# Бюро находок

Зигфрид Ленц

С мягким юмором автор рассказывает историю молодого человека, решившего пройти альтернативную службу в бюро находок, где он встречается с разными людьми, теряющими свои вещи. Кажется, что бюро находок – тихая гавань, где никогда ничего не происходит, но на самом деле и здесь жизнь преподносит свои сюрпризы…

> Посвящается Томасу Ганске

Генри Неф наконец-то отыскал бюро находок. В веселом расположении духа вошел он в пустую приемную, где стояла только черная конторка, опустил на пол парусиновую сумку, из которой торчала промеж ручек хоккейная клюшка, и кивнул старому человеку, стоявшему перед широкой деревянной перегородкой. Тот сосредоточенно, очевидно уже не в первый раз, жал на кнопку, вызывая звонком хранителя забытых вещей. За закрытым окошком приемщика, где-то в глубине угадываемого помещения, раздавался странный дребезжащий звук молоточек сначала вроде бы западал, а потом принимался колотить как бешеный, но вот наконец послышались неторопливые шаги, кто-то шел, казалось, откуда-то очень издалека. Старый человек, одетый в темное, в белой рубашке и черном галстуке, с облегчением взглянул на Генри, пошевелил губами, словно осторожно пробуя слова на вкус, потом похлопал себя по карманам, но не обнаружил того, что искал, а когда за молочным стеклом возник темный силуэт, пригладил волосы и поправил галстук.

Окошко с шумом открыли, и Генри в первый раз увидел Альберта Бусмана, его недовольное лицо и синий заляпанный рабочий комбинезон, такой просторный, что при быстрых движениях казалось, будто широкая одежда развевается вокруг него. На вопросительный взгляд кладовщика Генри показал на старого человека: вот, мол, он впереди меня, а затем, прислонившись спиной к конторке, стал с любопытством и удовольствием смотреть на происходящее, предчувствуя, что в ближайшем будущем ему самому придется заниматься тем же (он даже подумал, что перед тем, как приступить к разговору о приеме на работу, просто необходимо пройти этот урок наглядного обучения).

Старый человек заявил, что потерял кошелек на вокзале, там, где продают билеты, кожаный коричневый кошелек, кожа местами уже потерлась, даже треснула. Бусман равнодушно кивал, для него это была обыкновенная банальная пропажа, он почти ни о чем не спрашивал, лишь долго смотрел на руки старого человека, потом молча повернулся и направился к сейфу, где хранились ценные вещи. Он открыл его двумя ключами. И хотя кладовщик стоял к ним спиной, Генри словно видел все его действия: как он что-то брал в руки, ощупывал и клал назад. Наконец он остановился на каком-то предмете, который мгновенно исчез в бездонном кармане его комбинезона. Своим видом он никак не показал, нашел ли то, что потерял клиент, или нет, только спросил, какая монограмма выгравирована на кошельке. Старый человек с удивлением переспросил в свою очередь:

– Монограмма? Что за монограмма?

Такой ответ вполне устроил Бусмана, но он захотел еще узнать, не может ли тот назвать сумму денег, которая была при нем.

– Да, то есть нет, нет, конечно, да, – сказал старик. – Там было восемьсот марок до того, как я купил билет до Франкфурта, я еду туда на похороны сестры.

Тут он вспомнил еще, что заплатил за билет двести тридцать марок, на что Бусман с уверенностью заявил:

– Значит, в вашем кошельке должно было остаться еще пятьсот семьдесят марок, – и без всякого выражения на лице он подал старому человеку портмоне и сказал: – Вот, держите, с вас тридцать марок – тарифный сбор за обработку утерянной вещи. – Словно читая инструкцию по обслуживанию клиентов, он добавил: – Вознаграждение за находку не взимается, поскольку потерянную вещь доставил железнодорожный полицейский.

Старый человек торопливо отсчитал названную сумму, коротко поблагодарил, собираясь удалиться, но Бусман подал ему два формуляра и потребовал заполнить каждую графу прямо сейчас, вон там, за конторкой.

Генри улыбнулся, пожелал старому человеку успеха, обошел его сбоку и со знанием дела кивнул Бусма-ну в знак одобрения, но тот спросил его монотонным голосом:

– О какой потере хотите заявить вы?

– Меня зовут Генри Неф, – сказал Генри.

– Очень хорошо, – сказал Бусман. – Так что вы потеряли?

– Ничего, – ответил Генри бодро и весело, – пока еще ничего, мне сказали, я должен прийти сюда и представиться.

Бусман принялся разглядывать открытое молодое лицо, выражавшее полную беспечность – ни намека на уныние, тем более отчаяние, которыми были отмечены лица ежедневно приходивших сюда и тоскливо заявлявших о своей утрате людей, и тогда Бусман спросил:

– А почему, собственно, вы должны здесь представляться?

– Меня перевели сюда, – сказал Генри, – в бюро находок, мои бумаги наверняка уже здесь.

– Тогда вам надо пройти к шефу.

Бусман показал на помещение за стеклом, позади рядов полок, где просматривалась мощная спина мужчины, читавшего при слабом свете. Пока Генри обдумывал, каким путем добраться до шефа, Бусман сделал знак шагнуть через открытый проем в перегородке, находившийся на уровне его колен, и обогнуть гору чемоданов, сложенных для продажи на аукционе, о чем свидетельствовала табличка.

Едва Генри вошел, шеф – грузный человек с седым бобриком на голове и водянистыми глазами – встал, дружески пожал ему руку и сказал:

– Я Ханнес Хармс, добро пожаловать на прохождение альтернативной службы на федеральной железной дороге.

Он отодвинул в сторону какие-то бумаги, – Генри был уверен, что это его документы, – выпил глоток кофе из фарфоровой кружки и закурил сигарету. Затем он предложил Генри сесть и поглядел на белую птичью клетку, где прыгал с жердочки на жердочку снегирь, издавая одни и те же требовательные звуки.

– Красивая птичка, – сказал Генри.

– Потерянная вещь, – пояснил Хармс, – такая же, как и все остальное тут, найден был в скором поезде из Фульды, прибыл, так сказать, прямиком из епископского города. Нам не удалось избавиться от него на аукционе, вот я и взял его к себе. Кстати, его зовут Пиу-пиу.

Генри удивленно поглядел на снегиря, покачал головой и сказал:

– Как же можно забыть птицу, да еще в клетке?

– Я тоже задавал себе такой вопрос, – сказал Хармс, – лет пятнадцать тому назад, когда начинал здесь работать, но со временем я отучил себя удивляться. Вы не поверите, чего только люди сегодня не теряют, они даже забывают вещи, от которых зависит их судьба, просто оставляют их в поезде, а потом приходят к нам и ждут, что мы их отыщем, – усталым голосом он добавил: – Не существует другого места, где они испытали бы такую подавленность, натерпелись столько страха и прошли через отчаяние и самобичевание, ну, вы еще сами станете свидетелем всего этого.

Он снова придвинул бумаги к себе, наклонил голову и, говоря в стол, спросил:

– Неф? Генри Неф? – и, не дожидаясь ответа, сказал: – Нашего шефа тоже так зовут.

– Это мой дядя, – сказал Генри.

Он произнес это очень тихо и как бы небрежно, будто родственные отношения не имели для него никакого значения. Хармс только кивнул, его пытливый взгляд скользил по документам, и Генри уже предвидел, о чем он его сейчас спросит, и не ошибся. Хармс сразу поставил вопрос ребром: что, Генри уже оставил всякое намерение снова попробовать поработать проводником поезда, хотя бы через какое-то время? Генри пожал плечами:

– Думаю, да. Меня перевели сюда, и я надеюсь, что смогу здесь остаться.

– Перевели, – сказал Хармс и еще раз повторил: – Перевели, ну да, конечно.

От Генри не ускользнуло предубеждение, прозвучавшее в его голосе. Он разглядывал своего будущего начальника, его большие руки, дряблые щеки, отметил про себя плохо завязанный узел галстука, коричневую шерстяную кофту, и когда Хармс встал, чтобы дать птичке воды и подсыпать корма, у него появилось такое чувство, что наконец-то он нашел то место, которое давно искал. Пока Хармс сыпал в кормушку из пакетика корм и сухие семечки и зернышки падали мимо на дно клетки, он успел сказать:

– Вам сейчас двадцать четыре, господин Неф, боже мой, двадцать четыре, самое время прокладывать по жизни первые пути и устремляться к цели, если вы понимаете, о чем я говорю. А вы причаливаете у нас, встаете в некотором роде на запасной путь, да вы же будете чувствовать себя так, словно очутились в тупике, ведь у нас не начинают делать карьеру здесь нет никакой перспективы для продвижения по службе. Придет время, и вы почувствуете, что вас уже списали.

Хармс опять сел, помолчал и вопросительно поглядел на Генри, и тот, приняв этот вызов, ответил:

– Мне это без надобности, господин Хармс, правда-правда, карьеру и повышение я оставляю для других, а с меня хватит и того, если я буду чувствовать себя комфортно на рабочем месте.

– Комфортно себя чувствовать, – сказал, улыбаясь, Хармс. – Я надеюсь, у нас вам представится такая возможность. – Он показал на спортивную сумку, на торчавшую из нее хоккейную клюшку и спросил: – Вы играете в хоккей? В настоящий хоккей с шайбой?

– Да, в команде «Blue Devils», – сказал Генри, – во второй лиге, сегодня вечером у нас тренировка.

– У нас тут есть несколько клюшек, – сказал Хармс, – их нашли в «Интерсити» – международном экспрессе из Берлина, вероятно, команда праздновала в поезде победу и забыла после этого весь свой спортивный инвентарь. Вы потом сможете оценить как эксперт эти клюшки. Между прочим, ваши коллеги-спортсмены тоже не подали заявления на предмет возврата им забытых вещей, и это снова и снова заставляет меня думать о том, сколько же людей смиряется с пропажей собственных вещей. Кто-то обивает v нас пороги, а кто-то даже не знает пути сюда, многие сразу не питают никаких надежд.

– Я бы, наверное, тоже так поступил, – подхватил Генри радостно, – я приучил себя не проливать долгих слез по поводу утраченных вещей, ведь большинству из них можно найти замену, разве не так?

Хармс удивленно посмотрел на него, даже несколько скептически, провел рукой по крышке стола, с трудом встал, повернулся к полкам, забитым найденными вещами, и сказал:

– Нет, господин Неф, не каждую вещь можно заменить, далеко не каждую, когда-нибудь вы это поймете.

Затем он предложил Генри пройти с ним к двум другим коллегам, которые уже были в курсе, что он должен сегодня начать работать у них в качестве преемника того сослуживца, который, не проработав и полгода, подал заявление об уходе. Поворачиваясь, чтобы пойти за ним, Генри поднял глаза и взглянул на единственное украшение на стене – фото с изображением канувшего в прошлое локомотива, пыхтевшего по мосту через Рейн и пускавшего пары в лучах вечернего заката. Он уважительно глядел какое-то время на мощного допотопного гиганта, тащившего за собой необозримое количество вагонов, а потом сказал:

– В те времена они, наверное, считались быстрыми…

– Вы интересуетесь старыми локомотивами? – спросил Хармс.

– Нет, я собираю закладки для книг, новые и старые, у меня уже есть несколько потрясающих экземпляров, надо будет вам как-нибудь показать их.

– Пошли, – сказал Хармс.

