# Повелитель снов

Масахико Симада

Герой романа – японец Macao, в трехлетнем возрасте потерявший родителей и ставший ребенком напрокат. Поиски уже взрослого сына, но просьбе его матери, ведет красивая умная Майко. Следуя за ней, читатель попадает то в Нью-Йорк, то в Токио, где перед ним проходит череда необычайно ярких характеров: капризная вдова и безумный писатель, философствующий бомж, потомок знатного рода Тайра, и гей – утешитель опечаленных, необузданный рок-музыкант, супруги, сдающие напрокат чужих детей и, наконец, сам Повелитель снов со своим двойником.

## Книга первая

### 1. Нюх Майко

Несочетаемое

«Я хочу, чтобы Вы нашли моего сына», – говорилось в письме, если отбросить ненужные подробности. Просьба была настолько неожиданная, что казалась глупым розыгрышем. Или, может, автор письма что-то напутал. Если же это шутка, то совсем несмешная.

В роли просителя выступала Мика Амино, вдова Мотонобу Амино, богача, сколотившего себе состояние на спекуляциях недвижимостью. При жизни покойного поносили последними словами и считали «мужиком, который все соки выпьет и мозг из костей высосет», но, как ни странно, вдова не стала жертвой дурной репутации мужа, избежав мести и проклятий со стороны его давнишних врагов.

Обычно верную и заботливую супругу при муже-злодее считают соучастницей его преступлений. Но будь она не столь добродетельна, все равно скажут: два сапога пара. Мика Амино не касалась того, чем занимался её муж, и была в этом последовательна. Она не помогала ему в грязных делишках, но и не впадала в благотворительность, чтобы загладить его вину. Чудаковатая меценатка, тратившая деньги весьма странным образом, – вот как можно было охарактеризовать мадам Амино.

Дочь японских эмигрантов, она провела детство и юность в Нью-Йорке, а в двадцать восемь лет вернулась в Японию. Она многое повидала и теперь тратила доставшиеся ей от богача-землевладельца деньги, подобно американским нуворишам прошлых времен.

Мадам Амино не считала себя ни японкой, ни американкой. Ее жизнь и в той, и в другой стране не отличалась легкостью и комфортом, поэтому родина для нее находилась где-то «между». Она родилась в городке на границе между Калифорнией и Аризоной, а теперь жила в Камакура, никогда оттуда не выезжая. Но домом, куда можно вернуться, был для нее Тихий океан, находившийся «между». Так она думала, или что-то заставляло ее так думать. Наверное, дело было не в родителях или предках, не в Америке или Японии – собственный инстинкт подсказывал ей это.

Майко Рокудзё видела мадам Амино всего три раза в жизни и никогда не была с ней особенно близка. И вдруг она получает письмо с просьбой разыскать сына мадам, и только письмо прочитано – раздается телефонный звонок, как будто звонивший подглядывал за ней через дырку в стене. Своими простоватыми интонациями и особенным ритмом мужской голос в трубке атаковал ухо Майко. Напористая речь с гнусавым прононсом, как у токийских торговцев из небогатых районов, сбивала Майко с собственного ритма и заставляла подчиняться манере говорившего.

Представившись секретарем мадам Амино, он сказал, что мадам наслышана об успехах Майко как аналитика по ценным бумагам и что ей очень хотелось бы прибегнуть к ее помощи, зная о ее превосходной интуиции и способности разбираться в людях и заводить знакомства. «Короче, встреться с мадам и послушай хотя бы, что она скажет. Пришлем за тобой машину в удобное для тебя время. Что тебе терять – села и поехала», – нес он какую-то околесицу.

Майко еще не успела после командировки привыкнуть к разнице во времени и была как будто в тумане. Наверное, поэтому она достала ежедневник и, повинуясь указаниям секретаря, назначила день и час.

Ровно через неделю, в семь вечера, Майко направлялась в особняк мадам Амино в Камакура. Никакого беспокойства она не испытывала. Как ни странно, запах одеколона, которым пользовался шофер, возбуждал у нее аппетит. Она казалась себе старшей сестрой Золушки, которую пригласили на званый обед.

В машине сталкивались и переплетались звуки струнных из «Просветленной ночи» Шёнберга. Майко попросила шофера включить FM-радио. В зале Топика как раз началось выступление Либидо-квартета и их друзей. Интересно, за какое время доносят сюда радиоволны звук из концертного зала, думала Майко.

Она вспомнила, как однажды ее пригласили на вечер, который устраивала мадам Амино. Терраса особняка Амино, выходящая на море. Кто-то играет на гитаре под аккомпанемент басов морских волн. Интересно, что за гости пришли в тот вечер? У всех одинаковые улыбки, как будто отлитые по единому образцу, одинаково ровный загар. Штук пятнадцать манекенов из магазина, торгующего купальниками, в шортах, белых льняных пиджаках, гавайских балахонах, вечерних платьях с голыми спинами ведут беседы ни о чем. На мне был купальник с высоким вырезом на бедрах и розовое манто.

Человек, представивший меня мадам Амино, невидимкой растаял в моей памяти, но лицо мадам я запомнила. Кажется, на меня произвело впечатление то, как умело она пользовалась косметикой. Даже стрелки – гусиные лапки в уголках глаз и двойные скобки по краям губ казались потрясающими аксессуарами. Меня представили: «Майко Рокудзё, мисс Сёнан,[1] двадцатилетняя девушка, подающая большие надежды». Потом меня поставили на импровизированный помост на террасе, и я начала развлекать собравшуюся в зале публику, отвечая на каверзные вопросы. В этом заключалась моя самая первая работа в качестве мисс Сёнан. Любой из заданных вопросов ставил под сомнение уровень интеллекта спрашивающего. Например. Ты девственница? Какую часть мужского тела ты любишь больше всего? Какую часть своего тела ты любишь больше всего? Кем ты хочешь стать? Расскажи об идеале мужчины, за которого ты бы хотела выйти замуж. И в конце концов попался один экземпляр, который спросил: ты меня любишь? Я отвечала на любые вопросы, не медля ни минуты. Я не монашка. Ту, которой нет у женщин. Ту, которую сама не могу увидеть. Вернуться на землю и выращивать цветы. Я не собираюсь выходить замуж за идеал. И ответ на последний вопрос:

– По крайней мере, ненависти не испытываю.

С тех пор прошло пять лет. В то время Майко Рокудзё обожала книги Куби Такэхико. Казалось, что у всех героев его юношеских романов в нервных схемах закоротило контакты. Романы пользовались бешеной популярностью, и люди через несколько месяцев начинали бредить этими книгами. Большинство поклонников Куби Такэхико пытались научиться по его произведениям искусству ставить собеседника в тупик, умело уходить от поставленной темы. Они овладевали приемами повернуть вопрос так, чтобы вогнать спрашивающего в краску. Куби Такэхико воспитал как минимум тысячи три несносных подростков, и наказание за это преступление равнялось двум годам принудительной госпитализации. Он сам объявил об этом и по собственной инициативе превратился в обитателя психбольницы.

Вообще-то говоря, хотя выступление мисс Сёнан Майко Рокудзё и привело присутствующих в замешательство, оно заинтересовало хозяйку вечера, мадам Амино. Она предложила Майко: «Хочешь, помогу тебе устроиться на работу?» Майко воспользовалась расположением мадам: одновременно с учебой в университете она начала подрабатывать в отделе исследований финансовой компании «Империал Секьюритиз», а также прошла обучение на аналитика, и это стало ее профессией. Однако подобные обстоятельства вовсе не свидетельствовали о том, что мадам хорошо знала Майко. Уже больше двух лет Майко ничего не сообщала мадам о себе. Писала, как положено, новогодние открытки и открытки – сочувствия по поводу летней жары, но даже голоса мадам не слышала.

И потом, какая связь между аналитиком по ценным бумагам и сыщиком? Неужели она думает, что я ничем не отличаюсь от шпика или осведомителя?! Да еще просит разыскать собственного сына. На мгновение Майко представила мадам Амино впавшей в старческий маразм, почему-то с головой бодисаттвы Мироку.[2] Впрочем, для маразма, пожалуй, рановато лет этак на двадцать.

– Сколько лет мадам Амино?

Шофер немного сбавил скорость и, прикинув в уме, ответил:

– Думаю, ей уже есть пятьдесят два. Но выглядит она на тридцать с небольшим. И кожа у нее очень гладкая.

Наверняка пьет кровь молодых ласточек. Наилучшее омолаживающее средство. А может, мадам – лесбиянка? Под предлогом поисков сына хочет заманить меня в свой гарем? Не знаю почему, но мадам очень подходит образ хозяйки лесбийского цветника. Меня нарядят в мужскую одежду. Надушат тем же одеколоном, что и у шофера. И придет же такое в голову!

