляемых образов действительности. Когда дело доходит до их реальности, то художники не знают удержу.

Вот и Эллен Черри тоже не знала удержу, переворачивая горы вверх тормашками, превращая скалы в плакучие ивы, ивы – в лимонные пироги с меренгами. Холст вибрировал от мегаджоулей природной энергии: геологии, метеорологии, зоологии и ботаники, смешанных в медленно закипающем гимне природе и краскам. Создавая картину, она пела песню кобальта и окислов, кадмия и умбры. При этом она вслух называла пигменты, подобно тому, как послушник в монастыре может декламировать имена святых: например, «вандейковский коричневый» – святой покровитель дешевых сигар, «розовая марена» – покровительница разгневанных цветочниц.

Она то пела, то насвистывала, то пританцовывала. Она то подмигивала, то прищуривалась, то высовывала язык, то глуповато ухмылялась или хмурилась, то почесывала промежность (ее трусики по-прежнему болтались на рычаге переключения скоростей в водительской кабине индейкомобиля). Она ляпала краску себе на локти и волосы (те были цвета желтой охры – святого покровителя китайцев Тулсы, – и на их фоне шлепки краски еще долго оставались незаметны). Она шлепала, царапала, ударяла и поглаживала холст кистями, растворяясь без остатка в головокружительной трансцендентальности, испытывая блаженство, какое ведомо разве что бродяге, который уносит из города ноги, чтобы снова отправиться в путь.

Законченный продукт? Видите ли, это вам не грубый ломоть реальности и не безобидное облачко фантазии, а нечто среднее. В унылых и однообразных поверхностях голых скал Эллен Черри разглядела яркое колесо капризных эмоций, тогда как в облачках, которые наверняка лучились врожденным непостоянством, она обнаружила безысходность, способную повергнуть в ужас любого специального уполномоченного ООН. Тем не менее она не стала понапрасну тратить время на то, чтобы любоваться законченным продуктом, а тотчас принялась наводить после себя порядок. Однако стоило ей прервать акт творения, как к ней снова подкралось чувство вины. Эллен Черри поспешила вернуться к мужу и тем самым совершила основной смертный грех художника: плохо промыла кисти.

Что касается самого Бумера, то он уже ни в какой спешке не нуждался, поскольку безмятежно спал, навалившись грудью на руль, подобно коврику из медвежьей шкуры. Эллен Черри нежно потрясла его.

Бумер заморгал, и на его лице появилось растерянное выражение, словно акт пробуждения ото сна был для него в новинку, а сама идея пробуждения неподвластна его разумению.

– Зачем ты меня разбудила? – проворчал он.

По какой-то не ясной ей самой причине Эллен Черри не хватило духу сказать правду – что уже второй час ночи, что они занимают сразу четыре места в драйв-ине, затерявшемся где-то в глубинке штата Монтана, что сеанс закончился и все остальные машины разъехались, что шумный вульгарный ветер плюется снежинками, совсем как какой-нибудь арбуз-альбинос – семечками, что служители кинотеатра не осмеливаются стучать в окна гротескного, похожего на индейку автомобиля и скорее всего в эту самую минуту спорят о том, стоит или нет вызвать по телефону шерифа. По какой-то непонятной причине Эллен Черри не осмелилась сказать все это мужу. И поэтому сказала следующее:

– Потому что ты храпел.

Бумер покачал головой. Он не мог поверить собственным ушам.

– Я не храпел, – возмутившись, ответил он. – Я был на задании.

Когда рядом с механической индейкой остановился полицейский автомобиль, Эллен Черри все еще продолжала прокручивать в уме слова мужа, словно, поняв их верно, смогла бы узнать, действительно ли она его любит или все-таки нет.

* * *

Слово «Финикия» означает «страна пурпура». Что за этим кроется? Виноград? Глициния? Обыкновенное словоблудие? Лиловая дымка над холмами? Нет, финикийские купцы славились по всему Средиземноморью исключительно своими выкрашенными в красно-фиолетовый цвет товарами.

Хотите верьте, хотите нет, но источником фиолетового красителя служили тамошние раковины, вернее, морские животные, обитавшие в раковинах, подобной той, что сидит сейчас в трудный час испытаний рядом со мной. Финикийцы устроили настоящую охоту за такими раковинами для получения из них фиолетового красителя. Чтобы извлечь ее обитателя, саму раковину обычно разбивали, чем и объясняется тот факт, почему крупный и невредимый образец вроде присутствующего здесь нашего товарища был относительно редок.

В известном смысле краситель, получаемый из раковин, стал символом Финикии. Финикийский язык был родственен древнееврейскому, на этом языке говорил царь Ахав. Кроме того, евреев и финикийцев связывали и тесные культурные связи. Но несмотря на это, Иезавель все равно тосковала по своей далекой родине. Мисс Раковина служила ей утешением, напоминая не только об Астарте, но и о сонных, окруженных пальмами прибрежных городах, где не только дома и улицы, но и руки их жителей были вечно перепачканы красновато-фиолетовым красителем. Что касается царицы, то, финикиянка до мозга костей, мисс Раковина стала талисманом главного святилища Богини в Самарии. Укутанная в пурпурного цвета папирус, она часто прижималась к царственной груди.

Пурпурная страна. Признайтесь, есть в этих словах своя поэзия. Родина пурпура, подарившая миру фиолетово-бордовый цвет. Вот и наш мистер Носок тоже фиолетового цвета, задумайтесь над этим; фиолетовы круги под глазами мафиози. Фиолетово также клеймо, которое санитарная служба ставит на свежее мясо, разрешая его к продаже. Я борюсь с искушением спросить, почем пошел бы мистер Носок на финикийском рынке. О-оп! Нет, нельзя смеяться. Иначе мой соус выплеснется наружу.

* * *

– Слава Богу, – сказала Пэтси. – Кажется, Бад уехал в хорошем настроении.