Начальник бюро находок обогнул с Генри гору чемоданов, подготовленных для аукциона (там были большие и элегантные чемоданы, потрепанные и несколько потерявшие форму, были и густо облепленные множеством наклеек из разных отелей), и повел его к рядам полок, доходивших до самого потолка. Они молча прошли мимо забитых до отказа вместительных ячеек, Генри все чаще замедлял шаг, а перед отделением со шляпами, шапками, шлемами мотоциклистов и какими-то экзотическими головными уборами он и вовсе остановился, потом показал на матросскую бескозырку с надписью на ленте «Эсминец «Гамбург» и пробормотал:

– Эта пропажа наверняка стоила ему больших неприятностей.

Хармс ничего не ответил, он шел дальше, мимо полок с ворохом зонтов, черных, белых и пестрых, как обертки леденцов. Когда Генри заметил, что они здесь запросто могут открыть магазин по продаже зонтов, Хармс ответил, что зонты на аукционе, как правило, выставляются сразу целыми дюжинами как лот из двенадцати предметов, так же, кстати, как трости, мячи и книги. Генри взял из стопки одну книгу и сразу обнаружил в ней закладку по кончику, выглядывавшему изнутри – месячный абонемент в городской бассейн, – он молча сунул его назад промеж страниц. Со все возрастающим удивлением пробежал он глазами по заголовкам других книг, и его поразило, что читают люди в поезде и что за книги они там забывают.

За загородкой, перед самым окном, откуда видна была погрузочная платформа, Генри увидел Паулу Блом – за письменным столом сидела приземистая женщина с черными, коротко стриженными волосами и голубыми глазами, казавшимися синими – такие они были темные; на валике пуловера красовалась брошка в виде серебряного или посеребренного листика гинкго. Хармс познакомил их, назвав Генри «нашей новой вспомогательной единицей», а Паулу представил как «диспетчерский центр бюро находок» куда стекается вся письменная информация.

. – Половина, господин Хармс, – уточнила Паула, – но и этого хватает выше головы, – и, пожав Генри пуку она выудила из стопки бумаг какой-то листок. – Вот, – сказала она, – писулька статс-секретаря уже поступила в Центральную диспетчерскую в Вуппертале да и коралловое ожерелье тоже уже нашлось, – и поскольку Хармс всего лишь кивнул, она положила листок на прежнее место и повернулась к Генри.

Он посмотрел на два скромных букетика на краю письменного стола и спросил:

– У вас сегодня день рождения?

– Позавчера, – ответила она и, когда Генри поздравил ее, высказала сожаление, что не может сию же минуту угостить его кофе.

Генри глядел на ее веснушчатое лицо, понимая, что однажды коснется его своей рукой. От ее лица исходила прохлада и внутренняя сдержанность – это притягивало его.

– Я рад, что мы будем работать вместе, – сказал он и дал Хармсу понять, что готов идти с ним дальше, но Паула прищурилась, и это означало, что она приготовилась сделать выпад. В следующий момент она произнесла:

– Лучший магазин фарфора в городе, к тому же самый большой, ведь есть еще и филиалы фирмы «Неф amp; Плюмбек», если позволительно спросить?

– Да, конечно, – ответил Генри, – меня можно обо всем спрашивать. Фирма была создана Эдмундом Нефом, это мой дедушка, а потом он привлек Йозефа Плюмбека.

– Я купила там чайный сервиз, – пояснила Паула, – синий китайский, сделала себе подарок, теперь каждый день пью чай из этих чашек.

Генри улыбнулся:

– А я больше всего люблю пить чай из моей пузатой кружки – собственной церковной утвари Божьей милости, как я ее называю.

Хармс потянул его за собой дальше, мимо полок, где в одном углу были свалены в кучу детские игрушки, а в другом лежали предметы домашнего обихода, среди них попадались посуда и корзины для пикников, и остановился возле отделения, занимавшего очень много места: там хранились забытые и потерянные предметы одежды. Хармс обратил внимание Генри на пальто, жакеты, шали и свитера; он проделал это молча, не спеша, словно стремился, чтобы Генри сам составил себе впечатление, какими разнообразными могут быть забытые на железной дороге вещи. С ухмылкой разглядывал Генри висевшие на плечиках части одежды, а заметив коричневую монашескую рясу, даже присвистнул от удивления и тут же с удовольствием примерил ее.

– В самый раз, – сказал он и добавил: – Если вы меня уволите, господин Хармс, я пойду в нищие монахи и стану побираться.

– Нашли в «Интерсити» из Кёльна, – сообщил Хармс, – вероятно, это был карнавальный костюм.

– Если вы отправите рясу на аукцион, я хочу поучаствовать и поторговаться, – оживился Генри.

Хармс решительно возразил:

– Это исключается, мы четверо лишены такого права.

Он бережно повесил рясу на место, поглядел сквозь полки вперед и добавил:

– Идемте, я хочу еще представить вас господину Бусману, он самый опытный наш работник, вы многому сможете у него научиться.

Бусман сидел на корточках в своем синем комбинезоне и распаковывал рюкзак, раскладывая вокруг себя его содержимое – нижнее белье, пачки сигарет, несессер, носки, в руках он держал пачку писем.

– Ну, Альберт, – спросил Хармс, – ты уже оповестил владельца?

– Адреса нигде нет, – пробормотал Бусман и добавил с оттенком отвращения: – Ты даже не представляешь себе, что люди пишут друг другу в письмах, мы с тобой такого даже в мыслях никогда не держали.

Словно желая успокоить, Хармс похлопал его по плечу и показал на Генри, снова представив его как «нашу новую вспомогательную единицу», на что Бусман отреагировал очень вяло – всего лишь взглянул на Генри и протянул ему руку, а когда тот сказал: – Мы уже познакомились, еще до того, – он собрался сделать какое-то замечание, но передумал и снова углубился в чтение писем.

– По истечении определенного срока, – пояснил Хармс, – у нас есть право открыть чемодан или рюкзак. Благодаря этому нам уже не раз удавалось установить имя владельца или выяснить, кому принадлежит забытая вещь. Если заявление не поступило, мы сами информируем владельца, и он может получить свою собственность назад, разумеется, заплатив положенную сумму денежного сбора.

– Но, по-видимому, он как-то должен доказать, что эта вещь действительно принадлежит ему, – поинтересовался Генри.

– Конечно, – сказал Хармс, – и должен сделать это весьма убедительно, мы требуем точного описания вещи, расспрашиваем о содержимом или степени износа, о том, как давно находилась вещь в употреблении, об особых приметах, иногда интересуемся даже типом поезда, был ли это просто «Интерсити», или «Интерсити-экспресс», если понадобится, то спрашиваем и номер перрона, и время отправления поезда, одним словом, у нас есть своя система, – и, прежде чем отправиться в свой более чем скромный кабинет, он добавил: – Я оставлю вас сейчас здесь с господином Бусманом. Обо всем, что вам непонятно, вы можете спросить у него.

Бусман задумчиво поглядел шефу вслед, подождал, пока тот не скрылся у себя за дверью, не опустился на стул, не склонился над раскрытым скоросшивателем, и только потом выпрямился, сунул руку в самую глубь сложенных стопкой дорожных пледов и вытащил оттуда бутылку. Затем открыл как ни в чем не бывало одну из корзин, извлек оттуда две стопки и сел рядом с обмякшим рюкзаком на пол. Он наполнил стопочки. Позволив Генри изучить этикетку, Бусман сказал: – «Remy Martin», одна старая женщина принесла мне эту бутылку в знак благодарности за альбом с ее семейными фотографиями; она уже не надеялась получить свое сокровище назад.

Он поднял стопку в честь прихода Генри, и лицо его приняло страдальческое выражение, но только на очень короткое время, а когда они выпили коньячку, он быстро провел большим пальцем по губам. Прежде чем спрятать бутылку под пледами, он поднял ее и подержал против света, кивнул, оставшись доволен количеством содержимого в бутылке. С едва наметившейся улыбкой, поразившей Генри, он вдруг подтянул к себе все еще туго набитый рюкзак.

– Посмотрим, удастся ли нам сработаться, – сказал он, – как долго и насколько дружно. Распаковывай!

* * *

Они не взяли Генри на производственное совещание. Хотя, если взглянуть на обстоятельства дела, речь шла, по сути, и о его существовании тоже-, по слухам, давно уже просочившимся к ним, железная дорога предпринимала попытку снова стать рентабельной, для чего предполагалось сократить пятьдесят тысяч служащих, если не больше, однако Хармс оставил его в бюро находок одного за всех – и за дежурного, и за сторожа. Генри не был огорчен, все это как-то мало его заботило. Оставшись наедине с потерянными пассажирами железной дороги вещами, с заактированными доказательствами, так сказать, людской забывчивости, он сварил себе для начала кофе и съел несколько штук сухого печенья из ржаной муки, которое нашел у Паулы на столе. Затем он походил вдоль полок, ломившихся от забытых вещей, покурил, то удивляясь, то развлекаясь, прицельно поизучал стопки книг, стремясь найти в них закладки, но ничего не обнаружил там, кроме того абонемента в бассейн. Задумчиво поглядел на сложенные в коробке вставные челюсти – так и казалось, что одни ощерились на другие, – и не смог пройти мимо детских игрушек без того, чтобы не прижать телами куклу и плюшевого мишку, отчего те так и остались лежать, полные отчаяния, в тесных объятиях друг друга.

Он подбросил теннисный мяч, обнаруженный им среди пестрых строительных кубиков, и дал ему несколько раз попрыгать по полу, потом положил на середину прохода между полками и вытащил свою хоккейную клюшку. Оценивающе оглядевшись по сторонам, он обнаружил подмигивающий ему сверкающими боками пузатый термос-кувшин, взял его с полки и поставил на пол, на расстоянии шести шагов от себя. Генри сделал несколько пробных ударов по мячу, сначала слегка подсекая его, потом коротко и резко размахнулся, отведя клюшку назад, и послал сильным ударом точно в цель. Кувшин перевернулся, крышка отскочила и закатилась под полку, а кувшин закувыркался по полу. В тот момент, когда он поднимал кувшин, чтобы вернуть его на прежнее место, он услышал шаги, после чего тут же задребезжал колокольчик.

Немного поколебавшись, Генри направился к месту приема и выдачи и с грохотом поднял окно. Перед ним стояла девушка, очень полная девушка с прекрасным, кротким лицом, смотревшая на него умоляющими глазами. Генри увидел, что девушка близка к тому, чтобы разрыдаться: ее покатые плечи вздрагивали, то поднимаясь, то опускаясь, а губы дрожали, ей было трудно говорить.

– Добрый день, – сказал Генри как можно приветливее и решился задать вопрос, впервые в жизни произнося эту фразу: – Чем могу служить?

Вот теперь девушка и в самом деле зарыдала и, всхлипывая, принялась объяснять, но таким голосом, словно извинялась перед ним, что потеряла кольцо, свое обручальное кольцо.

– Это случилось в поезде, в туалете, – сказала она, – я хотела вымыть руки и сняла кольцо, а потом услышала объявление, что поезд приближается к станции, я тут же бросилась назад в купе… А вы найдете мое кольцо?

– Успокойтесь, – произнес Генри, – успокойтесь, пожалуйста, но сначала вам надо заполнить формуляр, то есть подать заявление о пропаже, – и он вновь шагнул через проем назад в приемную, подвел девушку к черной конторке и подал ей формуляр. Девушка тупо поглядела на него, потом на Генри, потом снова на формуляр, в полной нерешительности, не зная, с чего начинать. Генри вплотную подошел к ней, показал пальцем на слово «Потерявший» и сказал: – Вот здесь нужно написать фамилию заявителя, – и невольно попытался водить ее рукой.