– Вам идет этот запах.

– Премного благодарен. Говорят, он очень хорошо сочетается с запахом табачных смол. Хозяйка часто дарит мужчинам одеколон.

Бойфренд Майко, с которым она встречалась в старших классах, не пах ничем. Как бы он ни потел, от него всегда исходил запах свежевыстиранных рубашек. Она не могла по запаху ощутить его присутствие, и ей страшно этого не хватало. В конце концов, ей начало казаться, что она встречается с куклой или привидением. С тех пор у нее обострился нюх на запах мужского тела. Пройдя мимо мужчины, она могла определить, давно ли тот занимался сексом. Из-за этого немного досаждавшего ей свойства физиологические симпатии и антипатии выходили на первый план. А привычка всюду совать свой нос заставляла обжигаться вдвойне. Она и вульгарной могла показаться исключительно из-за своего нюха. Постепенно превращалась в собаку, начиная с кончика носа.

«Просветленная ночь» закончилась, зазвучал Струнный квинтет Моцарта К 406. К концу второй его части они добрались до особняка мадам Амино. Майко вышла из машины, и тут же морской ветер заиграл ее волосами, даря им запах и влажность моря.

Как давно я здесь не была. Помню эти двери. С вырезанной фигуркой лошади на скаку. За дверями должна быть просторная прихожая с антикварным турецким ковром. На лестничную площадку зачем-то была поставлена двухметровая игрушечная Годзилла. От нее пахло потом и плесенью. Шофер проводил меня до прихожей. Послышался четкий ритм шагов: та-та, та-та. Кто это, интересно? Топает по персидскому ковру с узором в виде древа жизни.

Майко остановилась в нерешительности, а этот ненормальный, видимо, почувствовав, что на него кто-то смотрит, обернулся.

Где-то я его видела!

– Госпожа Майко Рокудзё, – услышав голос шофера, мужчина покивал головой, как дятел, и протянул Майко руку. Горячая шершавая ладонь, сладкий запах одеколона…

– Куби Такэхико. Я – в некотором смысле воспитанник мадам Амино. Это я вам звонил на днях.

Вот уж и представить себе не могла, что встречусь с писателем, который сам себя называл молодым талантом… Интересно, это мадам Амино подстроила? Он довольно-таки сильно изменился, если сравнивать с фотографией на обложках книг пятилетней давности. Только светло-карие, как у койота, глаза остались прежними, полными мистического экстаза, ни с кем не перепутаешь.

– У меня появился еще один вопрос к мадам Амино.

– Вот как? И какой же? И почему один? Задавайте как можно больше. Хотя меня-то ваши вопросы все равно, наверное, не касаются. Впрочем, ладно. Мадам ждет, пошли скорее к ней в комнату. Я здесь еще и секретарь ее.

Майко пока решила не говорить, что была поклонницей Куби Такэхико, лучше потом в одиночестве тихонько посмеяться над этим, наслаждаясь неожиданной встречей с чудаковатым писателем. Ее проводили в большую комнату для приемов, где она когда-то развлекала публику, будучи мисс Сёнан. К комнате примыкала похожая на огромную яхту терраса, выходящая на море. В центре комнаты стоял большой круглый стол с тремя стульями. Мадам Амино сидела за столом и пила аперитив. Белое атласное платье подчеркивало формы ее тела.

– Что ж, добро пожаловать. Сколько лет прошло… Ты стала очень элегантной и, кажется, немного похудела. Садись. Что будешь пить? Извини, что ни с того ни с сего предложила тебе такую странную работу. С чего же мне начать? Перед твоим приходом я все время думала об этом, целых четыре коктейля «Тио Пепе» выпила. А ты что будешь?

– «Тио Пепе». Извините, что два года не давала о себе знать. Как ваше здоровье?

– С ногами у меня не очень, выезжать куда-либо становится обременительным. Если не делать раз в три дня массаж, то даже на улицу не могу выйти. Человек начинает стареть с ног.

– Я – третья нога миссис Амино. Эй, налей мне бурбону! И музон поставь. Начинаем рассказ о жизни миссис Амино, так что выбери что-нибудь посопливей, – ненормальный с криками начал бегать вокруг стола.

– Помолчи!

– Что за наглость! Если меня просят заткнуться, я до самой смерти не произнесу ни словечка. Суки!

Майко не могла понять, что за шоу перед ней разыгрывают, и от этого ей становилось не по себе. Она взглянула на глаза разъяренного Куби Такэхико и пришла в ужас. Разорванные на две половинки черви копошились за его веками.

– Как тебя… вроде бы Майко? Когда я встречаю таких умненьких, пышущих здоровьем красоток, как ты, мне кажется, что я взял джек-пот в игральном автомате. Силы и бодрость так и хлещут. Будь я свободен, похитил бы тебя, а с миссис Амино выкуп содрал.

– Вы пьяны?

– Извини, пойду остужу голову немного. Жарко здесь. Эй, принеси мне бурбону поскорее! – прокричал Куби Такэхико, повернувшись к кухне, и вышел на террасу. Похоже, он еще не выздоровел. Лицо бледное. В голове у него как будто завелись черви и тараканы, и ни о каком творчестве он даже и подумать не мог. Мозг Куби Такэхико превратился в мусорную свалку. Бывший талантливый писатель не вызывал у Майко сочувствия, и она решила хотя бы из вежливости делать вид, что его не замечает.

– Совсем от рук отбился. Небольшие вольности здесь позволяются, но не соблюдать правил приличия – это уж последнее дело. Майко, позволь мне извиниться за Кубитакэ.

– Ничего страшного, я не обиделась. Лучше расскажите мне, почему писатель Куби Такэхико живет у вас? Он сказал, что он ваш «воспитанник».

Горничная-филиппинка с невыразительной внешностью принесла аперитив и закуски. На террасу – бутылку бурбона.

– Воспитанник, секретарь… Он ни то и ни другое. У него более странные функции. Знаешь, в барах оставляют недопитую бутылку со своим именем. Вот и у него такая роль.

– Жиголо?

– Не совсем. Жиголо – это профессия. А Кубитакэ не обязан спать со мной.

С террасы послышалось: «А ну-ка! Руки не распускать!» – и тут же шлепок. Майко невольно спрятала за спину свою правую руку.

– А мне не больно. Всего-то и хотел, что твою крепенькую жопку помассировать.

Мысленно Майко залепила Куби Такэхико еще одну пощечину. От всех трех женщин. Подонкам и нахалам нужно быстро затыкать рот. Горничная, похоже, прочитала мысли Майко, закрыла изнутри окно на террасу и посмотрела, как реагирует на это мадам Амино.

Молодец, одобрила ее мадам, и горничная бодро зашатала на кухню, ее икры, похожие на мячи для регби, ритмично подпрыгивали. Куби Такэхико прижался носом к окну, превратившись в поросенка. Было слышно, как он щелкает языком от досады.

– Продолжим наш разговор. Мы остановились на том, почему вы держите его у себя. Очень необычно.

– Ты аналитик по ценным бумагам, поэтому хорошо разбираешься в людях.

– Да, я стараюсь.

– Что ты думаешь о Кубитакэ?

– Ну-у-у, честно говоря, у меня к нему сложное отношение. Дело в том, что еще пять лет назад он был моим любимым писателем. Герои и героини его юношеских романов – немного со странностями: странные характеры, странная манера говорить, увлечения и интересы, даже внешность и имена не такие, как у всех. Они злились, любили друг друга, спорили без умолку. Любовь арлекинов для чудаков и фриков. Я думала, что эти истории – развлечение для писателя. Но, похоже, у него самого немного поехала крыша, как и у героев его книг. Куби Такэхико пародировал персонажей своих произведений, пародировал себя самого, и мне это очень нравилось. Я даже попала под его влияние. Были герои, чем-то похожие на меня, это радовало и смущало одновременно. Но подобный нарциссизм тотчас слетал с тебя под пером Куби-сана, он был непозволителен, жестоко пародировался, превращался в карикатуру, и становилось интересно, казалось, писатель показывает мне, как я выгляжу со стороны, в чужих глазах.

– Замечательное мнение. Кубитакэ наверняка расплачется, вспомнив былую славу. В своих романах он и вправду описывал и нещадно пародировал самого себя. А потом перестал понимать, что к чему. Его собственные слова предали его и загнали в тупик. Зацикливаясь на себе самом, можно по собственной воле превратиться в робота, который действует по чьей-либо указке. Обычно человек сам управляет собой, а Кубитакэ сейчас считает, что находится под моим контролем. Стал моим рабом по собственной воле.

– А книг он больше не пишет?