– А с какой стати ему быть в дурном?

– А я и не говорю, что в дурном. Как раз наоборот, в хорошем.

– С ним явно что-то случилось, пока он тут дремал после ужина. Наверняка что-то такое особенное. Или Господь Бог разговаривал с ним во сне, или что-то в этом роде. Нам с тобой этого никогда не понять. Пути Господних чудес неисповедимы.

– Это точно, – согласилась Пэтси и вернулась к своему вязанью. Верлин продолжил попытки развернуть дорожную карту. – Хотя знаешь, дорогой, все эти дела с восстановлением Храма – тебе не кажется, что тут что-то неладно?

– Первый раз об этом слышу. И что тут неладного?

– Видишь ли, сегодня так много проповедников слова Божьего, которые алчут славы и денег.

– Ха! Бад не из их числа. Это уж точно!

– Пока еще не из их числа.

– Неужели ты сама настолько безгрешна, Пэт, что готова бросить в него камень?

– Пожалуй, что не безгрешна, – вздохнула Пэтси и замолчала, задумавшись над своими прегрешениями, и даже попыталась сравнить их с теми, которыми мысленно наделила Бадди Винклера: слабость плоти против тщеславия. Эти размышления ни к чему хорошему, разумеется, не привели, и Пэтси в конце концов бросила это занятие. Она улыбнулась, однако поспешила укрыть эту свою фаталистическую улыбку за вязаньем. Нет, все-таки следует признать, решила она про себя, что из семи смертных грехов похоть определенно не самый худший.

* * *

Вечерело. Громкоголосые птицы взахлеб промывали себе горло соком древесных почек, а те в свою очередь изо всех сил пытались освободиться, слой за слоем, от своего тесного викторианского исподнего. И тогда Раскрашенный Посох и Раковина рассказали своим новым друзьям о том, как яхвистская партия древнееврейских женоненавистников погубила репутацию Астарты и ее ревностной сторонницы на земле Израиля, царицы Иезавели, и как потом овдовевшую Иезавель умертвил злобный Ииуй, эта марионетка яхвистов.

Поведали талисманы и о том, как Ииуй, дорвавшись до власти, устроил кровавую чистку, как их самих, спрятав в кувшинах с зерном, под покровом ночи спасли отважные земледельцы. Сотни жрецов и жриц Астарты были безжалостно умерщвлены, а святилища и жертвенники Богини стерты с лица земли. На дворе стоял год 843-й до Рождества Христова – в этот год патриархи праздновали победу.

Однако уже через считанные месяцы дочь Иезавели, Аталия, вышла, так сказать, из левого поля и ухитрилась занять трон владычицы южного Израиля, Иудеи.

Раковину и Посох тайком от всех привезли в Иерусалим и поместили в сам Великий Храм, Первый Храм, так называемый Храм Соломона, величественный еврейский мегапроект. Здесь шепот пурпурных финикийских занавесей, подобно нежной колыбельной, смягчал надрывные псалмы взбудораженного золота.

Аталия правила страной шесть лет; ее жизнь оборвала рука наемного убийцы, подосланного патриархами. За время правления царицы Астарта вновь посадила Иерусалим себе на колени. В Храме, который для Соломона построил Хирам и его искусные мастера, Раскрашенный Посох и Раковина жили бок о бок с золотыми и серебряными листьями, среди десяти тысяч подсвечников, зажигавшихся каждый вечер, по соседству с сорока тысячами арф и двумястами тысячами труб, в окружении инкрустированных драгоценными камнями курильниц, чаш и кубков, среди алебастровых сосудов с благовонными маслами, и – поскольку там находился бронзовый жертвенник, на котором возжигались жертвоприношения, – лопаток, мисок, щипцов для снятия нагара со свеч, отлитых из ажурной бронзы. Вся эта показушная роскошь, сделанная по заказу Соломона, имела мало общего с богиней Астартой, за исключением того, что везде, где только можно, эти вещи были украшены изображениями лотоса, фиг, гранатов и того, что историк Иосиф Флавий называл «презабавнейшими цветами» (каждый из них символизировал вульву). Тем не менее и Посох, и Раковина чувствовали себя вполне уютно среди всего этого показного великолепия, и до тех пор, пока в храме почитали Астарту, их принимали как ценность не меньшую, чем иные сокровища.

Однако во время чистки, последовавшей за убийством Аталии, их запихнули в какую-то темную комнатушку, где они долгие века собирали пыль в обществе всевозможных золотых тельцов, ритуальных сосудов для сбора спермы и материнского молока, бубнов, ослиных масок, танцевальных свитков и ленивых, инкрустированных слоновой костью аспидов.

– В отличие от той самой пещеры, где мы с вами встретились, – пояснила Раковина, – нас не погрузили в сон, так что и для нас, неодушевленных предметов, время текло очень-очень медленно.

Она вспомнила далее, что в хранилище этом валялись кубки из розового дерева, предназначавшиеся для того, чтобы собирать слезы рожениц, и как эти нетерпеливые кубки переполнялись до краев их собственными пыльными слезами. И все же талисманы должны были вернуть себе свое высокое положение.

В течение нескольких столетий, со времени завершения его строительства (962 г. до н. э.) и до разрушения его вавилонянами (586 г. до н. э.), Великий Храм, подобно маятнику, раскачивался между Яхве и Астартой.

Сам Соломон общался с богиней плодородия. Сей факт имеет настолько достоверное документальное подтверждение, что даже ревизионисты – редакторы Библии – не осмелились скрыть его, ограничившись тем, что выдвинули против легендарного царя обвинения в «терпимости к язычеству», которую ему якобы внушили его многочисленные жены-чужестранки. Считалось, что Соломону ведомы тайны мира растений и животных, что он умеет накладывать чары, изгонять демонов и врачевать болезни. Иосифу Флавию рассказывали, что всем этим занимались от имени царя его жены и наложницы. Возможно, что источником его легендарной мудрости были также и женщины-язычницы, коих было более семисот, хотя книга, содержавшая приписываемые ему жемчужины мудрости, была написана лишь спустя шесть столетий после его смерти, а многие его высказывания встречаются у ранних древнегреческих философов.