– Ютта Шеффель, – прошептала она.

Генри, не проявляя нетерпения, повторил:

– Напишите вот здесь – Ютта Шеффель.

Затем он принялся мягко спрашивать по порядку, как стояло в формуляре:

– Место жительства?

– Фленсбург.

– Улица?

– Ам-Ханг, 49.

– Место отправления поезда?

– Фленсбург.

– Конечная цель поездки?

– Дюссельдорф.

Девушка отвечала очень тихо, но довольно четко и быстро заполняла все графы. Только когда Генри спросил о времени отправления поезда и его фирменном названии: «Может, «Моцарт» или «Теодор Шторм»?», она запнулась и затрясла головой:

– Я этого не знаю.

Номер поезда она тоже вспомнить не смогла.

– Ну хорошо, – сказал Генри, – остановимся пока на этом, – Он кивнул ей ободряюще и только хотел еще услышать от нее, читая напечатанный в графе вопрос: – Так какой же предмет мы заявим здесь как потерянный? – Тут девушка принялась так громко плакать, что Генри машинально положил ей руку на плечо и какое-то время молча ощущал толчки и вздрагивания всего ее тела, потом принялся легонько похлопывать ее по плечу. Он даже не удивился, что девушка постепенно успокоилась, а когда она подняла голову, он протянул ей бумажный носовой платок и сказал: – Так, значит, кольцо, ваше обручальное кольцо, вы можете его описать?

Она ответила не сразу, казалось, она роется в своей памяти, но потом все-таки произнесла:

– Топаз, уральский топаз, камень такой с Урала.

Поскольку она явно не хотела или не могла писать сама, Генри взял шариковую ручку и принялся заполнять формуляр, вытягивая из нее ответы.

– А ценность, вы можете указать хотя бы приблизительную стоимость кольца?

– Это наследственное богатство, – ответила девушка, – кольцо принадлежало матери моего жениха.

– То, что оно досталось по наследству, для пользы дела ничего не говорит, – пояснил Генри, – мы должны указать стоимость кольца, ну например, тысячу марок, две тысячи?

Кончилось тем, что он написал то, что посчитал нужным. Потом успокоил ее, как мог, и дал ей подписать формуляр, заверив, что сделает все возможное, чтобы вернуть ей кольцо. Обнадеженная его словами, она повернулась, подошла к деревянной скамейке и села, давая понять, что будет ждать, сколько бы ни понадобилось, до тех пор, пока не получит своего кольца, значившего для нее больше всего на свете; как сестре милосердия, терпения ей было не занимать. Медленно подбирая слова, Генри попытался ее убедить, что это бессмысленно – сидеть здесь и ждать. И хотя их служба работает в общем успешно, результат не всегда достигается так быстро, во всяком случае, одного часа для этого недостаточно, ведь придется писать, звонить, расспрашивать тут и там.

– Я предлагаю вам пойти домой, – посоветовал он. – У нас есть ваш адрес, как только мы найдем вещь, мы сообщим вам.

Понадобилось еще довольно много времени, прежде чем она наконец поднялась, потом долго и робко, в полной нерешительности постояла и начала благодарить Генри, заставив его почувствовать, что поставлено для нее на карту, если кольцо будет потеряно навсегда.

Едва она вышла, Генри тут же опустил окошко, закурил сигарету и, придя в хорошее настроение, сделал несколько коротких и быстрых выпадов влево и вправо, как бы обходя блокирующего его противника. Он был доволен собой. Ему было ясно, что он выдержал испытание. Когда они придут с совещания, ему будет что им рассказать. Так он думал, расхаживая по проходу между полками и теперь уже не удивляясь всем этим забытым и потерянным вещам, а скорее не веря сам себе и приходя в веселое расположение духа от одной только мысли, что, оказывается, его призвание именно в том и состоит, чтобы разговаривать со всеми этими бедолагами, теряющими свои вещи каждый день, и помогать им. Он подошел к окну, поглядел на разваливающуюся на части погрузочную платформу, на заросший одуванчиками и сорняком роскошный в прошлом подъездной путь, – безнадежную запущенность всего не могло оживить даже яркое солнце. Как часто приходилось ему наводить справки, осведомляться вновь и вновь, прежде чем он наконец-то попал сюда!

Перед отделением с забытой одеждой он остановился и, немного подумав, опять вытащил монашескую рясу, приложил ее к себе, но этого ему было мало, он нырнул в тяжелое коричневое одеяние и обвязал себя вокруг пояса шнуром. С большим удовольствием поглядел бы он на себя в зеркало, но в бюро находок, где было все, зеркала-то как раз и не было. Он сложил руки, очень понравился себе в такой набожной позе и пошел, поддавшись неожиданно посетившей его мысли, в кабинет шефа, где стоял телефон. Генри решил позвонить своей сестре Барбаре, она работала у «Нефа amp; Плюмбека», заведовала там отделом по закупке товаров; он надумал представиться ей братом Алоизом и попросить отгадать ее, во что он сейчас одет, а потом предложить исповедаться у него сегодня же вечером. Он восхищался своей сестрой и любил ее, но частенько признавался себе, что жалеет эту рослую мускулистую девушку, которая уже дважды была помолвлена. Только он снял трубку, как задребезжал звонок.

Сбросив на ходу рясу, Генри перепрыгнул через чемоданы и предстал пред очи уверенного в себе заявителя, приложившего к кепи в знак приветствия два пальца. Без следов отчаяния на лице и нервозной торопливости рук стоял он перед ним в своей холщовой рубахе в крупную клетку и, казалось, даже испытывал некое доверие к Генри – он спокойно объяснил ему, что забыл в пассажирском поезде на Ганновер маленький деревянный ящичек, примерно сорок сантиметров на шестьдесят, из полированного тикового дерева.

– Содержимое? – спросил Генри. – Можете ли вы описать содержимое вашего ящичка?

– При мне было два чемодана, – сказал мужчина, – кроме того, рюкзак и букет цветов для моего менеджера, в том и причина, почему я забыл при выходе из поезда ящичек с моим рабочим реквизитом.

– Рабочим реквизитом? – переспросил Генри.

– Я цирковой артист, – объяснил человек, – в ящичке лежат три метательных ножа, изготовленных в Толедо, на клинках есть клеймо, свидетельствующее об их качестве.

– Вы занимаетесь метанием ножей?

– Я член Лиги независимых артистов. Вы можете посмотреть мое удостоверение.

– Такой ящичек был доставлен, – сказал Генри, – мой коллега незадолго до вас заактировал его поступление, и я отправил его на полку с посудой, подождите минуточку.

Генри достал из глубины полки, где были собраны чашки и тарелки, термосы и столовые приборы, ящичек, на крышке которого виднелась переводная картинка с голубком.

– Этот?

Артист был готов тут же схватить ящичек, но Генри воспротивился этому и воспользовался своим правом сначала открыть его и проверить содержимое.

Внутри аккуратненьким рядком лежали в бархатных зажимах, лезвиями вниз, три ножа, по их несоразмерно тяжелым ручкам уже можно было определить, что они имеют особое предназначение.

– Я полагаю, этого для вас достаточно, – произнес артист, – но если вы все еще сомневаетесь, тогда взгляните на знак качества из Толедо, он проставлен на каждом клинке.

Неизвестно откуда появившийся скепсис заставлял Генри колебаться, он вынул один из ножей из ящичка, провел большим пальцем по острию лезвия, поискал толедскую отметину и все никак не мог решиться отдать ящичек этому человеку.

– Ну что еще? – спросил артист с возрастающим нетерпением.

Генри посмотрел на его резко очерченное лицо, увидел сжатые губы, требовательное и одновременно недовольное выражение лица, он был уверен, что перед ним стоит законный владелец ящичка, однако ему казалось, что не хватает еще какого-то важного доказательства.

– Пожалуйста, – попросил Генри, – еще одно маленькое подтверждение правильности ваших слов, простое доказательство, которое не составит труда для профессионала: два-три броска в цель, и вы получите свой ящичек.

Нисколько не удивившись, даже с радостной готовностью артист согласился:

– Пожалуйста, нет ничего проще! – И тут же стал искать подходящее для этого место, проинспектировал взглядом дверь за полками, подошел к ней, пощупал кончиками пальцев мореное дерево и удовлетворенно кивнул: – Прошу вас!

– Что вы имеете в виду? – спросил Генри. Артист отреагировал очень по-деловому:

– Я привык работать с ассистентом.

Генри колебался всего какой-то миг, потом встал спиной к двери, прижавшись телом к деревянной поверхности, выпрямился, затем слегка сжался и снова выпрямился, не дожидаясь команды, он вытянул руки по швам.

– Готово? – спросил артист, придавая голосу особую значимость, как он к тому привык.

Генри не ответил, он только закрыл глаза и тут же услышал свист летящего ножа, который мгновенно метнула эта чужая рука. С треском расщепляя дерево, нож вонзился в дверь на приличном расстоянии от левого плеча Генри. Тот открыл глаза, увидел, как артист заворачивает рукав своей холщовой рубахи, и услышал его слова:

– Неплохо для первого раза, а теперь только спокойно, сейчас мы рискнем выполнить коронный номер.

Но коронный номер не прошел – прежде чем рука артиста метнула нож, чтобы тот вошел в дерево на волосок от головы Генри, раздался громкий голос:

– Что здесь происходит, вы что, с ума посходили?

Рассерженный, с высоко поднятыми руками появился Хармс, встал между ними, прикрывая Генри, и накинулся на артиста:

– Уберите для начала эту вашу штуковину! Артист положил нож в ящичек и сказал:

– Спокойно, юный господин хотел получить доказательства, и он их получил, только и всего!

Генри оторвался от двери и сумел подтвердить слова артиста:

– Так оно и было, я хотел действовать наверняка, поэтому и потребовал доказательств, что ящичек действительно принадлежит ему.

Это признание не смягчило гнева Хармса, он сделал Бусману знак подойти к нему и приказал довести дело до конца.

– Возьми все в свои руки, Альберт, – сказал он и потребовал, чтобы Генри пошел впереди него, следуя в его кабинет.

Он не предложил Генри сесть. Взглянув на фото с историческим локомотивом и покачав головой, он повернулся к юноше, долго смотрел на него озабоченно и с сожалением, давая уже одним своим молчанием понять, как он в нем разочаровался. Но так как Генри стойко выдержал это наказание молчанием и решительно дожидался, какие упреки будут высказаны в его адрес, Хармсу не оставалось ничего другого, как пожать плечами и произнести:

– Ну хорошо, господин Неф, если вы сами этого не понимаете, я вынужден вам сказать следующее: вы вели себя самым неподобающим образом. Вы хотите, как вы сами недавно выразились, чувствовать себя на работе комфортно, стремитесь во всем находить для себя удовольствие и, как я предполагаю, ни к чему не относитесь серьезно. Меня не касается эта ваша жизненная позиция, но здесь, на этом рабочем месте вам придется про это забыть.

– Да что я такого сделал? – воскликнул Генри.

– Устроили варьете. Вы превратили государственное учреждение в балаган или, по крайней мере, создали для этого все условия. Очевидно, вы не отдаете себе в этом отчета.

Хармс взял ножницы, лежавшие у него на столе, уперся кончиками в черную крышку стола и выжидательно посмотрел на Генри.

– Так вы понимаете это или нет?