– Как писатель он теперь – полная бездарность. Поэтому-то я и купила его со всеми потрохами. И копирайт на его книги, и его тело – всё принадлежит мне. Это одно из моих развлечений. Похоже на то, чем раньше занимались японские мужчины, правда? Для того чтобы выкупить майко[3] или гейшу, нужны были деньги. Кубитакэ бросил писать, занялся сомнительным бизнесом, накопил кучу долгов. Носился по всей Японии, в конце концов, устал до изнеможения и решил покончить с собой. Нашел дом, с которого можно было бы броситься вниз. Поднимаясь по пожарной лестнице, оглядывался на прожитую жизнь, и когда до крыши оставалось три ступеньки, у него возникла неплохая идея. Кубитакэ решил: «Раз уж мне суждено броситься с крыши, лучше попробую себя продать», и поместил в газете в раздел «Куплю-продам» следующее объявление: «Стану вашим рабом за уплату долгов. Хотите варите меня, хотите жарьте. Куби Такэхико». Забавно, правда?

– Похоже на его книги.

– Кубитакэ в любом состоянии остается писателем, вот и придумал такое.

– А вы увидели это объявление, да?

– Подруга рассказала: был такой писатель Куби Такэхико, большой оригинал. В шутку поместил объявление в газете. Тогда я решила слегка разыграть его и встретилась с ним. Он выглядел исхудалым, осунувшимся. Рассказал мне историю своей жизни. Сначала я подумала, что это и вправду шутка, и слушала его, смеясь. Как будто он рассказывал мне свой очередной роман. Но затем я поняла, что он не шутит. Прониклась симпатией и к нему, и к его провалившемуся проекту и решила купить его жизнь.

– А можно спросить, во сколько вам обошелся Куби Такэхико?

– В сорок миллионов иен. Пока еще он не окупил себя. Кубитакэ приобрел старый танкер, поставил его на якорь в нейтральных водах Токийского залива и хотел сделать из него «передвижной безвизовый город». Он выпустил брошюру об этом проекте, распространял ее направо и налево, встречался с директорами финансовых компаний и банков, ректорами университетов, послами разных стран, активно рекламировал эту безумно серьезную идею и просил о поддержке и сотрудничестве. Танкер должен был стать самой близкой к Японии зарубежной страной. Слова «Экстратерриториальное право победит» стали его лозунгом и убеждением. В его планах было создать «Пристанище беглецов», где бы получили временный приют «Канализационный банк», оперирующий подпольными средствами, нелегальные рабочие, депортированные из Японии, и жители лодок. С другой стороны, он хотел привлечь туристов, открыть бар «Без виз», где слышалась бы разноязыкая речь, и публичные дома с проститутками всех мастей – белыми, черными, желтыми, и казино со всевозможными азартными играми. Идея состояла в том, чтобы превратить танкер в гонконгский Кулун, алжирскую Касбу или маленькое офшорное государство Карибского моря. Разочаровавшись в писательстве, он пытался придумать сюжет, используя при этом не слова, а реальные предметы. Он был абсолютно искренен и одержим своей идеей до маниакальности. Некоторые попадались на удочку его красноречивых убеждений и поразительной уверенности и несли убытки, но и они были своего рода маньяками. На Токийский Диснейленд деньги текли рекой, а мираж, способный погрузиться на морское дно от попадания одной торпеды Сил самообороны, не собрал ничего, кроме улыбок.

Майко посмотрела на «сосланного» Куби Такэхико. Он дышал на стекло террасы и писал пальцем ругательства: «Шельма хитрожопая!» Поразительная забота: он писал иероглифы в зеркальном отражении, так, чтобы было удобнее читать. Всем своим видом он показывал: у продавшегося за долги осталась только одна свобода – дерзко шутить и сыпать ругательствами.

– Насколько я помню, господин Куби лежал в психиатрической больнице.

– Да. Перестав писать, он по собственному желанию лег в больницу. Как он объяснял: для профилактики. Иначе бы покончил с собой. Но он очень быстро выписался и приступил к реализации плана, о котором я рассказывала. Наверное, за время, проведенное в больнице, он обдумал разные варианты. Мне кажется, что с помощью этого предприятия Кубитакэ пытался собственными усилиями встать на ноги. Танкер до сих пор стоит в нейтральных водах Токийского залива. И, как ни странно, возможно, удерживает разум Кубитакэ, подобно якорю. Сейчас он пребывает в депрессии, и его состояние не отличается от того, что было в больнице, но в один прекрасный день он опять воспрянет духом и совершит нечто такое, чего никто от него не ожидает. Я верю, он талантлив. Поэтомe я и купила его в тот момент, когда он стоил дешевле всего. Как ты считаешь? Имело смысл в него инвестировать?

– Не знаю. Но, насколько я вижу, господин Куби не так уж глубоко погружен в мрачные мысли… Вероятно, понемногу поправляется. Правда, я не психиатр и могу сказать только о своих впечатлениях.

Горничная выкатила тележку и поставила ее около стола. На большом блюде расположился целый оркестр: в центре морской карась, вокруг него лангусты, морские ушки, устрицы. Пустой желудок Майко был готов прямо сейчас, перед этими дарами моря, запеть арию о своих глубоких переживаниях.

– Глядя на это потрясающее угощение, так и хочется поскорее перейти к делу. Вы сказали, что хотите, чтобы я нашла вашего сына, не так ли? Что вы имели в виду? Насколько я знаю, у вас есть единственная дочь.

– Но это дочь Мотонобу. У меня же не было дочери, только сын. Мотонобу так и умер, не узнав о нем. О сыне знали только я, его мать, и отец мальчика. Я не видела сына почти двадцать пять лет. Не знала, где он, жив или мертв.

– А сколько лет вашему сыну, если он жив?

– Он жив. Ему уже двадцать восемь. Он точно находится где-то в Японии. Найди мне его.

– Но вы же знаете… Я не сыщик. И, наверное, есть люди, которые лучше меня подходят для этой работы.

– Нет. Я хочу попросить тебя. Ты видишь людей насквозь, найди моего сына и определи, каким он стал. А еще я хочу, чтобы ты использовала все свои женские чары и привела сына в материнский дом. Наверное, он ничего не знает обо мне. Может, даже считает, что у него никогда не было матери. Он не видел меня с трех лет и, скорее всего, почти не помнит меня. И еще одна просьба: создай ему положительный образ матери. Ребенок, который благополучно вырос без матери, может и не считать ее кем-то важным в своей жизни. Боюсь, он просто не захочет понять, что творится у меня на душе. А я, даже если б захотела забыть о нем, – не смогла бы. Сын навсегда остается болью в памяти тела. Майко, ты, как женщина, наверное, понимаешь меня?

Разумеется, Майко родилась из материнского лона, но сама, к сожалению, не рожала детей. Интересно, требует ли сообщество под названием «матери» от своих детей искупления за родовые муки? Или же и в том возрасте, когда уже не можешь родить, матка и влагалище продолжают генерировать любовь к детям?

Мадам Амино, не видя сына четверть века, пестовала в себе любовь к нему. И эта ее любовь «родила» другого сына, вымышленного. Вполне вероятно, что эти два сына – близнецы с абсолютно непохожими характерами.

– Целых двадцать пять лет вы не виделись с сыном… А почему так случилось? Какие-то тайные причины, о которых вы не могли рассказать даже близкому человеку?

– Сына похитил его отец. Когда малышу было три года и пять месяцев. Меня обманули. Отец мальчика оказался подонком. Маньяк, во много раз психованнее Кубитакэ. Из всего хотел извлечь выгоду. Даже из собственного сына. Если бы он просто бросил меня, я могла бы простить. Но он лишил меня права быть матерью. Что может быть хуже? Он украл моего сына и при этом отказался от отцовских обязанностей. Так что мальчик стал все равно что сирота. Я не смогла помочь ему. Они оба пропали. Я поклялась вернуть сына и отомстить этому подонку. Целый год я искала их по всей Америке. Но не было никаких зацепок. Мы не состояли в официальном браке. Потом я узнала, что помимо меня от него забеременели многие женщины.

– Брачный аферист?

