Том Роббинс
Новый придорожный аттракцион

Все персонажи этой книги являются вымышленными, и любое сходство с реальными людьми – покойными или ныне здравствующими – чистая случайность.

Эта книга посвящается Кендрикам – капитану Джону (ныне покойному) и Билли (все еще здравствующему), а также Шэзему, крошке Терри и забавнице-«медвежонку», где бы она сейчас ни была.

* * *

Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь.

Иоанн 21:25

* * *

Кстати, Регги Фокс, киномеханик далай-ламы – он крутит фильмы на стареньком 16-миллиметровом кинопроекторе, – заявил, что далай-ламе и людям из его окружения жутко понравились бы кинофильмы о Тарзане или ленты с участием братьев Маркс. Вряд ли буддистам захочется смотреть киноленты, где убивают людей или животных; зато им ужасно нравятся комедии и приключенческие ленты.

Лоуэлл Томас-младший, «Прочь от этого мира» (приложение, «Что взять с собой, отправляясь в Тибет»)

Часть I

Исподнее чародея было обнаружено в картонном чемоданчике, плававшем в пруду с затхлой, стоячей водой где-то на окраине Майами. Сколь бы важным ни оказалось данное открытие – ведь не исключено, что оно могло изменить судьбу всех и каждого из нас, – но это не тот случай, чтобы начинать с него наше повествование.

В чемоданчике наряду с волшебными вещицами, которые никак нельзя обнародовать, находились также страницы – и клочки таковых, – вырванные из путевого дневника, который Джон Пол Зиллер вел во время своих странствий по Африке. Или все-таки это была Индия? Дневник начинался так: «В полночь арабский мальчонка приносит мне вазу с белыми финиками. У него золотистая кожа, и я пытаюсь примерить ее на себя. Она не помогает от москитов. И от звезд. Грызун экстаза поет у края моей постели». А дальше идет следующее: «Утром повсюду видны следы волшебства. Какие-то археологи из Британского музея обнаруживают проклятие. Туземцы неутомимы. Носорог утащил девушку из соседней деревушки. Мерзопакостные пигмеи грызут подножие тайны». Такое вот было начало дневника. Но не начало этого повествования.

Ни ФБР, ни ЦРУ ни в жизнь не опознать содержимое чемоданчика как вещи, принадлежащие Джону Полу Зиллеру. Однако нежелание спецслужб определять эти вещички – либо бюрократическая формальность, либо тактическая уловка. Господи, да кто же еще, кроме Зиллера, стал бы носить жокейские бриджи, пошитые из кожи древесных лягушек?

В любом случае давайте-ка не будем попусту слоняться по арене жареных фактов. Несмотря на агентов кризиса, которые диктуют набросок этого повествования, несмотря на стремительный дух времени, постоянно напоминающий о себе, несмотря на всемирную моральную конструкцию, опасно балансирующую над нами, несмотря на то что автор этого документа не является ни журналистом, ни ученым, и хотя он отчетливо понимает потенциальную историческую важность собственных слов, он не горит желанием позволить объективности столкнуть его со столпа его собственной точки зрения. А в фокусе его зрения находится – невзирая на обилие иных событий – девушка, девушка по имени Аманда.

– Мне нравятся всего три вещи, – воскликнула Аманда, пробудившись из своего первого долгого транса, – бабочки, кактусы и Бесконечный Кайф!

Позднее она расширила список, добавив грибы и мотоциклы.

Прогуливаясь одним довольно теплым июньским утром по своим кактусовым садам, Аманда наткнулась на старого индейца племени навахо. Он рисовал на песке какие-то картины.

– Каково назначение художника? – потребовала Аманда ответа у талантливого, хотя и незваного гостя.

– Назначение художника, – ответил старый индеец-навахо, – дарить людям то, чего им не может дать жизнь.

Однажды в свирепую грозу Аманда забеременела.

– Так это была молния или все же любовник? – слышала она иногда вопрос, погружавший ее в глубокие раздумья.

Когда у нее родился сын с молниями в глазах, люди перестали считать ее придурковатой.

Нарядясь в желтую бархатную тунику, собранную в поясе зелеными скарабеями, с гирляндой голубых японских ирисов на шее и привязанным к спине младенцем, пускавшим пузыри, Аманда обычно разъезжала на мотоцикле по лужайкам в поисках редких разновидностей бабочек. В один бесконечный весенний день она случайно наткнулась на небольшой цыганский табор, который остановился на отдых под ивой.

– Вы не откроете мне что-нибудь из тайн природы моего истинного бытия? – спросила Аманда, решив, что цыгане знают толк в таких искусствах.

– А чем ты отплатишь нам за это? – поинтересовались цыгане.

Аманда опустила свои длинные ресницы и нежно улыбнулась:

– Устами я подарю вам радость.

На том и порешили. После того, как она добросовестно ублажила своими устами четырех мужчин и двух девушек, цыгане сказали Аманде:

– Ты по своей природе очень любопытна.

И отправили ее восвояси.

На день рождения отец Аманды (мужчина грузный, если не тучный) подарил ей циркового медведя. Медведь понимал только по-русски, тогда как Аманда говорила только по-английски и по-цыгански (хотя ей и были ведомы несколько диалектов североамериканских индейцев, но на людях она ими не пользовалась). Так что цирковое представление состояться никак не могло. Что же делать?

Аманда подружилась с медведем. Она пекла для него вкуснейшие пирожки. Она чесала ему за ухом, кормила апельсинами и сандвичами, поила «Доктором Пеппером». Постепенно мишка стал показывать трюки по своей воле. Он танцевал, когда Аманда играла ему на крошечной гармошечке-концертино. Он катался на ее серебристом мотоцикле. Он удерживал на носу сразу три крокетных шара и курил тоненькие сигары.

Однажды в город, неподалеку от того местечка, где жила Аманда, приехал человек из Московского цирка. По просьбе ее отца он пришел посмотреть на медведя. Гость гаркнул косолапому команды на русском, но тот даже ухом не повел и в конце концов перевернулся на своем коврике и заснул.

– Этот драный медведь не поддается дрессировке, – пожаловался гость из советского цирка. – Честно говоря, потому-то мы его и продали.

В то лето самым грандиозным проектом Аманды стало создание Оранжереи Бабочек. Поскольку у многих мотыльков очень короткий срок жизни, обитатели этого новоиспеченного учреждения постоянно менялись.

У подножия водопада Аманда построила шалаш из ивовых прутьев и черного войлока. Внутри она набросала горы мягких цветастых подушек и, раздевшись до трусиков и бисерных бус племени Черноногих, впала в транс.

– Я определю, как можно продлить жизнь бабочек, – объявила она перед этим.

Однако пробудившись через час, Аманда улыбнулась загадочной улыбкой.

– Жизнь бабочки длится ровно столько, сколько необходимо, – сообщила она.

Стоял нежный, напоенный солнечным светом октябрьский день, когда кажется, будто мир состоит из причудливой смеси шалфея, полированной меди и персикового бренди. Отец Аманды, отдуваясь, направился пешком по опавшей листве, репейнику и беличьим следам прямиком к горе Бау-Вау. Здесь в устье пещеры, в которой обитали полчища летучих мышей, он и увидел свою дочь, которая о чем-то негромко и ласково беседовала с Придурком.

Отец испытал противоречивые чувства: и облегчение, и удивление.

– Ты жутко простыла, Аманда, – проворчал он. – Я-то думал, что ты уехала в город к доктору, однако мне сказали, что слышали в лесу рев твоего мотоцикла.

– Я пришла сюда повидаться с Ба-Ба, – ответила отцу Аманда. – Он открыл мне тайные значения моей лихорадки и глубинный смысл моего чихания.

– Когда болеешь, разумнее всего обратиться к врачу, – настаивал отец.

Аманда одарила отца любящей улыбкой и, замолчав, продолжила вышивать на своем плаще дракона.

Покраснев, Придурок встал на ноги и, почтительно сняв с головы видавший виды серый берет, уставился себе под ноги.

– Логика дает человеку то, что ему нужно, – заикаясь, пробормотал он. – Волшебство дарит ему то, чего ему недостает.

Проснувшись однажды утром после безумной грозы, Аманда обнаружила у себя на ладони странную надпись, одно-единственное «слово», начертанное буквами какого-то неизвестного алфавита.

Все время, пока она выполняла упражнения йоги, пока завтракала в садовом павильоне-пагоде вареной лососиной и клубникой со сливками, пока занималась астрологическими вычислениями на берегу ручья, она продолжала размышлять над таинственной надписью. Она анализировала ее, весело кувыркаясь вместе со своим младенцем на траве, напряженно думала о ней за обедом из лягушачьих лапок и кокосового молока, и даже днем, когда кружила по водам озера в своей оранжево-фиолетовой лодке и в ее голове звучал хор восьми пейотовых «кнопочек»,[1] она зондировала эту тайну – хотя, по правде говоря, надпись стала казаться ей скорее забавной, нежели таинственной.

На следующий день – надпись по-прежнему оставалась у нее на руке – она провела изыскания в Библиотеке Антропологических Устремлений. Тщетно. Она отправила фотокопии загадочной надписи молодым еврейским ученым, которые были влюблены в нее. Она двенадцать раз пыталась расшифровать ее во время транса. Письма с мольбой о помощи написала она в Министерство Эзотерических Знаний, в Отдел Древних Ощущений.

Она так никогда и не узнала, что означает эта надпись, хотя много лет спустя как-то вечером в армянском ресторане один очень старый музыкант только раз глянул на ее ладонь, протянул Аманде тяжелый железный ключ и убежал через пожарный вход.

– А во что ты веришь? – строго спросил у Аманды приходский священник.

Аманда оторвала взгляд от хитиновой скорлупки какого-то жука, на которую она акварелью наносила миниатюрное изображение.

– Я верю в рождение, совокупление и смерть, – ответила она. – Совокупление состоит из рождения и смерти, а смерть – это всего лишь форма рождения. В любом случае я родилась девятнадцать лет назад. Когда-нибудь я умру. Сегодня я скорее всего буду совокупляться.

Так и случилось.

Рождение, совокупление и смерть. Прекрасно. Однако, по правде говоря, было еще две вещи, в которые Аманда твердо верила. А именно: волшебство и свобода.

Только вера в волшебство могла объяснить природу ее татуировок. Не будь Аманда действительно свободной женщиной, она бы ни за что не согласилась покрыть себя татуировками – в такой манере и на такой части тела.

– Хотя в мире существует сто пятьдесят тысяч видов бабочек и мотыльков, в Соединенных Штатах можно обнаружить лишь двенадцать тысяч видов. Это слишком мало.

На берегу ручья Аманда самым серьезным образом беседовала с компанией, состоявшей из мадам Линкольн Роуз Гуди, библиотекаря и натуралиста, Молнии Дымовой Трубы, старого знахаря из племени апачей, провидца-торчка Ба-Ба (обитатели городка прозвали его Придурком), ее младенца-сына, двух собак, циркового медведя, черепахи, а также Станислава, семнадцатилетнего польского князя в изгнании и одновременно певца, исполнителя рок-н-ролла, который в настоящее время за ней ухаживал.

Угостив своих друзей печеньем из желудевой муки, козьим сыром, джемом из крыжовника и напоив их мятным чаем со льдом, Аманда восседала в позе лотоса на пеньке; остальные расположились на траве у ее ног. На ней была блузка в стиле «фолк», кружевные трусики и бисерные бусы племени Черноногих. Как я уже говорил, разговор она вела в самой что ни на есть серьезной манере.

– Ни один американец не видел Голубого Призрака, если, конечно, ему не посчастливилось бывать в Колумбии, близ изумрудных копей Муззо, – посетовала Аманда.

– Это, должно быть, Morpho cypris, – жизнерадостно предположила мадам Гуди.

– Да, – кивнула Аманда. – На нашем континенте нет ничего, что могло бы сравниться с лазурным блеском крыльев этого восхитительного создания. А теперь подумайте о бабочке «мертвая голова» с ее окаймленным лунной позолотой тельцем, которая фактически разворовывает мед в ульях южной Европы. Представьте себе также, друзья мои, прекрасного шелковистого махаона, что подобно цветку украшает кроны деревьев Новой Гвинеи, вспомните еще и…

– Это – Acherontia atropos и Papilio codrus medon, – прервала ее мадам Гуди.

Аманда одарила пухленькую коротышку-библиотекаршу пронзительным взглядом и собралась уже было сказать: «Мадам Гуди, мне совершенно наплевать на то, как все эти бабочки называются по-гречески», однако вместо этого приветливо улыбнулась, а сама подумала: «Ученые такие зануды, а эксперты никогда не понимают истинного состояния вещей. Увы, им ничего другого не остается – такова их роль». Хотя она ничего не сказала, но все же дала понять, что ее интересует именно красота и загадочность бабочек, а не их место в научной классификации.

– Вам известно, что орнитоптера Брука настолько велика, что на Суматре ее очень часто принимают за летящую птицу? Вы только представьте себе, как было бы восхитительно, если бы и на наших родных лугах мы бы иногда вздрагивали, услышав хлопанье ее крыльев, черных, как бархат, и зеленых, как шпинат?

– Ornithopteria brookiana… э-э-э… орнитоптера Брука, – сообщила мадам Гуди, – обитает в тех местах, которые издают зловоние урины. Твой малыш, – показала она на малолетнего сына Аманды, – уже прилагает все усилия к тому, чтобы Птичье Крыло чувствовала себя здесь как дома.

Аманда хихикнула.

– А еще мне хотелось бы увидеть тропических кастнид…

– Мужские особи этой разновидности очень неуживчивы, – предостерегла ее мадам Гуди.

– …чтобы они порхали среди орхидей моего отца, – закончила свою мысль Аманда. – Атакже во всех садах и парках.

Итак, Аманда изложила собравшимся свой план.

Рок-группа Станислава под названием «Капиталистическая свинья» скоро отправляется на международные гастроли. Аманда свяжется с зарубежными натуралистами и коллекционерами, которые во время полуночных встреч в тайных рощах и приморских портовых кабачках передадут Станиславу и его товарищам-музыкантам яйца и личинки экзотических мотыльков. Музыканты спрячут их в своих инструментах – в корпусах гитар, барабанов и усилителей. Во имя обогащения энтомологических ресурсов Америки им придется выступить в роли представителей самой древней на Земле профессии – контрабандистов.

Сказано – сделано. Однако замыслам Аманды, увы, не суждено было осуществиться: работники таможенной службы в аэропорту имени Кеннеди обнаружили и конфисковали благороднейший контрабандный груз. Все до единого участники «Капиталистической свиньи» угодили за решетку. Почти мгновенно всю страну облетел слух о том, что яйца бабочек – наикрутейший и наиулетнейший наркотик. Леса и поля заполонили целые орды лиц, мало похожих на профессиональных энтомологов. Неожиданно увеличился спрос на сачки, увеличительные стекла, пинцеты и прочие приспособления этой нежнейшей отрасли зоологии.

– Моя дорогая Аманда, – отчеканил семейный адвокат. – До моего сведения дошел прискорбный факт – тебя чрезвычайно часто видят в обществе крайне сомнительных личностей.

Стряхнув пепел с галстука адвоката, Аманда скорректировала его суждение:

– Такого понятия, как сомнительная личность, не существует. Просто некоторые люди требуют большего понимания, чем все остальные.

– Моя дорогая Аманда, – осмелился произнести ее отец (он был мужчина грузный), – хоть я и не разделяю старую истину, что место женщины – на кухне, все же, по-моему, замечательно, когда девушка стремится овладеть тонкостями кулинарного искусства. Однако я без особой радости для себя узнаю, что ты приобрела широкую известность умелого пекаря исключительно благодаря качеству твоих хлебцев с марихуаной. Вообще-то я понимаю, что тебя иногда называют «Бетти Крокер андеграунда». Что я скажу нашим родственникам и друзьям?

– Пусть отведают пирога, – ответила Аманда, великодушно взмахнув рукой.

Аманда устроилась в качестве ясновидящей в «Индо-Тибетский цирк» и «Оркестр цыганского блюза гигантской панды», которые в те дни гастролировали по Тихоокеанскому побережью. Человеческий зародыш во чреве Аманды в ту пору не превышал размерами карманные часы, но уже ощутимо упирался ей в мочевой пузырь. Колесившие по сто первому хайвэю артисты часто останавливались на заправочных станциях, но отнюдь не для того, чтобы «заправиться горючим по самую крышку».

Это вовсе не раздражало Аманду. Ведь она придерживалась той теории, что вода изобрела человеческие существа в качестве средства для транспортировки себя из одного места в другое.

Аманда предсказывала будущее при помощи карт Таро. При этом она сверялась с книгой «И Цзин». Еще она практиковала хиромантию. Однако главной ее обязанностью на гастролях бродячего цирка было давать советы на будущее, находясь в состоянии «бодрствующего» сна, в который она впадала одновременно с трансом. За это те, кто желал узнать свое будущее, обычно платили ей по 4 доллара 98 центов. Но для самой Аманды роль медиума отнюдь не сводилась лишь к способу заработать деньги, как то могло бы показаться на первый взгляд.

Начиная с первых дней полового созревания, она чувствовала себя способной улавливать еле различимые вибрации того участка коллективного сознания, который мы называем духовным миром. Сделавшись старше и опытнее, она обнаружила, что ей легче других удается впадать в транс. Сами трансы стали для нее более обстоятельными и продолжительными. Короче говоря, она делала вид, будто до определенной степени способна контролировать их. Однако поскольку медиумизм никогда не относился к числу точных наук, то для Аманды это было риском чистой воды. Бывали случаи, когда уловить вибрации ей не удавалось, так же как имели место случаи, когда она улавливала их неправильно либо они вообще выходили у нее из повиновения.

Например, одним сырым и теплым вечером в Санта-Барбаре – как раз накануне разрушительной грозы – Аманда внезапно утратила контакт с «голосами», вещавшими ее устами о семейных проблемах хорошо одетой клиентки. После минуты затишья и невнятного лепета она пустилась в то, что, без всякого сомнения, можно было бы назвать философским дискурсом.

– Самое важное в жизни – это стиль. Тот есть стиль существования – типичный образ чьего-либо поведения – является самым важным, наиважнейшим. Потому что, если человек определяет себя по деяниям своим, то стиль определяет его вдвойне, ибо стиль и описывает деяние.

Аманда продолжила эту мысль.

– Смысл в том, – наконец произнесла она, – что счастье – это познанное условие. А поскольку его познают и оно способно к порождению самого себя, то его продолжение не зависит от внешних обстоятельств. Это проливает довольно ироничный свет на содержание. А также подчеркивает главенство формы, стиля.

После почти часового монолога она так подвела итог сказанному:

– Именно содержание или скорее ощущение содержания заполняет пустоту. Но одного содержания недостаточно. Именно форма, стиль придает содержанию способность овладевать нами, управлять нашими поступками. Именно стиль делает нас неравнодушными.

После чего клиентка, терпеливо выслушав эту речь, огрела Аманду сумочкой по голове и потребовала назад свои 4 доллара 98 центов.

Примерно тринадцать месяцев назад Джон Пол Зиллер женился на беременной цыганке, приобрел двух подвязочных змей,[2] муху цеце и открыл на автостраде Сиэтл – Ванкувер придорожный зверинец. Змеи являли собой ничем не примечательные образчики пресмыкающихся. Муха цеце и вовсе оказалась неживой. Цыганка на деле обернулась особью женского пола наполовину ирландского, наполовину пуэрториканского происхождения. Беременность ее тоже продлилась недолго – случился выкидыш. Дело в том, что однажды ночью, вооружившись фонариком, купленным в магазине, торгующем излишками армейского снаряжения, она, чтобы накормить змей, отправилась в заросли кустарника ловить мышей и свалилась в яму.

Тем не менее в конечном итоге и брак Зиллера (второй по счету), и его коммерческое предприятие (первое в его жизни) самым удивительным образом удались. Еще до появления Тела он имел в лице жены и зверинца оригинальный придорожный аттракцион.

Как читатель, должно быть, уже догадался, «цыганкой», которую взял себе в жены мистер Зиллер, была Аманда – в ту пору ей было двадцать лет, и она во второй раз заметно округлилась по вполне понятным физиологическим причинам. Для тех, кто привык смаковать сомнительные «факты» романтической любви, будет предпринята попытка сообщить подробности встречи, ухаживания и свадьбы. Однако сначала в интересах экспозиции -

биографическая справка

Джон Пол Зиллер родился в Конго. Вот и все. Родился именно там, а не где-то еше. Когда ему исполнился год, родители-миссионеры вернулись в Америку. И Джон Пол провел остаток своего детства в доме приходского лютеранского священника в Олимпии, штат Вашингтон. Но родился он в Африке. В этом и заключалась разнииа. После того как в Олимпии начали крутить первый фильм о приключениях Тарзана, Джон Пол стал бывать на каждом сеансе, сидя на первом ряду вместе со своими маленькими друзьями. При этом он громко сообшал им: «А я в этих джунглях родился. Я только и делал, что раскачивался на этих лианах!» Ни один мальчишка из соседних домов не мог играть в Джима из джунглей или в Тима Тайлера, не наняв – за плату в виде резиновых мячиков – консультантом Джона Пола. Он мог описать яд, которым пигмеи смачивали наконечники своих стрел, он знал что слово «симба» на языке суахили означает «лев». Тот факт, что все эти сведения он почерпнул из библиотечных книжек, которые жадно глотал, как печенье, не имел никакого значения. Он ведь действительно родился в джунглях.

Перейдя в среднюю школу, большинство детишек в Олимпии перестали играть в Тарзана. Очевидно, Джон Пол тоже перестал. Возможно, он не был похож на своих сверстников, однако аутсайдером в классе он тоже не был. Он был лучшим из всех ударников школьной группы, игравшей на танцульках. А еше он получал хорошие оценки, особенно по рисованию (эти маски, которые он вырезал, были просто жуткими). Хотя ростом Джон Пол вымахал выше шести футов, в баскетбол он не играл, и порой его явная нелюбовь к состязательным видам спорта вызывала физические нападки со стороны одного спортсмена-амбала, усомнившегося в его «патриотизме». Однако его половозрелость никогда не подвергалась сомнениям. Он был первым из своего окружения, кто имел мужество нанести визит Большой Рут в Абердине (где, как ему говорили, за законную таксу в пять долларов можно получить все, что только можно), а также стал первым из мальчишек, кто «перешагнул порог» с Элизабет Ли Франклин, тем самым положив начало ее долгой и плодотворной карьере. Подвиги подобного рода гарантировали ему популярность среди ровесников мужеского пола. А у девушек? Скажем так, Джон Пол был строен, загадочен, достаточно образован и удостаивался заочно таких вот признаний: «Мам, он лучше любого ударника, таких, как он, я не слышала даже по радио!»

Если принять его любовь к музыке и скульптуре как нормальную, то тогда единственной отличительной чертой Джона Пола можно считать некий гипертрофированный романтизм, который осенял его, как бога осеняет сияние. Он был мечтателем, развлекавшим себя экзотическими видениями – видениями из числа тех, что он воспринимал как связь с иным бытием, возможно даже, с иным временем.

– Джон Пол, отчего ты такой дикарь? Неужели потому, что твой отец проповедник? – спросил его воспитатель, застукав за распитием пива на школьном вечере.

В глазах Джона Пола блеснул хитроватый огонек.

– Это у меня в крови, мистер Ярбер. Когда я появился на свет, барабаны киву рокотали всю ночь напролет, а мой послед сожрали гиены, – ответил он.

Вскоре по окончании школы Джон Пол получил страховку за своего покойного отца (к счастью, старый приходской священник не воспринимал свои проповеди типа «Бог даст вам все» столь буквально, чтобы игнорировать нужды человека в Этой Жизни) и отправился в Париж «изучать искусство». В следующий раз Олимпия увидела его спустя три года, когда он появился там с совершенно немыслимыми усами и юным бабуином на поводке.