– От вас, господин Хармс, – сказал Генри, – я усвоил, что каждый, кто хочет получить здесь утраченное имущество, должен сначала представить доказательства законности своих притязаний на него. Я ничего другого не сделал, как только потребовал доказательств!

– Но каким образом! – воскликнул Хармс. – Вы зашли слишком далеко. – И добавил с горечью: – Представьте себе только, если бы нож попал в вас, в грудь или в ухо, как вы думаете, что бы здесь началось, а если бы в шею! Я ведь за все несу ответственность, мне вменили бы эти действия в вину, я свое начальство там, наверху, хорошо знаю.

Вошел Бусман, посмотрел на одного и другого и тотчас же понял, что пришел не вовремя, а потому, решив доложить кратко, только и сказал:

– Я обработал этого типа, он оплатил квитанцию и поставил свою подпись. Между прочим, он просил передать привет и надеется, что сможет у нас выступить, например, когда мы будем всем коллективом что-нибудь праздновать.

– Ах, Альберт, – сказал Хармс, – иногда так хочется не верить больше в нормальный ход вещей.

* * *

Женская фигура в черном блестящем плаще отделилась от потока спешащих прохожих, вынырнула из толпы и замерла перед освещенной витриной магазина фарфора фирмы «Неф amp; Плюмбек». Генри увидел это и перешел на другую сторону улицы. Прижимаясь к стенам домов и двигаясь навстречу потоку людей, он подошел поближе и остановился непосредственно за спиной неподвижно застывшей женщины, ничем не обнаруживая себя и наблюдая, что она рассматривает. В витрине была выставлена эксклюзивная коллекция старинного фарфора – красивая экспозиция предметов, размещенных на поднимающихся ступеньками изящных подставках и столиках между ними, ярко освещенная невидимыми источниками света, при этом так, что тонкие стенки мерцающей синевой посуды светились насквозь, – знаменитый китайский фарфор. Специальная табличка извещала, что эти предметы пролежали двести шестьдесят лет на дне моря у берегов Китая в трюме португальского парусника – фрахтового судна «Мария-де-Санта-Круз», затонувшего во время мощного тайфуна; другая табличка содержала много умных сведений, в том числе о том, что искусство фарфора достигло наивысшего расцвета при императоре Канси. Генри так сильно нагнулся вперед, что его щека коснулась высоко поднятого воротника ее мокрого плаща. Он прошептал:

– То, на что вы смотрите, не продается и, кроме того, недоступно по цене.

Против его ожидания Паула не особенно удивилась, возможно, глядя на тонкие и нежные чашки и чайнички, она думала также и о нем. Не поворачиваясь к нему, она спросила – это, очевидно, занимало ее сейчас больше всего, – обладает ли чай, когда пьешь его из этой посуды, иным вкусом, не таким, как из чашек современного серийного производства; она так думает, что какой-то особый вкус у чая, поданного в этой чудесной посуде, все-таки должен быть, ведь как-никак возраст, Китай, далекое экзотическое море…

– Не забудьте про тайфун, – улыбнулся Генри.

Развеселившись, Паула взглянула на него мельком, доверчивое выражение его глаз не ввело ее в заблуждение, она уже была наслышана, что это довольно рискованное занятие – верить ему на слово, хотя бы потому, что он все подвергал сомнению и ко всему относился с легкостью и шуткой. Он не тал спрашивать, куда она направляется, а просто присоединился к ней, как будто так и надо. Когда они стояли у светофора, он предложил ей посмотреть вверх по фасаду огромного здания магазина и сказал:

– Вон там, на пятом этаже, работает моя сестра Барбара, она отвечает за покупку нового товара.

– А вы, – спросила Паула, – почему вы не работаете там же, ведь общение с фарфором доставляет радость, а кроме того, вы могли бы работать на свою семью?

– А мне никто не предлагал там никакой должности, – ответил Генри, – возможно, они вовремя заметили, что я не подхожу для этого и вижу смысл своей жизни не в фарфоре, будь он китайский, японский или голландский. Во всяком случае, они все очень обрадовались, когда я объявил, что хочу работать, как и мой дядя, на железной дороге.

Неожиданно он схватил ее за руку и потащил к черной грифельной доске, стоявшей перед лестницей вниз и исписанной мелом. «Свежие североморские мидии», – прочитал он выразительно, считая, что тем самым уже как бы пригласил ее, и ждал теперь лишь ее согласия, но Паула отступила на шаг и отмахнулась от него:

– Нет, не сегодня, я очень спешу, мне еще надо кое-что сделать.

– Ну тогда давайте не будем терять времени, – сказал Генри. – Ну пожалуйста, – и, не отпуская ее руки, увлек девушку по мокрым ступенькам вниз. В незатейливом помещении с кафельными стенами было прохладно, перед горой ракушек сидел один-единственный посетитель, избегавший чужих взглядов. Они выбрали столик рядом со входом на кухню, Генри потянул носом воздух и изрек: – Горчица и лук, или, по-вашему, пахнет чем-то другим?

– И то и другое – неотъемлемый атрибут, – сказала Паула и закурила сигарету.

Генри уже несколько раз заходил сюда, но хозяин не узнал его; молча, с высоко поднятыми бровями, он принял заказ, а когда исчез на кухне, Генри спросил:

– Вы видели, какая у него мускулистая шея? Как у грузинского борца!

Перед подачей блюда хозяин повязал серый фартук и широким театральным жестом поставил перед ними глубокие тарелки и дымящиеся судки с мидиями, помахал над ними рукой, чтобы разнесся ароматный запах, поиграл размашистыми бровями и пожелал им хорошего аппетита. Мозельское вино, к великому удивлению Паулы, он сначала попробовал сам.

Оба они ловко орудовали створками, отделяя мясо моллюска от ракушки. Генри самозабвенно наслаждался, работал в полной задумчивости челюстями, словно пытаясь понять, откуда берется у моллюсков этот таинственный вкус. Паула понимающе улыбнулась, она знала, что его завораживает. Через какое-то время она спросила:

– Море? Я угадала? Йод, морская соль и водоросли, наверняка вы хотите ощутить их запах и вкус?

– Одно время, – сказал Генри, – каждый раз, когда я ел что-то из даров моря, я невольно думал о гребне морской волны, опрокинувшей меня однажды во время морской прогулки целым классом, было это на Северо-фризском острове, ох уж и наглотался я тогда морской воды! С тех пор я хорошо знаю, каково море на вкус.

– И что же? Вам хочется снова почувствовать этот вкус?

– Вкус – конечно, – согласился Генри, – но только не волну.

– Наверное, всегда так, – задумчиво произнесла Паула, – думаешь об одном и тут же вспоминаешь другое.

Не возражая против ее слов, Генри выпил за ее здоровье и сказал:

– Если бы я знал, сколько радости может приносить работа в бюро находок, я бы еще раньше попросил, чтобы меня перевели к вам.

Несколько секунд Паула смотрела на него довольно скептически.

– Радости? – переспросила она. – Вы это серьезно?

– Вы даже не представляете, что такое – работать проводником, – стал объяснять Генри, – или помощником кондуктора, ведь каждый думает, если он купил билет, значит, может качать права, высказывать неудовольствие, а уж когда футбольные фанаты разъезжаются по домам, в воздухе всегда пахнет жареным, я достаточно поездил проводником, наслушался всякого.

– А что вас так радует у нас? – спросила Паула.

– Да разное, – ответил он.

– Разное – это слишком неопределенно, – протянула Паула.

– Ну хорошо, – согласился Генри, – во-первых, мне доставляет радость то, что я делаю что-то полезное, во-вторых, мне нравятся тамошняя атмосфера, манера общения людей друг с другом, вообще, можно сказать и так мне нравятся мои коллеги, – и, поскольку Паула хранила молчание, он продолжил: – Не каждый день встретишь такого, как Альберт Бусман, чтобы кто-то так терпеливо возился с новичком и передавал ему все, что знает сам, да и иметь такого шефа, как господин Хармс, тоже большое везение. А кроме того, – он умолк на мгновение и посмотрел на нее открыто, – кроме того, я радуюсь, что вы работаете в бюро. Хотите – верьте, хотите – нет, но, когда я утром прихожу и вижу вас сидящей за своим столом, у меня сразу появляется хорошее настроение.

Паула засмеялась:

– Это называется дешево и сердито.

– Тем не менее это так, – заверил ее Генри, – а когда вы тихонько насвистываете, всегда одну и ту же песенку, я готов ее слушать бесконечно, мне не знакома эта мелодия, но она мне нравится.

Он промурлыкал несколько тактов, и Паула сказала:

– Песня называется «Когда дуют ветры», я знаю ее от своей матери, она родом с морского побережья.

Хозяин подошел к их столу, вежливо спросил, все ли их устраивает, и порекомендовал им на десерт желе из красных ягод, только что приготовленное, но они оба отказались от сладкого, вместо этого Генри заказал две порции французского коньяка «Remy Martin». Хозяин с сожалением покачал головой:

– Не держу, не пользуется здесь спросом, может, я могу предложить вам что-нибудь другое? «Аквавит», например?

Генри пожал плечами и, не делая из этого трагедии, с легкостью согласился.-

– Ладно, пусть будет юбилейный «Аквавит», две порции.

Они молчали, пока перед ними не выросли стопочки, а когда выпили, Паула, правда, только слегка пригубила крепкий алкоголь и отодвинула его подальше, Генри сказал, что ему, конечно, «Remy Martin» тоже был бы куда милее, ведь коньяк согревает душу, вдохновляет, вот и господин Бусман уже угощал его из своей бутылочки по случаю вступления в должность.

– Ах, Альберт, – Паула озабоченно покачала головой, – ему приходится нелегко, я восхищаюсь им.

– Что значит – ему приходится нелегко? – спросил Генри.

Вздохнув, Паула ответила:

– Он наверняка пригласит вас потом как-нибудь к себе домой поужинать с ними, Альберт очень хорошо готовит. Он живет вместе с отцом, тому уже, наверное, за девяносто, очень милый старик, но большой выдумщик, начнет сразу рассказывать вам про «Восточный экспресс» или про Транссибирскую железнодорожную магистраль, где он якобы работал вторым машинистом. От вас требуется только слушать его, он очень радуется, когда ему представляется возможность выдать свои незамысловатые байки. Альберт дважды приглашал меня в гости, я просто не могу забыть, как внимателен он к своему отцу, как заботлив. Ну, вы это все сами увидите.

Генри допил «Аквавит», попытался представить себе жизнь обоих мужчин, мелкие банальности будней, которые приносит с собой быт, потом спросил:

– Альберт сам ведет все хозяйство?

– Приходится, – сказала Паула, – ведь старика даже нельзя послать за покупками: случается такое, что тот теряет ориентир и не может найти дорогу домой. Перед самой Пасхой нам пришлось сообща отправиться на его поиски, и господин Хармс тоже принимал участие.

– И вы его нашли?

– В миссии сестер милосердия при вокзале, – рассказывала Паула, – он там обрел слушателей, вешал им лапшу на уши своими выдуманными историями про авантюры в «Восточном экспрессе».

Она взглянула на часы, быстро побросала в сумку зажигалку и сигареты и сказала:

– Мне надо идти, извините, но меньше чем через час начнется фильм.

– А мне тоже можно пойти? – спросил Генри.

Паула ответила довольно безапелляционно:

– К сожалению, нет, этот фильм я хочу смотреть одна, причем дома.

– А если я очень попрошу? – настаивал Генри.

– И в этом случае все равно нет! – решительно сказала Паула.