– Спец по японкам. Оказалось, что в мужиках я разбиралась, как свинья в апельсинах, раз меня так легко было одурачить. По-настоящему я повзрослела, объехав всю Америку. Повстречала и такую же обманутую, как я сама. Ее отец работал советником в японском посольстве в Вашингтоне. То есть девушка из приличной семьи. К счастью, ей не пришлось рожать ребенка без отца, но она и не догадывалась, что ее обманули. Верила, что этот подонок обязательно вернется к ней. Ей было семнадцать. Звали ее Цумори Касуми. Совсем не красавица, но очень нежная и добрая. Встреча с ней стала для меня спасением. Этот мерзостный донжуан был ее первым мужчиной, и, наверное, ей не хотелось разрушать веру в красивую сказку. Может быть, она сама позволила ему обмануть себя. Но не была одержима жаждой мести, как я, а с самого начала простила его прегрешения. Мое желание отомстить стало казаться мне дурацким и нелепым, и я решила всё забыть и начать с нуля. Так, в двадцать восемь лет, я сама обрезала все нити, связывающие меня с прошлым, постаралась стереть его из памяти и приехала в Японию. Вместе с Цумори Касуми, которая возвращалась на родину, чтобы поступить в институт. Я была одной из первых американок японского происхождения, отправившихся на заработки в Токио. В то время в Токио жили или американцы с военных баз, или те, кто занимался внешней торговлей. Это в наши дни появилось много преподавателей английского, уличных артистов и даже бомжей. Тогда же японцы еще кричали: Yankee, Go home! Сама понимаешь, я выгляжу настоящей японкой, но в отличие от родителей не смогла принять Японию как свою родину. Словно летучая мышь, я махала крыльями, перелетая от янки к джапам и обратно. Искала место, где бы могла чувствовать себя спокойно. Родственник Цумори Касуми помог мне устроиться на работу в баре на Гиндзе.[4] Там я познакомилась с Мотонобу. Простой парень с большими амбициями, родом из Ниигата.[5] Интуиция подсказывала мне, что ему удастся сделать карьеру. Под его защитой я буду чувствовать себя как за каменной стеной. И все такое. В Нью-Йорке тоже можно жить без проблем под крылом у мафии. Ну и здесь та же картина. Да, Мотонобу был человеком номер два в якудза[6] и имел хорошие связи с одним политиком, своим земляком.

– Наверное, с Какуэй Танака?[7]

– Всё-то ты знаешь, Майко. Благодаря встрече с Мотонобу я сумела забыть о своем прошлом. Мне тогда было двадцать девять. А Мотонобу – тридцать семь. Танака – сорок пять.

Года три назад на семинаре в университете Майко читала доклад о Какуэй Танака. Ее тогда поразило: были времена, когда закулисный деятель, занимавшийся строительством, становился премьер-министром. Наверное, при нем вся Япония превратилась в одну дорожно-строительную компанию с Какуэй Танака во главе. Планы этой деятельности подробно описаны в книге «Теория переустройства Японского архипелага». По этой теории акционерная компания под названием «Япония» должна стать огромным коммерческим государством, превратиться в пуп земли. Она создаст четыре промышленных центра, каждый из которых по своим производительным силам равнялся бы целом Китаю, и будет развивать предпринимательскую деятельность, опираясь на эти центры и используя энергию жителей регионов в сочетании с государственными инвестициями в общественную деятельность. Для этого необходима транспортная сеть, состоящая из 10 тысяч километров скоростных автомобильных дорог и 9 тысяч километров скоростных железных дорог, а также 7 с половиной тысяч километров нефтепроводов, чтобы закачивать в Японию половину всего мирового экспорта нефти. Каждый час японские танкеры должны были проплывать, минуя друг друга в проливе Хормуз, обмениваясь приветствиями. Если бы пролив закрыли, то танкеры, подобно бусинам четок, тонкой нитью вытянулись бы от Японского архипелага, значительно увеличив его территорию.

Какуэй Танака был гением мании величия. Японским шаманом эпохи высокого экономического роста. Все верили словам Танака-сэнсэя и возлагали надежды на развитие регионов. Кто мог знать, чем все это закончится? Танака-сэнсэй командует: «Раз-два взяли! Хорошо пошло!» – значит, что-нибудь да получится. Как ни крути, а вся Япония – одна дорожно-строительная компания. Появятся туннели, мосты, скоростные железные дороги – и будущее само откроет тебе двери, чего суетиться. Короче, скупай землю! Десять километров земли это десять килограммов золота!

На этой удачной волне Мотонобу Амино распродавал ранее купленные за гроши поля Хоккайдо и горные леса Сикоку, а на эти деньги скупал и перепродавал землю в центре больших городов, резко поднимал цены и скупал землю престижных районов Токио. Чего греха таить, наибольшую прибыль от «Теории переустройства Японского архипелага» получил не кто иной, как Мотонобу Амино. Чему тут удивляться? Ведь он был своим парнем для директора дорожно-строительной акционерной компании «Япония» Танака, и ему он более всего доверял.

Миссис Амино обладала редкой проницательностью. Если бы четверть века назад в Сан-Франциско у нее не похитили сына, она не стала бы вдовой крупного токийского землевладельца. Всё это она предвидела, хотя и на подсознательном уровне.

– Ну а дальше ты знаешь. Я тратила деньги Мотонобу в свое удовольствие. В этом заключалась моя работа. Смыслом моей жизни стало покровительство тем, кому хотелось создать нечто необычное или ввергнуть мир в состояние хаоса. Мотонобу был человек-завод по производству денег, но по части их использования он оставался полным дилетантом. Я же всегда любила все красивое, ужасное, шумное, огромное. Но больше всего на свете мне нравилось пускать деньги на ветер. Меня не слишком привлекали роскошные дворцы, автомобили, наряды, интереснее были люди. Поэтому я открыла салон и стала приглашать туда самых разных людей, независимо от цвета их кожи или рода занятий. В моем салоне собирались известные художники различных направлений и те, кто делал первые шаги на этом пути, здесь проходили показы замечательных фильмов, концерты, встречи. А Мотонобу только покупал землю. Тоска!

Мадам вздохнула и улыбнулась своим воспоминаниям.

– Но потом меценатская деятельность мне наскучила. Чего-то не хватало. Не только потому, что опротивело общаться с людьми, для которых я была денежным мешком. В моей душе образовалось бездонное болото, в котором бесследно исчезало решительно все. Я даже обратилась к психоаналитику, и, в конце концов, поняла, что причина пустоты в моем сердце – разлука с сыном. Тогда я стала искать его следы и, испробовав разные пути, все-таки нашла человека, который располагал информацией о моем сыне. Все началось со встречи с тем человеком.

– А где он находится? В Японии?

– В Токио. И можно не беспокоиться: он никуда не денется. Потому что сидит в тюрьме. Его зовут Амэо Окаяма. Ты встретишься с ним, да, Майко?

Услышав слово «тюрьма», Майко вспомнила примитивную посуду заключенных, которую видела по телевизору. И аппетит куда-то улетучился.

Если принять на веру рассказ мадам Амино, явно рассчитанный на сочувствие, недолго и обжечься. Майко сменила любопытство на осторожность, решила выслушать все и ответить, что ей надо подумать, а через несколько дней вежливо отказаться от этой работы. Причуды причудами, но стоит только попасть в их водоворот – и вся твоя спокойная жизнь полетит в тартарары. Майко верила: ровное деловое общение со всеми – залог добродетели. А добродетель придавала ей бодрости, делала походку легкой, а спину – прямой. Она хорошо приспособилась к жизни, и никто даже не подозревал, что в отношениях с людьми ею движет расчет. Те же, кто считал ее расчетливой, сами носили «темные очки», скрывавшие их комплексы.

Мадам Амино продолжила:

– Ты чудная женщина. Будь ты в «Японской Красной Армии»,[8] стала бы такой же мадонной, как Фусако Сигэнобу.[9] Ты и женщинам нравишься. С тобой часто советуются. Не так ли? Раскрывают перед тобой душу. У тебя есть талант. Тебе придется встречаться исключительно с людьми алчными, с хитрецами, сластолюбцами и хапугами, но и они не почувствуют в тебе чужака. Ты способна оставаться мадонной в самых разных слоях общества. Кубитакэ при первой же встрече наговорил тебе кучу глупостей. Значит, уже попал под твои чары. Эти чары – твое самое сильное оружие. Тебе на ушко будут шептать секреты, которые никому другому не разболтали бы ни при каких обстоятельствах. Поэтому ты идеально подходишь для этой работы.

Грубая лесть по всем фронтам. Мадам хочет использовать ее как наживку для поисков своего сыночка. Расписать ее необыкновенные таланты, чтобы наживка хорошо помнила о них, насадить на крючок и закинуть подальше и поглубже. Но у наживок не бывает своих целей и мотивов. Можно только получать удовольствие от работы как от забавной игры. Встречаться с разными людьми, выуживать информацию, разгадывать тайны. Процесс поисков одного человека зависел от способностей наживки. Наверное, можно нащупать какой-нибудь окольный путь и найти себе там развлечения другого рода.

Но аналитику по ценным бумагам нельзя делать перерывы в работе. Его партнеры – беспокойные живые организмы под названием «компании и предприятия». Не успеешь отвернуться – подсыплют яду. Тут ни на секунду не расслабишься, нужно отгадывать настроения и тайные замыслы руководителей компаний. На любого мужика, даже самого страшного, надо смотреть как на любовника, замечая каждый его жест, взгляд, вздох, прислушиваясь к каждому его слову. Любая тряска в компании приводила ее в дрожь. От падения акций схватывало живот. Движение денежных потоков и процессы, происходящие в ее организме, находились в тесном взаимодействии.