«Индо-тибетский цирк» и «Оркестр цыганского блюза гигантской панды», будучи несколько неортодоксальной труппой, часто возбуждали недовольство полицейских, пасторов и дамочек с поджатыми губами – всех этих бдительных граждан, усматривавших в экзотических украшениях гастролирующего артистического люда проявление некоего неназванного заговора, имеющего целью подрыв их политико-моральных устоев. Однако в результате сладких речей их менеджера, незамысловатой дипломатии и денежных подношений артистам было позволено продолжать выступления (как говорят), и, в общем и целом, уважаемые граждане, как писали рецензии на их представления, обычно соглашались с тем, что хотя все это довольно таинственно и непонятно, но вместе с тем, несомненно, носит развлекательный и даже просветительский характер и вряд ли обратит юных зрителей в коммунистическую веру или сделает из них отчаянных головорезов.

Поэтому, несмотря на то что труппа частенько просиживала в бездействии по причине действия механизмов закона и праведности, она до поры до времени искусно избегала лобовых столкновений с властями. А случилось это в Сакраменто, в середине августа. Хотя свидетельства правительственного вмешательства практически отсутствовали, кое-кто утверждает, что распоряжение исходило лично от знаменитого губернатора Калифорнии. Впрочем – не важно. Наезд на артистов, чье бы подстрекательство за сим ни стояло, все-таки имел место. После того, как всех до единого циркачей бесцеремонно окружили, оскорбили и самым тщательным образом обыскали (девушкам даже обшарили вагины на предмет запрятанных там стеклянных пузырьков с наркотиками), восьмерых из них бросили за решетку по обвинению в хранении наркотиков. Хотя, сказать по правде, обнаруженное полицией вещество наркотиком отнюдь не было – обычная легонькая кайфовая марихуана, – но закон довольно небрежен в установлении истинных фармакологических различий.

Человек сорок артистов, избежавших ареста – среди них и Аманда с сыном-младенцем, – перебрались в глухое местечко на берегу реки Сакраменто, в нескольких милях от города. Там они, подобно первым американским поселенцам, поставили в круг свои серебристые молочные фургоны, звездно-полосатые микроавтобусы марки «Фольксваген», мотоциклы и разрисованные таинственными изображениями грузовики-панелевозы марки «Додж». Две недели они пировали, танцевали, плавали, ловили рыбу, читали, отдыхали, репетировали свои цирковые номера и ожидали суда над своими товарищами. Когда мадам Фемида вынесла свой вердикт, она оказалась дамой не такой уж и хищной, как они опасались. Двоих отпустили на свободу за недостатком улик, четверых подвергли штрафам и условному наказанию. Однако двое других оказались рецидивистами и получили сроки тюремного заключения по пять лет каждый. Один из них был рабочим сцены, и менеджер цирка с легкостью нашел ему замену в лице молодого безработного ковбоя из тех, что бесцельно слонялись по берегам Сакраменто близ разбитого артистами лагеря. Что касается второго, то, к несчастью, заменить его оказалось довольно трудно. Это был ударник Палумбо, который получил свой предыдущий срок за контрабанду куколок бабочек в корпусе басового барабана. Чтобы лупить по ударной установке в «Оркестре гигантской панды», разбираться в традициях блюз-рока было мало. Надо было также обладать музыковедческими знаниями и способностями к полиритмии, дабы принимать посильное участие в плетении эзотерических и эклектических тканей, на которых специализировался оркестр.

Поскольку в течение ближайших нескольких недель в Орегоне и Вашингтоне цирк ожидали хорошие сборы – а если артисты надеялись к концу сезона неплохо заработать, надо было точно выдерживать гастрольный график, – менеджер и руководитель оркестра вытащили из окружавшего лагерь кольца самое пригодное для передвижения транспортное средство и отправились в Сан-Франциско на поиски подходящего ударника. День шел за днем. Случайным путешественникам, державшим курс на север и намеревавшимся сделать остановку у циркового табора, вручалось послание: «Пока никаких изменений». На десятый день, в разгар запоздалого общего завтрака, состоявшего из жареных грибов-дождевиков (Lycoperdon gemmatum, как наверняка назвала бы их мадам Линкольн Роуз Гуди), йогурта и заваренного из свежих сосновых иголок чая, в лагерь вернулась покинувшая заградительное кольцо машина, сияя из обоих окон пассажирскими улыбками.

– Мы нашли ударника!

– Боже всемогущий, теперь у нас есть ударник!

– А вы знаете, кого мы откопали?

– Ринго Старра? – спросил кто-то с набитым грибами ртом.

– Джона Пола Зиллера, – расцвел в улыбке менеджер. – Он присоединится к нам дня через два-три.

Вокруг костра, на котором готовился завтрак, поднялся громкий шум. Многие артисты впали в возбуждение, другие испытали недвусмысленное изумление. Аманда, например, была уверена в том, что где-то что-то слышала о новом ударнике, но не могла сразу припомнить, как же он выглядит.

Вообще-то через неделю каждый мужчина, женщина или ребенок во всем цивилизованном мире уже знали имя Зиллера и кто за этим именем стоит. Однако в тот момент, следует признать, Зиллер был для всех абсолютно никем. Таким образом, автору этих строк требуется дополнение в виде

биографических сведений

I

ПРОФЕССИЯ____________________. В графах (____________________) миллиардов самых разных анкет (похожих друг на друга, как однояйцовые близнецы) западный человек оставляет наиважнейшие сведения о том, кто он и чем занимается; из крохотных пустых клеток (____________________) он возводит здание фактов собственной личности. На всех этих бланках – налоговых декларациях, прошениях о получении кредита, закладных, свидетельствах о расторжении брака, страховых полисах, экзаменационных ведомостях, заявлениях о приеме на работу, данных о переписи населения, в полицейских регистрационных журналах, документах об аренде, паспортах, медицинских картах и так далее (несть им числа), – так вот в верхней части этих бумаг и по соседству со свободным местом, отведенным для таких кардинальных разведданных, как ИМЯ ____________________, АДРЕС____________________ПОЛ____________________, и СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ____________________, примостилась графа длиной около дюйма и высотой около четверти для признания в вашей ПРОФЕССИИ____________________. Даже Джону Полу Зиллеру, который в отличие от большинства людей не слишком зациклен на традиционных моделях поведения, время от времени приходилось заполнять всяческие документы. И когда Зиллер доходил до графы ПРОФЕССИЯ____________________, он неизменно писал «чародей».

Как читатель в скором времени узнает, какой бы денежный эквивалент затраченного труда ни причитался Зиллеру (до открытия придорожного зоопарка), он получал его благодаря своим артистическим деяниям: визуальным и/или музыкальным. И несмотря на то что в искусстве не так уж мало волшебства, особенно в том, как его практиковал Зиллер, следует признать, что, называя себя чародеем, Джон Пол выражался, так сказать, образно и – нельзя не согласиться – претенциозно. И все же, изучая жизнь Зиллера – как это некоторые делали последние несколько дней, – приходишь к заключению, что понятие «чародей» применимо для обозначения его деятельности не хуже названий любых других профессий. В конце концов, подтверждением служит хотя бы тот факт, что вчера один из агентов UPY, говоря о беглеце, выразился о Зиллере следующим образом: «Если понадобится взять за жопу этого сраного чародея, мы перевернем вверх тормашками всю страну».

II

Зиллер и без того никогда не был плодовитым скульптором, а последние несколько лет вообще не выставляет свои творения. Однако редкая статья, посвященная авангардному искусству, обходится без упоминания его вклада в это святое дело. То, что авторы вышеозначенных опусов редко приходят к единому мнению относительно его новаторской роли в искусстве, лишь подтверждает значимость его творчества.

Шедевром Зиллера было Невибрирующее Зрелище Астрологического Купола Додо; вряд ли на сей счет имеется иное мнение. Когда скульптура была торжественно открыта в музее американского искусства Уитни, она моментально принесла безвестному начинающему творцу скандальную славу, подобную той, которой удостаиваются старлетки, когда им ловко удается украсть лавры у стареющей кинодивы. Творение Зиллера приветствовали как tour de forse и осыпали проклятиями за скандальность. Одни критики опасались признать его, другие опасались не признать. Когда журналистка «Нью-Йорк таймс» пришла в мастерскую Зиллера, чтобы взять у него интервью, ее встретил практически голый, дикарского вида молодой человек, который прервал игру на глиняной флейте лишь для того, чтобы заявить – данная комплексная электрохимическая композиция выполнена его ручным бабуином.

III

Знаменитая галерея Джанстелли первой устроила выставку работ Зиллера – собрание Мистических Космических Аппаратов. Это были фибергласовые пирамидки и конусы (в форме вулкана) высотой около пяти футов. Некоторые из них были обтянуты шкурками ядовитых рептилий, другие украшены перьями маленьких серых птичек. Часть покрыта полупрозрачной краской, белой и розовой, местами из внутренностей фибергласа выпирали словно заиндевелые геморроидальные шишки или детали конструктора, тусклые электрические лампочки. У основания каждого экземпляра была приклепана небольшая латунная табличка с надписью: «При правильном просмотре температура внешней поверхности аппарата может достигать 2000 градусов по Фаренгейту. При этой температуре технологии Старых Мастеров невозможны».

IV

«Галерея Джанстелли с гордостью представляет выставку Изготовленных Вручную Окаменелостей, созданных Джоном Полом Зиллером, который недавно вернулся из путешествий по Африке (или все-таки это была Индия?)».

Из слоновой кости, алебастра и оникса художник сотворил копии важных археологических находок: челюсть доисторического обитателя Явы, осколки черепа древнего человека из Мармеса, кости, найденные в Танганьике. Зиллер предпочитал выставлять свои творения на всеобщее обозрение наполовину торчащими из куч песка или грязи, которые он наваливал на пол галереи. На парочку наиболее впечатляющих экспонатов (с золотым покрытием) выливалось несколько бочек свежих помоев. Самый большой экспонат был погребен под грудой отбросов, которые Зиллер собирал на тропинках для верховой езды в централ-парке. Вполне естественно, что по прошествии некоторого времени выставка начинала притягивать к себе не только зрение и осязание, но – разнообразия ради – и обоняние.

V

Пока Зиллер эпатировал мир визуального искусства своими окаменелостями, аппаратами, какашками Будды с после-лунной подсветкой и яшмовыми прутиками (необходимыми для поиска затерянного континента My), его слава классного ударника продолжала виться цепким плющом по невидимым стенам музыкального андеграунда.

В те дни он исполнял джаз, главным образом в его афро-кубинской разновидности. Столь незаурядны были способности Зиллера, что его с радостью приглашали на джем-сейшены супер-джазменов в Нью-Йорке, и он иногда оказывался на концертах в таких знаменитых клубах, как «Half Note», «Five Spot» и «Village Gate», где барабанил в стиле бата, используя для пущего оркестрового эффекта африканскую арфу. После того как он, по слухам, отклонил несколько предложений играть в первоклассных составах, в музыкальных кругах вновь возник к нему интерес, тем более что кто-то обмолвился, будто Зиллер собрался организовать собственную группу. Золли Абрахам, который одновременно был и промоутером джаза, и писал о джазе книги, нанес Зиллеру визит, имея на руках план, состоявший из двух пунктов: (1) он заключает контракт с группой Джона Пола на гастроли по кампусам Новой Англии, и (2) он напишет для журнала «Данбит» статью о намерениях новой группы. Стоял теплый осенний день, и Зиллер вместе со своим бабуином восседал перед открытым окном на пестрой нигерийской подушке, поглощая сливы и вслушиваясь в доносившиеся с улицы звуки. В воздухе висел запах угля. Услышав предложение Абрахама, Зиллер, усы которого были перепачканы соком желтых слив, ответил:

– Джаз имел ту же форму, что и замочная скважина, и поэтому легко проникал через нее. Блюз был тощим и привык к страданиям и поэтому тоже с легкостью доходил до слушателя. Но вот рок подобен колбасе и потому застрял в прижатом к земле среднем ухе.

Оскорбленный в лучших чувствах Абрахам хлопнул дверью, после чего сообщил всему джазовому товариществу, что Зиллер тронулся умом и продался рок-н-роллу.

Утром, в День Труда, под солнечными лучами цвета бананового пюре, Аманда загорала на берегу реки Сакраменто, беседуя со своими лучшими друзьями из Индо-Тибетского цирка. Это были Почти Нормальный Джимми и Молния Дымовой Трубы. Почти Нормальный Джимми – крепкий рыжий парень с носом, как у моржа, и усами цвета бычьей крови, уныло свисавшими как будто под тяжестью очков, в которые были вставлены стекла толщиной с кубик льда, – являлся одновременно менеджером цирка и инспектором манежа. Администратор милостью божией, Джимми был другом детства Аманды. Он заново подружился с ней после того, как бросил Школу бизнеса при Аризонском университете, чтобы стать менеджером и продюсером группы «Капиталистическая свинья». Именно он, яростный рыжеволосый спорщик, страшно близорукий, и познакомил Аманду со Станиславом. И именно он отыскал работу для злополучного ударника Палумбо после того, как Станислава депортировали из Штатов, а «Капиталистическая свинья» распалась и прекратила свое существование.

В свои семьдесят три года Молния Дымовой Трубы все еще мог исполнять танец, который резко понижал температуру крови даже самых хладнокровных белых американцев. На арене цирка, освещенной лишь костром из сухого хвороста, старый индеец обычно надевал наряд Призрака. Изготовленный из выкрашенной в синий цвет оленьей кожи, он был разукрашен огненными птицами и огромными белыми звездами (этот орнамент первый владелец рубашки придумал, впав в состояние прозрения). После чего Молния Дымовой Трубы начинал свой номер – скрупулезно, до мельчайших движений продуманный танец, движения которого символизировали историческую судьбу его народа, вызывая в памяти как славные, так и горькие страницы истории апачей, победы племени и позорные унижения; он завывал койотом, клацал подобно бобру измазанными соком пейота зубами; он выгибал спину подобно столовой горе, он вдавливал в песок пальцы ног, изображая зарю земледелия, он горестно стенал подобно долгой зиме; он смеялся подобно устью реки; словно охотник, высматривающий добычу, своими острыми как наконечники стрел глазами он стрелял по рядам зрителей. А те, прикованные к позорному столбу врожденной вины, обычно сидели, оцепенев от ужаса. В мыслях они то неспешно гребли по глади тихого озера меж вековых сосен, то пришпоривали коня вдоль изгиба каньона, но всякий раз тропинки, такие чистые и милые, вели к месту кровавой бойни. Дым крошечного костерка, который всякий раз разводил танцор, спиралью струился ввысь, процеживаясь сквозь лихие вестерны, грошовые книжонки, электронно-лучевые трубки телевизоров и юнгианскую память. Кровожадными метафорами он щипал зрителям глаза, словно то был дым ружей и дым факелов, что вился над прерией, где только что закончилось очередное побоище; на угольях воспетого историей геноцида он поджаривал зрительские сердца. Внезапно барабанная дробь обрывалась, и индеец замирал, словно скульптура из красного дерева, оборвав свой танец на самом пике его демонической мощи, чтобы выкрикнуть на трикстерской тарабарщине «Хи-нисва-вита ки ни!», а затем взвыть на безупречном английском: «Мы снова будем жить!» В этот момент самые выдержанные из мужчин нервно кашляли, а женщины и дети мочились в штанишки.

Молния Дымовой Трубы исполнял также версию танца индейцев хопи, при помощи которого те вымаливали у своих богов дождь. При этом, если подворачивалась возможность, Молния Дымовой Трубы использовал живых гремучих змей. В некоторых городах помощники шерифа требовали, чтобы он в интересах общественной безопасности вместо гремучих змей ограничивался неядовитыми гадами. Как-то раз в этой роли выступила парочка подвязочных змей, которых молодожены Зиллеры приобрели для своего придорожного зверинца. Впрочем, к чему обременять читателя ненужными подробностями? Или все-таки ему это интересно?

Аманда со шлепком опустила ступни в холодную воду.

– Одного я никак не могу понять, – призналась она своим друзьям, – почему в грозу со мной происходят таинственные вещи. Самые странные ощущения, те, что словно связаны с иным бытием или словно просачиваются из глубоких трещин моей души, неизбежно возникают либо перед грозой, либо в самый ее разгар. Я хочу сказать, что это страшновато. Как будто существует какая-то связь между моей внутренней кармической структурой и яростными электрическими разрядами. Как вы думаете, почему это происходит?

Почти Нормальный Джимми, близоруко щурясь, протирал банданой стекла очков, влажные от речных брызг.

– Гроза всегда воздействует на человеческий разум, – произнес он. – Все дело в отрицательных ионах, которые выбрасываются в атмосферу. При этом вырабатывается озон. А озон стимулирует сознание. Он немного пьянит. Ты прямо перед грозой никогда не замечала за собой состояние, близкое к опьянению? Человеческая фантазия обостряется, становится ярче. Когда в воздухе повышается содержание озона, люди фантазируют более красочно, более зримо. Это подтверждают научные эксперименты. Известно ли тебе, что, если во время грозы или незадолго до ее начала устроить тест на коэффициент умственного развития, очков набирается гораздо больше, чем в обычную погоду? Это научный факт. Гроза стимулирует работу мозга. Так что ты, детка, такая же, как и все, только, может быть, отличаешься повышенной чувствительностью, вот и все.

– Гром – это мощь небес, – заявил Молния Дымовой Трубы. – А мощь небес сильно отличается от мощи Земли или подземного мира. Между мощью верха и мощью низа часто возникает война. Может, это война между головой Аманды и ее телом? Нет, может быть, и не так. Гром – это мощь новой жизни. Всегда приходит перед весной. Заставляет расти маис, заставляет распускаться почки на деревьях. Гром – добрый дух, но большой, неуклюжий, иногда он крушит все на своем пути. Может быть, у Аманды внутри большой дух. Большая мощь. Небесная мощь. Но ей этого не понять. Потому что она женщина. И еще она обладает земною мощью. Земля – это женщина. Женщина – это Земля. Что большая небесная мощь делает в женщине?…

Голос индейца стих. Был уже почти полдень. Наступило настоящее пекло. На Аманде было светлое платье-рубашка из органди, которое она нашла в магазине «Сиэрс» в Сан-Луи-Обиспо. Вдоль выреза она нашила павлиньи перья и бусинки из черного стекла. Ткань была тоненькая, а лифчик она не носила. Солнце грело ей грудь, как мазь от простуды. Нежась в его лучах, Аманда пару минут размышляла над объяснениями своих друзей о природе грозы и сопутствующем синдроме. Внезапно она почувствовала присутствие четвертого человека.

Дымовая Труба заметил чужака первым, однако промолчал. Наконец Почти Нормальный повернулся посмотреть на пришельца. Он был из белых, только вот кожа его имела оттенок доброй сигары. Роста он был высокого, пожалуй, в шесть футов и четыре-пять дюймов, телосложения худощавого. Пара фунтов спутанной фиджийской шевелюры сидели на его голове словно гнездо из колючей проволоки, свитое какой-то механической птицей. Лицо у него было удлиненное, худое и дикое. Глаза – пронзительные, рот – свирепый. Усы – насмешливо-экстравагантные. Одет незнакомец был в плащ чародея – пожелтевшие небесные тела на голубом поле, – наброшенный на жилетку из красноватой кожи, происхождения которой Аманде установить не удалось. Брюк он не носил, довольствуясь набедренной повязкой попугайски-зеленой расцветки. На ногах красовались сандалии. Лоб был перехвачен хайратником из жирафьей кожи. В одной руке, унизанной кольцами и увешанной браслетами, он держал примитивную, простенькую глиняную флейту. Возвышаясь над восседавшей на речной коряге троицей, незнакомец являл собой фигуру импозантную, чем-то напоминая древнеегипетского владыку, да, именного египетского, и все по причине своих странных глаз, напоминавших глаза со стен гробницы какого-нибудь фараона. Казалось, что их зрачки оставались в центре даже тогда, когда лицо незнакомца было повернуто в профиль.

Почти Нормальный был настолько напуган появлением пришельца, что не сразу узнал его. Инспектора манежа, конечно же, удивил не прикид – среди артистов цирка, подопечных Почти Нормального, экстравагантность была едва ли не нормой. Нет, виной тому, несомненно, была манера, в которой пришелец материализовался прямо на коряге без какого-либо звука, предварявшего его появление. (Совсем как чародей верно?) Однако шок тут же сменился нескрываемой радостью.

– Аманда! Молния Дымовой Трубы! Позвольте представить вам легендарного Джона Пола Зиллера! Я вам много про него рассказывал. Он сам удалился с арены международного искусства. Лидер и ударник группы «Худу Мит Бакет». Вернее был таковым, прежде чем уйти из группы и отправиться в Африку. Или это все-таки была Индия?

Тощий незнакомец смотрел только на Аманду. Вид у него был задумчивый. Когда же он наконец заговорил, голос, который слетал с его свирепых губ, звучал одновременно и резко, и в то же время как-то уязвимо, почему-то напомнив ей налитый кровью глаз. Было в этом голосе что-то от негра-блюзмена и что-то от шекспировских пьес. Никто не может припомнить, на каком языке заговорил Зиллер, однако всем запомнилось, что язык этот был пряным и исполнен предзнаменования. Почему-то в сознании Аманды он пробудил образ черно-оранжевой бабочки-монарха, этой неутомимой покорительницы высот и пространств воздушного океана, одной из наших самых известных представительниц крылатых насекомых. Ей также вспомнилось, что у монарха имеется прозвище – «властелин грозы». То есть бабочка эта наиболее активна именно перед грозой. Она же сама это видела, верно? Видела, как они парят в напоенном электричеством воздухе, врезаются в грозовые облака, резвятся среди порывов буйного ветра. А разве ей неизвестно, что монархи обычно вылупляются из коконов как раз накануне грозы? Первый звук, который они слышат в своей жизни, – это скорее всего раскаты грома. Они в буквальном смысле появляются на свет из грозового лона. Ни одно другое живое создание не будет столь чувствительно к колебаниям воздуха. Только бабочка. Где-то в глубине ее крошечного механизма имеется устройство, которое чутко реагирует на приближение грозы и, возможно, впитывает в себя ее образ. Если существовала некая психологическая или физиологическая связь между Амандой и этой бабочкой, некое загадочное взаимопонимание…

Губы Аманды медленно растянулись в улыбке. Глаза ее сделались такими же яркими, как фиолетовый шелк.

– Да, да, – пробормотала она, – монарх.

Она смотрела только на Зиллера. А он – на нее. Своими взглядами они изменили друг друга. Нечто едва ли не ангельское танцевало на резких поверхностях его лица. Аманда несла свой восторг легко, подобно тому, как охотник заносит над забором свой дробовик. В горле каждого возник теплый химический привкус. От Зиллера несло козлоногим Паном. Аманда услышала, как в ее чреве зазвонил телефон. В разделявшее их магнетическое пространство они запустили воздушные змеи своих мыслей. Наконец он потянулся к ней. Она взяла его за руку. Вскоре они исчезли из виду где-то дальше по течению реки, а ошеломленный инспектор манежа и старый апач остались сидеть в некоем вакууме, что образуется сразу вслед за событием исторической важности.