– Это какой-то особый фильм?

– Да, для меня особый, в нем участвует мой муж.

– Он актер?

– Нет, он озвучивал фильм, это синхронный перевод, я не знаю, говорит ли вам что-нибудь имя Гленн Форд, это очень хороший актер, у нас он обычно разговаривает голосом моего мужа.

Генри кивнул хозяину и нарисовал в воздухе цифры, хозяин понял его и склонился над счетом. Пока они дожидались, Паула попросила понять ее: ей необходимо посмотреть этот фильм одной, даже безмолвное присутствие другого человека будет отвлекать ее и мешать мыслям, от нее ведь ждут, чтобы при встрече она дала свою оценку, прийти же к какому-то определенному мнению ей сподручнее всего будет в одиночестве.

– Жаль, – сказал Генри и не нашел, что добавить еще – так он был огорчен.

Хотя час пик уже прошел, поток машин на улице не иссяк, капли мелкого дождя искрились и сверкали в лучах фар. Они молча прошли по улице вниз до автобусной остановки, и когда Генри предложил проводить ее до дома, она только показала на многоэтажный дом:

– Я снимаю квартиру в этом доме на пятом этаже, и когда смотрю из окна вниз, то вижу, как жарят рыбу на кухне этого рыбного заведения.

Увидев зеленый свет светофора, она быстро поблагодарила его и, сказав: «До завтра!», перешла улицу, помахав ему с другой стороны еще раз на прощание. Она прошла мимо киоска, потом вдруг остановилась и что-то купила там; Генри был уверен, что сигареты, они у нее заканчивались. Он стоял и смотрел на дом, в котором она исчезла, ему хотелось дождаться, чтобы в темных окнах пятого этажа вспыхнул свет, но тут подошел его автобус и он сел в него. Ему нужно было сделать одну пересадку (задремав, он чуть не проехал свою остановку), на краю нового квартала многоэтажек он вышел, в окнах огромных коробок светились неровным синим светом включенные телевизоры. Как всегда, по пустынной зацементированной площадке гулял ветер. Те, кто здесь сталкивался нос к носу, обычно не здоровались друг с другом. Генри пересек детскую площадку и уже почти дошел до своего подъезда в большом доме (он жил на нижнем этаже), как – совершенно непонятно откуда – к нему медленно приблизились сначала два, потом еще пять мотоциклов, резко развернулись и начали кружить вокруг него. Они вынудили его остановиться, он попробовал вырваться из этого кольца, тогда один из парней направил мотоцикл прямо на него, ослепил фарами и почти задел передним колесом. Генри почувствовал на лице жаркое дыхание мотора. Незнакомые лица, незнакомые голоса… Чувствуя себя все больше зажатым машинами и гадая, что у этих парней на уме, Генри крикнул:

– Кончайте базар, что за шуточки? – но реакции не последовало, и тогда он крикнул еще раз: – Прекратите сию же минуту, эй, вы, придурки!

Когда самый маленький из них, волоча ноги по земле, решил остановиться, чтобы преградить ему мотоциклом путь, Генри прыгнул на него, столкнул с сиденья и, перескочив через повалившуюся набок машину, кинулся в свой подъезд. Только оказавшись в безопасности, за надежно закрытой входной дверью, он оглянулся: рокеры окружили пострадавшего, но тот встал на ноги без посторонней помощи.

Дешево же он отделался от них! Генри улыбался, открывая дверь своей квартиры; не зажигая света, он подошел к окну: огни фар выстроились в ряд, выхватывая по очереди на детской площадке из темноты качели, горку, стенку для лазанья, они умчались в сторону искусственных прудов. Генри задернул шторы и зажег свет. Его двухкомнатная квартирка с низким потолком, обставленная только самой необходимой мебелью (тахта, служившая ему кроватью, занимала больше всего места), отвечала его потребностям; когда он обмывал ее с друзьями, она оказалась такой просторной, что полкоманды хоккеистов без труда разместились в ней. Изголовье тахты было вписано в книжную полку, там стояли антологии короткого рассказа – финские и ирландские, польские и американские авторы. Над нешироким письменным столом была прибита на уровне глаз покрытая белым лаком планка, на ней висела в ушках добрая дюжина закладок (основная часть его коллекции лежала в двух картонных коробках), кожаные и костяные, из папье-маше и пластика, одни в виде русалок, другие – сов, третьи – извивающихся змей, среди них затесалась и одна толстая тетка, неистово прижимавшая книгу к своему животу. Генри щелкнул пальцами по закладкам, снял ботинки и бросился на тахту. Он впервые пожалел, что у него нет телевизора, так ему захотелось сейчас посмотреть тот фильм, который смотрела Паула и где ее муж отдал исполнителю главной роли свой голос. Когда зазвонил телефон, он был уверен, что это Паула. Он вскочил, схватил трубку и с наигранной печалью в голосе сказал:

– Одинокий мужчина по имени Генри Неф слушает вас…

– Послушай, – сказала Барбара холодно, – не паясничай и отнесись с вниманием к тому, что я тебе скажу. Мне нет никакого дела до того, где ты проводишь свободное время и с кем, но свое слово нужно держать, а ты сегодня вечером должен был быть в ресторане гребного клуба. Мама прождала тебя целых два часа, это просто непорядочно с твоей стороны.

Генри невольно посмотрел на маленькую фотографию в рамочке, где Барбара, стоя в каноэ на одном колене, угрожающе подняла весло, направив его с улыбкой в сторону снимавшего.

– Мне очень жаль, – начал он оправдываться, – правда, Барбара, черт побери, как я сожалею об этом, но мои планы пошли наперекосяк, кое-что помешало мне, это служебные дела.

– Мама звонила мне, – продолжала Барбара, – а я тебе, то есть пыталась до тебя дозвониться, но никто не отвечал ни у тебя дома, ни в твоей конторе.

– Это наш делопроизводитель, – гнул свою линию Генри, – у меня был с ней длинный деловой разговор, мне ведь необходимо, чтобы меня ввели в курс дела, а я у нее могу многому научиться.

Барбара помолчала немного, потом сказала:

– Не знаю, чему ты можешь у нее научиться, у этого делопроизводителя, но я хочу дать тебе один совет: не берись пока на новом месте ни за что серьезное, каждое рабочее место имеет свои подводные камни.

– А мама дома? – спросил Генри.

– Нет, – ответила Барбара, – она на концерте народного творчества Испании, она собиралась уговорить и тебя пойти с ней на этот концерт.

Барбара опять помолчала, у него не было сомнений, что она сердится, она молчала так долго, что он наконец спросил:

– Ты еще тут? Не волнуйся, я все улажу, мама поймет меня, я ведь по служебным соображениям…

Она прервала его, сказав:

– Оставь маму со своими служебными соображениями в покое, придумай что-нибудь получше.

– Послушай, Барбара, – начал опять Генри, – не поверишь, но я хочу остаться там, где я сейчас работаю. Мне нравится в бюро находок, без дураков, эта работа словно создана для меня, правда, и коллектива лучше этого мне тоже нигде не найти.

– Сколько лет твоему делопроизводителю? – резко спросила Барбара.

– Фрау Блом, – сказал Генри, – немного старше меня, я вообще там самый молодой.

– А что у тебя с зарплатой? – спросила Барбара. – Они наверняка занизили тебе ставку.

– Есть немного, но ты же знаешь, деньги не главное для меня.

– Вот именно, – парировала она, – для этого у тебя есть я, ты хоть отдаешь себе отчет в том, сколько ты мне должен?

– Ты получишь назад все свои деньги, до последнего пфеннига, правда, Барбара, – заверил ее Генри и услышал, как она вздыхает, он знал, что она тактично воздержалась от дальнейших вопросов, и только ждал, чтобы она закончила разговор, но во время очередной паузы, когда вновь послышался шум и треск моторов, ему даже показалось, что он видит ее, как она стоит и, прижимая плечом трубку к щеке, закуривает сигарету. Она вдруг спросила:

– А что ты, собственно, делаешь в этом бюро находок?

– О-о, – обрадовался Генри, – что я делаю? Пожалуйста: прежде всего, я удивляюсь, с утра до вечера только и удивляюсь, сколько всего наши милые граждане теряют и оставляют в поезде, со всеми этими вещами можно открыть огромный магазин торговли мелким товаром, иногда приходится даже изумляться, как вообще можно потерять такую вещь.

– Хорошо, – сказала Барбара, – но наряду с этим, надеюсь, ты делаешь еще что-то путное, или безмерное удивление – это и есть твое единственное занятие? Тогда, конечно, это самая подходящая работа, на которой наш милый Генри может даже состариться.

– Оставь иронию, – пытался задобрить ее Генри, – работа своего тоже требует. От меня, например, чтобы каждый заявитель доказал сначала, что та вещь, которую он заявил как утерянную, действительно является его собственностью, кроме того, я составляю акты и выполняю роль посредника, ты меня понимаешь, Барбара? – Не дожидаясь ответа, он вдруг сказал: – Они опять тут, молчи, пожалуйста.

– Что случилось? – спросила Барбара.

– Они снова собрались.

– Кто?

– Рокеры, они здесь, под моим окном, слышишь?

– Что им от тебя надо? Ну, выкладывай, что случилось?

– Они меня окружили.

– Окружили?

– Ну да, дурачились, им это доставляет удовольствие, они окружают кого-нибудь и наезжают на него, радуясь, что люди их боятся, значит, они – сила.

– Они тебе что-нибудь сделали?

– Нет, но я столкнул одного из них с мотоцикла, он перегородил мне дорогу, понимаешь?

– Вызвать полицию?

– Только не это, – попросил Генри, – вот тогда уж они разозлятся по-настоящему, банда вроде опять уходит.

– Теперь и я их слышу, – сказала Барбара и спросила: – Ты их знаешь?

– Не весь клуб, только некоторых, они живут здесь в поселке, у них есть главарь и своя пивнушка, где они постоянно встречаются, их мотоциклы – это для них все, они живут ради них и с ними они – сила.

– Но если они окружают людей, – рассуждала Барбара, – заставляют их бояться ради собственного удовольствия, надо же что-то предпринять, что-то сделать с этими типами.

– Кто хочет, пусть делает, у меня никакого желания нет, – сказал Генри, – я в это дело не полезу! Только никакого насилия. Поверь мне, Барбара, вмешиваться бесполезно, в этом случае или любом другом ты только потеряешь время и силы и все равно ничего не добьешься. Я говорю себе: пусть все идет своим чередом, ведь когда-нибудь это само по себе приведет к большой беде, нужно только следить, где во всей этой истории твое место.

Он услышал ее учащенное дыхание. Она спросила:

– Они еще здесь?

– Кто?

– Рокеры, они все еще там?

– Они удаляются, едут цепочкой друг за другом, очень медленно, как на показательных выступлениях.

– Если они попытаются устроить тебе засаду, если будут угрожать тебе, Генри, ты можешь переночевать у меня, знай это.

– Да, я знаю, Барбара, спасибо тебе, но вряд ли они задумали что-то против меня, я просто случайно подвернулся им под руку.

– Будем надеяться, – сказала Барбара, – и не забудь позвонить маме и извиниться, она не очень хорошо себя чувствует.