Во всяком случае, когда в 693 году до нашей эры на трон взошел царь Манассия, маятник качнулся обратно к Астарте. Посох и Раковину вновь извлекли на свет Божий, вытерли от пыли, отполировали и принялись испрашивать у них советов, причем с такой регулярностью и благоговением, какие они знавали лишь в лучшие дни своего пребывания в обсерватории. Раскрашенный Посох не только нес астрономическую вахту на крыше Храма (крыша эта, как мы помним, была сделана из привезенного из Финикии кедра, покрытого позолотой). Вместе с Раковиной его привлекали к участию в ритуалах, которые проводились внутри святилища, где жрецы дефлорировали привилегированных девственниц, победительниц серии конкурсных состязаний «Мисс Иудея».

Ложечка пришла в неописуемый ужас при упоминании о прелюбодеяниях в стенах Святая Святых. Раковина объяснила ей, что Первый Храм буквально сотрясался от сексуальных действий, начиная с первой же ночи после его освящения. Даже в те дни, когда Храм прибрали к рукам левиты (яхвисты), вход в него охраняла пара знаменитых фаллических столпов. И, разумеется, подобно почти всем храмам античного мира, он получал финансовую поддержку в виде заработков храмовых проституток.

– О Боже, – пробормотала Ложечка. Она испытала слабость не меньшую, чем несчастный(ая) Жестянка Бобов, и лишь чудом смогла удержаться в вертикальном положении, иначе точно бы упала на землю.

Жестянка, который(ая) по-прежнему был(а) вынужден(а) терпеть неудобную позу, попытался(ась) ее успокоить.

– Насколько я понимаю, мисс Ложечка, это занятие не имело ничего общего с пошлым траханьем в обшарпанном номере придорожного мотеля или пьяным шпоканьем на заднем сиденье автомобиля, как, вероятно, утверждают лицемеры, которых вы слышали. О нет, это было куда более возвышенное занятие, нежели супружеское соитие. Это было священнодействие, проходившее в соответствии с определенным церемониалом в полном сознании сторон и имевшее целью имитировать акт первоначального творения, ритуал празднования жизни в самый ее интенсивный и значительный миг. Мы говорим не о старом как мир «туда-сюда-обратно» или «шлеп-шлеп-шлеп», мисс Ложечка, мы говорим о том, как возгорается божественная искра и…

Впервые за все это время Ложечка заткнула уши (мыто понимаем, что никаких ушей у нее не было), перекрывая фонтан эрудиции Жестянки, и, оскорбленная в своих лучших чувствах, отвернулась.

Грязный Носок – а он был свидетелем этой сцены – тихонько ухмыльнулся себе под нос (мы-то понимаем, что никакого носа у него не было).

* * *

Подобно языку неоновой лисицы, слизывающей перемолотые кости космических цыплят, солнце слизывало легкий снежок, что за ночь припорошил землю. Эллен Черри уже встала. И была занята тем, что ставила на поднос сандвичи с яичницей, блюдце с шоколадными пончиками и кружку пива – завтрак для Бумера.

Нет, она не строила иллюзий. Она просто пыталась загладить вину – вот и все. Умом она понимала, что не сделала ничего такого, чтобы терзаться раскаянием, но внутреннее чувство подсказывало ей, что это изначальный женский долг – проявлять всяческую заботу о муже. Вот почему она была готова наложить на себя самую суровую епитимью за то, что позволила самому главному в своей жизни на какой-то момент затмить для нее ее святую обязанность – заботу о супруге. Так оно и есть. Нечего даже пытаться бороться с собой.

– Милый, я достаточно положила тебе на хлеб майонеза?

– Да, киска, и большое тебе за это спасибо. – Бумер слизнул каплю майонеза, повисшую у него на верхней губе. – И еще я благодарен тебе за то, что ты вчера уговорила полицейского не запирать меня в тюряжку.

– Надо сказать, Бумер, ты держал себя с ним не слишком почтительно. Он всего лишь попросил тебя предъявить документы. Ему больше ничего не было от тебя нужно.

– Он хотел запугать меня, вот что ему было от меня нужно. Все легавые такие. И почему-то все они на дух меня не выносят.

С этими словами Бумер обмакнул пончик в кружку с пивом.

– Но ты, на мой взгляд, не похож на труса, – заметила Эллен Черри.

– Верно, главное в этой жизни – ничего не бояться, и тогда никто не посмеет указывать тебе, как надо жить. Запомни это правило. Ад – это когда человек боится всего на свете. Рай – когда он не дает себя запугать. – Бумер впился зубами в набрякший пивом пончик. – Теперь тебе понятна моя вера?

– Да, но как человек может не дать себя запугать?

– Верно, черт возьми. – Бумер уставился в кружку с пивом, переливавшимся всеми цветами тела Будды, а затем резко поднял глаза на жену. – Я совсем заврался.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что кое-чего я все же боюсь. Например, тебя.

– Ах, прекрати. – Эллен Черри издала сухой смешок, скорее похожий на кашель. – С какой стати тебе меня бояться?

– Потому что ты украла мое сердце.

– Милый! – Эллен Черри никак не ожидала, что у него затуманится взгляд, а рот безвольно отвиснет – точь-в-точь как у готового разреветься ребенка. – Извини, я ни за что на свете не стала бы нарочно…

– Ты украла мое сердце – старое доброе сердце сварщика. И еще это твое искусство. Не знаю, хватит ли тебя для нас двоих.