При всем своем венценосном титуле бабочка монарх (Danaus plexippus, огромное вам спасибо, мадам Гуди) – самая распространенная из всех бабочек. Вернее, была таковой. То есть, прежде чем их практически полностью уничтожили загрязненный промышленными отходами воздух и пестициды, монархи являли собой вполне привычный элемент ландшафта на многих землях Америки. Они прокладывали свой зигзагообразный курс (словно по прихоти таинственного незримого навигатора, логика которого столь причудлива, сколь верна) над задними дворами домов и над пустырями, над прудами, ярмарками с каруселями и улицами городов. Они были замечены со смотровой площадки небоскреба Эмпайр-Стейт-Билдинг изумленными туристами из штата Индиана, пребывавшими в полной уверенности, что подобные создания остались далеко, дома, вблизи милых сердцу сараев и прочих дворовых построек. И в самом деле, там, где есть заросли молочая (Asclepias syriaca, давайте-ка не будем заходить слишком далеко, любезная мадам Г.), там вы обязательно заметите и монархов, поскольку личинки этого вида ловят от сока молочая такой же кайф, что и торчок от героина. Аппетит же у монарха что надо, скажу я вам, но он скорее умрет от голода, чем изменит своим гастрономическим пристрастиям.

Но если монарх и является (или являлся) чем-то родным и привычным, как старый башмак или сосед, домоседом его никак не назовешь. Монархи, к вашему сведению, своего рода заядлые путешественники мира насекомых. Летными способностями эти бабочки дадут сто очков вперед многим птицам, так что их смело можно причислить к перелетным существам. С наступлением первых осенних заморозков они собираются – до этого все лето беспечно порхая над лугами и полями поодиночке – в огромные стаи. В иные годы целые миллионы – именно так, миллионы – этих бабочек устремляются к югу. На своих четырехдюймовых крылышках они способны преодолевать расстояния свыше тысячи миль. В любую погоду монархи перекочевывают из Канады во Флориду, из Калифорнии на Гавайи, с северо-запада Тихого океана к Мексиканскому заливу. При скорости двадцать миль в час некоторым монархам требуется часов пять, чтобы добраться до нужного места. Порой они напоминают океанические течения, порой – миниатюрные галактики в несколько миль в поперечнике. Широкие, извилистые реки этих чешуекрылых пестрят на ветру самыми разными цветами и оттенками. Они образуют ковры сложенных наугад мозаик, причудливые числовые орнаменты, пульсирующие в заданном ритме равноударные слоги, замедляя свой оптический темп только по краям, где их плотность и насыщенность цвета резко ослабевают, как по краям абстрактных полотен Джексона Поллока или на обтрепанных краях лоскутного одеяла.

Для науки ежегодные перелеты монархов остаются загадкой. Загадкой тактики, если не стратегии. Существуют определенные каналы коммуникации, которые функционируют за пределами частот самых любопытных исследователей. Целая сотня дроздов взлетает с дерева одновременно, с точностью до секунды – без какого-либо сигнала со стороны. Одна разновидность орхидеи, когда ей срочно требуется опыление, но не хватает для приманки нектара, привлекает к себе мужских особей пчел, испуская точно такие же ароматы, что и пчелы-самки. Оса в течение часа будет «бурить» кору дерева в том самом месте, где прячется крошечная личинка, в чье тельце она отложит яйца. Обычно не видно никакого зримого свидетельства тому, что личинка находится именно там, но тем не менее оса никогда не ошибается. «Низших» животных природа одарила незримыми биологическими часами и компьютерами, об устройстве которых наука может только догадываться. Ученые открыли и зафиксировали законы, которым подчиняются электричество, сила земного притяжения или магнитное поле, однако они практически не обладают пониманием природы этих сил – что это за силы и для чего они. Возникает ощущение, будто на стыке пространства-времени существует система естественного порядка, математика энергии, «цифры» которой являются для нас большей загадкой, чем их последовательности. Это именно та арифметика сознания, которую малограмотные люди называют «сверхъестественным». Загадка миграции бабочек, загадка гравитации и снов – не что иное, как рука Великой Тайны, бесконечному существованию которой мы обязаны своей жизнью. Если это заявление отдает привкусом кукурузы, то пусть так и будет. В областях, подобных этой, язык становится немного липким. Однако, как мы видим, вопросы такого рода могут требовать совершенно деловых и конкретных ответов. Именно в царстве Высшей тайны некоторые мужчины и женщины обречены сполна прожить собственную жизнь.

Несколько часов бродили они вокруг лагеря. Все это время они держались за руки, но не обменялись ни единым словом. Они просто не смели говорить друг с другом. Между ними струилась огромной силы энергия. Вместе с солнцем они образовали светящийся треугольник, став, все трое, его углами. В висках у них пели потоки крови, а их жаркое дыхание разлеталось по всему полю. Ближе к полудню острая боль в животе у Аманды постепенно сделалась привычной и терпимой. Ей показалось, что теперь она явно узнает один инструмент в этом симфоническом крещендо. Поняв, что Зиллер, так же как и она сама, голоден, Аманда наконец выпустила его руку и занялась поисками пропитания. Она набрала полный подол желудей и дождевых грибов и собственными ногтями накопала корней одуванчиков. Все это она нанизала на щепочки-шампуры вместе с дольками дикого чеснока и поджарила на костре, который Зиллер развел без спичек. К парочке с опаской приблизилась местная фермерша и предложила персиков и миндаля. В обмен Аманда одарила ее часами с браслетом мадам Блаватской. Подарок этот пейзанка отклонила, зато взяла плюмаж из павлиньих перьев. Именно в эту минуту Аманда впервые увидела, как Зиллер улыбается. Она разглядела у него во рту заточенные зубы и огромный запас радости.

– Мне говорили, что ты что-то вроде бродяги, – сказала она. Язык ее слегка припух от персикового сока и подобно ключу повернулся в его ухе.

– Это неверно, – ответил Зиллер. – Я много странствую, но никогда не бродяжничаю.

– Тогда, выходит, ты странствуешь в определенном направлении. И куда ты обычно держишь путь?

– К источнику. Я всегда держу путь к источнику.

– Ты должен посвятить меня в науку источников. Готова поспорить, что твои странствия полны приключений!

Зиллер извлек из потайного кармана плаща дневник. (Точно! Дневник.) Затем наугад принялся вслух зачитывать из него отрывки.

«Возле жестокой стойки с сувенирами рядом с высохшим водопоем мы сверяем географические карты с вытянутым пупком шамана. Он открывает нам потаенные значения наших родинок и глубокую сущность нашего храпа».

«С лиан, по которым он путешествует первым классом в свободном пространстве между небом и землей, Владыка Джунглей ныряет в полупрозрачную реку. Исчезает в ней под лепестками гигантских лилий. Тишина. Несколько ярких птах бьются о щеку влажного воздуха. Безмолвие. Гиппопотам подобно лоботомической игле врезается в нарождающийся водный поток. Ни звука. Огромный зверь зевает, обнажая розовые, словно зефир, десны. Покой. Пузырящийся оргазм Джейн».

«Завтракаем в Круглосуточной Санскритской Клинике у Солнечного Поста. Музыканты освещены фосфоресцирующими поганками. Призрачное печенье искрится блестками опиума. Учим язык «колес мечты».

«Идем дальше. Тяжесть и мерцающий свет. Приближаемся к месту назначения. Небо усеяно письменами цвета шпилей. У подножия вулкана порхают огромные бабочки размером с теннисную ракетку. Делаем достаточно продолжительную остановку, надо синхронизировать наши религии. Появляется белый охотник, он наполняет наши карманы предзнаменованиями. А также жуткими трофеями кота Феликса».

Отрывки. Аманда даже загугукала от удовольствия, точь-в-точь как ее младенец. Прежде всего ей захотелось как можно больше узнать об этих удивительных огромных бабочках. Неужели они больше орнитоптеры Брука? Она наверняка что-то читала о них. Однако прежде чем она успела выпалить свой вопрос, Зиллер сказал ей:

– Мне говорили, что ты цыганка. И еще что ты предсказываешь будущее за деньги. Означает ли это, что ты тоже любишь странствовать?

– Цыганка я только в душе, – призналась Аманда. – Я странствую по садам и спальням, подвалам и чердакам, через двери и окна, по тротуарам и лестницам, коврам и сточным трубам, по небесам, вместе с друзьями, любовниками, детьми и героями. Воспринятая, понятая, воображаемая, искаженная и разъясненная.

Зиллер обрадовался услышанному. Он поиграл для Аманды на флейте, подарил ей кольцо с рубином, выковырянным из Великого Глаза Дели, шепотом назвал ей свое истинное имя, стоял на страже всякий раз, когда она отбегала за кустики (события дня способствовали повышенному давлению на ее мочевой пузырь), и попросил ее стать его женой.

Аманда спела для него семь пейотовых гимнов арапахо, подарила ему скарабея, вынув оного из своего пупка, сообщила ему свое истинное имя и сказала:

– Согласна.

Омытые солнцем и страстью, они вернулись в лагерь и попали в трепещущие руки праздника.

Как-то раз, когда Аманда была еще маленькой, она спрятала в старом трухлявом пне тикающие часы. Они сводили дятлов с ума. Оставляя без внимания полчища вкусных жучков, которые в изобилии ползали вокруг них, дятлы с безумным упорством старались добраться до часов. Многие годы спустя Аманда использовала этот свой детский эксперимент в качестве модели понимания сущности капитализма, коммунизма, христианства и всех прочих систем, которые обещают в грядущем царство небесное – вместо реального, материального сегодня.

Почти Нормальный Джимми скорее всего угадал этот союз внутренним чутьем, потому что отправился в Сакраменто и привез оттуда несколько галлонов дешевого вина. Новый работник сделал взнос в виде четверти килограмма выращенной в здешних краях травки («зеленка Рио-Линда»), которую Така-мичи, миниатюрный виртуоз дзен-чая, прокипятил, взболтал и процедил, превратив во впечатляющее варево. Под руководством Атомной Филлис, отчаянной байкерши (и внучки сенатора США), женщины состряпали рагу из картофеля, лука, клубней лопуха и свежевыловленной форели. Когда костерок выполнил свою кулинарную функцию, ему позволили разрастись в мощное ревущее пламя. Языки огня раскрасили вечернее небо в лисьи тона и превратили речной каньон в подобие огромного колдовского котла. Посадив за барабаны Палумбо, старого индейца, собравшиеся у костра исполняли нечто орнаментальное и торжественное: версию редкой многочасовой тантрической раги, которую древние приберегали исключительно для периодов лунных затмений и брачных церемоний особо важных персон.

Аманда и Джон Пол восседали на разукрашенном бревне, увешанные гирляндами хризантем, совсем недавно освобожденных от несвободы одной из пригородных лужаек. Влюбленные отказались от рагу и вина, ограничившись чаем. После тостов и поздравлений из детского фургона принесли сынишку Аманды, одетого в тунику из кроличьего меха и желтой парчи, чтобы тот познакомился со своим новым отцом и поцеловал перед сном мамочку. (Зиллер не мог поверить в то, что это глаза ребенка: казалось, будто они искрятся электрическими разрядами.) Импровизированный оркестр завершил свою композицию, после чего воцарилась десяти– или пятнадцатиминутная тишина. Исполнители были измотаны до предела, а слушатели погрузились в состояние транса. После этого Почти Нормальный Джимми, в умилении от выпитого вина и похихикивая от травки, произнес короткую речь, в которой связал сегодняшнее событие с интервенцией в Тибет, правда, не уточнив, каким образом столь далекая страна повлияла на то, что сегодня произошло в жизни их цирковой труппы.

– Верх это верх, низ это низ, Тибет это Тибет, – резонно заявил Джимми. – Вы можете смеяться, но я знаю то, что я знаю.

Он представил Зиллера музыкантам и артистам труппы, поскольку большинство из них были знакомы с чародеем только по мифам и косвенным намекам. Затем он объявил – насей раз уже официально – о заключенном сегодня союзе. Свою радость по этому поводу присутствующие выразили словами, улыбками и поцелуями: было очевидно, что Аманда – всеобщая любимица.

Когда оркестр заиграл вновь, оказалось, что это импровизация песенки «Гистеректомия куклы Барби» из репертуара «Худу Мит Бакит». Исполнение было, конечно же, затеяно в честь Зиллера, которого уговорили сменить старого апача за ударной установкой. О боже! О да! Все оказалось чистейшей правдой. Попадая в такт мелодии и выпадая из него, перебивая ритм подобно зазевавшемуся пешеходу, вынужденному уворачиваться от уличных такси, акцентируя офф-бит, создавая контр-бит, Зиллер барабанил подобно тысячерукой богине Кван-Инь: сплошные верхние конечности и полное блаженство.

* * *

Далее прозвучала рага-рок-версия (без участия Зиллера) «Back Door Man», под ритмы которой участники ночного торжества пустились в пляс – кто поодиночке, кто парами, – толкаясь и пошатываясь вокруг огненного колеса костра. Большинство артистов развлекались каждый по-своему, кто как мог. Танцевали. Пели. Забирались на деревья. Любовались луной (она была оранжевая и тонкая, как лепешка-тортилья). Ели. Пили. Обнимались. Мечтали. Курили травку. Щупали друг друга. Прикалывались: расписывали свои шеи кричащими красками. Такамичи раскачивался в гамаке из американского флага и читал молитвы, пощелкивая деревянными четками. Атомная Филлис и новый рабочий голышом плескались в реке. Только Аманда и Зиллер, которые, держась за руки, восседали на почетном бревне, казались чем-то встревожены. И хотя стекла его очков были липкими от вина, Почти Нормальный Джимми заметил это и увел их от костра. У Аманды, путешествовавшей в так называемой детской машине, был прекрасный маленький войлочный шатер-вигвамчик. У Зиллера к багажнику мотоцикла был привязан арабский шатер. Однако Почти Нормальный Джимми и другие артисты решили, что новобрачные должны разместиться на нейтральной территории, и по собственной инициативе возвели шалаш из сучьев и веток. Жилище новобрачных находилось на приличном расстоянии от лагеря и было защищено выступом скалы. Пол был устлан личным персидским ковром Аманды. В углу стоял свадебный подарок – столик из резного кварца, на котором самым аккуратным образом были разложены и расставлены вещи Зиллера: компас, секстант, карты, подзорные трубы и прочие навигационные инструменты. С потолка свисало бронзовое блюдо, в котором Почти Нормальный собирался жечь ладан, но затем передумал, так как вспомнил, что однажды Аманда сказала ему, что запах на восемьдесят процентов состоит из любви.

Здесь молодых и оставили. Сквозь стены хижины к ним доносились звуки празднества, напоминая разрозненные звуки музыки с Марса. Лунный свет струился в щели, повисая над молодыми подобно голодному призраку, что насыщался целостностью их душ и сердец. Однако когда они, чтобы раздеться, присели на край постели и каждый старался порадовать другого жестом или взглядом, в воздухе внезапно повисло напряжение, и оно отдалило их друг от друга.

– Похоже, цыганка-путешественница обзавелась пассажиром, – сухо произнес Зиллер, изучая Аманду в старинную подзорную трубу.

– Верно. Боюсь, я предназначена служить подобием сосуда, – ответила она, стыдливо опустив ресницы и скрестив руки на слегка округлившемся животе.

– Это кто-то из артистов или из музыкантов?

– Нет. Это был одинокий писатель, я встретила его в грозовую ночь в Лагуна-Бич. Он написал поэму о Телониусе Монке, которую запаял в консервную банку. На нее он наклеил этикетку консервированного супа «Кэмпбелл». Чуть позже я узнала, что он, чтобы избежать призыва в армию, покончил с собой.

Наступило неловкое молчание. За ним последовало пробное, робкое объятие. За ним – ответное объятие Аманды.

– Я слышала, что когда-то ты был женат, Джон Пол. Что случилось? Где она теперь? Ну и все такое прочее. Хотелось бы знать.

– Она была дочерью владельца бойни из Канзас-Сити. Хрупкая дебютантка, она впитывала культуру, работая секретаршей в моей галерее в Нью-Йорке. В наше свадебное путешествие мы отправились на Цейлон поохотиться на летучих лисиц, это такая разновидность летучих мышей. Одно такое создание вцепилось в волосы моей юной жены, и однажды утром я проснулся от того, что она кричала, как умирающая летучая мышь, свисая совершенно голая вверх ногами со стропил. Вскоре после этого она угодила в сумасшедший дом. Ее папочка все успешно аннулировал. Сейчас, насколько я знаю, она одна из главных светских особ Канзас-Сити. Хотя порой, говорят, на нее находит. Как-то раз в опере…

Еще одна неприятная пауза. Словно оба устыдились былых прегрешений. Словно каждый зримо ощущал позорное пятно на своей карме. Однако вскоре лицо Зиллера расплылось в улыбке. Аманда неуверенно хихикнула в ответ. В следующее мгновение они уже хохотали – заразительно и свободно, как дети, которых сквозь решетку кроватки щекочет шутник-дядюшка. Их жаркие влажные губы впились друг в друга. Его нежная рука ласково коснулась холмиков ее груди, затем скользнула ниже, по животу, и забралась в трусики. Ее клитор тут же распустился, как бутон, и зазвенел подобно цикаде. Его мужеское естество достигло прямо-таки неприличных размеров.

Они занимались этим почти всю ночь, смеясь и ласково покусывая друг друга. Проснувшись поутру с тонкой корочкой горного хрусталя на веках, они увидели, как их крохотную комнатку заполнил краешек радуги.

Бар «Пеликан» в городке Брайт, штат Калифорния, – одно из тех заведений, что обычно выполняют роль местного клуба. Здесь стоит стол для бильярда (его можно открыть, опустив в щель монетку), меньшего, чем положено по правилам, размера. Имеется в «Пеликане» и стол для игры в шаффлборд, наоборот, чересчур длинный – в той же степени, в которой стол для бильярда чересчур короткий, – он скорее похож на взлетно-посадочную полосу аэродрома. Наличествуют здесь и механический кегельбан, и два автомата для игры в пин-болл. Хозяин заведения позаботился и о наборе карточек лото: тут найдется и «Черный кот», и «Техасец Чарли», и «Счастливый доллар». Музыкальный автомат, присутствие которого владелец бара также счел необходимым, набит балладами в стиле кантри-энд-вестерн, а также душещипательными шлягерами, которые неизменно вышибают слезу у пьяных посетителей. Обстановку «Пеликана» дополняют прилавок с проволочными вертящимися новогодними елочками с вяленой говядиной и орешками к пиву, а также банки с вареными яйцами и горячими колбасками и еще более крупного размера банка с пикулями, лениво плавающими в рассоле, совсем как зеленые японцы в ванне. Еще в «Пеликане» есть игрушечная речушка с пластиковой «живой форелью» – реклама пива марки «Олимпия» («Это вам не Вода!»). Посетителей встречает за стойкой супружеская пара средних лет.

Пелену табачного дыма, висящую в «Пеликане» аккурат между полом и потолком, пронзают веселый смех и голоса посетителей. Здесь все на «ты». «Пеликан» состоит в лиге любителей шаффлборда, и когда пеликанская команда состязается со своими соперниками из баров Сакраменто, действо принимает веселый и энергичный характер. Однако в тот сентябрьский вечер за столиком возле стойки сидели трое мужчин лет двадцати – двадцати пяти и вели мрачный сердитый разговор.

– Видали б вы, какой кострище они развели там в каньоне, – кипятился Бубба. – Дым коромыслом. Ей-богу, как в преисподней. Только чертей не хватает.

– Угу. А эта их говенная музыка слышна даже на молочной ферме у Ричи, – поддакнул Фред.

– Да я, черт побери, услышал ее аж на автостоянке, – заявил Бубба.

Энди что-то буркнул и кивнул в знак согласия.

– Послушайте, – произнес Фред, – если кучка всяких там педиков, ниггеров и потаскух вздумала устроить оргию, это их личное дело. Только пусть они устраивают ее у себя в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе или где угодно. Но заниматься этим здесь и распространять ихнюю похабщину у нас мы не позволим. Никто из местных не станет терпеть это паскудство. Вот у нас с Энди сестры сегодня вечером отправились на свидания, причем с приличными парнями. А эти волосатые ублюдки, которые любят накачиваться всяким говном вроде ЛСД, черт знает на что способны. У них же нет никакой морали, никакого уважения к частной собственности!

– Верно, приятель! – Разгорячившись, Бубба даже вскочил с места. – Никакого уважения! Никакого уважения к властям, никакого уважения к закону и порядку, никакого, на хрен, уважения ни к чему на свете! Вот это и есть главная напасть сегодня у нас в Штатах. Кучка ниггеров и всяких придурков пытаются растоптать все святое, на чем держится наша страна. Они хотят, чтобы коммуняки прибрали нас к рукам! Дядя Сэм воюет далеко за морями, но разве ж эти гады помогут? Ни хрена подобного! Им, видите ли, хочется одеваться, как ковбои и индейцы. Цветочки собирать! Играть свою мерзкую хренотень, которую они называют музыкой! И чтобы все остальные вкалывали день и ночь и их содержали. А они в это время будут накачиваться наркотой, нападать на ни в чем не повинных людей и делать одному Богу известно что!

Белокурая голова Энди покачивалась из стороны в сторону, как будто была насажена на кончик длинного шеста. Его приятели сделали по доброму глотку пива из своих кружек. Вытерев рот, Фред произнес:

– Неужто шериф не может ничего поделать с ублюдками? Давайте-ка сходим и поговорим с помощником шерифа! Этот сброд болтается здесь вот уже три недели! За что мы, в конце концов, платим нашим блюстителям?!

– Я тут разговаривал с Диком, – отрыгнув, сообщил Бубба. – Эту свору недавно уже разок хорошенько тряхнули. Обыскали, как положено, и восьмерых забрали в кутузку. Остальные подлюки успели попрятать где-то свою наркоту и шприцы. Вы бы слышали, парни, что Дик рассказывал об ихних девках! Все до одной не носят трусов! А вообще-то их сейчас никак не тронуть. Пока на них не поступит от кого-нибудь жалоба. Эти педики где-то раздобыли бумагу, которая дает им право пожить в наших краях. А Кливеры – у них ранчо недалеко от этих – ни в жизнь жаловаться не станут. Либералы вонючие и безбожники! Их старший сынок Билли вроде сам к лохмачам этим подался.

– Может, смотаемся к Ричи да уговорим его жалобу подмахнуть? – предложил Фред. – От их музыки у него все молоко на ферме скиснет. Или взять да самим жалобу и настрочить, а?

– Вот теперь-то и до тебя доперло, сынок! – прошипел Бубба. – Вот теперь-то и ты разошелся, приятель! Давайте-ка мы втроем прихватим с собой Спада и Джо. А может, и Дик Уайлдингтоже пойдет, он сегодня свободен от дежурства. Черт возьми, да ведь Дик-то обязательно пойдет! Да еще как пойдет. Шесть человек – это сила! Топорища с собой прихватим, биты там бейсбольные, да и пойдем! Почистим родные просторы! Припугнем эту братию как следует! Они же мразь, мерзость господня, как мухи или крысы. Тем, кто пал до такого уровня, не место в такой стране, как наша! Поможем, ребятки, дяде Сэму, сотрем с лица земли это крысиное гнездо!

– Правильно, ребятки, правильно! – поддержал его Фред. – Я за морями далекими своей жизнью не для того рисковал, чтобы вернуться домой и такое увидеть! Не хочу, чтобы мои земляки жили по соседству со всякой швалью и изменниками, готовыми свою родину красным продать за пригоршню вонючих таблеток! Выгоним их из страны к чертям собачьим! Нет, не выгнать, лучше вздернуть их всех на первом же суку!

Энди кивал и бормотал что-то невнятное, думая о малолетке-сестренке. Затем троица допила пиво.

– Ну так чего же мы ждем?! – рявкнул Бубба.

– Вы ждете того, кто свернет вам шеи! – раздался откуда-то сзади чистый и ясный голос.

Трое ревнителей нравственных устоев обернулись и увидели незнакомца, сидевшего возле стойки бара спиной к ним. Только теперь он повернулся лицом и улыбался.