– Я не могу сразу ответить вам. Ведь мне пришлось бы бросить мою нынешнюю работу…

– О деньгах можешь не беспокоиться. Разумеется, я дам тебе денег на необходимые расходы, а также гарантирую выплату твоего нынешнего заработка. В случае успеха заплачу тебе три миллиона иен. А когда закончишь эту работу, обещаю подыскать тебе новое место.

Условия соблазнительные. Но перспектив на успешное завершение дела нет никаких. Так что и вознаграждения не предвидится. Значит, бросать нынешнюю работу рискованно. Подумаю неделю и, если не найду веских поводов согласиться на эту игру в сыщиков, откажусь, решила Майко и, как акула, стала поглощать одну за другой лежащую перед ней рыбу.

### 2. Метеорит и коляска

Go to hell![10]

Интересно, что это за город? Раз люди в нем живут, то это город, наверное. А мне он кажется миражом. Потому что людьми здесь вроде бы и не пахнет. Вон вдали виднеются срезанные холмы. Там тоже, вероятно, город построят.

Безжалостный запах асфальта и бетона. От него того и гляди в носу все зацементируется. Даже небо пропиталось бетоном.

Волочу за собой стертую ногу и нагруженную самым необходимым коляску, иду по дороге куда глаза глядят. Эта дорога где-то должна соединиться с пригородом Токио, который нарисован на моей карте, но у меня так раскалывается башка, что я не в состоянии разгадывать эту загадку.

Куда я попал – понятия не имею, грохнулся сюда как метеорит. Иду и не знаю, почему и как я здесь оказался. Просто ничего лучшего, чем шагать по дороге, я придумать не мог. Одно ясно: я чего-то боюсь. Вот и иду, как лошадь, подхлестываемая тенью.

Улица эта будто родилась по ошибке посреди равнины. Неоновые вывески мотелей, автозаправки, пригородные рестораны, кладбища – выстроились в ряд вдоль дороги как выставочные экспонаты, зазывая клиентов. Они не привлекают моего внимания, но и не раздражают меня. Я не клиент, я потерялся. От этих мыслей на душе становится немного легче.

Вдруг я вспомнил. Меня же ударили! Звон разбивающегося стекла. Злобное собачье рычание… Точно! Это их рук дело.

Эх, Микаинайт, память часто вызывает боль и неприятные ощущения. До сих пор затылок ноет. Как будто с каждым толчком этой пульсирующей боли память вместе с кровью покидает меня.

Даже в Токио, который считается самым безопасным городом на свете, можно схлопотать по башке, если не повезет. Первый раз со мной такое. Невозможно бороться за справедливость в одиночку. Особенно если против тебя – пятеро. Двое из них – безбровые, с выбритыми висками, еще один – урод с металлической битой в тряпичном мешке, перевязанном крест-накрест веревкой. И еще две девицы в мини-юбках с красными волосами. Эта гоп-компания приехала в безлюдный парк на машине и двух скутерах и пошла лупить по телефонным будкам. Телефон для меня как нервная система, и когда я представил, что это бьют по моим нервам, то ужасно рассердился и громко крикнул: «Прекратите сейчас же!» Тут-то судьба меня и поджидала. Меня постигла та же участь, что и телефонную будку.

Когда я пришел в себя, то почему-то оказался в кузове грузовика. Благодаря любезным проделкам шпаны я, как дохлая кошка, которую переехала машина, был закинут в «скорую помощь», явно не собирающуюся ехать в больницу. Хорошо еще, что это не мусорка и не катафалк. Утопленнику повезло. Так, дохлой кошкой, я направлялся за пределы Токио в центр грузоперевозок, покачиваясь в машине с мебелью.

Лучи утреннего солнца, проникающие сквозь парусину грузовика, мягко согревали мое тело, стопки покрывал для мебели заботливо поддерживали меня со всех сторон, и я проснулся, как ни в чем не бывало. Думая, что лежу у себя на кровати, я стал искать будильник, стоявший у подушки. Но вместо этого моя рука наткнулась на грязную плюшевую собачку. «Что такое?» – подумал я, поднялся, и тут мою голову пронзила такая боль, будто изнутри в череп вбивали гвозди.

Тело то здесь, то там пронзали искры коротких замыканий. Что произошло, понять было невозможно, и я стал ползать по грузовику. Нашел коляску, схватил ее, спрыгнул с грузовика и побежал. Как крыса, почуявшая скорое землетрясение.

Пробежав метров двести, я стал задыхаться. В висках стучало, голова болела все сильнее. Я отдышался, померил себе пульс и усилием воли попытался справиться с паникой. Поискал лампочку аварийного выхода, достал носовой платок… Но я же не на пожаре. На меня напала шпана, где я сейчас, не знаю, но руки-ноги целы. Просто потерял сознание от сотрясения мозга. Вот и коляска моя цела…

Я посмотрел на коляску и наконец смог заговорить с Микаинайтом.

– Эй! Проснись! Микаинайт, пока мы были без сознания, Токио куда-то испарился.

Микаинайт в ответ был немногословен:

– Не дрейфь. Живы-то остались. Сон плохой приснился, только и всего.

– Разве во сне бывает так больно? Микаинайт, может, «скорую» вызовем? Наверняка внутреннее кровоизлияние. Сколько кубиков крови с каждым новым приступом боли теряю. Волосы от ветра колыхнутся – и то больно.

– Подумаешь, палкой по башке шандарахнули. Увезут в больницу и будут целую неделю там держать, анализы анализировать. Когда тебя били – ты же уклонялся от удара. По тебе и не попали как следует. Чем «скорую» звать, лучше тачку поймал бы.

У меня были совсем другие мысли по этому поводу. Я пытался вспомнить, что было до происшествия. Точно помню, что в Центральном парке Синдзюку я столкнулся с компанией, которая искала выход для своей неуемной энергии. Не знаю, как меня угораздило попасть туда в такой неподходящий момент? Что я делал до этого?

…Отрыжка сосисками… Значит, я ел сосиски.

…Был поздний вечер… Я шел куда-то? Куда?

Я был один… Наверное. Или с кем-то вместе? И с кем же?

Было поздно, так что, наверное, я выпил. Свидетельство тому – опухшие глаза.

Микаинайт, помоги мне успокоиться. Я еще не избавился от паники.

Помню, дома у Марико Фудзиэда я нарядился женщиной. Когда же это было? Две недели назад.

…Точно. Мадам, которая дала мне постель и гонорар – забыл, как ее зовут, – сказала: «Мой бывший опять очаровал меня. В твоей подмоге больше не нуждаюсь». Это было десять дней назад.

В глазах стучит, и они сильно гноятся. Волосы всклокоченные. Голова чешется. Но щетины нет.

Вот загадка. Вчерашний вечер сливается с событиями десятидневной давности. А куда делось то, что было в промежутке? Ничего не записалось. Только дергаются полосы настройки на экране.

– Ну и кто об этом помнит?! Разве что в дневник записывать. Подумаешь, воспоминания о каких-то десяти днях, стоит ли переживать? Все равно ничего путного не происходило. Забывать – твоя профессия. Память вызывает чувство стыда, боль, вспоминаются связи, которые и хотел бы порвать, да не получается. Что, не так? Прекрасный шанс, чтобы наконец-то избавиться от этих чертовых пут.

А я все равно пытаюсь вспомнить. Но на полосатом фоне, светящемся слабым светом, ничего не разглядеть. Только еле слышное звучание. Что это за звук, чей голос, непонятно. Похоже на шум городских улиц. Как будто стоишь на крыше высотного здания, а снизу доносятся в легком тумане звуки и суета города. На земле они создают какофонию, а наверху этот подернутый дымкой шум превращается в странную гармонию. Звуки и голоса, эти неизвестно кем извлеченные и кому принадлежащие сироты, взмывают в пространство, перемешиваются и рождают мелодию. И вот уже в ушах начинает звучать музыка.

Я не спал. Я был чем-то занят. От одного удара битой улетучилась память десяти дней. Сейчас я вслушиваюсь в эту тихую музыку. Наконец появляется женское лицо. Оно улыбается мне через мутное стекло. От него исходит тусклый свет, и поэтому оно напоминает привидение, выступающее из темноты. В следующий момент черты лица становятся четкими. Лица я этого не помню, но принадлежит оно красавице.

Гудит автомобиль! В замешательстве я схожу на обочину. Лицо красавицы расколола трещина. Тихая музыка прекратилась.

Память у меня украдена, так кто же я, падший ангел? Даже этот заброшенный город выглядит частью моей амнезии. Пустые улицы, все в щелях и просветах. Видимость прекрасная. Вот как выглядят «спальные районы», о которых раньше я только слышал. Без машины никуда не доберешься. В пейзаж такого города очень хорошо вписываются картофельные чипсы и кока-кола.