– Ну конечно, милый, какие могут быть сомнения! – Эллен Черри поймала себя на том, что даже в этот момент, возражая ему, она смотрит куда-то мимо, в окно каравана, – любуясь, как над припорошенными холмами восходит солнце, и думая при этом, как бы она написала этот неоновый лисий язык, слизывающий перемолотые в порошок косточки ангелов.

* * *

На одном из холмов, на которых возник Иерусалим, находился ток для молотьбы. Собственно говоря, то была плоская каменная скала, на которой землепашцы обмолачивали свою пшеницу. Они нещадно трясли и колошматили колосья до тех пор, пока из них не высыпалось зерно. В общем, если верить рассказам, ток этот располагался на горе Мориа – той самой, где, согласно библейскому преданию, папаша Авраам приготовился перерезать горло своему сыну Исааку, дабы доказать свою преданность Яхве. Кстати, задумайтесь, кому вы клялись в своей преданности. В конечном итоге, намеренно ли или случайно, этот плоский холм превратился для евреев в священное место, в центр всеобщего притяжения. Некоторые договорились до того, что якобы этот холм был перенесен сюда из Эдема и под ним похоронен Адам и что когда Соломон решил построить свой Великий Храм, его выбор якобы пал именно на эту гору.

Чтобы он выдержал такое мощное сооружение, какое задумал Соломон – своего рода Суперкупол Веры, – холм предстояло сделать плоским – срыть его вершину – и ступенчатым. Работа эта требовала немало времени и значительных финансовых затрат, но Соломону, или его гарему, хватило мудрости, чтобы уяснить для себя простую истину: коль уж ты вознамерился возвести самое священное на земле здание, святыню, призванную помочь в деле объединения огромного царства, на землях которого проживают самые разные племена, исповедующие самую разную веру, то негоже наспех возводить храм на первом попавшемся пустыре, как какой-нибудь загородный супермаркет. Место для строительства должно быть наделено некой аурой.

(В этом месте Жестянка Бобов, которую Раковина и Раскрашенный Посох усиленно просвещали относительно истории строительства Первого Храма, хотел(а) было их перебить, чтобы поинтересоваться насчет природы этой ауры, однако подозревал (а), что, принимая во внимание их происхождение – оба появились на свет в те времена, когда о подобных вещах принято было говорить со всей серьезностью, – Раковина и Посох разбирались в чародействе. Так что, как всякий начинающий, а посему робкий романист Жестянка Бобов не осмелился(ась) прервать поток их красноречия.)

Как только вершина горы Мориа была превращена в широкое ровное плато, а на ее склонах проложили дороги и устроили ступенчатые террасы, Соломон с помощью Хирама приступил к сооружению своего блистательного детища. Скажем так, Соломон взял на себя роль продюсера, в то время как Хирам был режиссером. Вдвоем они наняли многотысячную труппу. Причем никаких тебе членов профсоюза. Для начала в их распоряжение прибыли сто пятьдесят тысяч ханаанских рабов, которые покорно гнули спину, лишь бы по ней не ходила плетка, плюс тридцать тысяч израилитов, завербованных на строительство проекта века. Последние тоже трудились почти задарма, потому что грошей, которые им выплачивали, не хватало даже на фалафель. А еще там было три тысячи надсмотрщиков, вечно покрикивающих на простых работяг, примерно такое же количество искусных каменщиков, специалистов по металлическим работам, и плотники из родной Хираму Финикии. Финикийцы носили пурпурные одежды и могли позволить себе консервированного цыпленка с горошком, которым они отоваривались в принадлежащем строительной компании магазине.

Но даже так строительство растянулось на семь лет – плюс сюда надо добавить еще три года, затраченных на приобретение всех необходимых материалов. Подозреваю, так обстоят дела с любой грандиозной стройкой, какую затевает правительство. Когда же эта стройка века была наконец завершена, там действительно было на что посмотреть. Только представить себе все эти ступенчатые ряды стен, все эти внутренние дворы – один внутри другого, словно китайская шкатулка, и все это раскинулось на площади в несколько акров! Как уже говорила мисс Раковина, внешние стены, как и внутренние постройки, были выполнены из камня – единственно доступного в самом Израиле строительного материала. Изнутри же камень был обшит древесиной – старым добрым финикийским кедром, а затем этот кедр был покрыт пластинами золота и серебра, многие из которых украшали драгоценные камни. В современных ценах один только счет на благородные металлы, использованные для внутренней отделки Храма, потянул бы на шесть миллиардов долларов. Невольно начинаешь по достоинству оценивать алюминий! Представляешь, во что бы обошлась Соломону страховка, задумай он застраховать свое детище!

Разумеется, когда на сцене появились мисс Раковина и господин Посох, тщеславный царь Соломон уже более ста лет как отошел в мир иной. Историю строительства Храма они прочитали по самим камням. К тому времени, как наши друзья попали туда, место это уже было порядком запущенное и грязноватое, и тем не менее в нем все еще ощущалось былое величие, особенно в дни национальных праздников, когда туда вверх по ступеням стекались тысячи людей – они пели, били в барабаны, пытались усмирить блеющих и упирающихся животных, предназначенных на заклание. Все до единого были так ослеплены сиянием и блеском всего, что их окружало, что были вынуждены то и дело щуриться. Опа! Одну секундочку, Жестянка! Я уже сказал, старина Сол вот уже лет сто, как был на том свете. Неверно. Соломон умер в 933 году до нашей эры. Мисс Раковина и мистер Посох были приняты на работу в Храм в 843 году до н. э. То есть через девяносто лет, а не через сто десять. Когда приходится считать назад, вечно сбиваешься. Кстати, представьте себе, как тяжко приходилось тем, кто жил до того, как на свет появился младенец Иисус. Всю жизнь приходилось считать наоборот. Их предки тоже были вынуждены вести обратный счет – причем с каких времен, невозможно сказать. И вдруг – вжик! – в одно прекрасное утро считать уже было некуда, потому что счет уперся в ноль, и волей-неволей пришлось начинать отсчет в обратном направлении. Говорю вам, из-за смены «до Р.Х» на «Р.Х.» у людей тогда чуть не поехала крыша. Готов поспорить, что кое-кто из израилитов не попал вовремя на прием к дантисту.