– Те леди и джентльмены, на которых вы собираетесь напасть, артисты – жонглеры, фокусники, акробаты-йоги, дрессировщики, чья главная задача – развлекать и радовать старых и малых. Они привносят в жизнь простых американцев краски и очарование Востока, особенно тех азиатских стран, чье население стало жертвой коммунистических агрессоров. Они не угрожают нашей свободе, потому что свои волшебные подвиги они совершают как раз во имя свободы.

Фред занес правую руку, Энди угрожающе оскалился. Оба попытались встать, но Бубба не дал им этого сделать. Он оказался куда наблюдательнее своих подвыпивших товарищей. Недаром он торговал запчастями, его же приятели были простыми трудягами на речных доках. Пока незнакомец произносил свою короткую речь, Бубба не спускал с него глаз и сумел неплохо разглядеть. Незнакомец был одет в джинсы и черную водолазку, и хотя волосы его были в достаточной степени длинны, он был гладко выбрит и выглядел вполне прилично. Но, что куда важнее, парень находился в прекрасной физической форме, что называется, крепко сложен и ладно сшит. Плечи широкие, бедра узкие, бицепсы бугристые, размером с баклажан, так и перекатываются под рукавами, что твои бильярдные шары. Посетитель сидел на табурете практически неподвижно, но даже незначительный поворот головы свидетельствовал о превосходной атлетической грации и сноровке. Он был на несколько лет старше собравшихся. На своем не столь долгом веку он явно успел побывать в хороших переделках, однако сумел-таки уберечь красивое лицо от шрамов.

«Этот шутник пройдет через Фреда или Энди, как жидкое дерьмо через кишки верзилы-шведа, – размышлял Бубба. – Даже для меня он не слабый противник».

– Ты здешний, парень? – спросил Бубба своим лучшим, не предвещающим ничего доброго баритоном а-ля Джон Уэйн.

– Нет, я работаю на лесопилке под Абердином, штат Вашингтон, – врастяжку объяснил незнакомец. – Я тут погостил несколько деньков в Сан-Франциско, а теперь вот должен отвести другу ручного бабуина; он тут сейчас неподалеку. Меня зовут Плаки Перселл.

В лобных долях Буббиного мозга активно зашевелились мысли. Сощурившись, он еще раз пристально посмотрел на незнакомца, пытаясь избавиться от малоприятных ассоциаций. Потрепанные края его мыслишек, похоже, просачивались каплями крови в пространство незнакомца, сливаясь с ним и тихо разжижаясь в бледную сукровицу. А потом до Буббы дошло или, вернее, свалилось на него, обрушилось, хлопнулось сверху, подобно тому, как фермер, загнав в ловушку свинью, бросается на нее.

– Перселл, – пробормотал Бубба. – Плаки Перселл. Скажи-ка, ты не тот ли Перселл, который когда-то играл… который украл?… Ага! Так это ты! Верно? – Губы Буббы растянулись в улыбке, обнажив крупные желтоватые зубы. Десны у него были ярко-красными.

– Видишь ли, – после некоторого колебания проговорил Перселл, – это было уже давно.

– Черт возьми! – Бубба теперь скулил, смеялся, подпрыгивал на стуле, как ребенок. – Эй, парни! Это же Плаки Перселл! Помните его? Лет десять назад? Эй, Перселл, садись к нам! Ставлю тебе пивка! Расскажешь нам эту твою историю, а? Давай выкладывай, как все тогда произошло! О боже святый, парни, вы только послушайте, сейчас он расскажет тако-о-ое!

– Джентльмены, я не любитель по-новой разогревать остывшие каштаны. Но я готов заключить с вами сделку. Так и быть, я расскажу вам о моей маленькой эскападе, если вы – исключительно в мирных целях – отправитесь вместе со мной туда, где устроили свой лагерь артисты цирка. Уверен, вам стоит познакомиться с ними и узнать их поближе. Тогда вы перестанете их бояться и ненавидеть.

У Фреда и Энди не было особой уверенности, что они врубились в происходящее. Еще меньше у них было уверенности в том, что происходящее им нравится. Тем не менее Бубба излучал прямо-таки нескрываемое удовольствие.

– Послушайте, братцы, – заговорщицки прошептал он, – я только что вспомнил, что Спада и Джо нам сейчас не найти, они в киношке, далеко отсюда, в «Легионе». Так что давайте-ка послушаем историю этого парня. Этот Перселл – мужик что надо!

После пары бокалов пива Перселл изложил новым знакомым виртуозно отрепетированную версию некоего события из своего прошлого. После чего новоиспеченный квартет покинул «Пеликан», и, прихватив для поднятия настроения пинту джина «Сигрэм-7» из «бардачка» Буббиного «мустанга», они всей командой погрузились на борт микроавтобуса марки «Фольксваген», принадлежавшего Плаки Перселлу. Было решено отправиться в стан циркачей.

Они проехали не более полумили и успели только раз пустить по кругу бутылку, когда Фред неожиданно завопил:

– Эй, кто это у тебя там, на заднем сиденье? Это что, ребенок твой?

Обернувшись, Бубба вперил взор в странную фигуру, притаившуюся на заднем сиденье.

– Ребенок! Какой, на хрен, ребенок! – завопил он. – Обезьяна, вот это кто! У Перселла там обезьяна, черт бы его подрал!

– Успокойтесь, джентльмены! И прошу вас, держитесь скромнее! – заговорил Перселл напыщенно-театральным тоном, почти как Джон Пол Зиллер. – Вам выпала честь пребывать в обществе Мон Кула, владыки бабуинов. Мон Кул восемь раз обогнул земной шар и дважды встречался с каждым жителем нашей планеты. Он гораздо более образован, чем мы с вами вместе взятые, и является единственным живым существом на Земле – среди животных и людей, – кому ведома рифма к английскому слову «апельсин»!

– Чушь! – заявил Бубба. – Это обычная безмозглая обезьяна. Иди-ка сюда, мартышка! Ишь какая забавница! Вы только посмотрите-ка на ее красную жопку! Иди, иди сюда, мартышка, дай-ка я… Ай-й-й-й!!! Так твою разтак! Эта скотина мне едва палец не откусила!

Бубба просунул руку между сиденьями, на которых восседали Энди и Перселл. С пальца действительно капала кровь.

– Ты только не дергайся, – посоветовал ему Перселл. – Сделаем тебе перевязку. У меня в «бардачке» есть запасная пара белых, совершенно чистых носков.

– А вот хрен тебе, – отозвался Бубба. – Поворачивай-ка прямо сейчас свою гребаную тачку обратно! Мы щас поедем к шерифу! Точно, гадом буду! Поворачивай! Эта драная обезьяна обязательно получит пулю! Вдруг у нее бешенство или еще черт знает какая зараза! Давай-давай, приятель, я не шучу! Поворачивай свой зверинец на колесах обратно, и поехали к шерифу! Может, ты тоже связан с этими ублюдками из бродячего цирка? Ты у меня за это поплатишься!..

Бубба был вне себя от ярости.

Перселл вырулил микроавтобус на узкую частную дорогу, как будто собираясь повернуть назад. Однако вместо этого заглушил мотор, выбрался наружу, открыл заднюю дверцу и за шиворот выволок Буббу из машины, после чего угостил его мощным апперкотом.

В ту же секунду на него набросились Энди и Фред. Один из них мгновенно ослепил Перселла ударом в висок, однако тот изящной комбинацией из приемов дзюдо, джиу-джитсу, карате, кун-фу и айкидо одного за другим отключил обоих. Но после этого сам ощутил головокружение. Он спустился в кювет и лег на спину. Затем вылил остатки джина из бутылки себе на голову. Хихикнул, глядя на луну. И погрузился в заслуженный сон – без сновидений, но сладкий как полевой клевер.

Таким образом, празднику, который устроили в Сакраменто артисты «Индо-Тибетского цирка» и музыканты «Оркестра цыганского блюза гигантской панды», никто не смог помешать. Однако для одного из празднующих веселый кутеж прошел, к сожалению, отнюдь не без последствий. Инспектор манежа был выведен из строя едва ли не летальным похмельем. Пока артисты собирали пожитки и цирковое снаряжение, готовясь к отъезду в Юджин, штат Орегон, где планировались три выступления, Почти Нормальный практически все утро извергал из себя остатки вчерашнего пиршества, время от времени исполняя нижней частью тела безумные трели и бодрые марши.

Известно, что в медицинском трактате некоего Марцелла, занимавшегося лечебной практикой в Бордо в четвертом веке нашей эры, упоминается забавный способ лечения похмельного синдрома. Оказывается, от этого мерзопакостного состояния можно избавиться при помощи неких белых камушков, что обнаруживаются в желудках у молоденьких ласточек. К счастью, именно такие камушки случайно обнаружились и в резном шкафчике Аманды из лимонного дерева, который предназначался для хранения всевозможных трав (все засушенные снадобья растительного происхождения, обнаруженные в нем, были конфискованы полицией Сакраменто). Так что Аманда отвела Почти Нормального на поросшее травой местечко на речном берегу, велела лечь спину и положила ему камешки на лоб и живот. Однако перед этим он проглотил три таблетки аспирина, которые, надо сказать, почти не отличались от чудодейственных камешков ни размеров, ни цветом.

По этому поводу Молния Дымовой Трубы якобы заметил: «Врачевание почти не меняется».

Около десяти часов утра – сентябрьское солнце только собралось пощекотать обнаженные спины рабочих сцены – в лагере, насвистывая песенку «Try a Little Tenderness», появился Плаки Перселл. В некоторых местах он был покрыт корочкой подсохшей крови и благоухал алкогольными парами.

– Нарвался тут на старых флотских корешей. Немного порезвились, помахали в шутку кулаками, – объяснил он Зиллеру.

Джон Пол и бабуин радостно поприветствовали друг друга.

– Аманда, – произнес Зиллер, – позволь представить тебе Плаки Перселл а – великого и непревзойденного орла преступного мира. А также Мон Кула, моего доброго друга и брата, прошедшего со мной огонь, воду и медные трубы.

После этих слов бабуин низко поклонился, и лучи солнца отразились от его ярко-красных ягодиц.

– Мы с Амандой вчера поженились по-дугубийски, получив благословение солнца. А это Тор, ему два с половиной года. Он любезно согласился называть меня своим папой.

Перселл пожал ручонку малыша, после чего в стиле Леонарда Бернстайна чмокнул Аманду в щечку и тут же, неуклюже шаркая, отошел в сторону, чтобы скрыть эрекцию, которую у него мгновенно вызвала слегка беременная невеста.

Зиллер объяснил Аманде, что в Калифорнии недавно был принят закон, согласно которому мотоциклисты и их пассажиры обязаны надевать шлемы. Полицейский, остановивший Джона Пола в парке Голден-Гейт, заявил, что Мон Кул, если он, как человек, едет на мотоцикле позади своего хозяина, должен также надеть шлем. Вполне естественно, что бабуин отказался подчиниться столь великому унижению. Хотя Джон Пол и понимал, что за городом полицейские на автостраде будут поразумнее своих коллег-горожан, он тем не менее не стал рисковать, так как не желал подвергнуться штрафу и/или аресту, что помешало бы его путешествию в Сакраменто. Поэтому-то он и попросил своего старого приятеля Плаки Перселла подвезти Мон Кула на микроавтобусе.

– Это ж надо, выдумали хреновину, так выдумали! – кипятилась заядлая байкерша Атомная Филлис, встревая в разговор. – Теперь человек уже больше и не хозяин собственной головы. Больше не волен ею сам распоряжаться! Мало им указывать нам, что должно быть у нас в голове, так теперь – и что нам на нее надевать! И бедному зверью никакого житья! Раскомандовались, что им на голове носить. Нет, я это серьезно. Разве закон о шлемах принимали ради пользы общественного здравоохранения, безопасности или благополучия? Черта лысого! Его придумали, чтобы защищать мотоциклиста от самого себя. Человек имеет полное право разбить собственную башку, если он того пожелает. Это ведь его голова. Ему и решать.

– Дело не в этом, киска, – сказал Перселл, оценивая девушку сальным взглядом профессионального мясника, мысленно расчленяя ее юную плоть на филей, огузок и прочие аппетитные части. – Предположим, что закон о шлемах неконституционен, как добрая четверть всех нынешних законов, но общественное здравоохранение, безопасность и благополучие не принимались во внимание никогда. Этим свиньям вообще наплевать, даже если все байкеры в нашей стране поразбивают себе тыквы. Да все наши «законно избранные власти» просто вздохнут от облегчения. Вы только на минутку задумайтесь. Каков главный мотив Человеческих поступков? Бабки, верно я говорю? Как и все прочее, это лишь вопрос экономики. Большинство аварий мотоциклистов происходит по вине автомобилистов. Водилы не в состоянии нормально следить за мотоциклистами и поэтому вечно в них врезаются. Если сбивают нашего брата байкера, кто за это платит? Из чьего кармана? Компании по страхованию автомобилей, чьего же еще. Чего ж тогда удивляться, что у страховых гангстеров мощное лобби. Когда они говорят «дерьмо», легавые угодливо переспрашивают: «Какого цвета?» Так что именно страховые компании протолкнули этот закон о шлемах, и все для того, чтобы урвать себе лишние бабки. Что бы ни произошло в наших гребаных Штатах, рано или поздно все сведется к его величеству доллару.

– Вы действительно убеждены в том, что наша культура сделалась настолько меркантильной? – поинтересовалась Аманда.

– Послушайте, милочка, вы как будто в другом мире живете, – изумился в ответ Перселл. – Где угодно, но только не в Штатах. Например, врачи и ученые-эксперты изложили в Конгрессе свидетельства того, что сигареты вызывают не только рак, но и кучу других заболеваний, и являются причиной десятков тысяч смертей в год. Ну и что? Старший сенатор из штата Кентукки встал и, трясясь от негодования, завопил: «Вы пытаетесь расшатать нашу национальную экономику!» А что сказал Генри Форд-второй, когда правительство потребовало установить в автомобилях устройства для безопасности пассажиров? «Американскому народу не нужно ничего такого, что может пошатнуть национальную экономику!» Но вся фишка в том, что Форд прав! Ежегодно в дорожных авариях гибнут пятьдесят тысяч человек, но не смейте посягать на экономику государства! Да из наших Штатов такая же демократическая страна, как из России – коммунистическая! Правительства и США, и России практически одинаковы! Единственное их различие только в степени. В обеих странах одинаковая базовая форма правления – экономический тоталитаризм! Иными словами, урегулирование всех вопросов, решение всех проблем определяется не тем, что делает людей счастливыми и здоровыми телесно и духовно, а экономикой. Долларом или рублем. Национальная экономика ьber alles, превыше всего. Пусть ничто не мешает экономическому росту, даже если этот рост кастрирует истину, отравляет красоту, превращает природу всего континента в кучу дерьма и оболванивает культуру. Эй, ребятки, смотрите не пролейте свою «кока-колу». Главное, чтобы бабки платили, причем каждый месяц!

– О, гадость какая! Выходит, американского орла стоит как следует ощипать, чтобы выросли новые перышки? – проворчала Атомная Филлис, с отвращением глядя на собственный мотоциклетный шлем.

– Видите ли, дорогая, этот закон о шлемах, может быть, не столь уж и плох, – произнес Перселл. – Я знаю одного чувака, он живет неподалеку от Лос-Анджелеса. Его как-то раз остановили за то, что он ехал на мотоцикле, прицепив шлем к колену. «Закон говорит, что нужно носить шлем, но он не говорит, где именно носить его», – объяснил он легавым. Так ему все-таки выписали штраф и заставили надеть шлем на голову. Проехал он пяток миль и слетел со своего мотоцикла. В результате – перелом коленной чашечки.

Тем временем возымели действие не то таблетки аспирина, не то птичьи камушки, и Почти Нормальный отправился помогать остальным артистам собирать пожитки. Перселл забрался в свой микроавтобус. Ему предстояло вернуться в Абердин. Он уже и так задержался на лишний день, а с бригадиром на лесопилке шутки плохи, это вам не цирковой инспектор манежа по имени Почти Нормальный Джимми. Однако перед отъездом Плаки пообещал артистам, что присоединится к ним, когда они приедут выступать в штат Вашингтон, и проведет у них в гостях уик-энд.

Увы, этому не суждено было сбыться, ибо не прошло и месяца, как Плаки Перселл невольно спровоцировал цепь событий, которые и стали причиной того, что Аманда и Джон Пол оказались в своем нынешнем, весьма малоприятном положении. В том самом, что, в свою очередь, породило угрозу жизням миллионов людей и которому суждено было стать причиной этого моего повествования.

Как свойственно многим молодоженам, Аманда и Джон Пол в первые дни совместной жизни обменялись маленькими интимными секретами. Чародей показал своей юной жене, как можно изменить реальность, натерев пятки ртутью или понюхав уран. Молодая жена, чьи татуировки в последнее время обозначились еще ярче и отчетливее обычного, показала чародею, как можно жевать в темной комнате пастилки от простуды и высекать зубами искры.

С мятными леденцами этот фокус не пройдет.

Л. Вестминстер «Плаки» Перселл – младший отпрыск старинного виргинского семейства, некогда аристократического клана, представители которого, окончательно обеднев, вместо того чтобы от безысходности погрузиться в фолкнеровскую апатию, предпочли не строить из себя голубую кровь и попросту смешались с нижним слоем среднего класса. В отличие от дочерей тех отчаявшихся виргинских семей, что вынуждены продавать чечевичную похлебку за сомнительную честь первородства, сестрички Плаки не стали предпринимать попыток посредством удачных браков вернуть себе место в кругу родовитых и богатых. Вместо этого они сделали своими избранниками парикмахера и инженера-строителя, которых, как предполагалось, искренне любили. Брат Плаки, вместо того чтобы, выбрав благородную стезю, бороться за сохранение жалких остатков семейной чести, занявшись медициной или юриспруденцией или пробившись в ряды Епископального клира, стал играть в профессиональной футбольной команде, а затем перешел в тренеры.

Вообще-то старший сын семейства Перселл, играя за футбольную сборную Дьюкско го университета, был трижды признан лучшим хавбеком страны. Плаки получил в том же учебном заведении спортивную стипендию. И все благодаря тому, что те, кто видел его в деле, когда он сражался за честь Кульпеперской средней школы, ничуть не сомневались, что из него выйдет игрок не менее сильный, чем его старший брат. То есть те, кто видел Плаки в серьезном деле на футбольном поле. Случись им увидеть его делишки на отдаленных дорогах округа Кульпепер, они бы предрекли его будущее с куда большей точностью.

После весьма заурядного старта на втором курсе в Дьюке к концу сезона Плаки добился весомых результатов. За последние три игры он забил десять голов, четыре из которых – с расстояния более пятидесяти ярдов. Спортивные журналисты с уверенностью предсказывали Плаки Перселлу в следующем сезоне целую россыпь почестей национального масштаба. Кто же из них мог предположить, что ровно за неделю до открытия сезона Плаки Перселл сбежит в Мексику с женой тренера его же команды?

Было решено, что Мон Кул будет путешествовать в «детском» грузовичке. И хотя он давно преодолел ту возрастную черту, за которой представители его племени становятся ужасно драчливы, – и несмотря на то что он был чакмой – представителем самой крупной разновидности бабуинов, – его посчитали подходящим товарищем для цирковой малышни.

– Мой друг был соучастником детских забав на пяти континентах, – заверил Джон Пол остальных родителей. – Он играл с наследниками сотен финансовых империй и десятков августейших семейств. Никаких проблем с ним не возникнет. Облаченная в парусиновый комбинезон, разукрашенный акварельными пейзажами и расшитый индонезийскими бабочками, Аманда оседлала «BMW» за спиной мужа. На Зиллере была лишь набедренная повязка и что-то кожаное. Почти Нормальный Джимми счел своим долгом предупредить ее, что тряска, вызываемая ездой на мотоцикле, может потревожить миниатюрного обитателя ее чрева, но, чтобы не расставаться с Зиллером, Аманда решила все-таки рискнуть.

День был истинным шедевром ранней осени. Залитый солнечным светом тихий каньон казался галереей из бронзы и яшмы. В безупречной голубизне небес неслышно выписывал свои спирали ястреб. Всех участников каравана охватило радостное предвкушение чуда. Вскоре Почти Нормальный протрубил в тибетский рог, отдавая сигнал трогаться в путь. Наконец-то! Цирк вновь отправляется в дорогу! Зиллер уже собрался завести свой «BMW», как вдруг к нему подбежала малышка Пэмми, дрессировщица коз и яков.

– Мистер Зиллер! – воскликнула она. – Я просто хотела сказать вам, что я тащусь от «Худу Мит Бакит». Это самая крутая музыка на свете! Улет! У всех моих друзей есть ваш альбом. Они купили его на черном рынке. Мама не позволила мне держать его дома. Сказала, что ничего омерзительнее она никогда не слышала. А мне нравится. Так здорово и забавно! А почему вы ушли из группы? То есть я хотела спросить, когда вы снова в нее вернетесь? Что заставило вас отправиться в Африку?

От инкрустированного опалами шлема Зиллера отразились солнечные лучи. Он выпрямился над мотоциклом, как будто собрался выгнуть его, словно оловянную ложку, усилием воли. Затем протянул Пэмми листок бумаги, явно вырванный из блокнота. «BMW» с ревом устремился во главу автомобильной кавалькады, оставив девушку читать следующие строки:

Написанное ореховым соком,
обернутое в зеленые листья
приглашение на бар-мицва Тарзана
влетело в мой ящик почтовый.

Оно шелестит органично
и верблюжьим
пахнет навозом,
но приглашает на пир.

Оно порождает мгновенно
видение черных джунглей,
шкур на плечах каннибалов
и звериного пряного пота.[3]

* * *

Серьезно обеспокоенный футбольный тренер вылетел в Мексику в поисках жены и ее героя-любовника. Пока спортивный мир приходил в себя от удара, вызванного недавним восхитительным скандалом, прелюбодеи лакомились плодами манго и нежно обнимались на улицах Гвадалахары. Именно там обманутый супруг и застукал их – посреди городской площади. Официальные лица еще на границе отобрали у него заряженный «кольт», однако он приобрел у местного мясника тесак, намереваясь, как только обнаружит презренных беглецов, пустить его в ход.

Жена тренера настолько ослабела от любви и неукротимой диареи, что не имела сил ни бежать, ни бороться.

– Я похожа на слойку с кремом, из которой выжали весь крем, – со вздохом призналась она и, готовая безропотно покориться судьбе, легла на скамейку.

– Тобой я займусь позже, – сообщил ей муж и бросился за Плаки Перселлом. Плаки, который не менее своей возлюбленной страдал от кишечного недуга, именуемого в народе местью Монтесумы, тем не менее проявил величайшую за историю всей своей спортивной карьеры сноровку спринтеpa. Тренер, хотя находился не в лучшей спортивной форме, все же не был еще насколько стар, чтобы едва таскать ноги, и добрых шестнадцать минут преследовал Плаки по узким улочкам Гвадалахары. Однако молодость победила. В конце концов тренер, задыхаясь, рухнул посреди дороги на четвереньки, а Перселл, толкнув на бегу разносчика охлажденных напитков и сделав непристойный жест, исчез из поля зрения.

В полночь, после того как Перселл, нервничая, выписался из отеля, он задержался еще на пару минут, чтобы выпить с портье рюмашку текилы. И заодно поведал мексиканцу о том, что с ним сегодня приключилось.

– Вам ужасно повезло, сеньор, – заметил портье.

– Нахальство – второе счастье, – ответил Плаки.