Порывшись в карманах брюк, я обнаружил, что шесть тысячеиеновых купюр, которые я запихал туда, бесследно исчезли. Выходит, поездка на «скорой помощи» обошлась в шесть тысяч иен? Впрочем, украденную память и за десять тысяч иен не вернешь.

Страшно мне что-то, Микаинайт. Спрятаться бы где-нибудь на некоторое время.

– Нам с тобой спрятаться негде. Вон впереди вывеска мотеля. Зайдем туда? Может, на кровати с водяным матрасом приснится что-нибудь хорошее. Не переживай. Этот кошмар скоро кончится. Впереди нас ждет сплошное везенье. Take it easy![11] Давай поймаем тачку. До мотеля два километра. Пусть подвезут.

– Тебе-то хорошо. Ни боли, ни усталости не чувствуешь.

– Что ты завелся? Сам зовешь меня, только когда тебе плохо. А как радоваться, так в одиночку.

– Начинается паранойя. Ладно, не будем ссориться. А то устанем.

На автобусной остановке стояла телефонная будка. Я побежал к ней, как будто увидел дом родной. Точно, есть способ. Открою телефонную книгу и поищу знакомых, подруг и друзей, братьев и сестер среди трех сотен абонентов от А до Z. Глядишь, что-нибудь придумаю. К сожалению, попадались те, чьих лиц и голосов я никак не мог вспомнить. Кто бы это мог быть? Извините, забыл. Но есть же в мире люди, которые заканчивают свою жизнь, спрятавшись в тень. Грустно, но правда. Да, и со мной может приключиться такое. Если исчезнут те, кто меня знает, то и мне придется раствориться в одиночестве.

Раз в год, когда я беру новую телефонную книгу, я обязательно заношу фамилии в свой список. Все, с кем я встречался до сих пор, живут в нем. И те, о ком я навсегда забыл, и те, кто навсегда забыл обо мне. Этот список спрятан в потайной коробке коляски. Только с его помощью можно увидеть невидимую паутину, которую я соткал в Нью-Йорке и Токио.

Я рассеянно уставился в телефонную книгу, фамилии и имена точными иероглифами отпечатывались у меня в голове и теперь отзывались болью, по форме совпадающей с их написанием. Машинально я положил телефонную книгу в карман. И вздохнул – то ли от жалости к себе, то ли от вселенской тоски, то ли от досады. Все, что я делал до сих пор, умещалось в этой телефонной книге, сожги ее – и кто я такой? – обычный бомж, да и только. От этих мыслей сил становилось все меньше. Захотелось стать волком-оборотнем, крушить все что ни попадя, вцепляться зубами в случайных прохожих. Превратиться бы в пар, подобно воде, становиться то облаком, то дождем, то рекой. Голова, раскалывающаяся от боли, и изможденное тело – что может быть большей обузой? Обернуться бы кем-нибудь, вселиться бы в кого-то здоровенького, подобно духу-хранителю. А, Микаинайт?

– Да что ты, человек – существо совершенной формы. Я тебе завидую. Можешь сексом заниматься, детей делать, жратву вкусную лопать…

– Дурак ты. Знаешь, как притяжение давит? А-а, надоело мне всё.

– Ничего не поделаешь. Опять начнешь всё с начала?

– Когда ничего не клеится, только сном можно привести себя в чувство.

Таким образом, я кое-как пешком протопал два километра до мотеля, использовав энергию из запасного бака. Мотель под названием «Запретный город» оказался заброшенным. Проклятье, на что мне сдался заброшенный мотель. Постепенно я начинал превращаться в волка. Если не направить свою злость вовне, то могу и себя покалечить. И тут вижу – как на заказ валяется на земле кусок бетона, килограмм на десять. Чтобы освободиться от переполнявшей меня энергии, я поднял его и швырнул в окно, забитое досками. Доски разлетелись, стекло разбилось вдребезги. Я просунул руку в окно, открыл замок и вторгся в «Запретный город». Все номера были открыты. Кровать с водяным матрасом, рекомендованная Микаинайтом, находилась в 205-м номере, но матрас прохудился и из водяного превратился в водный. В 209-м номере я обнаружил вращающуюся кровать, которая не вращалась. Она была не очень пыльной, и я решил поспать на ней. В номере была ванна и туалет, но воды не было. Пол во многих местах вздулся, пятна на потолке очертанием напоминали Австралию.

Я запер дверь изнутри и лег на кровать. Закрыл глаза и очутился в полевом госпитале на линии фронта. Солдат, мучающийся головной болью, во сне обнимает медсестру. Я зевнул, выдохнул, а на вздохе уже погрузился в сон.


Я лежу на боку, привязанный к платформе грузового поезда, точно бревно. Поезд движется, мне видна только правая сторона. Направляясь к городу, поезд минует леса, туннели, поселки. Число провожающих все увеличивается. Брюк на мне нет. Трусы трепещутся на ветру, открывая то, что под ними. При этом на мне почему-то надеты носки. Практически я выставлен на всеобщее обозрение. Эй, поезд! Прибавь оборотов! – молю я изо всех сил. Он же, как назло, неизвестно зачем, останавливается на вокзале.

Ко мне подбегают дети.

Hey you brats. Leave me alone.[12]

Что ни говори этим жестоким тварям, не понимают. Я пытаюсь перейти на японский, но у меня не получается. Один умник достает линейку из ранца и начинает шебуршить ею у меня в трусах.

Fuckin, stop it![13]

Другой прикрепляет к краю моих трусов зажим для бумаг. К нему привязана веревка. Поезд трогается, трусы начинают съезжать. И вот я в одних носках с голым задом.

Поезд трясет на стыках рельс, и мой пенис постепенно твердеет. Наконец поезд въезжает в город. Машинист хочет сделать из меня посмешище. Он нарочно останавливается у платформы, где полно людей, ожидающих электричку. В одно мгновение вокруг меня собирается толпа. Бесстыжие, стоят и пялятся. Ничего не остается делать, как прикинуться мертвецом. Точь-в-точь как голый труп в нижней части картины Делакруа «Свобода на баррикадах». Но разве бывают трупы с эрегированным членом?

Ко мне подбегает патологически жирная тетка, тяжело дыша, задирает юбку и стаскивает с себя колготки. Начинается секс. А точнее – онанизм с использованием моего пениса. Образуется очередь из домохозяек с покупками, сотрудниц офисов, студенток университета – все мечтают о том же, что и толстуха. Я смотрю на их лица, и мне делается плохо. Их мышцы расслаблены, как у мертвецов.

В этот момент я почувствовал сильное щекотание между ягодицами. За моей спиной образовалась очередь из мужиков со спущенными штанами. Невыносимо. Если у них нет никакого стыда, то и мне незачем съеживаться от смущения. Я перестал корчить из себя труп. И заорал:

– Go to hell![14]

Поезд пришел в движение. Где он остановится дальше, мне неизвестно. Лучше бы в таком месте, где понимают мой язык.

Тут вернулся Микаинайт, и я проснулся. Сонное состояние еще не покинуло меня, отдаваясь тяжестью в спине и пояснице.

– Микаинайт, сегодня опять кошмар.

– Похоже на то. Лицо у тебя изможденное.

– Я хотел проснуться, когда ко мне подвалила толстуха. Но все-таки хорошо, что я досмотрел до того момента, когда избавился от стыда.

– Какой увлекательный сон, Мэтью. Вспоминаются те деньки, когда мы только-только приехали с тобой в Токио.

– Я что-то такого позора не припомню.

– Да то же самое было. Токио поимел тебя. Может, поспишь еще, другой сон посмотришь?

Я бросил взгляд на часы. Было уже три пополудни. Нет смысла оставаться здесь надолго. Поесть нечего, кроме того, меня беспокоил лай, доносящийся издалека. Лаяла явно крупная собака. Часто в заброшенных гостиницах держат злых собак для охраны. Чтобы бомжи не вселялись.

Я быстренько собрал вещи, накинул на себя одежду и вышел из комнаты. Примерно к третьей неделе моей жизни в Токио я исчерпал все способы зарабатывания денег, и мне пришлось три дня ночевать под открытым небом. У собак нюх на бездомных. Только бродячие собаки любят бомжей. Собаки, у которых есть хозяева, преисполнены гордости от того, что являются достойными членами общества. Микаинайт, на третий день бездомной жизни меня так ужасно облаяли: страшно было пройти мимо собаки.

Ухожу из своего пристанища, собачий лай становится все громче, пронзительней. Без всяких сомнений, так лают, учуяв непрошеного гостя. Проклятье, засада со всех сторон. Я взял коляску в руки, чтобы не шуметь, побежал мелкими шажками, а потом опустил ее на землю и припустил, что есть мочи. К счастью, конфигурация здания облегчала мне бегство.