* * *

Посвечивая голубой мигалкой, словно деликатесы в супермаркете после ядерной бомбардировки, полицейский автомобиль посигналил видавшему виды микроавтобусу «шевроле», чтобы тот притормозил у тротуара. Дряхлое средство передвижения было все проедено родимыми пятнами ржавчины, а его хвостовая труба изрыгала едкий дым.

– Я преподобный Бадди Винклер, – произнес водитель в надежде произвести впечатление на стражей порядка.

– А я патрульный офицер Дишман. Хотел бы взглянуть на ваши права.

Бадди до этого тащился на скорости не более двадцати девяти миль в час, однако предельная скорость на бульваре была двадцать пять, и к тому же не для транспортных средств с двигателем внутреннего сгорания. Когда вопреки его ожиданиям его персону – к его вящему раздражению – не узнали, проповедник вытащил бумажник. Вместе с бумажником из кармана вылетела обертка от жвачки и, порхая подобно некоему исхудавшему мотыльку, плавно опустилась на залитый голубым светом тротуар прямо у ног полицейского.

– Сегодня со мной беседовал сам Господь, – произнес Бадди. – Я вздремнул после ужина, и Господь снизошел ко мне, и явил мне видение, и возложил на меня миссию. – Бадди постепенно входил в роль. – Когда же выполняешь данное тебе самим Господом Богом поручение, невольно упускаешь из виду ограничения скорости.

В любом другом городке его немедленно препроводили бы в участок, где заставили бы дышать в трубку, но только не здесь, не в Колониал-Пайнз, штат Виргиния. Полицейский не только отпустил нарушителя, даже не пожурив, но и, более того, пожертвовал пять долларов на правое дело, сказав при этом:

– Помяните в своих молитвах моего сынишку Джимми. У него ужасная аллергия.

Бадди тотчас почувствовал, словно он воспарил, однако домой торопиться не стал. Засунув в нагрудный карман пятидолларовую бумажку, в которой он увидел своего рода знак, что Господь благословляет его начинания, он – сам не зная зачем – порулил назад мимо дома Чарльзов – того самого места, где на него снизошла благодать. Сквозь открытые окна гостиной он разглядел своего родственника и его взбалмошную жену. Верлин все еще пытался сложить эту чертову дорожную карту, а Пэтси закончила вязать крючком свой купальник-бикини. Вряд ли вязание заняло у нее много времени. Вещица была такая крошечная, что пара шелковичных червей вполне бы справилась с заданием за время обеденного перерыва.

И хотя Бадди уже проехал их дом, он тем не менее что есть силы нажал на клаксон.

– Да услышит Господь сей ликующий звук! – возопил он сквозь изъеденные червем распятия своей зубопротезной Голгофы.

* * *

Маятник качнулся снова. На сей раз власть перешла в руки к упертому фанатику по имени Иосия, и в течение его тридцатилетнего правления мисс Раковина и мистер Посох старались не привлекать к своим скромным особам излишнего внимания и лишь по ночам скитались от одного тайного святилища к другому. А надо сказать, что пустыня возле Мертвого моря буквально кишела такими святилищами. Если провести параллель с человеческой славой, то можно сказать, что Раковина и Посох были вынуждены довольствоваться небольшими пригородными клубами после длительной звездной карьеры, например, в Голливуде. Тем не менее, к их чести, ни он, ни она не страдали никакими комплексами. Наоборот. Не зря же Первый Храм служил своему народу чем-то вроде казначейства, академии, семинарии, конференц-зала и декораций к разного рода ток-шоу, и в нем постоянно кипели бурные политические, экономические и богословские дебаты (не говоря уже о сексуальных загулах), отчего не раз возникала угроза, что в эти бесконечные дискуссии окажется втянута сама Святая Святых. Грубые же святилища в пустыне, хотя и жили в вечном страхе яхвистских репрессий, неизменно привечали у себя и Раковину, и Посох, давая им возможность отдохнуть телом и душой после заговоров и интриг, что неизменно отравляли мед в ульях властей предержащих.

Хотите верьте, а хотите нет – лично у меня от этого уже голова идет кругом, – но соперничество между Яхве и Астартой ничуть не утихало. После смерти Иосии его приемник, царь Иехоаким, тотчас дал задний ход реформам своего предшественника (не иначе, как чары Древней Богини все еще были сильны), и мисс Раковина и господин Посох, слегка постаревшие от едкой соли, песчаных бурь и копоти костров, были возвращены из усеянной валунами пустыни, чтобы вновь занять подобающее им место в Великом Храме. С 609 по 586 год до Р.Х. они пребывали в числе других жреческих прибамбасов, выступая в роли громоотводов, что способны притягивать к себе капризные молнии Астарты. Кстати, если верить тому, что о них говорят, каждая такая молния способна нанести по человеческой психике мощный удар, сорвав с нее все и всяческие цепи, что приковывают ее к земной юдоли труда и слез. И тогда…

Однажды вечером, когда закатный свет смягчил резкие очертания города, когда от очагов, подобно бородам возносящихся пророков, в тускнеющее небо поднимались клубы дымков, Раскрашенный Посох перенесли на крышу Храма. Внизу под ним – во всем своем убожестве и великолепии – распростерся Иерусалим – заросший колючим кустарником, продуваемый ветрами, иссушенный солнцем город на холмах – жесткий в линиях крыш, гибкий в том, что касается духа, какой-то слегка окосевший от всех этих вечных завоеваний и суеверий, культов и караванов, грабителей и философов, спасителей и разрушителей. И несмотря на это – обитаемое место, убежище, что сейчас погружалось в ночь, полную простых и приятных мелочей, таких, как мехи с вином, пресные лепешки, храп, молитвы и объятия. Его каменные веки уже смежились, забыв про один-единственный долг, который, как я опасаюсь, ему однажды придется улаживать с вечностью.