* * *

Паула никак не могла сконцентрироваться на работе. Она все время отрывала взгляд от актов и неотрывно смотрела на маленький кабинетик Хармса, где с утра сидел худенький человечек – не с самоуверенным видом, вполне бы отвечавшим его назначению, а скромно, скорее в позе просителя – и принимал от Хармса бумаги, которые тут же быстро просматривал, задавал вопросы и получал на них, судя по его виду, удовлетворительные ответы. Время от времени он отпивал по глоточку кофе, предложенного ему Хармсом, один раз даже отломил кусочек ржаного кекса и просунул его сквозь прутья в белую клетку снегиря.

Еще до того, как он появился, Паула узнала, что к ним нагрянет с ревизией эксперт, который должен оценить по поручению отдела кадров эффективность работы их участка, она также знала, что они в бюро находок не единственные, чья деятельность подвергается сейчас контрольной проверке. Чтобы сделать работу железной дороги рентабельной, на самом верху решался вопрос об увольнении пятидесяти тысяч сотрудников или даже того больше; Ханнес Хармс доверительно сообщил ей об этом, пожав недоуменно плечами. Она уже несколько раз была близка к тому, чтобы встать, пойти под любым предлогом к шефу и хоть краем уха услышать, о чем идет речь, а может, даже уловить тайный знак, поданный Хармсом, что помогло бы ей понять, как обстоят дела, но присутствие чиновника удерживало ее от этого. Пока она пыталась себе представить, как проходит беседа и о чем они говорят, в проходе между рядами полок возник Генри: на голове котелок, на плече зонт, а на лице ухмылка, тут же сменившаяся холодной надменностью. Небрежной походкой приблизился он к ее столу, приподнял шляпу и, когда Паула, занятая своими мыслями, ответила ему вымученной улыбкой, напыщенно произнес:

– Вы позволите? Лорд Блейк Паддингтон. Если не ошибаюсь, имею честь разговаривать с миссис Блом? И это доставляет мне особую радость!

Паула невольно неодобрительно покачала головой, показывая на застекленную дверь, сказав при этом:

– У нас визитер, и он определенно не склонен к подобным шуткам.

Генри некоторое время понаблюдал за незнакомым человеком в конторке Хармса, а потом сказал все тем же наигранным голосом:

– Если мне будет позволено высказать предположение, то в лице этого господина мы имеем дело с компетентным по вопросам имущества чиновником; я догадываюсь, он хочет оценить стоимость лотов для следующего аукциона.

– Это аудитор, – пояснила Паула, – его прислал сюда отдел кадров.

– Скажите пожалуйста! – выразил удивление Генри. – Другими словами, персонифицированная судьба.

– Во всяком случае, его визит будет иметь последствия, – вздрогнула Паула, – для одного из нас.

– Прежде чем это произойдет, надо успеть кое-что сделать, – засуетился Генри и, положив шляпу и зонт Пауле на стол, предложил ей поехать в ближайшие выходные в Любекскую бухту.

И хотя он сразу понял, что она отклонит его предложение, он все же обрисовал ей перспективу длительной прогулки по пляжу с морским ветром в лицо, посещение, например, морского музея или огромного аквариума с плавающими сельдевыми акулами; привлекательным казалось ему также зайти в гости к знакомому художнику, жена которого держит свое кафе, славящееся на всю Северную Германию лучшим фруктовым тортом домашнего приготовления. Она смотрела на него испытующим взглядом с нескрываемой Долей симпатии, и только когда он упомянул, что для этой совместной поездки он собирается одолжить у сестры БМВ, она сказала:

– Не пойдет. Вы очень милый юноша, Генри, но это действительно невозможно.

Она опять переключила свое внимание на конторку шефа, где Хармс стоял сейчас с уполномоченным у стеклянной перегородки, и оба молча долгим выжидательным взглядом смотрели на них, словно ждали, что им будет наглядно продемонстрировано качество работы. Генри наклонился к ней, предложил сигарету, она взяла и положила ее рядом со своей пишущей машинкой, отмахнувшись от предложенного огонька, потом, не сейчас.

– Жаль, – огорчился он, – но, может, попозже?

– Может быть, – ответила Паула машинально.

Ему очень хотелось провести рукой по ее волосам, но он резко изменил наметившееся уже было движение руки, взял шляпу и зонт и исчез за полками.

Под дорожными пледами что-то задвигалось, выперло вверх, Генри знал наверняка, что это рука Бусмана, достававшего кое-что из своего тайника. Стоило Генри ступить на его рабочую территорию, как ему тотчас же была протянута бутылка. Глоточек? Для поднятия настроения? Генри покачал головой. Подняв настроение себе и спрятав бутылку, Бусман потащил Генри к откидному столику, на котором находился дипломат черного цвета с документами, он был открыт, на одном написанном от руки документе лежали очки Бусмана.

– Посмотри сюда, мой дорогой, здесь ты можешь кое-чему поучиться. Ничего, если я буду говорить тебе «ты»?

– Что за вопрос, конечно, – отреагировал Генри, поняв, что Бусман уже несколько раз «поднимал себе настроение».

Опытный «следопыт» был как раз занят тем, что исследовал содержимое дипломата, найденного в экспрессе «Фридрих Шиллер», имя владельца он уже установил, но адреса пока не нашел. Даже его. прошедшего сквозь огонь и воду, привел в изумление текст этих документов, он все еще никак не мог поверить в то, что прочитал.

– Насколько я смог установить, – сказал Бусман, – этого типа зовут Конрад Шварц-Эстерланд, и всеми этими бумагами он хочет доказать, что может выступать в роли шефа. Вот, смотри, приложено объявление, опубликованное во «Франкфуртер альгемайне».

Приступ кашля не дал ему говорить, он подошел к открытому окну, поднял лицо и застыл на какое-то время, отказавшись от предложения Генри принести ему стакан воды. Откашлявшись, он вернулся к столу, взял рукописный текст и продолжил:

– Послушай, дружище, из этих бумаг ты можешь набраться опыта, что такое живительный воздух саморекламы, может, тебе это когда-нибудь пригодится. Значит, зовут этого претендента на начальственную должность Шварц-Эстерланд, он дважды был женат, имеет двоих детей, у него второе высшее, юридическое, образование. Тут, Генри, нам до него далеко. Резюме направлено в Объединение северогерманских фирм по производству молочной продукции. А теперь держись: этот самый Шварц-Эстерланд, характеризующий себя как «ведущую единицу» и претендующий на такой же ранг в объединении, уже занимает начальственную должность, и где бы ты думал? В газетно-издательском концерне, издающем журналы самого разного профиля. Заслуги, которые он себе приписывает, он перечисляет весьма бойко; само собой, он рационализировал журнальное производство, но самым большим своим достижением считает создание экспериментальной кухни, где они опробовали свеженькие рецепты и рассылали их потом по всем редакциям, особенно в иллюстрированный журнальчик под названием «Гурман». Представляешь? Кто однажды попал наверх, Для того важно отныне уже всегда оставаться на этом Уровне; стоит только чуть спуститься, назад хода нет.

– Это не для меня, – сказал Генри, – с меня вполне хватает пребывания там, где я есть, упражнения по подтягиванию вверх всегда вызывали у меня только смех.

Бусман кивнул и все-таки протянул ему документ, призывая прочесть его от начала до конца и обратиться потом в этот самый газетно-издательский концерн для запроса официальной справки об этом типе.

– Напиши-ка туда, – распорядился он, – и попроси у них адрес Шварца-Эстерланда, он ведь все еще числится у них.

Генри не пришлось ничего писать самостоятельно, у Паулы уже лежал наготове стандартный формуляр запроса, который она как раз собиралась заполнить. Она вставила его в машинку, пока она печатала, Генри смотрел ей через плечо, а когда она встала в тупик при формулировке «ведущая единица» и повернула к нему вопрошающее лицо, он ответил:

– Это действительно так называется, «ведущая единица», это примерно то же, что вы для меня со вчерашнего дня: куда поведете, туда и пойду.

– Шутник, – сказала Паула и уже больше ни о чем не спрашивала.

Неожиданно за их спиной вырос Хармс. Он подождал, пока Паула вытащит из машинки заполненный запрос, и лишь тогда послал Генри в привокзальный буфет за сосисками и пивом. Пяти порций горячих «венских» и пяти банок пива должно было хватить для импровизированного завтрака, к которому он пригласил их визитера. Они сдвинули два стола, притащили стулья, Бусман согласился сесть на складной.

Они уже расселись, когда Генри возвратился с плетеной корзиной в руках, которую предусмотрительно прихватил с полки. Это был один из потерянных предметов, болтались даже цветные ленточки с пикника. Уполномоченному он был представлен как «наш новый вспомогательный кадр»:

– Господин Неф, наше пополнение, господин Фенски…

Все остальные уже удостоились этой чести. На имя Неф Фенски не среагировал, правда, посмотрел на Генри с выражением утомленной благожелательности, но вопросов не задал. Пока Генри раздавал сосиски на бумажных тарелочках и доставал из корзинки банки с пивом, Хармс посчитал нужным сказать несколько слов: он рад, что ему представилась возможность поприветствовать господина Фенски в этих стенах, и он сделает все возможное, чтобы помочь господину Фенски составить правильное представление о здешних условиях работы, если, конечно, в этом есть необходимость, под конец он пожелал ему успехов на его аудиторском поприще. После этих слов Хармс широким жестом пригласил приступить всех к еде.

Они сидели, не произнося ни слова, макали свои сосиски в горчицу, отщипывали по кусочку от булочки и бросали время от времени на уполномоченного вопросительные взгляды, ожидая от него первой похвалы, но так как он только беззвучно и сомнамбулически жевал («Как сонная черепаха», – подумал Генри), Хармс посчитал нужным похвалить сосиски из привокзального буфета: мы в них еще ни разу не разочаровались. Пиво они пили прямо из банок, за исключением Паулы: та предпочла минеральную воду. Но эта скованность за столом, это тягостное молчание… Они уже начали было перемигиваться, но тут же подняли головы и даже перестали жевать, потому что Генри, точным броском отправивший свою перемазанную горчицей тарелочку в мусорное ведро, неожиданно повернулся к господину Фенски и спросил:

– А правда ли, что вы собираетесь тут разглядывать нас, словно в лупу? До меня, по крайней мере, дошел такой слух.

Фенски засмеялся, но каким-то деланным смехом, он не был готов дать исчерпывающий ответ на этот прямой вопрос, поэтому лишь сказал:

– Кто много думает, до того слухи и доходят, нет-нет, я только хочу немного оглядеться здесь, присмотреться и кое-чему научиться.

– Но вы же будете писать отчет, – не унимался Генри, – это так полагается, писать отчет и давать рекомендации, так ведь? А может, даже и оценку нашей работе.

Фенски ничего не ответил на этот выпад, он отхлебнул немного пива и задумчиво поглядел на Генри, не то чтобы недружелюбно, но как-то задумчиво и устало, а потом сказал:

– Вчера, господин Неф, только вчера я разговаривал с вашим дядей, и у меня сложилось впечатление, что он ждет вашего визита к нему.

– Он так сказал? – спросил Генри.

– Нет, – ответил Фенски, – он просто хотел бы всего лишь услышать, как вам нравится здесь, на этой работе.

– Спасибо, – успокоился Генри, – я с удовольствием скажу ему об этом, – и, поймав взгляд Паулы, полный ожидания и надежды, как ему показалось, добавил: – То, что он услышит от меня, очень его обрадует, чувствовать себя лучше, чем в бюро находок, просто невозможно, здесь весело, а кроме того, эта работа дает хороший импульс для фантазии.

– Для какой фантазии? – переспросил Фенски с ухмылкой.