Как внимательный читатель уже наверняка мог заметить, Аманда в последние дни ходит какая-то рассеянная. Действительно, она так переволновалась за мужа – а заодно и за Тело, сопровождавшее Зиллера в полете, – что только сейчас заметила, какие усилия предпринимает автор, чтобы запечатлеть на бумаге происходящее. А ведь его пишущая машинка все утро подпрыгивала на столе, словно резиновый утенок, что подпрыгивает на поверхности воды в ванне. В ответ на ее запоздалое любопытство автор признался, что пытается облечь в письменную форму невероятные и судьбоносные события, в которые они, похоже, так безнадежно оказались втянуты. Правда, автор предпочел умолчать, что именно она – главное действующее лицо его повествования. Открыть это означало бы открыть масштаб его преклонения перед ней, что она наверняка сочла бы совершенно неуместным, особенно в свете присутствия Тела, которое хотя и неживое, но все-таки только оно является истинным героем настоящего повествования.

Благоговение, которое автор испытывает к Аманде, подобно коту в мешке, которого автор пока считает себя не в праве выпустить на волю. Многое еще неясно и неизвестно. И дело тут не в самом Теле, которое само по себе испугает кого угодно, но в соображениях личного характера. Что станется с Зиллером? Какое в данном случае его судьба имеет отношение к судьбе автора? Как можно спокойно ожидать собственной участи, если ты пойман, словно в западню, в придорожном зоопарке агентами недружественного правительства, пусть даже это правительство – твое родное.

В любом случае автор был вынужден признаться Аманде, что повествование находится лишь на предварительной стадии (иначе как он объяснил бы свое намеренное возвращение к клавишам пишущей машинки сегодня утром?). Она в ответ поинтересовалась, может ли повествование вызвать интерес у историков и им подобных персон.

– Да, – ответил автор, – подобная возможность не исключается, при условии, что при его публикации не возникнет никаких помех. – И, помолчав, добавил: – Но если их интересует история, то им придется принять ее на моих условиях. В этом вопросе мною движет чувство долга. На кого распространяется этот долг – уже совсем другой вопрос.

Затем автор поинтересовался у Аманды, не желает ли она вставить какой-либо комментарий здесь, в самом начале повествования. Нет, такой комментарий нарушил бы его целостность, нет, нет, никаких комментариев не нужно. В обрезанных джинсах, съехавших ниже пупка, и в цыганской рубахе, едва скрывавшей ее грудь, она была бледнее обычного, бледнее, чем автор когда-либо видел ее. Влажный, цвета слоновой кости блеск, словно шейка морского моллюска.

– Кстати, – сказала она, просветлев лицом, – ты не находишь ничего необычного в этом печенье? – И она протянула мне плетеную корзинку, в которой лежал ее завтрак.

– Да нет, самое обыкновенное печенье с кунжутом.

– Будь ты понаблюдательнее, – сказала Аманда, – ты бы заметил, что зернышки на них располагаются только с одной стороны.

– Верно. А почему на печенье с кунжутом зернышки только с одной стороны?

– На экваторе у них зернышки с обеих сторон, – ответила Аманда. – А вот в Южном полушарии все зернышки находятся с другой стороны.

Одарив автора воздушным поцелуем, Аманда скрылась в комнате для медитации, чтобы еще раз впасть в транс и попытаться определить местонахождение мужа.

– А как ты думаешь, как зернышки располагаются на полюсах? – обратилась она к автору через напитанный благовониями занавес. После этого автор больше не услышал ни звука. За исключением легкого дуновения воздуха. Ему показалось, что это пролетал мотылек.

Часть II

По пути своего следования бабочки-монархи по ночам останавливаются на определенных деревьях. «Деревья бабочек», как их называют, выбираются самым тщательным образом, хотя критерий выбора никому не известен. Порода дерева, видимо, не играет особой роли, потому что в одном случае монархи могут устроиться на ночлег на эвкалипте, в другом – на кедре или вязе. Но – что и есть самое любопытное, – держа ли курс на юг, возвращаясь ли на север, с наступлением сумерек мириады бабочек-монархов облепляют пестрым ковром одно-единственное дерево, то самое, которое они уже тысячи раз использовали раньше.

Память? Если память, то наверняка генетическая. Ведь учтите: те бабочки, которые проделали путешествие на юг, – отнюдь не те, что отправляются в перелет на север. Монархи откладывают яйца в местах с теплым климатом. А после этого умирают. Орды пестрокрылых насекомых, которые весной устремляются на север, – это уже следующее поколение. Без малейших колебаний они безошибочно устраиваются на ночлег на том же самом дереве, что и их предки. Ученые исследовали такие деревья и установили, что в отношении своих физических и химических свойств они абсолютно идентичны тысячам окружающих деревьев. И все же никакое другое дерево Для этих целей – места ночлега бабочек – не годится. Исследователи искусственно изменяли в целях маскировки цвет древесной коры, придавали ему другой запах. Однако обмануть монархов им не удалось. К списку загадочных постоянных величин природы прибавилась еще одна. Монархи всегда знают, какое именно дерево им нужно.

* * *

Место для зверинца они отыскали воскресным октябрьским днем. Это был тихий приятный день – день, когда им пришлось пересечь множество мостов. Мостов над реками и над болотами. Небо провисало над их головами, как огромное коровье вымя. Воздух был тяжел и влажен, словно намокшая птица. На фоне влажной зелени мотоцикл Зиллера был подобен вспышке перегретого цвета. На скорости семьдесят миль в час он гудел, как юла. Внутренности Аманды сотрясались подобно кубику, который встряхивает в стаканчике игрок в кости.

Она облегчила мочевой пузырь в Сиэтле, а затем в Эверетте. Сейчас, когда они проезжали долину реки Скагит, ей снова захотелось пописать. Они с Джоном Полом уже довольно сильно отстали от каравана, державшего путь в Беллингем, что близ канадской границы. Здесь, на территории университетского кампуса, цирк собирался разбить свои шатры в последний раз. Аманда тихонько постучала по ребрам Зиллера, сообщая, что ей требуется остановка, и супруг, хотя они уже порядком подотстали, послушно остановил своего механического скакуна на обрамленном пихтами паркинге возле придорожной забегаловки под названием «Мамочкино дикси бар-би-кью». К счастью, биологическая потребность Аманды проявилась на том редком отрезке автострады № 5, где по какой-то причине было временно приостановлено правило ограниченного въезда. Вдоль этого пятнадцатимильного участка автомагистрали Сиэтл – Ванкувер (между Эвереттом и Маунт-Верноном) было разбросано несколько заправочных станций, супермаркетов и ресторанов. Правда, их тут было не слишком много, а все потому, что это был благодатный сельскохозяйственный край несравненной природной красоты и с плодороднейшей почвой, который просто грешно отдавать во власть коммерции.

Издав несколько дымных хлопков, двигатель мотоцикла замолчал. Путешественники спешились. И тут же обнаружили, что придорожное заведение закрыто. Нет, не по причине выходного дня, а закрыто навсегда. О чем свидетельствовал висячий замок. В затянутом паутиной окне висела приклеенная скотчем за один уголок табличка «Сдается в аренду». Пока новобрачная направилась за строение, чтобы оросить местные папоротники, Зиллер внимательно рассмотрел заведение. Он отметил внушительные размеры, причудливую, но устойчивую конструкцию здания, простиравшиеся за ним бескрайние поля, рощу, в которой само здание стояло, и подумал, что оно словно для того и создано, чтобы разместить здесь придорожный зверинец, свить семейное гнездо и утроить тайную штаб-квартиру.

«Я всегда возвращаюсь к источнику», – говаривал Зиллер. Не зря же он был чародей. В душе он стремился к светлым водам своего происхождения, используя для этого первые попавшиеся средства передвижения.

«В клетках человеческого организма записаны все до единого импульсы энергии, от самого истока времен, – сказала как-то Аманда. – Генетическая система ДНК – вот та библиотека, в которой действительно стоит основательно покопаться».

Хотя Зиллер в отличие от жены не страдал разговорчивостью, он, похоже, нашел ключ к библиотеке в различных ментальных дисциплинах, в капсулах, порошках, символах, песнях, ритуалах и пузырьках с таблетками. Во внешнем мире поиск источника происходил на более очевидном уровне. Зиллер несколько раз совершил путешествия в Африку, место своего рождения. Теперь пришла пора заново вписаться в северо-запад Тихоокеанского побережья, пасмурный, дождливый, сырой край, где он провел детство. (Впрочем, не будет преувеличением сказать, что если принять во внимание книги, фильмы, географические карты и детские мечты, то все свои юные годы Зиллер провел «в Африке». Или все-таки это была Индия?)

Когда Аманда вернулась, Джон Пол сжал ее подозрительно мокрые пальцы и перевел через дорогу – шоссе было практически пустым и можно было не опасаться угодить под колеса, – к краю болотца лимонадного оттенка. Густо заросшее осокой и ряской болотце змеилось по полю, чем-то напоминая ров с водой вокруг средневекового замка. Только вот болотце осталось, а замок почему-то исчез. Повернувшись спиной к воде, молодожены стояли на раскисшей от дождей обочине, глядя через четыре асфальтовые полосы на трехэтажный ковбойско-готический фасад, застывший на фоне облаков, укутавших брюхо Господа Бога, и им виделись крепостные стены некоего запретного города. Аманда крепко сжала руку мужа. Сомнений не было – это то, что им нужно.

В неярком полуденном свете они разглядели, что раньше, еще до того, как на деревянном фасаде «Мамочкиного дикси» начала лупиться краска, его украшали изображения поросят с поварскими колпаками на головах, несущих блюда с дымящимися кусками мяса и горячими булочками. Это заставило Аманду объявить вслух, что ей подозрительна свинья, торгующая сандвичами с беконом. Ее слова, в свою очередь, побудили Зиллера заметить, что сходство таких свиней с бизнесменами можно отыскать буквально во всем.

В понедельник вечером, 2 октября, «Индо-тибетский цирк» и «Оркестр цыганского блюза гигантской панды» дали свое последнее представление. Надо сказать, что выступление удалось на славу. Движимые ощущением того, что выходят на арену в последний раз – буквально через несколько дней Почти Нормальный Джимми собирался отвезти музыкантов в Нью-Йорк для работы в студии звукозаписи, и все понимали, что вряд ли цирк когда-нибудь соберется вместе с оркестром, – артисты раскупорили скрытые гейзеры адреналина и с блеском продемонстрировали весь свой творческий потенциал.

Кришналаса балансировал вверх ногами, в течение шестидесяти секунд опираясь большим пальцем о двадцатипятиваттовую электрическую лампочку. (Или он в течение двадцати пяти секунд удержался на шестидесятиваттовой?) Мастер Инь проглотил (и изверг обратно целыми и невредимыми) шестерых лягушек вместо обычных двух. Трубачи выдували медь из своих инструментов до тех пор, пока их лица не посинели от натуги. Жонглеры потребовали более острых клинков, более высоких светильников и дополнительных мраморных шариков. А с какой хрустальной чистотой Элмер пел Бхагавад-Гиту, Песнь Небесную, передавая экстаз Божественного! Преследуемая сворой голодных амазонок сахарогрудая Пэмми увела своих яков и коз в безопасное место через Туннель Аида. (Публика так и ахнула, когда она смело шагнула в огненное кольцо.) Клоуны были затянуты в свои костюмы, как колбасы в кожуру. На парашютиках с игрушечных самолетиков на арену высадился целый десант белых мышек. (Одна из мышек сломала лапку и была отправлена в больницу на игрушечной «скорой помощи» с бригадой из длиннохвостых попугайчиков.) В центре манежа была выставлена на всеобщее обозрение коллекция всевозможных диковин. Бесконечные зеркальные комнаты. Фейерверки. Песнопения. Наскальные рисунки. Символика. Нечто непонятное. Медитации. Непостижимости. Дзен-буддистские побрякушки. Сценки в духе театра «Кабуки». Видения из тибетской «Книги Мертвых». В поисках умиротворения, которого не понять умом, Атомная Филлис носилась под блюзовые аккорды взад-вперед на своем скутере. Ну и все такое прочее.

Все это время Аманда спала, завернувшись в огромный ковер. Снаружи, за стенами ее шатра, промозглый октябрьский ветер вызывал озноб и трепал флаги. Сквозь матерчатые стены доносилось жужжание человеческой толпы. Музыка преследовала ее даже во сне, она слышала, как барабанил ее муж, и казалось, будто он освободился от всех пут, которые мешают людям жить. Если она вроде бы как и не реагировала, то только потому, что слишком устала. В тот вечер перед будочкой Аманды выстроились длинные нетерпеливые очереди, и она не отказала никому из желающих узнать свое будущее. Ее трансы были яркими, короткими и точными, этакая автоматная очередь из картинок сознания – тра-та-та, кто следующий? А еще она приводила клиентов в изумление теми сведениями, которые читала по своим картам.

– Я чувствую себя раздавленной уткой, выжатой виноградиной, – вздохнула она, когда все наконец завершилось.

Ее разбудил Почти Нормальный. Он принес сандвич с огурцом и полпинты молока. Превосходно. Пиша поможет ей прийти в себя. Ломтики хлеба уменьшались с каждым укусом, майонез хлюпал и капал, огурец хрустел. Аманда поднесла к глазам картонку с молоком и вслух прочитала надпись на этикетке: «На каждую кварту молока добавлены четыреста единиц витамина D из активированного эргостерола».

Прежде чем отпить молока, Аманда поморщилась:

– Активированный эргостерол? Джимми, у меня имеются сомнения относительно эргостерола. Как ты думаешь, может, под ним скрывается стронций-90? А вдруг я из-за него стану бесплодной?

– Не такая уж это будет трагедия, – пошутил Почти Нормальный и погладил се округлившийся живот. – Тем не менее помещенная на упаковке информация о составе молока имеет образовательное значение. Мое первое представление о бесконечности возникло, когда я в детстве рассматривал бутылки с молоком. На этикетке была изображена корова. Ее голова высовывалась из-за бутылки, на этикетке которой была такая же корова, высовывающаяся из-за бутылки, и так далее до бесконечности. Изображение постепенно уменьшались, до тех пор пока не становилось совершенно неразличимым. Это было серьезным испытанием для моего детского сознания.

– Этикетка с тех пор изменилась, – заметила Аманда.

– Точно. Изменилась, – со вздохом согласился Джимми, снова отправляясь под купол цирка. – Но что такое бесконечность для Мэдисон-авеню?

Во вторник утром все стали свидетелями необычно ранних для осени заморозков. У травы был такой вид, будто она всю ночь жевала таблетки от изжоги. Зато на ней зримо оставили свои следы подошвы ботинок Почти Нормального. Он беспрестанно носился по лагерю, раздавая чеки с гонорарами, прощаясь с артистами. Он метался отодной группы к другой, ужасно напоминая полицейского, разгоняющего толпу слезоточивым газом. Стекла его очков запотели, мясистый нос напоминал фильтр противогаза.

– Прекрасное было вчера выступление, – сообщал он каждому артисту, на которого натыкался. – Превосходное!

Нырнув в палатку Зиллеров, Джимми застал ее обитателей еще в постели, хотя Аманда и малолетний Тор уже не спали и играли в обычные игры, которые устраивают мать и дитя.

Почти Нормальный надеялся, что ему удастся убедить Джона Пола и тот согласится поехать с ним в Нью-Йорк для работы в студии звукозаписи. Участие Зиллера в записи пластинки в качестве ударника гарантировало альбому «Оркестра цыганского блюза гигантской панды» несомненный успех. Однако глаз, который медленно выполз из-под одеял, явно не искал ни славы, ни денег.

– Ну, тогда спи, – сказал Почти Нормальный. И веко снова захлопнулось, как крышка люка. – Вот ваш гонорар, – сказал менеджер. – Заранее извиняюсь, что это не слишком густо. В отличие от кое-кого из известных нам личностей я уверен, что заколачивание денег может быть процессом творческим, и мне действительно очень жаль, что цирк гораздо меньше, чем мог бы.

Аманда выбралась из-под вороха одеял и взяла чек. Она была голой, как электрическая лампочка, и Почти Нормальный впервые увидел ее татуировки. Беременность придала им дополнительные размеры. Подобно тому, как своды Сикстинской капеллы добавили внушительности карикатурам Микеланджело. На какой-то миг Джимми забыл свои меркантильные горести.

– Цирк – это не супермаркет, – сказала Аманда, влезая в серебристый атласный балахон. – Хочешь свежей черники и йогурта?

– Спасибо, не откажусь. Ладно, хорошо еще, что мы не вылетели в трубу. А еще важнее, что нам удалось впрыснуть в американскую кровь немного тибетского духа.

– Дорогой Джимми, – улыбнулась Аманда. – Ты – Почти Нормален. От Уолл-стрит тебя отделяет одно – Тибет.

– Верно. Ни за что не прошу Джону Полу, что он там побывал. Зиллер повидал свою Африку и мой Тибет. После желания заработать на шоу-бизнесе миллион моя следующая мечта – побывать в Тибете. Какая катастрофа! Сорок веков Тибет был местом всемирного просветления, хранителем вселенских тайн, и вот теперь, когда он необходим нам позарез – когда мы можем воспользоваться им, – его оккупировали, отгородили от остального мира, отняли у нас! С ним теперь нет никаких связей. Если бы мы только могли послать тибетцам наши поющие телеграммы, обменяться с ними кулинарными рецептами, подписаться на их газеты, получить хотя бы какое-то свидетельство того, что их мудрость не пострадала, получить хоть какой-то сигнал о том, что будет дальше!

Аманда перестала насыпать черничины в чашу с йогуртом и принялась вертеть своего друга то так, то этак, совсем как опытный нумизмат старинную монету.

– Значит, тебе нужно свидетельство, верно? – наконец спросила она. – Джимми, дорогой ты наш инспектор манежа, как ты думаешь, это случайно, что кислотка стала доступна широким массам, внедрилась в сознание западной цивилизации одновременно с оккупацией Тибета?

У Почти Нормального не нашлось ответа на этот вопрос. Только глаза его за толстыми стеклами очков расширились. Он выскочил на морозный воздух и так и не вернулся к завтраку.

– Что бы ты хотела увидеть в первую очередь? – спросил двенадцатилетнюю Аманду отец, как только они приехали в Париж.

– Я хотела бы побывать в борделях, – ответила Аманда, не поднимая глаз от тарелки с луковым супом.

Ее папочка отказался отвести достигшую половой зрелости дочь в парижские гнезда порока, однако показал их ей через окошко такси. Тогда его любимое чадо спросило:

– Папа, скажи мне, если ты был в публичном доме и не смог кончить, здесь принято, как ресторане, попросить пакет, чтобы забрать остатки с собой?

Во всем виноваты япошки. У Тихоокеанского побережья штата Вашингтон течение Куросиво – исполинская река нагретых в тропиках океанических вод – подходит совсем близко к континенту, чтобы затем резко свернуть на юг. Приносимое им тепло проявляется в виде пелены тепловатого водяного пара, который господствующие ветры относят в глубь материка. Через несколько миль этот теплый пар наталкивается на горную цепь Олимпик-Маунтин. Здесь он резко устремляется ввысь, постепенно охлаждаясь и превращаясь в дождь. Над участком изумрудной зелени, лежащем между горами Олимпик (прибрежный горный хребет) и цепью Каскадных гор милях в девяноста к востоку, температура держится плюсовая и достаточно ровная. Однако в осенние и зимние месяцы дождь льет по пять дней в неделю. Но даже когда дождя нет, погода все равно остается пасмурной. Солнце напоминает небольшую вареную картофелину, болтающуюся в вареве серых клецок. Возникает ощущение, будто огонь, свет и энергия космоса спрятаны где-то далеко, по ту сторону серого, провисшего, словно мокрое одеяло, неба.

Залив Пьюджет-Саунд, пожалуй, самое дождливое в мире место. Холодный, глубокий, с обрывистыми берегами, он протянулся извилистой водной полосой между Каскадными и Олимпийскими горами. Это идеальное место для обитания лосося и оранжевых, как губная помада, морских звезд. Долина Скагит лежит между Каскадными горами и заливом – в шестидесяти милях к северу от Сиэтла и на таком же расстоянии от Канады. Река Скагит, которая и образовала долину, берет начало в Британской Колумбии. Весело, словно вприпрыжку, несет она свои воды на юго-запад через высокогорную пустыню Каскадных гор, питаясь от ледников и высокогорных альпийских озер, и пробегает в общей сложности около двухсот миль, прежде чем ее зеленые илистые воды разливаются в стороны, образуя два рукава, которые словно присосались к северной части Пьюджет-Саунд. В той части долины, что ближе к заливу, на полях имеются огромные наносы речного ила. Почвы здесь разные – от жирного, бархатистого чернозема До белесого песчаного суглинка. Хотя местность эта получает крохи солнечного света, на скагитских полях буйно произрастают горох и земляника. А еще здесь собирают половину мирового урожая семян свеклы и капусты. Подобно Голландии, которую здешние края сильно напоминают, долина являет собой благодатнейшее место для выращивания всевозможных луковиц: весной низинные участки пестреют тюльпанами, ирисами, нарциссами. В любое время года этот край – предел мечтаний для водоплавающих. Рукава реки связаны между собой бесчисленными протоками и болотами, дно которых устлано грязью еще доисторических времен, а берега густо поросли осокой, камышом и взморником. Хотя поля защищены дамбами, очень часто они оказываются залиты водой. Что касается придорожных кюветов, то они – идеальное место для навигации миниатюрных подводных лодок.

Характер пейзажа – меланхолично-минорный. Он напоминает наскоро сделанный набросок, на котором предметам – как органического, так и неорганического происхождения – не хватает четких очертаний, отчего они часто сливаются в серебристо-зеленые размытые пятна. Над плоскими участками равнины то здесь, то там вздымаются внушительные острова обветренных скал; на рассвете и в ясные лунные ночи они затянуты клочьями тумана. На их вершинах гнездятся орлы, и, перелетая с болота на болото, над ними порхают голубые цапли. Места эти живописны и поэтичны и навевают мысли о глубоком затаенном подтексте и незримых взаимосвязях всего сущего. Самая первая ассоциация при виде их – несомненное сходство с Китаем. У того, кто впервые прибывает в эти края, появляется ощущение, будто его поместили прямо в ожившую картину эпохи правления династии Сун, возможно, еще до того, как на шелке успели высохнуть густые мазки краски. С какой бы точки мы ни разглядывали эту картину, взору нашему предстанет монохромное пространство, достойное кисти Ми Фея или Кво Си.

И верно, долина Скагит вызвала к жизни целую школу живописи неокитайского стиля. В сороковые годы Марк Тоби, Моррис Грейвз и их последователи презрительно отвернулись от кубистских композиций и европейского колорита и, используя в качестве отправной точки формы и тени этих туманных мест, начали рисовать то, что представлялось их внутреннему зрению. Возникла здесь и своя неповторимая поэтическая школа. И даже туземным жителям свойственно определенное своеобразие. В отличие от индейцев, обитавших на равнинах, коим были присущи склонность к перемене мест, любовь к бескрайним пространствам и солнечным небесам, племена Северо-Западного побережья зажаты между темными водами на западе и высокими горными вершинами на востоке. Обильные и продолжительные дожди вынуждали их подолгу сидеть дома, что называется, взаперти. Как следствие, он стали людьми интровертного склада и породили религиозные и мифологические образы, пугающие своей сложностью и мощью. Художественный язык местных индейцев отличают эстетическая зрелость и психологическая глубина, неизвестные другим примитивным народам. Даже сегодня, когда в нашу жизнь активно вторглись неоновые вывески, супермаркеты, авиационная промышленность и спортивные автомобили, в воздухе Северо-Запада Соединенных Штатов до сих пор витает некая приглушенная, но все же мощная сила. Ей чужды пышная цветистость, восторженная пылкость или безудержная экзальтация, но она в них и не нуждается.