За Яффскими воротами, подобно зыбучим пескам, поглощающим фламинго, Газа поглотила солнце, и тогда жрецы обратили свои взгляды на восток, где небо было уже довольно темно, чтобы на нем разглядеть пару звезд. Они тотчас заметили непривычное красноватое свечение по всему северо-восточному горизонту, словно где-то там вдали случайная искра подпалила шерстяной плащ, и теперь он тлел и дымился, не зная, то ли огню разгораться дольше, то ли погаснуть. Взгляды жрецов моментально пали на Раскрашенный Посох, однако тот никак не прореагировал. Один из них поднял Посох высоко вверх, указуя им, словно обвиняющим перстом, в сторону далекого свечения. Никакой реакции. Тогда жрецы принялись размахивать им, словно пытаясь уговорить – наверно, лозоходы время от времени проделывают то же самое со своими прутьями. Ни поворота, ни вибрации. Сей инструмент и не думал откликаться на ситуацию. Красное же пятно как светилось, так и продолжало светиться. Странно, очень странно.

* * *

Был такой известный художник-пейзажист, Рассел Четэм, который жил в Ливингстоне, штат Монтана, и Эллен Черри, будучи почитательницей его таланта, надеялась как-нибудь посетить его. Нет, в данный момент от этой идеи лучше отказаться, решила она. Зачем лишний раз своей любовью к искусству сыпать соль на раны Бумера, особенно тогда, когда она сама не знала, чего ей больше хочется – оставаться с ним или послать подальше. Разумеется, она не единственная женщина на свете, которая не могла разобраться в чувствах к собственному мужу. В противном случае Берту Рейнольдсу нет прощения. Вопрос заключался в том, были ли на свете другие женщины, которые не могли разобраться в своих чувствах к собственному мужу спустя всего неделю после свадьбы. Эллен Черри решила, что такие наверняка есть. Пусть немного, пусть считанные единицы, шествуя к алтарю, задавались вопросом: «Что это там за человек в смокинге? С какой стати он на меня так смотрит? И вообще, хочу ли я познакомиться с ним ближе?» Как бы там ни было, но Эллен Черри решила, что правильно сделала, на какое-то время забыв про искусство – по крайней мере до тех пор, пока они не приедут в Нью-Йорк. Когда же – чуть позже днем – разговор у них все-таки зашел об искусстве, эту больную тему затронула не она, а Бумер.

Оставив последний снег таять в горах, оставив знаменитого пейзажиста, Рассела Четэма, в одиночку брести по жизни, так и не встретив в лице Эллен Черри Чарльз родственную душу, они направили свою индейку дальше на северо-восток и ближе к вечеру пересекли величавую Миссури.

– Знаешь, кто любил эту великую реку? – задал вопрос Бумер. – Знаешь, кто жил на ее берегах и любил ее?

Томас Харт Бентон, подумала Эллен Черри. Тем не менее поскольку она не хотела при муже упоминать никаких художников, то ответила:

– Нет, дорогой, не знаю.

– Бандит Джесси Джеймс, – ответил Бумер. – Вот кто.

Какое-то время он молчал, словно река отняла у него язык и унесла со своими водами в далекие края, но затем заговорил снова:

– Джесси Джеймс ограбил целую уйму банков и не меньше поездов. Он бывал и в перестрелках, и в засадах, да в чем угодно, и у него на хвосте постоянно висела целая армия преследователей, даже в рождественские праздники. Но сам старина Джесси ни разу не получил и царапины. И вот однажды он совсем утратил бдительность, и ему взбрело в голову повесить на стену картину. И в тот момент, когда он стоял на стуле, любуясь этой картиной, к нему сзади подкрался Роберт Форд и продырявил ему череп. Вот тебе и все искусство.

Вскоре солнце уже проглядывало сквозь деревья, и жареная индейка, фаршированная молчанием, узрела свое отражение в водах величавой Миссури.

* * *

Жрецы послали за верховной жрицей.

– С твоим посохом что-то неладно, – сказали они ей. – Он никак не реагирует вон на то красное свечение на небе.

Верховная жрица решила проверить сама.

– С посохом все в порядке, – сказала она. – Просто ваше свечение – дело человеческих рук.

Наступила полночь, и все до единого жрецы, жрицы, раввины, мудрецы и члены синедриона стояли на крыше, устремив взоры на северо-восток. К тому времени там было уже три красных свечения.

Всеми презираемый старый пророк по имени Иеремия тоже пытался взобраться на крышу, но всякий раз, как его вонючая седая борода показывалась над верхней ступенькой, кто-нибудь замахивался на него кулаком и прогонял вниз.

– Это вавилоняне! – надрывался воплем Иеремия. – Сам Яхве наслал на вас вавилонян в наказание за то, что вы осквернили его законы.

Иеремия был по крайней мере наполовину прав, и все это прекрасно знали. Наконец было решено отправить гонца во дворец и разбудить царя. И незадолго до рассвета на крышу восшествовал сам царь. Он стоял там, облаченный в пурпурные финикийские одежды, и наблюдал, как пламя пожирает его форпосты.

– Капитулируй! Капитулируй! – взывал к Царю старец Иеремия. – Капитулируй и прими волю Яхве, иначе от Иерусалима не останется камня на камне.

Царь отдал распоряжение при помощи мистера Посоха вправить безумцу мозги, однако верховная жрица, опасаясь, как бы при этом ненароком не сломали бесценную вещь, просто запустила в пророка сандалией.