Генри после короткого раздумья пояснил:

– Вон, посмотрите туда, на детскую коляску перед полками, она почти новенькая. Когда такую вещь доставляют сюда, то не просто автоматически составляешь акт, а невольно задаешься мыслью: как могли ее потерять? Начинает работать воображение, рисуя одну картину за другой. То ли ее забыли в великой спешке, то ли произошла ссора? Ведь детская коляска не книга и не зонт.

Взглянув на коляску, Фенски спросил:

– Как давно вы здесь работаете?

– Не очень давно, – сказал Генри, – до моего первого юбилея еще целая неделя.

– Господин Неф уже прошел испытательный срок, – ответил за него Хармс и, словно желая повернуть разговор в другое русло, возможно, ему не понравился тон, которым разговаривал с аудитором Генри, поспешил упомянуть, что в течение одного года они обработали примерно тысячу двести заявлений, а другие данные, за последние пять лет, без труда можно посмотреть у него в бюро.

– В этом году к нам поступило без малого тысяча триста заявлений о забытых предметах, – сообщила Паула.

Фенски повернулся к ней и уважительно повторил названную цифру:

– Тысяча триста, кто бы мог подумать!

Выкинув вперед ногу, через проем в приемной к ним шагнул Маттес – железнодорожный полицейский, на правах старого друга он каждый раз появлялся у них по-свойски таким вот образом; коротко поздоровавшись, он положил на стол какой-то сверток, упакованный в коричневую оберточную бумагу.

– Для вас, чтобы было чем заняться.

От пива он отказался. То, что он был с Хармсом на короткой ноге, вытекало из его замечания, что этот сверток он сразу бы выбросил в мусорный контейнер во дворе, отправил бы ко всем старым тряпкам и шмоткам, но не смог решиться на такое самоуправство.

– Доставили из поезда местного назначения, шедшего из Вильгельмсхафена, – сказал он, – лежало в сетке для багажа, я обследовал, что к чему, и скатал заново, как сумел.

Хармс разорвал оберточную бумагу, вытащил оттуда свернутую в трубку материю, развернул ее, широко раздвинув руки, и стал дожидаться первой реакции.

– Флаг, – хмыкнул Генри, – старый, по-видимому, кайзеровских времен.

– Кайзеровский имперский военный флаг, – констатировал Фенски и протянул руку, чтобы пощупать материю и постараться определить ее возраст.

Он предположил, что флаг принадлежит одному из ферейнов, из тех, что блюдут старые традиции, и добавил еще, что этот предмет здесь долго не залежится, тот, кто потерял его, быстро спохватится.

– Все, что родом из кайзеровских времен, – заявила Паула, – не попадает в наш красный список, – объяснила она полицейскому, а тот удовлетворенно кивнул и распрощался со словами:

– Ну тогда желаю вам успеха.

Пока Бусман скатывал флаг, собираясь заактировать потерянный предмет и отправить его на полку, Генри все смотрел и качал головой, а когда поднял взгляд, Фенски спросил его:

– Вы заметили что-то особенное?

– Нет, – сказал Генри, – я только удивляюсь.

Фенски опять поинтересовался:

– Могу я спросить, чему?

– Я этого никогда не смогу понять, – ответил Генри, – на стене висит такой флаг, а под ним сидят за столом и пьют пиво немцы, сидят, поют песни тех времен и спрашивают друг друга, а ты помнишь, как это было и как тогда ко мне обращались, а потом глядят друг на друга стеклянными глазами и хлопают друг друга по плечу. – Он, Генри, видел как-то раз такое в Киле, в одном кабаке в порту, в задней каморке, зарезервированной для целой компании. Генри еще добавил. – И это все были очень взрослые мужчины, поседевшие на службе и в семейной жизни.

Поначалу казалось, что большинство присутствующих одного мнения с Генри, но тут Фенски встал и сделал Хармсу знак, что хочет вернуться в бюро, и прежде чем они покинули сидевших за столом, Фенски повернулся к Генри и с плохо скрываемым неудовольствием сказал:

– Вы очень уверены в своем превосходстве над другими, господин Неф, считаете себя умным и просвещенным. Но ясно только одно: кто слишком молод, тот не может понять, что такое традиции. Для начала надо иметь прошлое за плечами, обрести солидный жизненный опыт, чтобы суметь постичь такую истину, как передача традиций другим поколениям.

Генри улыбнулся, а потом возразил:

– Значит, тогда в Киле всё, что я видел и слышал в том кабаке, были печальные попытки реанимации традиций, мысленно все возвращались к великим временам или к тому времени, которое они считали великим, и всё только ради того, чтобы доказать себе, что когда-то играли в жизни важную роль; прошлое ведь как нельзя лучше годится для того, чтобы как-то утвердиться или хотя бы оправдаться.

Фенски не стал развивать тему, он вопросительно посмотрел на Хармса, и тот, ни слова не говоря, первым направился к себе в кабинет.

– Я слишком много курю, – осудила себя Паула, когда они остались одни, и тут же закурила сигарету; некоторый оттенок задиристости читался на ее лице, затем появилась озабоченность, которую Генри не сразу заметил.

Она кивнула в сторону бюро, где склонились над бумагами Хармс и Фенски, просматривая их, на короткое время они отрывались от документов, обсуждали их и снова склонялись над столом.

– Проверяют, – произнесла она.

– Проводят экспертизу, – вынес свое суждение Генри, – сегодня на экспертов и контролеров большой спрос, без них нигде не обходится, – и после небольшой паузы добавил: – Кто знает, к какому выводу придет этот тип; я не удивлюсь, если при случае он подвергнет экспертизе свое собственное заключение.

– Может, он установит в результате проверки, что один из нас здесь лишний, – высказала предположение Паула.

– Это уж точно, – согласился Генри, – и я уже предчувствую, кто из нас окажется за бортом. – И, словно желая укрепить ее в своем внезапно возникшем беспокойстве, он еще добавил: – Не Альберт покажется ему здесь не столь необходимым, не господин Хармс и уж во всяком случае не вы, добрый дух этого заведения. Этой персоной буду я, Генри Неф, и тогда мне придется лишь приподнять шляпу и раскланяться, вот увидите.

Паула обескураженно смотрела на него и вдруг сказала с неожиданной для себя симпатией в голосе:

– Ах, Генри, да у вас талант, определенно талант причинять себе вред!

* * *

Ближе к полудню в помещении привокзальной благотворительной миссии никого уже не было. Ночевавшие здесь бедолаги покинули ее стены, отправившись на поиски хоть какого-то источника существования. Горы тяжелой посуды, оставшейся после завтрака, были практически убраны, и в широко распахнутые окна устремился прохладный воздух. Генри походил вдоль длинного заляпанного стола, покричал немного в расчете на появление хоть одного живого лица, открыл потом дверь и оказался в огромной кухне. Женщина в белом халате поверх серой форменной одежды приветливо посмотрела на него, не выпуская из рук столовый нож и надрезанную булочку, очевидно, его лицо показалось ей знакомым.

– Вы не?… – спросила она, не договорив до конца. Генри тут же подтвердил:

– Да, я оттуда, из бюро находок.

– Ну я это и хотела сказать, – обрадовалась женщина.

Генри водрузил на стол некий странный портфель, тяжелый, квадратной формы, очевидно из свиной кожи, и нежно провел по нему рукой, прежде чем щелкнуть замком. Он вытащил из портфеля папку-скоросшиватель, положил ее рядом с подносом, на котором лежали готовые булочки, раскрыл ее и показал на фотографию, прикрепленную к документу.

– Не можете ли вы помочь мне найти этого человека? – обратился к ней Генри. – Мы знаем только, что с ним произошел несчастный случай – он, вероятно, хотел спрыгнуть с идущего поезда – и что именно вы оказали ему первую помощь; нам сообщил это железнодорожный полицейский, который принес его портфель.

– Ну конечно, – сказала женщина, – конечно, я помню этого человека, здесь нас никто еще так не благодарил, как он, не каждый день встретишь теперь такую вежливость.

– Он сильно пострадал? – спросил Генри.

– У него небольшая контузия, – пояснила женщина, – сильный ушиб и ссадины. Когда он спрыгнул с поезда, то ударился с размаху о багажную тележку и на какое-то время даже потерял сознание. Ах, какой вежливый человек!

– А не знаете ли, куда он пошел? – спросил Генри. – У нас он не объявлялся и про свой портфель не спрашивал.

– В «Адлер», – охотно ответила женщина, – он хотел попасть в гостиницу «Адлер», маленькая такая гостиница на привокзальной площади, там для него зарезервирован номер, если я его правильно поняла. Он хотел там немного отдохнуть, видимо, его беспокоят боли.

Генри убрал в портфель папку-скоросшиватель, поблагодарил женщину и попросил у нее жестом разрешения взять одну булочку. Она подбадривающе кивнула ему. Жуя на ходу, он быстрым шагом пересек вестибюль и направился к выходу в город. Еще стоя на ступеньках, Генри оглядел темные фасады домов на той стороне покрытой булыжником площади, тут же увидел вывески двух больших отелей, но не нашел гостиницы с претенциозным названием «Адлер».[1]

Он сбежал по ступенькам, грязные, взъерошенные голуби выпорхнули из-под его ног, он бросил им кусочек булки, кинул также монетку в открытый деревянный ящичек молоденькой девушки, игравшей на гармошке «Подмосковные вечера». Полицейский, которого он спросил про гостиницу «Адлер», направил его в тихий боковой переулок, где он и нашел ее по соседству с пивнушками, турагентством и дешевыми магазинчиками.

Генри заглянул сначала внутрь через стеклянную дверь: пол выложен желто-коричневыми мраморными плитками, рядом с очень скромной стойкой администратора висит огромное, обрамленное ракушками зеркало. За искусственной зеленью просматривались круглый стеклянный столик и три стула, поставленные скорее ради модного интерьера; перила узкой витой лестницы, которая вела, по-видимому, в номера, представляли собой толстый корабельный канат. Он открыл дверь и вошел. Никто не ответил на его призыв, только когда Генри хлопнул ладонью по звонку на стойке, послышались четкие, цокающие шажки юной леди, больше похожей на пажа. Метнув быстрый взгляд на портфель, она поспешила изобразить на лице сожаление и, прежде чем Генри успел сообщить ей о цели своего визита, вежливо сказала:

– У нас, к сожалению, нет ни одного свободного номера.

– А мне и не нужно, – возразил Генри, – я ищу господина Лагутина, Федора Лагутина, я из бюро находок.

– Господин Лагутин остановился у нас, он гость Высшей Технической школы.

– Могу я с ним поговорить?

– Он в своем номере, мне кажется, он не очень хорошо себя чувствует, с ним произошел на вокзале несчастный случай.

– Скажите ему, что пришел человек из бюро находок и хочет вернуть ему его собственность.

Пока девушка звонила в номер, Генри прошел к искусственным деревьям, поставил портфель на стеклянный столик и с интересом уставился на витую лестницу. Он невольно думал при этом об исписанных страницах в портфеле, которые он, согласно своему долгу, внимательно прочел, о написанном от руки резюме, о биографии этого человека, о переведенном на немецкий язык и ксерокопированном свидетельстве об окончании университета в Саратове, подтверждавшем, что Федор Лагутин сдал все выпускные экзамены на «хорошо», а математику даже на «отлично» и защитил диплом по специальности биолог. Генри вызвал в памяти его облик (к документам была приложена фотография): узкое лицо с темными глазами, отмеченное выражением внутреннего спокойствия и некоторой меланхолии; судя по фото, на вид ему можно было дать тридцать – тридцать пять лет, но из биографии Генри узнал, что этому ученому ровно столько же лет, сколько ему самому – двадцать четыре.