Тем не менее одна обитательница этого туманного и загадочного края все-таки возымела смелость построить здесь «Дикси бар-би-кыо». В лесистой местности близ Даррингтона есть нечто вроде колонии переселенцев из Северной Каролины; возможно, Мамочка была именно из их числа. Ее заведение скорее всего не слишком-то процветало, и поэтому Мамочка, движимая чувством ностальгии и разочарования в ресторанном бизнесе, по всей очевидности, погрузив в машину пряные соусы и соленья, укатила обратно, туда, где под ногами красная глинистая почва и где к жаренному на живом огне мясу относятся с должным почтением. Как бы там ни было, этот аспект истории придорожного кафе для Аманды и Джона Пола не имел особой значимости, поскольку они были равнодушны к мистическим характеристикам жареной свинины в кулинарных традициях южных штатов. Впрочем, они ее ни разу и не пробовали. Чего нельзя сказать о Плаки Перселле. Проказник Плак как-то раз изрек следующую мысль – мол, уж если есть на свете мяско более нежное, более смачное и более розовое, чем то, что находится у Аманды между ног, – так это жареная свининка по-каролински.

Прежде чем подписать договор на аренду «Дикси бар-би-кью», Зиллер предупредил Аманду о суровом характере окружающей природы. Он объяснил своей молодой жене, что в окрестностях Скагита грозы – большая редкость: здесь просто очень редко бывает жарко. Так что независимо от того, какое влияние на нее оказывают грозы – благотворное или нет, – пока она будет проживать здесь, на Северо-Западе, ей не испытать ни того, ни другого. Зиллер также сообщил ей, что летом здесь вообще-то можно встретить бабочек, но не в таких количествах, к каким она привыкла в Калифорнии или Аризоне. Аманда, конечно же, знала, что кактусы в этих широтах не произрастают. И даже их мотоцикл оказался ненужным в сезон дождей, который длится в этих краях с октября по май.

– Зато в здешних папоротниках, – успокоил ее Джон Пол и указал на поросшие ольшаником склоны Каскадных гор, – грибы вырастают размером с капустный кочан. Они пульсируют и трепещут, как сердца, эти грибы самых разных расцветок и оттенков. Одни имеют форму труб, а другие – колоколов, третьи напоминают очертаниями зонтики, а четвертые – фаллосы. У них толстая, как индюшатина, или желтая, как яичный желток, мякоть. Они источают дух первобытного белка. Некоторые из них содержат горькие соки, от которых люди впадают в безумие и разговаривают с Богом.

– Прекрасно, – ответила Аманда, – грибы так грибы.

Так и вышло.

– Ты не поможешь мне, Джон Пол? Если кто и способен разгадать эту загадку, то только ты. – Сидя в ванне в облаке пушистой пены, Аманда протянула руку ладонью вверх. За эти два года загадочная надпись заметно побледнела. Зиллеру пришлось сощуриться, чтобы разглядеть ее получше. Он долго и пристально рассматривал письмена и наконец изрек следующее:

– Недалеко от африканского побережья находится тайная радиостанция. На корабле. Конфискованном грузовом судне. Почерневшем от копоти и огня. Накренившемся на правый борт. Над ним реют карантинные флаги. Трансляция начинается в полночь. До самого рассвета там крутят африканскую музыку доколониальных времен. Записи ритуальных песнопений. Если это вообще записи. Не исключено, что музыка исполняется вживую. Эта древняя музыка перемежается комментариями. На совершенно незнакомом языке. Я хочу сказать – на языке, который абсолютно не имеет никаких аналогов с ныне существующими или мертвыми языками Земли. Некоторые слова звучат коротко и энергично, другие кажутся бесконечными, угловатыми и чувственными – что-то вроде обнаженных женщин на картинах Модильяни. Профессиональных лингвистов этот язык повергает в полное недоумение. Они утверждают, что в нем отсутствуют какие-либо более или менее стройные фонетические структуры. Тем не менее тысячи чернокожих благоговейно внимают этим радиопередачам. И хотя они вряд ли скажут, что понимают комментарии незримого диктора, они воспр и ни мают эту тарабарщину как само собой разумеющееся.

Из пяти тысяч разновидностей грибов, которые растут на территории Соединенных Штатов, примерно половина приходится на западную часть штата Вашингтон.

– Нам повезло. Я просто в восторге, – сказала Аманда, чувствуя обильное слюноотделение и зашнуровывая ботинки.

Вообще-то в первые дни, проведенные ими в кафе «Дикси», Зиллерам было не до грибов, хотя они и нашли несколько шампиньонов на площадке для игры в гольф в Маунт-Верноне, а на пастбище близ тропинки, ведущей к реке, даже набрали целую корзинку.

Луговой шампиньон (Agaricus campestris, согласно утверждению мадам Гуди) начинает свою жизнь, будучи похожим на не совсем правильной формы шарик для пинг-понга. Становясь старше, он делается похожим на приплюснутый череп. У молодого гриба перепонки имеют розоватый оттенок, со временем становясь шоколадными. К стыду своему, он признает свое родство – довольно дальнее – с другим видом шампиньонов, Agaricus bisporus, который можно встретить в супермаркетах, а также шампиньоном садовым, Agaricus hortensis, который продается в консервированном виде, в жестянках. Истинные знатоки грибов относятся к этим двум изменникам с легким пренебрежением, потому что именно эта пара из тысяч прочих разновидностей позволяет выращивать себя, так сказать, в домашних условиях. Вышеупомянутый campestris имеет более интересный вкус, чем грибы, продаваемые в супермаркетах, более красивую и оригинальную расцветку и менее консервативную форму. Однако его отличает следующий недостаток: его вкус никогда не вызовет в свой адрес торжественных од у восхищенных любителей и ту благородную отрыжку, которые вызывают более изысканные разновидности диких грибов. И все же, если их потушить с луком в сметанном соусе и подать с рисом, они вполне могут потягаться со своими лесными братьями, что Зиллеры готовы охотно подтвердить. Что касается самих Зиллеров, то у них пока еще не было времени отправиться в лес на грибную охоту: они были слишком заняты уборкой дома. На первом этаже кафе «Дикси» размещались огромная столовая в форме буквы L, а в ней – огромная стойка в форме этой же самой буквы; просторная кухня; внушительных размеров туалеты (разделенные по половому признаку) и большая комната без окон, которая могла служить кладовой для хранения провизии. Наверху – туда из задней части кухни вела лестница – располагалось жилое помещение, состоящее из пяти больших комнат и ванной. Позади строения, под сенью деревьев – не забывайте о том, что кафе находилось в роще на краю поля, – размещался гараж, над которым были две комнаты – их можно было использовать и для жилья, и в качестве складских помещений.

Орудуя щетками, метелками и тряпками, а также при помощи богатого арсенала стирально-моющих средств – которым хорошо оплачиваемые эксперты в области маркетинга придумали целую серию бойких названий типа «Люкс», «Блеск» или «Лоск» – Аманда и Джон Пол принялись освобождать вышеназванные помещения от всевозможного хлама, грязи и пыли. Мон Кулу тоже был выделен участок работы – мытье окон. Несмотря на то что бабуин в ходе трудового процесса неоднократно отвлекался, с заданием он справился. Поручение получил даже малютка Тор – ему доверили опорожнять совки с мусором. Поскольку впереди были еще процедуры по покраске и меблировке помещений, работам суждено было продлиться несколько недель.

Сначала Аманда была слишком занята работой и не обратила особого внимания на отстраненность Джона Пола. Человек он немногословный и любит оставаться наедине со своими мыслями, подумала она. Однако, как любая молодая жена, она вскоре испытала острое желание плотских утех, и когда задумчивость Зиллера продолжилась и на второй – а затем и на третий день, – она начала подозревать худшее и подумала, что супруг, должно быть, уже раскаивается, что взял ее в жены. В конце концов она открыла ему свои страхи, которые Зиллер убедительно развеял, не сходя с места (под головой у нее оказалась швабра, а под попкой – тряпки, которыми вытирали пыль). После этого он признался, что его тревожит судьба Пла-ки Перселла. О нем ничего не было слышно с того самого памятного утра в окрестностях Сакраменто.

– Мне он показался не слишком надежной личностью, – утешила мужа Аманда. – Не исключено, что он, ведомый колдовской музыкой, отправился по далекой тропе эротизма и просто забыл о нас всех.

Затем она призналась, что, хотя дьявольская харизма Перселла и не оставила ее равнодушной, все же он показался ей до некоторой степени лицемером – с одной стороны, вроде бы бичевал алчность воротил американского бизнеса, а сам тем временем вкалывал на предприятии лесообрабатывающей промышленности. И если кто загрязняет собственное сознание ненавистью, страхом и чувством вины, то, в свою очередь, °н должен признать, что, за исключением разве что нефтедобывающего колосса, никакая другая отрасль экономики так хищнически не истребляет природные ресурсы страны, как лесотехническая промышленность. Таково ее, Аманды, мнение. И никто ее не переубедит.

По этой причине Зиллер счел свои долгом изложить от имени Л. Вестминстера «Плаки» Перселла некие

биографические сведения

I

Необходимость поступления на государственную службу сделалась для младшего из сыновей семейства Перселлов особенно настоятельной после того, как в результате некоего совершенного им неблагоразумного поступка все другие пути выбиться в люди оказались для него закрыты. При всем при том, что судьба подарила-таки ему второй шанс. Поясняем: ВВС США поняли, что, несмотря на дурную славу его мексиканских каникул, Плаки Перселл обладает всеми необходимыми качествами, чтобы стать со временем офицером и джентльменом. Даже несмотря на его глуповатую улыбку. Итак, Плаки поступил в летную школу в Пенсаколе и закончил ее третьим в списке лучших курсантов его выпуска. Затем последовала учебная подготовка для пилотирования реактивных самолетов, машин куда более быстрых и более сложных по конструкции, но и ими он управлял со своим обычным апломбом. Однако Плаки не суждено было стать асом реактивной авиации, ибо его поджидала иная судьба, и она приняла форму хлебцев с изюмом.

Что особенно раздражало младшего лейтенанта Перселла в службе в рядах ВВС, так это час, когда младшим пилотам было предписано покидать постель.

– Благодаря заботе Конгресса США мы юридически является джентльменами, – рассуждал он. – И существует некий отрезок времени, особенно с полуночи до полудня, когда любой уважающий себя джентльмен обычно не позволяет себя беспокоить.

Тем не менее Перселл был вынужден регулярно, каждый день вставать в пять тридцать утра (и эта несмотря на то что большую часть жарких флоридских ночей он проводил в буйных пирушках) и, прежде чем отправиться в офицерскую столовую на завтрак, приводить себя в порядок. Офицер, отвечавший за столовую, по какой-то ему одному известной причине решил каждое утро подавать на завтрак пожаренный в тостере хлеб с изюмом. Ни о каких там других разновидностях хлеба или печенье не могло быть и речи. Один только хлеб с изюмом. Поджаренный в тостере. Младший лейтенант Перселл ежедневно высказывал свое по этому поводу неудовольствие, доказывая, что только извращенец или придурок способен получать удовольствие, заедая яйца резинистым изюмом. Правда, свои претензии он обнародовал не слишком громко, потому что лучшие представители сильной половины населения США, окружавшие его в столовой, уплетали завтрак за обе щеки.

Какими бы ни были первоначальные мотивы, двигавшие действиями офицера, заведовавшего столовой (они, вполне вероятно, носили характер невинной шутки), садистские наклонности его вскоре проявились со всей очевидностью. Заведующий радостно игнорировал протесты Перселла и изо дня в день продолжал потчевать юных властелинов воздушного океана тостами с изюмом.

Однако пробил час возмездия. В военторге ВВС Плаки приобрел гигантский «семейный» тюбик зубной пасты «Колгейт». При свете настольной лампы он бритвой аккуратно разрезал его нижний конец и самым тщательным образом выдавил содержимое. Весь следующий вечер он занимался тем, что педантично заполнял пустой тюбик бесцветным маргарином. Затем он закупорил тюбик. И захватил его с собой на завтрак. Заведующий столовой моментально заподозрил неладное – неспроста ведь Перселл весело отказался от яиц, а вместо них взял себе высоченную стопку тостов. Тостов с изюмом.

Плаки сел за стол в самом центре столовой и открутил крышечку с тюбика с надписью «Колгейт». С самым невозмутимым видом он начал выдавливать толстыми кольцами его содержимое на тосты, которые затем принялся поглощать – причем с видимым удовольствием. Все разговоры в столовой разом стихли, затем последовал яростный ропот. А затем взгляды собравшихся устремились на безумца. Некоторые из товарищей Перселла изумились. Большинство ужаснулись. Судя по каменным лицам старших офицеров, они пришли в ярость. Заведующий столовой понял, что пришла пора действовать.

ЗАВЕДУЮЩИЙ СТОЛОВОЙ: Младший лейтенант, черт побери, что это вы делаете?

МЛАДШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ПЕРСЕЛЛ: Завтракаю, сэр. Сегодня на удивление вкусные тосты. Изюм просто великолепен. (Слизывает каплю маргарина с нижней губы. Улыбается ослепительной «колгейтовской» улыбкой.) Очищает дыхание и очищает зубы.

Заведующий столовой посовещался с несколькими лейтенантами, сидевшими за соседним столиком.

– Что же делать? – мрачно спросил он. – Он это специально, чтобы насолить мне. Однако устав не запрещает есть зубную пасту.

– Зато в уставе кое-что предусмотрено на тот случай, когда офицер ведет себя как вонючий козел! – ответил ему один лейтенант. – Сообщи куда следует, и пусть его арестуют. Мы придумаем, что можно на него навесить.

Получилось так, что Плаки обвинили в поведении, недостойном высокого звания офицера ВВС США, и на тридцать суток посадили под арест, запретив покидать казармы. Наказание он воспринял философски, сочтя его не слишком суровым. По мнению же заведующего столовой, для такого неисправимого бабника и развратника, как Перселл, оно было даже чересчур мягким. В одно из своих дежурств заведующий столовой решил в одиннадцать вечера устроить неожиданную проверку комнаты Перселла, рассчитывая застать в койке последнего одну-двух девиц из какого-нибудь ночного бара. Однако вместо этого обнаружил лишь несколько унций «золотистого Акапулько», восхитительной «травки», к которой младший лейтенант пристрастился во время пребывания в краях, что лежат ниже южных границ его отечества. Однако радость открытия для заведующего столовой была несколько омрачена тем, что, прежде чем он успел добраться до телефона и сообщить о находке, ему в горло запихнули примерно полбатона хлеба с изюмом.

II

– Сыну благородного семейства открыты три стези, – рассуждал сам с собой Плаки, – военная, духовная и политическая. Военная стезя и я оказались несовместимы. Что касается нивы политической деятельности, то я не вижу там такого места, которое вызывало бы у меня желание занять его. Религия, хотя она и таит в себе немало привлекательного, боюсь, тоже не для меня. При первом же признаке моего приближения ворота любой семинарии мгновенно захлопнутся – и закроются на все замки и запоры.

Плаки уселся на вещмешок – ив знак своего бесславного увольнения из армии закурил гаванскую сигару. Над миром уже опустилась темнота, и надежды дождаться попутной машины не было.

– Тем не менее существует один род занятий, в котором перекрещиваются политика, военное дело и религия и который включает в себя их все.

Плаки принялся пускать колечки дыма, аккуратно прогоняя одно колечко через другое, затем щелчком отправил цигарку через верхушку пальмы. Затем подхватил свои вещички с земли и побрел пешком. Избрав общим направлением движения Тихий океан. Несмотря на (или благодаря) шесть месяцев, проведенных в армии, он пребывал в прекрасной физической форме и, при необходимости, был готов проделать весь путь на своих двоих.

– Однако, – поклялся он, – я завяжу себе глаза и прошагаю вслепую восемьсот миль из этих трех тысяч, лишь бы не смотреть на Средний Запад.

На этой бодрой ноте, без малейшего ощущения покорности судьбе Плаки Перселл начал преступную жизнь.

III

Является ли человек преступником или государственным служащим – не более, чем вопрос точки зрения. Амбивалентная человеческая душа позволяет ему поступать одновременно в соответствии с двумя противоположными кодексами поведения. Существует кодекс, по которому он якобы должен жить, и другой, которого он придерживается в действительности, в своей повседневной жизни. Обман, который в данном случае имеет место, настолько прочно укоренился и является настолько изощренным, что большинство людей совершенно искренне его не осознают, хотя для психологов, философов и им подобным личностей это отнюдь не новость.

Человек не настолько хорош, каким себя считает. (Как, впрочем, и не так уж плох, однако не будем усложнять наши рассуждения.) Y него есть определенные потребности, и он требует определенных услуг, которые в реальной жизни, очевидно, вполне естественны и здравы, но которым со временем – либо в результате причудливых поворотов его характера – он зачастую приписывает (или позволяет это сделать его духовным наставникам – как правило, психопатам с извращенным чувством вины) негативные ценности. Благодаря этим наипарадоксальнейшим из самых парадоксальных метаморфоз нормальные желания превращаются в запреты, в табу.

Если просто сказать, что желание аморально, или – прибегая к еще более шаткой абстракции – приписать выполнению желания некую противозаконность, от этого желание само по себе не исчезнет. Если что и устраняется, то только искренность. Помимо всего прочего это создает атмосферу обмана, некий подпольный мир, в который человек «спускается», чтобы воспользоваться услугами Кодекса Б, недопустимыми с точки зрения положений Кодекса А. Общество нанимает армию вооруженных головорезов для того, чтобы заставить себя подчиняться Кодексу А. И вместе с тем ежегодно тратит огромные суммы денег на то, чтобы тайно наслаждаться услугами, предоставляемыми Кодексом Б. Подполье потому и существует, что общество нуждается в нем, настаивает на его существовании и всячески поддерживает его, в то же время, конечно же, отрицая и подвергая гонениям.

Однако хватит об этом. Давайте просто скажем, что в соответствии с положениями Кодекса А Плаки Перселл – торговец наркотиками и посредник абортмахеров – является преступником. Однако в свете стандартов Кодекса Б он верно служит интересам своих друзей.

IV

Хотя, возможно, в подпольном мире не существует такого понятия, как «типичный» гражданин, Перселл совершенно не соответствует общепринятому представлению о заурядном, типичном преступнике. С одной стороны, он совершенно не похож на наркодилера. Генетическая система, отвечающая за его внешний облик, должно быть, пошла на явный плагиат, бессовестно взяв за образец Аполлона Бельведерского. Лицо его так же прекрасно, но когда его классические черты расплываются в плутовской улыбке, эта красота начинает меркнуть. Вы не поверите, но улыбка Плаки Перселла напоминает польку пивного бочонка. Это отеческая улыбка сомнительной личности. Улыбка в духе «Бруклин Доджер». Улыбка, которую вы надеваете на польской свадьбе. Улыбка Плаки ходит в вязаных носках и подтяжках и просит дать в долг немного деньжат. При помощи этой улыбки можно как силком ловить кроликов. Оформляющие ее зубы напоминают патроны в патронташе мексиканского бандита. Она как скунс посреди розового куста, как трещина в стенах величественного собора.

То, чем Плаки Перселл занимается, совершенно не соответствует его внешности. Например, он работает исключительно на элитную клиентуру: его услугами пользуются только художники. И если его когда-либо в жизни одолевала тяга к творчеству, то он либо подавлял ее, либо удовлетворял под покровом темноты. Нет никаких свидетельств того, что он озлобленный неудачник. И все же по причинам, которые его друзья так окончательно для себя и не выяснили, он причислил себя к широкому кругу живописцев, скульпторов, кинематографистов и поэтов. Что ж, он по-своему прав, ведь его лицо знакомо деятелям искусства по обе стороны Американского континента. Наши самые суровые и радикальные гении не раз отведывали его зелье, а их подружки, модели и жены не раз пользовались его связями в мире медицины. Более того, Плаки не раз приходилось выступать в роли телохранителя творческих личностей, которым угрожала опасность, либо заботливой сиделки для тех, кто по глупости не воспользовался его советами медицинского характера. Бывал он не раз и желанным гостем на обедах как у прославленных, так и менее известных служителей муз. (Хотя в газетах об этом не писали, известно, что некий лауреат Пулитцеровской премии официально брал его на поруки.) Неужели Перселл, убежденный в традиционно-мифической склонности деятелей искусства к пороку, как никто другой понимавший их отличие от простых смертных, видел в творческом меньшинстве лишь безопасный и устойчивый рынок для своего товара? Или же он понял, что – несмотря на то внимание, какое сегодня уделяется искусству (хотя сегодня свет сошелся клином все-таки на «культуре», а не на искусстве), несмотря на исторически доказанную важность роли художника в обществе, – деятели искусства по-прежнему остаются гражданами второго сорта, которые, возможно, нуждаются в помощи и опеке человека, тонко чувствующего их социально-экономическую незащищенность и эмоциональную ранимость? Или же все-таки Проказник Плаки питает искреннюю привязанность к творческой братии, их идеям и творениям? Что ж, все может быть.

Пожалуй, самой примечательной чертой криминальной карьеры Плаки является та этика, которой он неизменно придерживается в своих делах. Его гонорары более чем справедливы – он только зарабатывает себе на жизнь, а не стремится обогащаться за счет преступлений. Нередки случаи, когда медицинские счета какой-нибудь попавшей в беду девицы оплачиваются из его собственного кармана. Однако, чтобы Перселлу не прослыть альтруистом, каковым он не является, следует сообщить читателю, что каждый уик-энд нашему герою обычно требуется девушка, которая провела бы вместе с ним время в приличном отеле, рассматривая при этом главным образом потолок номера. Несмотря на то что Плаки не запятнал себя меркантильностью, нельзя отрицать, что он великий охотник по части женских прелестей.

Стоит сказать о Перселле и кое-что еще. Он не сопровождает женщин в абортарий – а лишь является доверенным лицом ряда опытных врачей, которые обладают высокими профессиональными навыками, с сочувствием относятся к пациенткам и моют руки до и после. Что касается наркотиков, то Плаки всегда имеет хорошую партию товаров, включая самую надежную и качественную марихуану и гашиш. Клиенту, который, по его мнению, справится кое с чем посложнее, он продаст ЛСД, мескалин, STP,[4] DMT[5] или псилоцибин. Тяжелыми наркотиками или амфетаминами Плаки не занимается. И не выносит тех, кто ими торгует. Стоит ему повстречать торговца героином (а это, надо сказать, случается довольно часто), как он тотчас пытается убедить барыгу, что подло и низко продавать людям гадость, это представляет угрозу их жизни и здоровью. Если слушатель не внимает его увещеваниям, Плаки лупит его по голове и ломает кости. В результате стоит ли удивляться, что Перселла не любят как в среде наркоторговцев, так и в среде полицейских.

Но как бы ни старались мафия, полиция или любой другой гибрид нарушителей и блюстителей закона, им никогда не завоевать уважения Плаки Перселла. Не исключено, что он проявляет недальновидность в том, что касается бандитов и полицейских. Возможно, он даже не старается понять причину того, почему они так невоспитанно ведут себя, почему так алчны и примитивны. Перселл с детства нетерпим к власти, особенно когда та против его воли навязывает ему то, что он считает ненужным и нежелательным – как это бывает чаше всего. Его отличает юношеская бесшабашность, и, что самое главное, его никогда не тревожат даже малейшие угрызения совести, когда он – с присущей ему скромной непосредственностью – нарушает хрупкую симбиотическую связь, что существует между организованной преступностью и организованной правоохранительной системой. Он совершенно бесчувственен к тем потерям, которые героиновые картели понесли из-за лелеемых им предрассудков, а также к великой досаде правоохранительных органов, его поступками вызванной. Но и это еще не все. Плаки Перселл неизменно принимает участие в акциях общественного протеста, демонстрациях и прочих деяниях, отстаивая свои моральные и конституционные права, причем в такой манере, которая идет вразрез с интересами любых средоточий власти, будь то власть «законная» или «незаконная». По этой причине ни те, ни другие не питают к нему пылкой любви, воспринимая скорее как занозу в заднице. Еще задолго до брака Джона Пола и Аманды Перселл был вынужден в силу вышеупомянутых причин от четырех до шести месяцев ежегодно проводить вне сферы выбранной им профессии. В промежутках между отсидками он обычно вербовался матросом на торговое судно, подрабатывал ковбоем в Техасе и Вайоминге, тушил лесные пожары в Монтане, распылял с самолета пестициды в Калифорнии (у него осталась пилотская лицензия и так он удовлетворял свою страсть к полетам) или валил лес на Великом Северо-Западе. Несмотря на то что он подобно Аманде с презрением относился к эксплуататорам-лесопромышленникам, именно в вековых лесах он чувствовал себя безопаснее всего. Дружба с топором неизменно помогала ему сохранять хорошую физическую форму, а чистый лесной воздух услаждал его легкие и мозг.