Собственно говоря, вавилоняне и без того уже правили Иудеей (как ты, надеюсь, помнишь, это южная часть Израиля) целое десятилетие. Примерно также, как Советский Союз правил Польшей или Чехословакией. В то время Вавилон вознесся благодаря своему политическому лидеру, Навуходоносору. Да, теперь таких имен больше нет. Перевелись, измельчали громкие имена. Что за убожества пошли – Рональд, Джордж, Гэри, Джимми или просто Билл. Да эти убогие клички недостойны даже в подметки Навуходоносору. Джон – это так, бирка, ярлык. Навуходоносор – поэма. Монумент. Жужжащий рой ос-убийц, выпущенный на свободу носиться по залам алфавита. Ладно, ближе к делу. За одиннадцать лет до описываемых событий Навуходоносор и его армия уже вторгались в Иерусалим, но, предав разграблению Храм – в результате чего в их мешки перекочевала большая часть десяти тысяч дорогих подсвечников, двухсот тысяч труб и сорока тысяч арф, – они удалились. Навуходоносор пообещал жителям, что, если они будут должным образом вести себя, городу будет дарована автономия. Ха-ха! На что надеялся! Небольшой, но гордый Иерусалим вскоре начал демонстрировать свой непокорный нрав. И вот теперь наводящая ужас вавилонская военная машина расцвечивала небо над городом далеко не праздничным фейерверком.

Иерусалиму было предначертано судьбой выдержать многомесячную осаду, в течение которой мистер Посох не сумел зарегистрировать одно-единственное знамение, что показалось среди облаков. По мере того как голод, жажда и болезни начали косить ряды даже жрецов и жриц, наш герой лежал – позабыт-позаброшен – на крыше храма, на том самом месте, где его бросили после того, как в последний раз – увы, безрезультатно! – взмахнули им в сторону неба.

* * *

Таксист из Сан-Антонио с дипломом ихтиолога крутил и крутил «Колесо Фортуны», загребая колоссальные бабки в каждой категории, но Бадди Винклер почти не смотрел на экран. Бадди – ну кто бы мог подумать! – читал книгу, которую он, краснея и смущаясь, взял в городской библиотеке Колониал-Пайнз.

Как обычно перед ним – будь то на грязноватом пластиковом столе в какой-нибудь забегаловке или дома, на подлокотнике его любимого кресла (просиженного до такой степени, что порой начинка комками так и лезла наружу, словно семена из коробочки молочая), – лежала раскрытая Библия. Но Бадди читал отнюдь не Библию, по крайней мере не сейчас. Он только время от времени заглядывал в нее – точно так же, как актер заглядывает в карточки с репликами. Ему было достаточно пробежать глазами слова «…и открыл он бездну, и поднялся оттуда дым…», чтобы затем целую неделю хорошо поставленным тенором с воодушевлением распространяться на свою любимую тему – о Последних Днях, о кошмарном, кровавом конце человеческой истории, о цунами кипящих потрохов, которое, как утверждали некоторые, смоете лица земли грех и грешников, после чего вселенная вновь предстанет в первозданной своей чистоте – теперь уже навсегда.

В этот мартовский вечер, однако, преподобный Бадди Винклер читал книгу. Более того, на столике рядом с ним можно было увидеть стопку книг такой высоты, что любая кошка без труда забралась бы с нее в гнездо пересмешника в любом соседском саду. Но только одна из этих книг словно цепями приковала к себе внимание Бадди Винклера.

Бадди Винклер иногда подозревал, что его персона не совсем в фаворе у Господа, что Всемогущий не совсем доволен тем, как он, Бадди, ему служит, и для острастки насылает на неугодного проповедника то гнойные прыщи, то нестерпимую зубную боль. Но вот сейчас Господь заговорил с ним, возложил на него миссию. И Бадди почувствовал, что он прощен (даже несмотря на то, что в данный момент прямо в середине подбородка у него красовался фурункул размером и температурой с только что вынутый из печи пудинг). Он чувствовал себя одновременно скромным послушником и героем и был более чем готов подставить под колеса плечо мученика. Но вся беда в том, что ему никак не удавалось склонить к сотрудничеству евреев. Он обзвонил всех до последнего раввинов в Ричмонде и Норфолке (единственный в Колониал-Пайнз еврей был армейским офицером и служил по соседству в Форте-Ли), увы – с нулевым результатом. Стоило ему объяснить им суть его миссии, как они, не стесняясь в выражениях, заявляли ему, что он – того, свихнулся. Бадди никак не ожидал подобной реакции. К тому же упрямство раввинов действовало ему на нервы. Он искренне полагал, что евреи спят и видят, чтобы им построить Третий Храм. Он пребывал в уверенности, что они ждут не дождутся прихода Мессии. Оскорбленный в лучших чувствах, но несгибаемый, он пошел в городскую библиотеку, где взял несколько книг по иудаизму. Именно тогда на глаза ему случайно попалась книженция, от которой он не мог оторваться весь вечер.

Называлась она «Христианские жены: женщины в жизни евангелистов», а своим выходом в свет была обязана перу Джеймса Шаффера и Колин Тодд. Бадди сам не мог толком сказать, что заставило его взять этот сомнительный опус, не говоря уже о том, чтобы с головой погрузиться в чтение. Когда Бадди прочитал, что Тэмми Фэй Баккер, супруга суперпроповедника Джима Баккера, стимулировала интерес муженька тем, что по нескольку раз на дню меняла парики, у него в буквальном смысле отпала челюсть, отчего алая роза фурункула на подбородке тотчас напомнила о себе колючими шипами боли. Когда же Бадди дочитался до того, что миссис Баккер в целях укрепления супружеского союза ни разу не предстала перед своим благоверным без толстого слоя косметики, что она даже в постели не снимала накладные ресницы и серьги – ему стало совсем не до колеса фортуны, пусть уж как-нибудь крутится без него.

– Распутные дщери Иезавели, – твердил он себе, – вот кто они такие, распутные дщери Иезавели.