– Мэтью, ну точно, как первое время в Токио.

– Отстань. Сил никаких нет. Скорее хочу вернуться домой. Ни с кем не встречаться. Ни с кем не разговаривать.

– Ты вернешься к себе, залезешь под москитную сетку, а мне продыха не будет. Мотайся из одного сна в другой, от одного к другому.

– Ну, хорошо. Возьми себе выходной. Сходим поедим чего-нибудь вкусненького.

– Обойдусь. Лучше отдохни три-четыре дня, приди в себя. Не хочу говорить, но твоя жизнь последнее время – такой разброд и хаос… Ну, точно…

– Как три года назад, да?

Я зашел в магазин у дороги и попросил вызвать такси. Пока я ждал машину, поел лапши. Лапша была отвратительная. Через двадцать пять минут наконец-то пришло такси, и как только я сел в него, глаза почему-то заволокло туманом, и окрестный пейзаж стал казаться покрытым росой. Я закрывал и открывал глаза, тер их руками, а потом опять смотрел в окно. Машина двигалась сквозь мираж. Дорожные рабочие вибрировали в унисон буровой машине, их головы в касках, туловища, руки и ноги разлетались в разные стороны и терялись на сером фоне. Когда машина проезжала мимо стоящих по бокам дороги зданий-экспонатов, они осыпались, превращаясь в серый песок. По дороге текла река-призрак. Она показалась мне Гудзоном. Хоть бы смыло всё этой рекой!

### 3. Теория «ничего не поделаешь»

Не такой всемогущий, как деньги, но любимый

У мадам были способности к предвидению. Она знала заранее, что через неделю Манко примет ее предложение. Что отражалось в ее магическом кристалле? Приход на Землю Царя Страха? Или ей удалось увидеть Спасителя, бродящего по задворкам? Или же она смеялась над тем, как все деньги мира превращаются в клочки бумаги?

Последнее время рынок акций лихорадило. Курс иены резко упал сразу на пять пунктов, и Майко подумала: вот и началось падение Японии. Иногда даже мысли о деньгах вызывали раздражение. Она внезапно вспомнила кошмар 1987 года. После него где-то в уголках ее сознания постоянно шевелилось недоверие к деньгам. Периодически, подобно приходу менструации, Майко охватывало уныние, и все валилось из рук.

Во время малого кризиса 1987 года у Майко оказались вывихнутыми суставы, в нервной системе разрушились связи, кровеносные сосуды то закупоривались, то вдруг кровь по ним текла вспять. Майко уставала до изнеможения, но, уложив разгоряченное, вздрагивавшее от боли тело на кровать, она не могла ни уснуть, ни расслабиться. Подобно городу, подвергшемуся бомбардировке, ее тело было наполовину разбито. Она пыталась привести себя в чувство и восстановить в организме нарушенный порядок, но от этих попыток из головы летели искры, как будто в мозгу случилось короткое замыкание.

Точно такая же паника охватила и биржу ценных бумаг, и офисы компаний по ценным бумагам. И без того доведенные до крайнего напряжения брокеры носились в два раза быстрее, чем обычно, и кричали в два раза громче. Без преувеличения, здесь проходила линия фронта, и каждый бился не на жизнь, а насмерть. Только компьютеры, объявлявшие о продаже и покупке акций и фиксирующие сделки, были, как обычно, хладнокровны, а точнее – безжалостны.

Колонки акций в газете отражали полную неспособность дилеров принимать решения. Горизонтальная линия, беспристрастно указывающая на отсутствие сделок, напоминала смерть мозга. У большинства биржевых акций мозг в тот день не работал.

На следующий день после обвала покупки возобновились, но акции забыли о соответствующей им цене, одни важничали, другие съеживались, и в течение нескольких дней продолжался хаос роста и спада.

Кто-то в панике восклицал: повторяется кошмар 1929 года! Но кризис 1987 года был более запутанным и странным.

В 30-е годы все страны возмущались, негодуя на биржевую игру под названием «война», призванную дать максимальную жизнь экономике. Это напоминало юношу, больного туберкулезом, в котором вспыхивает последняя искра жизни, несмотря на то что отведенное ему время тает с каждым днем. Война – идеальная пора для юношеской расточительности. Кризис 1929 года, как туберкулез, окрасил действительность в романтические тона.

Но малые кризисы 1987 года не несли в себе ничего романтического. Кризис, не приводящий к смерти, похож на болезнь Меньера или на ревматизм. Будущее покрыто мраком, страдаешь от нескончаемой морской болезни, от пронзающей боли в суставах и ноющей боли в мышцах, остается только брести по безбрежной пустыне, еле передвигая ноги по песку. Наверняка знаешь только одно: умереть ты пока что не умрешь, а может статься, и потом тоже. Все, как живые трупы, плавают в застывшем времени пустыни.

Но, хотя конца не видно, все заранее ощущают его на своей шкуре. Такой кризис подобен вихрю песчинок во время бури в пустыне. Нам дозволено только принимать за праздник эту войну вокруг денег, в которой никто не погибнет.

На самом деле, однако, кризис был похож на мираж. Настоящая причина падения акций так и не была найдена, в полном замешательстве все гадали о том, что же в действительности произошло. Не было череды банкротств, не наблюдалось тенденции ухудшения деятельности компаний.

Мятые клочки бумаги властвовали над людьми, сводили их с ума. Бумажки, которые легко превращались в землю, платья, бифштексы, бумажки, которые опьяняли, воплощались в голых женщин. Не золото и серебро, а бумага и пластик. Сами по себе они представляли имитацию золота и серебра. Эти бумажки и полоски пластика прятались в карманах, согревались телом. Они управляли людьми, выражали их желания и сами стремились перевоплотиться в человека. Человек с пустыми руками мало на что способен. Но если у него есть бумажки и пластик, он всесилен. Клочки бумаги делали за человека все, что угодно. Поэтому те, у кого их не было, первым делом стремились заполучить их. Работая, выпрашивая подаяния, воруя.

До сих пор я доверяла деньгам и человеческим отношениям, построенным на них. Поэтому, запрятав поглубже все свои сомнения, я занималась работой: предсказывала движение денег, перемещающихся по миру со скоростью электронов или света, следя за их маневрами, угадывала мысли управляющих и работников компаний. Я сама практически превратилась в деньги, перемещалась так же, как они, думала так же. Земля вращалась вокруг денег. Политика, наука и техника, обычаи, слухи, отношения между людьми – все определялось денежными потоками. Один только слух о том, что премьер-министр провел время с гейшей, приводил в движение сотни миллионов иен. Когда у обитателя леса в центре Токио[15] поднималась температура, совершались еще более крупные сделки.

Достав из кошелька 298 иен на куриную ножку, не поймешь этих мировых механизмов. Но Майко съедала чизбургер за 240 иен, просматривала международные новости, колонки происшествий и светской хроники и делала прогнозы, акции каких компаний пойдут вверх. Она ко всему относилась исключительно по-деловому. Для нее покупка чизбургера за 240 иен была таким же движением денежных средств, как и инвестиции, поводом для которых служили здоровье старика или романы премьера.

Тогда откуда это уныние? И чем было вызвано чувство самодостаточности, прежде ее наполнявшее?

Майко купила в супермаркете куриные ножки с суперскидкой, дала тысячеиеновую купюру, получила сдачу – 702 иены. Дома она собиралась приготовить копченую курицу. Майко наглядно представляла, как движутся денежные средства: на деньги, заработанные собственным трудом, Майко купила ножки куриц, которых выращивали несколько месяцев. Таким образом, с помощью денег произошел обмен стоимостями, рожденными усилиями и временем. Процесс вроде бы естественный, но, сделав покупку в супермаркете, Майко реально почувствовала, что такое деньги, и испытала радость от этого чувства. Впрочем, уже на следующий день она совсем забыла об этом, одним ударом по клавиатуре приводя в движение миллионы.

Работа двигалась по инерции. Через два года после малого кризиса Майко продолжала делать все возможное, чтобы никто не мог сказать ей: «…и всё-таки бабы ни на что не годятся». Она убеждала себя, что ощущение духоты пройдет, будет вытеснено упорным трудом. Но верх одерживало чувство, что прежней Майко, той, что была здесь до обвала акций, больше не существует.

Когда она только начала карьеру аналитика по ценным бумагам, мама сказала ей: «Найди себе любимого человека. Совсем неплохо погрузиться с головой в работу, но не делай из работы любовника. Встречайся с кем-нибудь. Останешься неопытной – потом настрадаешься».

Теперь слова матери звучали для Майко так: «Лучше доверяй мужчинам, чем деньгам».