– Господин Лагутин сейчас спустится, – крикнула от стойки девушка.

Генри очень удивился, увидев, как по витой лестнице спускается худенький мужчина маленького роста: осторожно ставя ногу на ступеньку, придерживаясь рукой за канат, он передвигался очень медленно; еще до того, как сойти с последней ступеньки, он помахал Генри свободной рукой, очень приветливо, с немой просьбой отнестись с терпением к его медленному способу передвижения. На Лагутине были длинный, доходящий чуть ли не до колен свитер из грубой шерсти, новенькие, стоящие колом джинсы и кожаные ботинки в дырочках с ремешком. Еще с лестницы он увидел свой портфель, сойдя же, погрозил ему пальцем и с улыбкой сказал:

– Ах, вот ты где, бродяга, – но не забрал его сразу, а сначала представился, назвав имя, фамилию и место рождения: Самара.

При первых же произнесенных словах Генри обратил внимание на его своеобразный немецкий, который показался ему смешным, но в то же время и чем-то порадовал – такой он был старомодный, из далеких времен и сегодня абсолютно неупотребимый.

Генри сообщил:

– Меня зовут Генри Неф, я из привокзального бюро находок, железнодорожная полиция доставила ваш портфель, как нам стало известно, вы потеряли его во время несчастного случая.

Господин Лагутин сдержанно улыбнулся и сказал:

– Несчастный случай? Ну да, конечно, поезда сбрасывают пассажиров, если те спрыгивают на ходу.

Он тут же схватил свой портфель, поставил его на колени, ласково провел рукой по потемневшей от времени и непогоды коже и поведал:

– Этому портфелю немало досталось, он многое повидал, меня ничто бы не смогло утешить, если бы он пропал навсегда. Мне предстоит тщательно обдумать, господин Неф, каким образом я смогу отблагодарить вас, но прежде всего я хочу выразить свою благодарность за ваш приход.

– Это входит в мои обязанности, – сказал Генри, – мы помогаем потерпевшим и возвращаем нашим клиентам утраченную ими собственность, – и прибавил несколько игриво: – По правилам вы должны теперь доказать мне, что портфель действительно принадлежит вам, но я думаю, это излишне, я узнал вас по фото.

Он с искренним прямодушием, как бы устанавливая личность потерпевшего, посмотрел на него в упор, а тот даже отвел со лба черную прядь волос, явно облегчая этим задачу Генри.

– Нет, у меня решительно нет никаких сомнений в том, что вы и есть тот ученый Лагутин, я ведь еще и с вашими документами ознакомился и знаю, что наша Высшая Техническая школа пригласила вас сюда. Я был обязан это сделать согласно своему служебному долгу.

– Почетное приглашение я получил на Пасху, – разъяснил Лагутин, – для меня и всей моей семьи это было как чудо, как пасхальный подарок, и я был счастлив, когда узнал, что в технических университетах Германии ведутся исследования по тем же темам и мне великодушно предоставлена возможность принять участие в разработке одной из программ.

Он сделал девушке за стойкой знак рукой, но не стал дожидаться, когда она подойдет к столику, а сам пошел ей навстречу и спросил, не может ли он попросить ее об услуге – принести им два чая с лимоном и немного рома и меда. Девушка помедлила, бросила беглый взгляд на свои часики, Генри был уверен, что она вежливо откажет ему в этой просьбе, но та вдруг выразила готовность исполнить желание Лагутина.

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказала она. Вернувшись к столику, Лагутин извинился, что не предложил сразу Генри никакого освежающего напитка: у него в голове все еще нет полной ясности, трещит и гудит, как при грозе, а в мозгах маленькая свистопляска, как после первого падения с лошади.

– Надеюсь, вы скоро избавитесь от последствий этой травмы.

Генри сунул руку в нагрудный карман, вытащил оттуда сложенную бумажку и положил ее на стол:

– Сожалею, но вы должны это подписать, обычная квитанция о получении вещи, это необходимо, поскольку ваш портфель уже заактирован.

Генри протянул Лагутину шариковую ручку и показал ему, в каком месте тот должен поставить свою подпись. Увидев незнакомые буквы, он только еще спросил:

– Это по-русски?

– Да, так я обычно расписываюсь, – сказал Лагутин, – вы можете сравнить мою подпись с той, что на документах, конечно, как всегда, по-русски. Я, правда, башкир по национальности, но мой родной язык – русский, в Самаре живет много башкир.

– Но учились вы в Саратове?

– В Саратове, на Волге, оба города находятся недалеко друг от друга, у них много общего из того, что несет с собой история – набеги, крестьянские восстания, разорения, пожары, войны.

Губы Лагутина расплылись в беспомощной улыбке, он уставился на обрамленное ракушками зеркало, удивленный и словно не верящий сам себе, что сидит здесь. Чтобы сказать Генри что-то приятное, он спросил через некоторое время, не предъявляет ли работа в бюро находок особых требований к человеку: как он себе представляет, не каждый способен выслушивать просьбы, обвинения или даже требования со стороны клиентов, да и разбираться в особых свойствах потерянной вещи тоже не такая простая и легкая задача, можно предположить, сколько проклятий сыплется на их голову и высказывается угроз в их адрес.

– А-а, – сказал Генри, – поначалу не перестаешь удивляться, а потом привыкаешь и действуешь по заведенной схеме.

Лагутин положил руку на портфель и возразил:

– Не скажите, вот он пришел ко мне не своими ногами и не по заведенной схеме, за то, что я снова держу его у себя на коленях, я обязан благодарить только вас.

– Ну так уж получилось, – отнекивался Генри, не придавая обстоятельствам особого значения, – я увидел ваши документы, значит, мне и нужно было вести это дело. Я узнал, что первую помощь вам оказали в миссии при вокзале, так что найти вас было не трудно, – и, пожав плечами, добавил: – Нельзя все делать только по заведенному порядку, в вашем случае для меня было важно передать вам портфель лично. Я думаю, что в бюро находок в Самаре мои коллеги поступили бы точно так же.

– В Самаре, – произнес задумчиво Лагутин, – в прекрасном городе Самаре никто ничего не теряет и потому вряд ли там есть бюро находок.

К столику подошла девушка с подносом в руках, она составила на стол тарелки и чашки, а порционный горшочек с медом сразу подвинула Лагутину, сказав при этом с наигранным сожалением, что это, конечно, не мед диких пчел, а самый обыкновенный немецкий цветочный мед, собранный на полях рапса, меда диких пчел здесь не найти. Лагутин взял ее за руку и подмигнул ей:

– Дорогая Таня, если судьба будет ко мне столь же благосклонна, как и вы, и я в один прекрасный день снова приеду сюда, я привезу для вас из дому две банки меда диких пчел, он так же сладок, как звуки свирели в ночной степи, вот пусть господин Неф будет свидетелем, я это торжественно обещаю.

И, повернувшись к Генри, он объяснил:

– У моего деда шестьсот ульев, они стоят в глухом лесу. У нас очень распространено пчеловодство, если не сказать больше: оно у нас образцово-показательное, не случайно киргизы называют нас, башкир, пчеловодами.

– Господин Лагутин еще играет на флейте, – сообщила девушка Генри.

– Это наш самый любимый музыкальный инструмент, он называется курай, – улыбнулся Лагутин и, вздохнув, весело добавил: – Разводить пчел и играть на тростниковой флейте – это мы умеем, но на этом все и кончается.

– А как же математика? – спросил Генри.

– Ах, господин Неф, – сказал Лагутин, – математики – это такой народ, им все равно, где они об этом думают, бывает так, что в какие-то особые минуты они оказываются в плену парадоксов или на них нисходят озарения, и тогда они задаются тем же вопросом, что и Эпименид:[2] а где же истина?

Он сделал несколько глотков чая, закрыл глаза, весь отдаваясь вкусу и аромату напитка, и Генри вдруг показалось, что он узнает наконец в этом неподвижном красивом лице азиатские черты.

На стойке зазвонил телефон, девушка извинилась и оставила их одних. Господин Лагутин открыл портфель, вынул оттуда пачку табака и упаковку папиросной бумаги и, призвав взглядом Генри следить за его действиями, ловко скрутил одной рукой «козью ножку», – самокрутка получилась упругой и ровной, он протянул ее Генри:

– Табак, может, и плохой, но приносит меньше вреда, чем здешний.

Затем он скрутил вторую сигаретку для себя и прикурил от огонька, предложенного Генри.

– Что, сеном пахнет? – спросил он. – Табак имеет, конечно, немного привкус трав, их сеют на плодородных почвах башкирских степей.

– Ничего, курить можно, – сказал Генри и спросил, останется ли господин Лагутин жить пока здесь, в гостинице «Адлер», это, конечно, маленькая гостиница, но зато тихая и расположена в самом центре.

– «Адлер», – ответил Лагутин, – моя большая удача. У этой гостиницы заключен договор с Высшей Технической школой, здесь давно живут два профессора, и я уже удостоился чести познакомиться с профессором де Гроссе, автором «Опыта дефиниции чисел». Мне сообщили, что я тоже могу здесь остановиться.

– А номер как? – спросил Генри. – Вы чувствуете себя там комфортно?

– Номер принял меня радушно, и для вас найдется стул, если вы окажете мне любезность и зайдете навестить меня. Вы придете?

– С удовольствием, – пообещал Генри, – но в таком случае вам придется навестить и меня, а если у вас появится желание, мы могли бы предпринять что-нибудь вместе, например в воскресенье, не сидеть же вам здесь одному.

– O-o, – прервал его Лагутин, – я люблю быть один, особенно в темноте, в голове возникает столько новых вопросов!

Генри встал, взял со стойки листочек бумаги и написал свой адрес, подумав, добавил еще номер телефона.

– Так вы всегда сумеете найти меня.

Лагутин поблагодарил его и вытащил, к великому удивлению Генри, из-за пазухи плоский кошелек, висевший на тонком кожаном шнурке. Без всякой ухмылки, очень серьезно он сказал:

– Меня учили, что в Германии за все услуги положено платить, могу я спросить, сколько с меня…

– Нет-нет, – Генри решительно отмахнулся, – и у нас бывают исключения, а в вашем случае мне только доставило радость, что я смог вернуть вам портфель.

Лагутин хотел что-то сказать, но промолчал, прочувственно взглянул на Генри, подошел и обнял его. Девушка у стойки глядела на них и улыбалась, улыбалась до тех пор, пока длилось объятие.

Уже стоя на улице перед входом в гостиницу – они только что распрощались, – Генри вдруг шагнул назад. Можно задать ему личный вопрос? Лагутин кивнул. Можно ли спросить его, где господин Лагутин выучился немецкому? Казалось, тот скорее обрадовался вопросу, чем удивился. Он ответил:

– В Саратове, в университете, у нас даже есть там свой немецкий клуб, и когда у кого-то из ваших писателей, которых мы ценим и любим, случается день рождения, мы вспоминаем об этом и в их честь делаем доклады и устраиваем вечер с кофе и домашней выпечкой.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Орел (нем.) (Здесь и далее прим. перев.)

2

Эпименид – легендарный жрец и прорицатель Древней Греции, родился на о. Крит ок. 500 до н. э. Будучи ребенком, пас овец, задремал в пещере и проспал 40 лет. На этот сюжет Гёте поставил театральное представление «Пробуждение Эпименида» (1815).