Неудивительно, подумал Бадди, что Джим Баккер и ему подобные запятнали себя позором. Когда самые чтимые, самые авторитетные проповедники в стране берут в законные супруги раскрашенных распутниц, что ж, из этого следует одно – Век Порока достиг своего апогея. Где же то святилище, куда заказан вход Сатане в его самом злокозненном облике – облике Вавилонской блудницы? Где же ему, Бадди Винклеру, наиболее выдающемуся проповеднику на всем баптистском Юге, где же ему взять себе жену… Господи, о чем это я? – поймал себя Бадди на мысли.

И в это мгновение в дверь негромко постучали.

– Проклятие! – выругался он. – Не иначе как Верлин и Пэтси.

И если Пэтси застукает его за чтением этой книжонки!.. От испуга Бадди Винклер не придумал ничего лучшего, как засунуть проклятую книжку под диван. Он уже было собрался отодвинуть щеколду на двери, как неожиданно обнаружил, что брюки как-то странно топорщатся у него впереди – история, старая как мир: том, который не засунешь ни под какой диван, опус, который нигде не спрячешь.

* * *

Надо отдать Навуходоносору должное – он был наделен изрядным терпением. В этом он был чем-то похож на неодушевленные предметы. Месяц за месяцем он расхаживал по земляному валу, возведенному по его приказу вокруг Иерусалима, задрав вверх свой огромный вавилонский нос. Когда трупный запашок начал явственно щекотать ноздри, Навуходоносор решил, что мертва уже по меньшей мере половина жителей города, и приказал своим военачальникам готовить стенобитные орудия. Когда вавилоняне взялись крушить наиболее уязвимую северную стену, они не встретили почти никакого сопротивления.

Когда брешь в стене была наконец пробита и славные вавилонские парни устремились по узким улочкам в город, наш старый добрый вручную раскрашенный Посох, который до этого, лежа на нагретом солнцем золотом листе, наблюдал за происходящим с крыши Храма, совершил нечто такое, чего ни один неодушевленный предмет (за исключением разве что самых что ни на есть экстраординарных и неизвестных нам ситуаций) не совершал за всю человеческую историю – да что там человеческую! – за миллионы лет. Он вскочил и бросился наутек.

Причины, подвигшие его на столь радикальные действия, мне неизвестны. Можно только догадываться. Возможно, ему до смерти надоела неопределенность его положения, возможно, ему не хотелось, фигурально выражаясь, пойти на дно вместе с тонущим кораблем. Вполне возможно, что для бегства у него вообще не было разумных причин, а если таковые и были, то их истоки надо искать в звездах. Нет-нет, я понимаю, что это было нелегким делом. Я отдаю себе отчет в том, какие неимоверные усилия надо приложить, чтобы привести в действие силы, дремавшие на протяжении веков. Некоторые субатомные частицы пришлось заставить изменить направление движения, заставить их вращаться по неслыханным ранее орбитам. Тем не менее примерно в течение тридцати минут в субъективном человеческом восприятии времени мистер Посох со стуком несся вниз по ступенькам в главный двор Храма.

Стук-стук-стук – мимо трупов отощавших жрецов и жриц, с которыми его некогда связывали узы взаимозависимости, он пересек вестибюль и оказался в огромной зале. Там, в дальнем конце, на высоком постаменте из белого мрамора, завернутая в пурпурные ткани, возлежала мисс Раковина. Пребывай она внутри Святая Святых, наш Посох не смог бы открыть тяжелые, окованные золотом двери и спасти ее. Нет, мисс Раковине такие подробности ни к чему. Главное, Посох каким-то образом сумел убедить ее разбудить в себе способность к передвижению и бежать вместе с ним. Мне известно лишь то, что он сыграл на ее женских страхах.

Мисс Раковина поначалу оказала сопротивление. Насколько мне известно, это типично для представительниц женского пола. Мисс Раковина напомнила Посоху, что вавилоняне преданно почитают Иштар – это та же Астарта, только под несколько другим именем, – и поэтому ни один священный культовый предмет, посвященный Великой Матери, не имеет причин опасаться вавилонян. На что мистер Посох возразил, что солдатня везде одинакова, независимо от века и культуры. Солдаты привыкли грабить, крушить, убивать, насиловать, жечь, и стоит им дорваться до добычи, как для них нет ничего святого – будь то люди или неодушевленные предметы. А вообще он сам бежал отнюдь не потому, что испугался. На это его подвигло… нечто другое.

И мисс Раковина послушалась его.

Они устремились в южном направлении, прочь от надвигающихся с севера вавилонян. Беглецы так увлеклись, так обрадовались дарованному им движению, что не заметили, как их засек отощавший пророк Иеремия и запрыгал на месте. Наконец они добрались до Масличной горы и с ее вершины, из-под тощей тени голых деревьев, принялись наблюдать, как Храм сначала был предан разграблению, затем его разгромили, а потом и вообще подожгли. Хотите называйте его Храмом Соломона, не нравится – храмом Хирама, но это было чудное творение человеческих рук, этот Первый Храм, полный богатства и роскоши, какие не снились даже пресыщенным обитателям Беверли-Хиллз. Это были сердце и легкие, средоточие и венец, якорь и воздушный шар обреченного народа Израилева. Надо отдать вавилонянам должное – они в два счета превратили его в пепел. А потом этот пепел растоптали. Так что от Храма не осталось даже камня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

[i] Элизабет Арден (18847 – 1966) – американская предпринимательница. В 1910 г. основала косметический салон, превратившийся впоследствии в крупную корпорацию, производящую косметику. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

[ii] Эллен Келлер – слепоглухонемая девочка из Алабамы; в 1890-х годах благодаря стараниям учительницы Энн Салливан научилась говорить и вновь обрела слух. Автор популярной в США книги «История моей жизни». – Примеч. пер.

Вернуться

[iii] Эдуард Морган Форстер (1879–1970) – классик английской реалистической прозы, автор известных романов «Поездка в Индию» и «Куда боятся ступить ангелы».

Вернуться