– Если они захотят замочить тебя, тебе не помогут никакие леса ни в Орегоне, ни Вашингтоне, – предупреждал его один ведущий художник.

– Да хрен я им сдался! Подумаешь, мелкая сошка, – ответил Плаки. – Ради меня они вряд ли станут пачкать свои шикарные итальянские туфли.

Улыбнувшись своей пятифунтовой улыбкой, Плаки подхватил подкованные сапоги и направился в леса.

Однако если оставить браваду, Перселлу следовало бы признать, что у Зиллера все же имелись основания беспокоиться за него. Узнав от мужа подробности биографии ее нового знакомого, Аманда также встревожилась. Как читатель уже, видимо, заподозрил, ни один «чистильщик» Синдиката и ни одна полицейская ищейка из отдела по борьбе с наркотиками не нашли Перселла в его убежище в дебрях дикой природы. За сочинение образчиков эпистолярного жанра, адресованных друзьям, Плаки заставили взяться события более важного свойства, нежели ликвидация или арест. Столь пугающие, кстати сказать, что, имей Зиллер хотя бы малейшее на сей счет подозрение, вряд ли бы он решил в этот хмурый скагитский день уделить должное внимание своей молодой жене, не говоря уже о слюнявой вавилонской магии, которую они с ней практиковали после ужина.

Хотя нет. Автор преувеличивает. Все было не так уж пугающе.

Как-то раз Аманда отправилась в блюзовый клуб. Ей предстояло встретиться с мадам Линкольн Роуз Гуди, которая, как Аманда неким невинным образом обнаружила, придерживалась в постели не столь академичных взглядов.

Весь вечер, независимо от того, играла музыка или нет, старый негр по имени Человек-Желе проходил по залу, продавая прямо с подноса свежую малину, сахар, стеклянные банки и маленьких коричневых паучков.

– Послушай, Человек-Желе, – спросила Аманда, – я понимаю малину, сахар и банки. Но как сюда попали эти паучки?

– Из-под двери, – добродушно ответил Человек-Желе.

Итак, у Зиллеров были две подвязочные змеи и муха цеце. Муха цеце даже была неживая. Вряд ли она могла сгодиться для придорожного аттракциона.

Однако не следует забывать, что у них еще был бабуин. Однако Джон Пол ни при каких обстоятельствах не поместил бы Мон Кула в зверинец.

– До тех пор пока тело моего друга вращается вокруг оси его розовых ягодиц, пока его внушительные клыки впиваются в бананы и дыни, пока он в здравом уме, а его смех обращается вокруг солнца, я не позволю, чтобы на него кто-то таращился с глупым видом, чтобы с ним пытались заговорить создания менее достойные, чем он сам.

Аманда прекрасно понимала отношение мужа к Мон Кулу. Ведь она сама когда-то привела своего танцующего мишку в «Индо-тибетский цирк», где тот умер, подавившись носовым платком, который какой-то мужлан в шутку запихал в его вольер.

– Но, – ответила она, – хотя Мон Кул и выдающееся создание, хотя он, так сказать, на голову выше других обезьян, хотя его сморщенные веки не раз открывались при виде чудес, лицезреть которые даже самые романтичные из нас могут лишь мечтать, – даже если и так, разве не все дикие животные обладают чувством собственного достоинства? Можно ли найти оправдание самому факту, что мы помещаем животное в клетку, выставляем на потеху толпе зевак?

После некоторых колебаний Джон Пол признал, что оправдания этому нет. А колебался он потому, что сам был, в конце концов, человеком из джунглей, одевавшимся в шкуры и перья, тем, кто охотился сам и за кем охотились в краях, где преобладает первобытное равенство. Однако не в Африке (или даже не в Индии), а в зоопарке Бронкса ему раскрыли глаза на заблуждения антропоморфизма. Глядя на волка, беспрестанно мечущегося по клетке из угла в угол, или на пантеру, что раскачивается словно под музыку за прутьями решетки, нам кажется, будто животное несчастно, разъярено или впало в отчаяние из-за того, что его заключили в тесное пространство клетки. Однако при этом мы просто приписываем животным человеческие эмоции, которыми они по чисто биологическим причинам не обладают. Так сказал служитель зоопарка. Нежный и трогательный взгляд карих глаз оленя нам кажется печальным, однако дело тут исключительно в анатомических особенностях его глаз. Не бывает печальных оленей как таковых – ни в зоопарке, ни на воле. Антропоморфизм – глупое, наивное заблуждение. Это сказал все тот же служитель. Более того, он утверждал, что в зоопарках животным гораздо лучше, чем на воле, в привычных им естественных условиях. На лоне природы постоянно ведется суровая борьба за выживание. Голод словно тень преследует животных круглый год. Он постоянно терзает их, и они радуются любой возможности его утолить. Кроме того, они вечно опасаются хищников. А также страдают от болезней. В зоопарке же животное находится в полной безопасности, его хорошо кормят, ему созданы удобные условия обитания, за его здоровьем постоянно следят опытные ветеринары. Так что зоопарк для животных – своего рода утопический рай.

Доводы эти звучали вполне убедительно, однако Джон Пол изложил их Аманде с некоторой долей сомнения, и когда та не согласилась, он ее поддержал. Сколь примитивна бы ни была эмоциональная сфера животного, оно тоже весьма чувствительно к состоянию свободы. Где-то в тайниках животного инстинкта содержится истина о том, что лучше подвергаться постоянной опасности, чем уютно обитать в неволе. В клетке или даже в «парке-заповеднике», который намного лучше любого зоопарка, животное выпадает из гармонии природных ритмов живого организма и земли. Жизнь в «тепличных условиях» ослабляет врожденную животную хитрость, нарушается естественность брачных отношений, что часто делает невозможным обзаведение потомством. Животное оказывается сбитым с толку собственной неспособностью следовать велению инстинкта. Имей оно возможность выбора, то наверняка предпочло бы риск жизни на воле гарантии безопасной и сытой жизни в клетке. И хотя мученический венец идет животному не больше чем человеку (не говоря о том, насколько он необходим вообще), а для существа, которое пребывает в мире с самим собой, стремление выжить любой ценой может не играть особой роли, тем не менее нельзя отрицать, что в борьбе за выживание существует некое подобие благородства. Какой бы ни была жизненная игра – бессмысленной или исполненной смысла, в нее все еще играют; и животное на свой звериный манер, очевидно, «знает» это, и клетка оскорбляет в нем все то, что в соответствии с его внутренним, звериным «голосом» правильно и единственно верно.

Вдохновленная этим диалогом Аманда пошла еще дальше. – Когда человек ограничивает свободу животного, поместив его в клетку, он тем самым претендует на обладание им. Однако животное – тоже индивид и не может быть чьей-то собственностью. Когда человек пытается завладеть каким-то индивидом, будь то другой человек, животное или даже дерево, он претерпевает психические последствия этого противоестественного поступка. Ты когда-нибудь наблюдал за посетителями зоопарка или зверинца, как они корчат из себя дурака, с каким злорадством смотрят на животных, как хихикают и передразнивают их, как ждут, чтобы животные выполняли их требования? Получается, что помещенное в клетку животное воздействует на человека так же, как алкоголь, раскрывает в нем его самые нелицеприятные стороны. Любое живое существо, животное или человек, расставшись со свободой, начинает деградировать. Бессознательная реакция сторожей зоопарков и даже посетителей – а она представляет собой сочетание вины, страха и презрения – свидетельствует об их деградации. Сама клетка приводит к двойной деградации. Любая решетка, реальная или воображаемая, возникающая между живым существом и свободой, является извращением, она – как заразная болезнь, опасная для благоразумия всех, кто с этим как-то связан.

Что это такое нашло на Аманду? Что-то я не припомню за ней склонности к длинным нравоучительным речам, если, конечно… Аманда наклонила голову и прислушалась, видимо, ожидая услышать предательский раскат грома. Однако все, что она услышала, так это шарканье ног Мон Кула. Бабуин вошел в комнату и, приблизившись к Зиллеру, поклонился с чуть виноватой улыбкой, совсем как старый негр, который подошел к заднему крыльцу дома плантатора. Джон Пол присел на корточки и посмотрел бабуину прямо в глаза, однако тот отвел их в сторону, продолжая все так же виновато улыбаться.

– Ах ты, Иуда, – с укоризной проговорил Зиллер, – ты, который прожил жизнь необузданного гедониста, смеешь утверждать, что всегда был моим пленником? Если из нас двоих кто-то и является хозяином, так это ты, а я всегда подчинялся твоим прихотям.

Бабуин что-то громогласно протявкал и четыре раза кувыркнулся на месте.

– Ты следи за манерами, а не то проведешь остаток дней своих в Детройте. Ты ведь знаешь, что там делают с бабуинами, – сказал Зиллер. Хотя он и сопроводил свои слова улыбкой, беспокойные мысли продолжали вертеться у него в голове.

Что касается Аманды, то на душе у нее тоже было не слишком светло. Она примолкла, сидя в углу на яркой подушке: ей вспомнились тысячи бабочек, которых она лишила свободы своим сачком.

«Но я хотя бы, – думала она, – не усыпила ни одну из них при помощи хлороформа».

Правда, это жалкое оправдание лишь слегка смягчило алые краски ее стыда.

На такой малоприятной ноте и было положено начало придорожному зверинцу.

В отсутствие (возможно, уже, увы, постоянное) Джона Пола Зиллера автору этих строк примерно час назад позволили просмотреть личные вещи исчезнувшего чародея. В конце концов, ФБР и ЦРУ уже настолько тщательно обыскали пожитки Зиллера и Перселла, что среди вещей вряд ли могло остаться что-то ценное или сугубо личное. Тем не менее автор все-таки нашел то, что искал: толковый словарь английского языка. Сей фолиант мог бы оказаться чрезвычайно полезен для завершения настоящего документа, и автор уже подумывал о нем ранее. Хочется надеяться, что, начиная прямо с этого места, повествование улучшится в стилистическом отношении.

Автор, например, теперь знает, что слово «dawk» имеет то же значение, что и «dak», a «dawt» является шотландским эквивалентом слов «daut». Что вы на это скажете?

– Потрясающе! – воскликнул Джон Пол Зиллер, произнеся это слово совсем как интеллектуал из Канзас-Сити, описывающий Лувр своей невестке, которая попросила его как-нибудь вечером показать ей сделанные во время отпуска слайды, потому что у нее подгорел соус к спагетти, а у ее ребенка колики. – Просто сказочно! Глядя на нее, я чувствую себя немного как Бернард Беренсон, стоящий перед «Искушением Адама» Микеланджело, «впитывая редкие глотки истинной энергии» и страстно желая вонзить свои когтистые лапищи в героические ягодицы Евы. Хотя, по правде говоря, это не столько Микеланджело, сколько – Ренуар: те же округлости, то же тепло, те же розовые тона, та же радость жизни, тот же небрежный эротизм, тоже очарование здорового тела. Это одновременно и бьющий ключом фонтан жизненной силы и энергии, и честный памятник гению плебейского вкуса.

Произнеся эту тираду, Зиллер сделал шаг назад к стволу пихты, чтобы с расстояния получше разглядеть тридцатифутового размера сосиску.

Аманда была в шоке. Она еще никогда не видела мужа таким: улыбающимся и полным кипучей энергии. Последние дни она много времени проводила в его обществе, работала и играла с ним, слушала, как он играет на барабанах и флейте, разглядывала его карты и схемы, сливалась своей красотой и энергией с его красотой и энергией, принимала могучие струи его семени в самые разные отверстия своего тела, но ни разу он не сменил свою надменную гордость джунглей на такой вот беззаветный восторг. Тем не менее это не вызвало у нее неудовольствия. Она подошла ближе и встала рядом с мужем, чтобы тоже выразить восхищение предметом его радости – исполинских размеров венской сосиской, которую Зиллер нарисовал масляными красками на листе фанеры длиной в тридцать четыре фута.

– Обрати внимание на складки булочки. Это, конечно же, горячая, источающая пар, мягкая и нежная булочка, таящая в себе скрытое движение. А складки подобны складкам шелка, облегающего Мадонну на полотнах эпохи Возрождения. Сама плоть булочки нежна и мягка, но упруга, как резина. Ее отличает блеск луны, освещающей бескрайние просторы прерии. Сама же сосиска обладает некой пейзанской безмятежностью. Она беспечно возлежит внутри булки подобно игроку в боулинг, дремлющему в гамаке на заднем дворе дома перед заключительным региональным матчем. Она незамысловата, эта сосиска, но то, как ее нежные очертания ловят свет, поднимает настроение у того, кто это видит. Я придал ее телу – надеюсь, ты ощущаешь физическую причастность художника к формальной объективизации венской сосиски? – внушительный объем, благодаря которому она занимает огромное количество пространства. Эта сосиска трехмерна, осязаема, абсолютно соответствует своему реальному аналогу, корпулентна и добродушна, как Фальстаф, и в то же время не лишена некоторых Гамлетовских качеств. А какое очарование придает ей золотистое покрывало горчицы! Какой аппетит вызывает этот смелый орнамент цветовых пятен! Класс!

Аманда в замешательстве облизнула губы, вложив в это короткое движение языка и губ скорее удивление красноречием мужа, нежели восхищение живописными образами. Лист фанеры имел тридцать четыре фута в длину и девять футов в высоту, причем сосиска была длиной тридцать футов, а высотой чуть менее шести. Однако нельзя сказать, чтобы она просто так сама по себе бездельничала на зиллеровском шедевре. Аманда разглядела у левого конца булки зеленую долину с кукурузными полями, а также реку, по которой в лодке плыли несколько мужчин. Он пили пиво и ловили рыбу. На другом берегу реки был виден стадион, на котором шел матч по бейсболу. Это было что-то вроде матча международного статуса, поскольку на трибунах можно было разглядеть высокопоставленных особ: политиков, кинозвезд, «авторитетов» преступного мира. На пространстве в двадцать четыре дюйма в правом углу красовалась желтовато-бурая равнина с несколькими колючими деревьями, явно страждущими влаги, а также львиный прайд, отдыхающий в скудной тени одного из деревьев. А на значительном расстоянии от них – вполне безопасном, чтобы не потревожить царственных особ животного мира, резвилась, вздымая клубы пыли, стая антилоп гну, а еще дальше в небеса вздымалась гора Килиманджаро. У подножия легендарной горы Эрнест Хемингуэй чистил свой магнум «Везерби-375» (не доверяя столь важную вещь мальчишкам-туземцам), потягивая при этом джин. Неким мистическим образом, символизируя международную и межрасовую солидарность, сосиска подобно мосту связывала Африку и Америку, причем так, как о том не могла бы мечтать никакая миссия ООН или программа иностранной помощи. От увиденного у Аманды участился пульс. Ей вспомнилось признание, которое муж сделал несколько дней назад: оказывается, сосиска является одним из немногих достижений западной технологии, к которому Зиллер относится с искренним уважением. Над сосиской-послом-доброй-воли находился, по мнению Аманды, самый восхитительный фрагмент всего этого монументального полотна: ночное небо, усыпанное звездами, хвостатыми кометами и созвездиями (Юпитер находился в доме Близнецов), а также сверхновые, туманности и метеориты, растворяющиеся в огненных плевательницах. Здесь же была изображена тропическая луна на фоне облака, напоминающая радиоактивную устрицу на половинке раковины. Над всей панорамой звездного неба властвовал Сатурн – серебристый омлет аммиака и льда, окруженный кольцами газа. Все это космическое величие служило лишь задником для задрапированной горчичной мантией венской сосиски вселенских размеров – зрелище, при виде которого к горлу скромных и непритязательных поросят из Небраски должен был подкатываться комок.

Чудо-сосиску предстояло водрузить на крышу придорожного кафе. Для этого из Маунт-Вернона должны были прибыть с подъемным краном несколько рабочих. Через день-два – после того, как вывеска окончательно подсохнет. Зато потом она будет видна даже с расстояния в несколько миль.

Относительно обитателей зверинца Зиллеры так и не пришли к какому-нибудь решению. Против клеток возражали оба. Общество же, наоборот, против того, чтобы по ресторанам свободно, без привязи, разгуливало всяческое зверье. Вариант, который бы устраивал всех, никак не находился. Аманда попыталась найти ответ на страницах книги «И Цзин». Затем впала в транс. Но безрезультатно. После чего супруги решили отложить решение этого вопроса и на какой-то короткий срок забыть обо всем. А пока они смогли сосредоточить внимание на таких вещах, что продавать в магазинчике и чем кормить посетителей.

Что-нибудь простое; оба настаивали на простоте и незамысловатости. Они не собирались тратить драгоценное время на приготовление сложных блюд и мытье посуды для орд автотуристов. Нет уж, увольте. Только не это.

– Хот-доги, – предложил Джон Пол, – старые добрые хот-доги. С дымящейся подогретой булочкой. Мы будем разогревать булочки в паровом шкафу так, как это делалось в те времена, когда мужчины были мужчинами, а сосиска была спинным хребтом империи. Мы предложим также свежий лук, сырой или поджаренный. А еще – различные сорта горчицы, кетчупа и соусов. Бекон, дробленые орехи, расплавленный сыр, кислая капуста – все это будет на выбор посетителя по отельной цене, платим же мы отдельно за побелку стен дома или дополнительную мощность мотора.

Сосиски мы будем тщательно отбирать по размеру и вкусу. Это будут сосиски из стопроцентного мяса (говядины будет немного больше, чем свинины), лучшие из тех, что только можно купить. Это будет великолепное сочетание немецкого качества и американской изобретательности.

Аманду не слишком обрадовала перспектива стоять за прилавком и подавать посетителям хот-доги – она ведь была вегетарианкой.

Впрочем, изредка она все же пила молоко и употребляла в пищу молочные продукты. Поэтому ее трудно было назвать вегетарианкой в полном смысле слова.

– Аманда, – обычно бранились пуристы, – молоко – продукт животного происхождения. Как же ты можешь пить молоко и считать себя вегетарианкой?!

На что Аманда, как правило, отвечала:

– На этикетке написано, что в молоке содержится активированный эргостерол. Вы когда-нибудь слышали о корове, дающей активированный эргостерол?

Однако поскольку вегетарианцы народ упрямый, то доводы Аманды не находили у них одобрения.

Тем не менее Аманда сочла нужным выразить мужу протест:

– Хотя я не могу навязывать другим людям свои убеждения, моя совесть вегетарианки не позволит мне зарабатывать деньги на продаже мяса. Всему есть предел. Я буду чувствовать себя как какая-нибудь мормонка. (Дело было не в том, что Аманда отрицательно относилась к мормонам, а в том, что она была любопытной молодой женщиной, и ее сильно смущало то, что такие некурящие трезвенники, как мормоны, зарабатывают деньги, владея магазинами, в которых продается спиртное и сигареты.)

На возражения жены Джон Пол ответил так:

– Ты понимаешь, в мире полным-полно животных, больших и маленьких, клыкастых и пернатых, и все они в радостной гармонии охотно пожирают друг друга. Человек же таков, что всегда все изгадит. Он будет есть мясо свиньи, делая вид, что это всего лишь свинина. Он охотно сожрет мясо цыпленка, но не котенка, слопает индейку, но не индианку. И дело не в его какой-то особой принципиальности. Жизнь устроена так, что мы каждый день кого-нибудь съедаем. Но мы делаем это низко, символично, неаппетитно, эгоистично, ради долга перед Богом и отечеством – и никогда мысленно не представляя себе добрый горшочек жаркого. Никакого жизнерадостного, честного каннибализма. Увы, увы.

Увы, решимость Аманды слова мужа не поколебали. Хотя совершенно случайно ее вегетарианские убеждения несколько месяцев спустя слегка пошатнулись, когда Маркс Марвеллос сказал ей: «Корова стала священным символом для индусов потому, что она дает молоко, мясо и шкуру. Она давала пищу младенцам и согревала стариков. Поскольку польза от нее была столь велика, ее стали считать воплощением Вселенской Матери и, таким образом, священным животным. Затем кому-то из монахов пришло в голову, что ежели корова священна, то нельзя есть ее мясо и пить ее молоко. Так что теперь у индусов есть священные коровы, зато катастрофически не хватает мяса и молока. Они умирают от голода, видя целые стада священных коров, которые бродят там, где им заблагорассудится. Мясо человечье против мяса[6] – лишь результат классического заблуждения. Еще один случай утраты корней и извращения ценностей».

Но это сказал Маркс Марвеллос, и сказал позднее.

А пока Зиллеры пришли к компромиссу. А что им еще оставалось? Итак: внутреннее убранство кафе радовало глаз – все здесь было чистым и свежевыкрашенным, но снаружи к строению практически еще не прикасались. Предупреждение: небо повисло, как закопченные щеки городского снеговика, – дождя еще не было, но он не заставит себя долго ждать. Он и без того запоздал. Требовалось действие. Поэтому Аманда неохотно одобрила сосиски, а Джон Пол в качестве уступки пообещал, что не станет торговать такими вредными напитками, как кофе и газировка. Ассортимент напитков будет состоять из соков – фруктовых и овощных. Аманда будет выжимать напитки прямо на глазах посетителей при помощи автоматической соковыжималки. Она задумала самые необычные фруктовые коктейли. Например, сок яблочный, смешанный с соком папайи. Или морковно-апельсиновый сок. Шпинатно-томатно-огуречный. Пусть все будут здоровы!

– Если люди не смогут здесь купить кофе или «кока-колу», они подумают, что это очень забавное место, – заметил Зиллер.

Впрочем, место это было в любом случае забавным. Придорожный зверинец, в котором нет животных. За исключением двух подвязочных змей и мухи цеце. А муха цеце была даже неживая.

На рассвете целый час хлестал дождь, но днем было сухо. На крыше кафе установили вывеску с гигантским хот-догом. Смотрелась она хорошо. Ее было видно с расстояния в несколько миль.

Замечательная венская сосиска Зиллера стала достопримечательностью округа Скагит. Ею стали пользоваться даже Для того, чтобы указать нужное направление.

«Поворачивайте направо и проедьте пару сотен ярдов после венской сосиски», – сказал бы вам какой-нибудь фермер-доброхот. С этого времени учащимся школ в Маунт-Верноне приходилось каждый год писать сочинения-эссе на тему: «Сосиска: происхождение, значение, копчение».

И по сей день возвышается сия величественная вывеска над плодородными скагитскими полями. Лучшей эмблемы этого края и его обитателей не придумать.

Сосиска – символ мира, покоя, безмятежного существования, противостоящая деструктивности и хаосу повседневности.

Сравните, если угодно, мирный покой сосиски с агрессивностью и брутальностью бекона.

– Интересненькое местечко вы себе выбрали. – Эту фразу произнес Гуннар Хансен, местный фермер лет тридцати пяти от роду. Он занимается в здешних краях выращиванием гороха, а живет чуть дальше по автостраде, на некотором расстоянии от придорожного кафе.

– Спасибо, мистер Хансен, – улыбнулась Аманда.

Гуннар Хансен. Да. Эта мистическая, похожая на Китай долина (с определенными голландскими чертами) на Северо-Западе Америки населена практически одними скандинавами.

– Послушайте, народ, ваша фамилия случайно не Кендрик? – с сомнением в голосе поинтересовался Хансен.

– Нет, – ответила Аманда, – мы – супруги Зиллер.

– Ага, понятно, а кто же тогда Кендрик? – снова спросил фермер Хансен, вроде как с юмором, хотя его акцент отдавал холодом смертоубийственных зим. Кивком головы, похожей на могильный обелиск, он указал на неоновую вывеску, протянувшуюся вдоль всего фасада придорожного кафе, как раз под гигантской венской сосиской – «Мемориальный заповедник хот-дога дикой природы им. капитана Кендрика». Да, именно такая вывеска теперь там и была, каждая ее буква – высотой с портного из еврейского гетто.

– Стыдно, мистер Хансен, – произнесла Аманда, – не знать историю своего родного края!

– Вообще-то я думал, что ее знаю.

– Капитан Джон Кендрик. Вы можете отыскать его имя в «Истории освоения Тихоокеанского Северо-Запада» Джорджа У. Фуллера. Капитан Кендрик был одним из первых торговцев мехами и исследователей, обосновавшихся в районе Пьюджет-Саунд. Он прибыл в эти края в 1788 году. По не вполне достоверным свидетельствам он считается первым белым человеком, проплывшим через пролив Хуан-де-Фука и обогнувшим со всех сторон остров Ванкувер. Он сделал ряд географических открытий, но, к несчастью, с пренебрежением отнесся к их документальной фиксации. История отплатила ему за это, почти не сохранив его имени в своих анналах. После пяти лет, проведенных в этих краях, он отошел от торговли кожами и отправился на Сэндвичевы острова. Он отплыл 12 декабря 1794 года и был убит выстрелом с отсалютовавшего ему британского корабля.

– Жуть какая, – отозвался фермер Хансен, проявив свойственную скандинавам неспособность улавливать иронию. Затем он укатил прочь на своем грузовичке. У фермера Хансена было пятеро детей, посещавших школу в Маунт-Верноне и Конвее. Видимо, именно этим и объясняется тот факт, что среди школьников округа Скагит до сих пор бытует мнение, точнее, уверенность в том, что венскую сосиску в булке придумал капитан Джон Кендрик в 1794 году.

Аманда взобралась почти на самую верхушку огромной ели, чтобы полюбоваться скагитскими сумерками. Она взбиралась наверх медленно, с помощью одной руки, другой бережно баюкая свой заметно округлившийся в последнее время живот, подобно опытному игроку в боулинг, примеривающемуся совершить свой коронный бросок.

По небу медленно плыли сырые устрицы и мертвые монахини. Сам небосвод являл собой мрачный балдахин, под которым дюжинами проплывали дикие утки. Закат казался каким-то зеленоватым. Оттенки красного, оранжевого и багрового цветов, которые в представлении Аманды автоматически ассоциировались с заходом солнца, задохнулись под грудой сырых облаков. Почти невидимое солнце село – над полями, болотами, островками скал – прямо в Пьюджет-Саунд, скорее похожее на недозрелую оливку, сфотографированную через газовую ткань.

С высоты своего «насеста» Аманде был виден малыш Тор, игравший во мху у корней дерева. Ей также был виден Джон Пол, который прибивал силуэты сосисок к свежепокрашенному фасаду кафе. Сосиски, каждая длиной по два фута, были выпилены из фанеры и покрыты дифракционной решеткой – тонким синтетическим материалом серебристого цвета, который вбирал свет и отражал его, и по нему постоянно проходила радужная рябь, как на голограмме.

Забавно, подумала Аманда, но вырезанные мужем из листа фанеры венские сосиски, что так просто и доходчиво рекламируют всем известный туземный товар, одновременно выступают в роли фетишей половой зрелости, почитаемых многочисленными африканскими племенами. Как хорошо, что Джон Пол тоже согласен, что они символизируют удовольствие, а не господство.

Аманда спокойно отдыхала, примостившись среди огромных еловых лап. Октябрьское небо было хмурым, но воздух оставался нежным и теплым, и она чувствовала себя удивительно комфортно в своем вельветовом комбинезоне кактусовой расцветки, под которым не было ни единой ниточки этого неудобного нижнего белья. Весь сегодняшний день Аманда посвятила расстановке мебели в квартирке на втором этаже, а еще она нянчилась с Тором и пекла булочки для хот-догов. Сейчас же она наслаждалась заслуженным отдыхом. Отдыхая, она размышляла о множестве различных вещей. Она подумала о Жизни и сказала себе: «Все в порядке. Я хочу еще больше жизни».

Она подумала о смерти и сказала себе: «Если я упаду с верхушки этой ели, я скоро познаю тайны смерти».

Она подумала о полях, простиравшихся внизу – некоторые, распаханные, были темного бурого цвета, другие – желто-зеленые, засаженные обычной капустой или капустой брокколи, – до самого горизонта и во всех направлениях. Те из них, что тянулись в восточном направлении, постепенно переходили в холмы, те, что в западном, – обрывались прямо в залив. Затем она сказала себе:

«Хотя две трети поверхности нашей планеты покрыто водой, мы называем ее Земля. Мы называем себя землянами, а не обитателями воды. Наша кровь по составу ближе к морской воде, чем наши кости – к земле, но дело не в этом. Море – это колыбель, в которой нас всех качали когда-то, однако все мы превращаемся в прах. С тех самых пор, как вода придумала нас, мы стали искать грязь. Чем больше мы отделяемся от грязи, тем больше мы отделяемся от самих себя. Отчуждение – болезнь всех тех, кто боится грязи».

Она думала о тех вещах, о которых обычно думает красивая молодая женщина, забравшаяся отдохнуть на верхушку огромного дерева и не обременяющая себя ношением нижнего белья. А еще Аманда думала о том, о чем часто задумывалась на закате, – о Бесконечном Кайфе. Однако главным образом она все-таки размышляла о той дилемме, с которой они столкнулись, решив открыть придорожный зверинец. Зверинец без зверей. Но тогда какой же это зверинец?

На вершине ели было спокойно и благостно. Легкий ветерок был нежен и сладок и похож по своей плотности на тропический. То же самое можно было сказать и о температуре воздуха. Канадский гусь пролетел так низко над головой Аманды, что она могла бы запросто дотянуться до него и схватить за клюв. И полетела бы вместе с ним над полями и болотами, ухватившись за темную дугу первобытных звуков, подобно тому, как пассажиры машин, что пролетают по автостраде, держатся за ремень безопасности.

Но пора вниз. Уже практически наступила ночь. И Аманда неожиданно начала спускаться вниз, двигаясь гораздо быстрее, чем когда карабкалась вверх на дерево. Задевая то и дело округлым животом за случайный сук.

– Джон Пол! – позвала она. – Джон Пол!

Стук молотка, приколачивавшего фанерные сосиски, прекратился. Зиллер ответил:

– Umbatu jigi. – Или все-таки «Ombedu gigi»? Или же«Атbudu geki»? Это была скорее всего фраза на суахили или на нило-хамитском диалекте или диалекте банту, и Аманда не смогла бы воспроизвести ее, написать или даже определить, что это такое, однако муж всегда отвечал ей так, значит, эти слова все же имели смысл.

– Насекомые! – воскликнула Аманда, сползая вниз по стволу ели.

– Насекомые? Где? На дереве?

– Нет, в зверинце!

К тому времени она добралась до последней, нижней ветви, и Джон Пол принял ее себе на плечи. Ее промежность прижалась к его затылку. Аманда сегодня так и не успела принять ванну, хоть прошлой ночью они и занимались любовью. Она пахла так, как пахнут объедки, оставшиеся от эскимосского пикника. Зиллер моментально возбудился. (Кажется, кто-то сказал, что запах на восемьдесят процентов состоит из любви?)

– Насекомые в зверинце, – повторила Аманда.

Джон Пол взял за руку малыша Тора и направился к задней двери, ведущей в дом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он без особой заинтересованности в голосе.

Аманда ощущала, как длинная египетская шея Зиллера плотно прижимается к ее промежности, раздвигая губы вульвы, однако была решительно настроена против, пока не доведет свою мысль до конца. Теперь они находились в кухне. Джон Пол посадил малыша Тора на высокий детский стул и положил перед мальчиком мясистый банан. Аманда по-прежнему оставалась сидеть у него на плечах.

– Зверинец, а в нем насекомые, – повторила Аманда. – Насекомые. Самые многочисленные живые создания на Земле и, пожалуй, самые малоизученные. Многие из них обитают только в определенных местах, площадь которых очень мала. Мы могли бы построить для них замечательные клетки, миниатюрные дворцы и пагоды, лабиринты и взлетно-посадочные полосы и прочее. Ах… – Давление его затылка на ее вульву сделалось невыносимым.

– То есть ты предлагаешь устроить гексаподиум, придорожный аттракцион всевозможных жуков и пауков? – спросил Джон Пол, поднимаясь на второй этаж.

Аманде пришлось нагнуться, чтобы уберечь голову. Костлявые пальцы мужа впивались ей в бедра.

– Почему бы нет? Сверчок, тарантул, дрессированные богомолы, все они благоденствуют в неволе и являются интересными домашними животными. Многие насекомые живут относительно долго, и их содержание не представляет особой проблемы. Например, известно, что постельные клопы… оп-п-п! – Джон Пол опрокинул ее на матрас, – …могут целый год обходиться без пищи. О боже!

– А я мог бы всю жизнь питаться вот этим! – воскликнул Зиллер, впиваясь в ее губы свирепым поцелуем.

Молния на комбинезоне Аманды была моментально расстегнута, от горла и до промежности. Между его распахнутых вельветовых половинок, подобно шляпке гриба, торчал ее круглый розовый живот.

– Насекомые очаровательны. Многие из их чувств и ощущений более развиты, чем у людей. Человеческий язык, например, не может определить разницу между раствором сахара и растворенным в воде сахарином. А вот пчелы, осы и бабочки, хотя и любят сахарную воду, к растворенному в воде сахарину никогда не прикоснутся.

В это время Зиллер тоже кое-чем лакомился. Аманда таяла от его прикосновений. Она казалась самой себе чем-то вроде остатков глазури на ложке после того, как кондитер украсил праздничный торт.

– У насекомых есть сердце и система кровообращения, совсем как у людей. Но известно ли тебе, что измерить пульс жука тем не менее невозможно?

Зачем она сказала это? Ведь это не имело никакого отношения к происходящему. Такое впечатление, что присущая ей рассудительность начинает ей изменять. Джон Пол тем временем освободился от своей набедренной повязки. Затем нагнулся над женой. Его напряженный член упирался в живот Аманде, совсем как рукоятка мотыги, прижатая к тыкве. Глядя на него, Аманда думала о том, что сейчас сказала бы следующую фразу: «Европейская бабочка капустница имеет изогнутый хоботок».

Аманда была упрямой женщиной. Она имела намерение все-таки высказать то, что задумала. Если провести сравнение с пальцем легендарного голландского мальчишки, заткнувшего дырку в дамбе, то можно было бы сказать, что Аманда пыталась заткнуть пальцем то самое место, откуда вот-вот могли хлынуть горячие соки любви.

– Послушай, тебе не кажется, что это вполне здравая идея? Мы можем организовать муравьиную ферму и блошиный цирк. Некоторые виды насекомых смотрятся просто очаровательно! Гигантский жук-носорог, жук-арлекин. И вовсе не обязательно, чтобы все они были живыми. Мы могли бы выставить для всеобщего обозрения нашу коллекцию скарабеев. И моих редких южноамериканских мотыльков. И вообще ведь наша муха цеце даже не… ЖИВАЯ!

В этот миг Зиллер проник в нее, погрузившись на глубину примерно одной двенадцатой морской сажени, соответствующей обычным шести футам.

Плотину прорвало, затопив с головой славного голландского мальчугана. А также всех бесчисленных волшебных насекомых всего мира.

Посреди ночи Аманда разбудила Джона Пола.

«Нет, – подумал он, – этого не может быть. До появления на свет ребенка еще целых три месяца!»

Жена смотрела на него лежа, опираясь на локоть. Он понял, что она только что вышла из состояния транса. Лицо ее выражало крайнюю усталость, глаза были безжизненными, как промокательная бумага. В ее святилище – за пропахшими благовониями занавесями – горела серебряная свеча. Черт побери. Она вставала с постели.

«Цивилизация притупляет мои чувства, – размышлял Зиллер. – В джунглях я проснулся бы от малейшего звука в радиусе пятидесяти ярдов».

– Джон Пол, – спросила Аманда тихим, усталым голосом. – Ты знаешь, что есть животные, находящиеся на грани исчезновения?

– Ну… м-м-м… да, кажется, знаю.

– Я сейчас не об африканских хищниках, которых ты так любишь. Я имею в виду диких представителей фауны нашей страны. Под угрозой исчезновения находятся: красный волк, медведь гризли, белка с полуострова Дельмарва, санхоакинская лисица, флоридская пантера, колумбийский белохвостый олень, соноранский вилорог, индианская летучая мышь, чернолапый хорек, флоридский ламантин и гваделупский морской котик.

При упоминании индианской летучей мыши Зиллера передернуло. Ему неожиданно вспомнилось, что, когда Аманда разбудила его, он видел во сне свою бывшую жену. Ее вынесли из здания Оперного театра Канзас-Сити как раз посередине второго акта «Летучей мыши». Ее крики, имитирующие крики летучей мыши, перекрывали меццо-сопрано. Слюни капали из ее прекрасного ротика подобно жемчужинам, вылетающим из ануса ангела. Зиллер вздрогнул и набросил на плечи одеяло.

– И это только млекопитающие, – продолжала Аманда. – Еще есть птицы: гавайский гусь, алеутский гусь, исландский белогрудый гусь, гавайская утка, гавайский буревестник, калифорнийский кондор, гавайский ястреб, лысый орел, флоридский коршун, юмский водяной пастушок, полевая курочка, эскимосский кроншнеп, журавль-крикун, пуэрто-риканский попугай, дятел, воробей и многие-многие другие.

Мне кажется, что Плаки Перселлу понравилось бы то, что я сейчас скажу, – добавила Аманда с уже большей живостью в голосе. – Рост американской экономики – вырубка лесов, загрязнение воздуха и воды промышленными отходами, появление все новых и новых пригородов – с каждой минутой подталкивает кондора все ближе к грани уничтожения. А кондор – точный и цельный традиционный символ Американской Республики. Думаю, таким любителям абстракций, как наши соотечественники, будет крайне неприятно узнать о медленном уничтожении символа собственной нации.

Если бы этот разговор показался Джону Полу весьма неуместным в три часа ночи, вряд ли бы он поддержал его. Тем не менее Зиллер сказал:

– В какой-то книге по естественной истории я прочитал о том, что орлов отличает постоянное зловонное дыхание. Не улыбайся. Это факт. Из журналов или телепередач можно узнать, что американцы очень чувствительно относятся к тому, какой запах исходит от головы и тела. Как по-твоему, этим можно объяснить их относительную беззаботность по поводу судьбы орла?

Жизнь понемногу начала возвращаться в глаза Аманды, как будто ее зрачкам тоже угрожала возможность навсегда исчезнуть, но неожиданно угроза отступила.

– Да, и впрямь забавно: одержимое чистотой пуританское общество, которое выбирает себе национальный символ с вечным дурным запахом изо рта. Но если серьезно, Джон Пол, прошу тебя, выслушай меня. С лица нашей планеты могут также исчезнуть рептилии и земноводные: аллигатор, тупорылая ящерица-леопард, калифорнийская подвязочная змея, сантакрусская саламандра, техасская слепая саламандра и черная жаба.

– А рыбы?

– Верно. И рыбы тоже: тупорылый осетр, длиннорылый сиг, форель-головорез зеленоспинная, монтанская форель-головорез, аризонская форель, пустынный елец, голубая щука, голавль-горбач, колорадская речная сквофиш, папфиш из Девилз-Хоул и из реки Оуэне, минога, мерилендская змеешейка, гольян, гамбузия из Клиэр-Крик… ты хочешь, чтобы я перечислила их всех?

– В этом нет необходимости.

– А я-то думала тебя просветить на этот счет.

– Спасибо. Ты полагаешь, из этого следует сделать выводы? Я имею в виду наш будущий зверинец.

– Может быть. Нам не нужно пытаться спасти их всех. Мы могли бы сосредоточить усилия на каком-нибудь одном виде. Например, на сан-францисских подвязочных змеях. Парочка змей у нас уже есть. Молния Дымовой Трубы мог бы привезти нам еще пару сан-францисских змей. У него есть связи в змеином мире. Мне кажется, они ужились бы вместе.

Джон Пол потянулся за барабаном, стоявшим у изголовья постели, и извлек из него несколько звуков ребром правой ладони и тыльной стороной левой.

– Ритм. Творение. Эволюция. Исчезновение. – Затем снова ударил по барабану. – Ритм. Рождение, рост, смерть. Ритм. Творение. Эволюция. Исчезновение. Исчезновение – часть естественного ритма вселенной. Зачем вмешиваться в ритм-секцию Господа-Бога?

– Мы уже вмешались. Те существа, что исчезли в прошлом, были постепенными жертвами естественных процессов, таких, как изменения климата, к которым они не смогли приспособиться. Но человек уже вмешался в органическую суть вещей. Своей алчностью и безразличием – я снова говорю совсем как Плаки – человек с огромной быстротой уничтожает десятки видов таких существ.

– Сегодня все происходит быстрее. Когда-нибудь я тебе объясню, почему это происходит. Откуда мы можем знать, что действия человека и их явно ужасные результаты не являются частью вселенского ритма? Почему бы им не быть еще одним предопределенным проявлением вселенских отливов и приливов?

– Мы знаем, потому что интуиция подсказывает мне, что это не так.

– Ты сама определила, что жизнь отдельно взятой бабочки имеет точно отмеренную длину. Разве не может быть подобное применимо к продолжительности жизни других видов?

Аманда слегка покраснела.

– Мой чародей, если ты надеешься смутить меня, обращая внимание на мои собственные противоречия, то забудь об этом. В свое время мне не хватало просветленности, и я верила в необратимость смерти. А теперь я не столь наивна, чтобы верить в необратимость исчезновения видов. Кроме как на чисто формальном уровне. Ты находишься достаточно близко к источнику и поэтому должен знать, что живые существа в действительности никуда не исчезают. Их формы – другое дело, они могут устареть и не отвечать потребностям времени, но энергия их сути – вечна. Единственное, что навсегда исчезает, – это форма, какую принимает энергия. После того, как видимые, такие, какими мы знаем их, подвязочные змеи исчезнут, их энергия продолжит свое существование. (Примечание: Марксу Марвеллосу, который позднее жарко спорил с мистическими декларациями Зиллера, пришлось согласиться с предыдущим утверждением Аманды, поскольку оно имело научное обоснование. Как установил немецкий биолог Эрнст Геккель, ни одна частичка живой энергии никуда не исчезает, и никаких новых ее частиц тоже не возникает.) Динозавры по-прежнему существуют, только в форме энергии. Частица энергии динозавра вполне может быть частью любого из нас, например, тебя. Вокруг нас полным-полно энергии саблезубых тигров. И энергии трилобитов. Совсем недавно я столкнулась с энергией лохматого мамонта. Поэтому, солнце мое, то, что мы должны сохранять, это не более чем формы, своего рода контейнеры, хотя сами контейнеры состоят из энергии и являются переплетением связей энергии, которую они в себе содержат, подобно тому, как кувшин содержит в себе молоко. Более того, физический облик этих контейнеров прекрасен. Форма, цвет, органы чувств и движение, способность к действию и различимая психическая жизнь. Пусть наш зверинец исчезающих видов будет чем-то вроде музея. С той разницей, что это будет музей полных контейнеров, а не пустых, как обычно бывает.

Музей живых форм, которые, возможно, пережили свою функцию. Таким образом, это будет музей вне времени, над временем и над смертью и тем самым сродни поэзии.

Зиллер поставил барабан на его обычное место.

– Что ж, – произнес он наконец, – твое предложение представляется мне разумной альтернативой. Давай ляжем спать, а утром все хорошенько обсудим.

Он нырнул под одеяло, а Аманда отправилась в свое святилище задуть свечу. Джон Пол улыбнулся.

– Наверное, это здорово: стать мировой столицей – столицей Почти Исчезнувших Сан-Францисских Подвязочных Змей, – сказал он.

Когда Зиллеры вернулись из леса домой, там их уже поджидало письмо. Они завершили работу по переустройству кафе – как внутри, так и снаружи, – и у них наконец появилось свободное время. Поэтому супруги решили посвятить хмурое туманное утро поиску съедобных и/или внешне привлекательных грибов. Сев в джип, они покатили вдоль реки, исполняя по пути в горы доисторические песнопения собственного сочинения, призванные привлечь к себе внимание грибов. И на склонах горы Маунт-Бейкер, все так же громко распевая, вскоре собрали две полные корзинки лисичек. Возвращаясь обратно, грибники чувствовали усталость, предоставив реке возможность распевать песнопения вместо них.

Когда они вернулись домой, Аманда поспешила на кухню и загрузила грибы в раковину – сначала необходимо соскрести с них грязь и сосновые иголки. Джон Пол немного задержался, чтобы заглянуть в почтовый ящик.

В нем обнаружилась открытка, довольно старая. На редкость несуразно-аляповатая, она являла собой – кстати, качество печати, нечеткое и смазанное, словно не в фокусе, оставляло желать много лучшего – изображение лесопилки, не иначе как достопримечательность какой-то глухомани. Чуть размазанные фигурки рабочих в комбинезонах держали в руках топоры, выстроившись в ряд на массивном бревне на фоне паровой лебедки. Все были тщательно причесаны и улыбались (как казалось) по воле незримого фотографа, который должен был запечатлеть их на пленке, сделав размером не больше комара. Это была открытка не первой свежести, подвыцветшая и слегка помятая, снятая где-нибудь со стойки разбитых надежд. Почтовый штемпель – с таким же успехом на нем могло стоять что-то вроде Троббинг-Уоллет, штат Айдахо, или Нуво-Рэтс-Брес, штат Миннесота, на самом деле гласил – Абердин, штат Вашингтон. Открытка была адресована Джону Полу Зиллеру.

Дорогой Зиллер!

Похоже, что от цирка я отстал, однако теперь у меня свое собственное шоу. О господи. То, что произошло со мной за последнюю пару недель, не вписывается ни в какие рамки, даже такой продвинутый чувак, как ты, ни за что бы мне не поверил. Не буду пока вдаваться в детали. Помолись за меня. Пламенный привет твоей женушке. Покеда.

П.П.

Лисички представляют собой что-то вроде крошечной трубы с продольными складками-гофре. Сырые лисички пахнут абрикосом. Поджаренные в масле – источают аромат почек, обвалянных в сухарях, однако имеют вкус яйца-пашот, приготовленного с вином Надыму костра, и плотность мяса дичи. Мон Кул предпочитал уплетать их сырыми. Малыш Тор не брал в рот вообще. Аманда и Джон Пол, чей экстатический аппетит подчеркивал их животное единодушие со всем мировым бытием, употребляли их в жареном виде. Причем с удовольствием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

сленговое название наркотика. – Примеч. пер.

Вернуться

2

вид неядовитых змей, распространенных в Северной Америке. – Примеч. пер.

Вернуться

3

Перевод. Н. Эристави.

Вернуться

4

галлюциноген. – Примеч. пер.

Вернуться

5

диметилтриптомин, галлюциноген. – Примеч. пер.

Вернуться

6

Ироническая отсылка на Джона Донна – «плоть человечья против плоти». – Примеч. ред.

Вернуться