Неужели я привыкла доверять деньгам больше, чем мужчинам? Доверять деньгам, значит проводить сделки, получать прибыль или оставаться в убытке. Доверять мужчинам – значит… любить? Если это так, то я действительно доверяла только деньгам. И в один прекрасный момент деньги предали меня. Наглее и хладнокровнее, чем любой мужчина.

Я любила. Правда, уже два года прошло с тех пор. Нидзиока… Интересно, где он сейчас? Он любил меня самозабвенно, беззаветно. Но я не смогла полностью разделить его чувства. Я открыла ему только половину своего тела и треть души. Конечно, он был раздражен. Хотя раздражение свое превратил в ласку. Он говорил: «Мне приятна твоя холодность». Но на его предложение я не сказала: «да». Я относилась к нему без подозрения, но и доверять ему полностью не могла. Если бы сейчас, в тот момент, когда я потеряла доверие к деньгам, он появился передо мной… Я бы обратилась в новую веру. Не деньги, а мужчина. Не такой всемогущий, как деньги, но любимый.


В понедельник ей было не до работы. Еда не лезла в глотку, уснуть удалось, только выпив снотворного. Когда она проснулась, то почувствовала себя разбитой и немного больной. Спасет ли поручение мадам Амино от постоянной морской болезни или, напротив, вызовет еще больший хаос? В тот день курсы акций оставались неустойчивыми. Все словно боялись разоблачений – как будто под видом кролика пытались всучить кошатину. Сотрудники, снующие по офису, казались самоуверенными мошенниками, хотя сами они, по всей вероятности, даже и не догадывались об этом. В религии под названием «кредитная система» все поклоняются деньгам и невольно становятся соучастниками преступления, даже если питают отвращение к своей деятельности. Майко поняла, что входит в число мошенников, но ничего не могла поделать, разве что поднять шум, назвав иллюзию иллюзией. Потерявшему веру в деньги нечего делать в храме кредитной системы, который зовется «компания по ценным бумагам».

Вечером того же дня Майко решила принять предложение мадам Амино. Чтобы случайно не передумать, на следующий день она нарочно опоздала на работу и, перед тем как подать официальное заявление об уходе, рассказала обо всем начальнику отдела. Он ответил ей, смеясь: «Ты, наверное, устала. Не стоит беспокоиться. Резкие взлеты и падения курса акций для рынка – такая же ерунда, как задержка менструации. Кризиса не будет. Самое важное – доверие. Пошатнется доверие – наступит кризис. Уж кому как не тебе знать это. Так что зря ты нюни распустила».

Майко подумала: «Пусть наступит великий кризис». Пусть этот идиотский вертящийся мир отмоется, как во время всемирного потопа, и откроет свое светящееся обнаженное тело. И тогда можно будет сразу отличить красивое от безобразного.

Расскажи про Микаинайта!

Хотя Майко приняла решение доверять не деньгам, а мадам Амино, заказчику работы, она не испытывала ни сомнений, ни беспокойства. Прежде всего, она верила в собственную чистоту и благоразумие. Кроме того, недостаток сведений, необходимых для поиска человека, как раз избавлял ее от лишних хлопот. Просто встречайся с людьми и слушай, что они тебе расскажут. Можно представить себе, будто берешь у них интервью. К тому же есть шанс найти нового партнера, что тоже неплохо. Заниматься планированием новой жизни, при этом получая зарплату, – то же самое, что развлекаться на стипендию. Майко была полна оптимизма. Миром движут не деньги, а люди. Люди с ужасными привычками.

Сведений, которые мадам Амино предоставила Майко, было недостаточно даже для того, чтобы точно установить имя разыскиваемого сына. Его настоящее имя было Macao Фудо, но когда его усыновили, ему наверняка дали новую фамилию, а может, и имя. Как бы там ни было, мадам Амино называла своего сына Macao Фудо. Группа крови первая. Волосы черные. Глаза карие. От поясницы до копчика – четыре родинки в одну линию. Мадам сохранила фотографию сына, сделанную, когда ему было три года. Это зацепка, с помощью которой можно было представить, как выглядит Macao теперь. Если обработать эту фотографию на компьютере, то получится нынешний образ двадцативосьмилетнего Macao. Он, несомненно, казался привлекательным. У него было благородное лицо, но ровное, как песчаная дюна, отчего, строго говоря, оно выглядело придурковатым. С бородой он бы смотрелся посолиднее.

Лицо человека меняется поразительным образом в зависимости от того, как он живет и о чем думает. Поэтому и ровное, как дюна, лицо Macao, вполне вероятно, утратило то выражение, какое было у него в три года, подобно тому, как волны смывают барханы. Компьютер не мог показать лицо мужчины, на котором отразился период жизни с трех до двадцати восьми лет.

Целоваться с пускающим слюни двадцативосьмилетним мужиком? Нет уж, увольте, подумала Майко.

Помимо фотографии мадам Амино сохранила одну вещь, с которой трехлетний Macao никогда не расставался.

Это была подушка Macao, он всегда таскал ее с собой, как Линус[16] – свое одеяло. Вата, которой она была набита, вся истерлась и вылезла. Подушка выглядела ужасающе, как крыса, раздавленная автомобилем.

– Я ни разу не стирала ее после того, как Macao похитили. Она до сих пор хранит его запах, на ней осталась его слюна, – сказала мадам, вытащив подушку из хлопчатобумажного чехла. – Если Macao не забыл, то, увидев ее, он расплачется от воспоминаний. Когда его забрали от меня, он, наверное, плакал, скучая по подушке.

Ну и что? Если ему удалось подружиться с новой подушкой, то об этой серой крысе он, скорее всего, и думать забыл.

Мадам Амино вываливала на Майко обрывки воспоминаний, связанных с Macao, но все они проходили мимо, не задерживаясь в ее сознании. Майко советовала мадам рассказать свои истории непосредственно при встрече с человеком, похожим на Macao, что дало бы гораздо больший результат. Впрочем, оглядываясь на свою жизнь, Майко сознавала, что память о себе трехлетней застыла и окаменела в ней. На фотографиях в старом альбоме она веселилась в бассейне, дулась, поджав накрашенные губки, во время праздника Сьти-го-сан,[17] робела на руках у борца сумо. Смотря на эти фотографии, Майко придумывала разные истории, где была главной героиней вместе с папой и мамой.

В моей памяти остались, пожалуй, только страшные узоры на деревянном потолке. Я лежала в постели с высокой температурой, и линии на потолке превращались в грязные речные потоки. Вся комната оказывалась поглощенной этими мутными водами. Сучки превращались в водовороты, откуда выглядывали ведьмы и чудища. Даже когда я закрывала глаза, потоки грязи продолжали течь с огромной скоростью. С включенным светом или в темноте грязная река добиралась и до меня, заливая своими водами. Этот страх был знаком только мне одной. Ни папа, ни мама не понимали его. Наверное, и у Macao были такие жуткие страшные ночи.

Существовало одно слово, которое могло стать важной зацепкой. Его можно было использовать как пароль, связывающий Macao с мадам Амино.

– Macao никогда не забудет это слово. Если он не вспомнит его, то перестанет быть самим собой.

Мадам сказала это так уверенно, как будто не сомневалась ни секунды.

– И что это за слово?

– Микаинайт.

– Что? Что оно значит? Это пароль или что-то подобное?

– Наверное, это имя. Чье, я точно не знаю. Может быть, Macao называл Микаинайтом свою драгоценную подушку.

Майко задумалась над смыслом этого слова-загадки. Может быть, это рыцарь,[18] охраняющий христианского архангела Михаила? Или вымышленный герой, названный по имени мадам Амино – Мика.

В то время Macao говорил на трех языках. С матерью – по-английски, с отцом – по-японски, с няней-китаянкой – на кантонском диалекте китайского. Сам с собой он разговаривал на смеси этих языков. Интересно, а на каком языке думал трехлетний Macao?

Если предположить, что Микаинайт – это гибрид богов и героев трех государств, то, вобрав в себя все их черты, он, наверное, стал могущественным богом. И одновременно – богом одиноким, с которым никто никогда не будет говорить.

– Я думаю, что Микаинайт – это имя, которое Macao придумал сам, смешав имена героев телевизионных программ и историй, которые рассказывала ему няня. Не помню, с каких пор, но он часто повторял имя Микаинайта. Просил меня: расскажи мне о Микаинайте. Я рассказывала ему о Христе, называя его Микаинайтом. Но Macao переиначивал мои истории. Микаинайт может быть и папой, и мамой. Он умеет летать и входить в телевизор. Он может становиться большим и маленьким. Когда я спрашивала, как выглядит Микаинайт, он отвечал: у Микаинайта много разных лиц.

Микаинайт также служил связью между матерью и сыном. Произнеси это слово, и Macao переменится в лице – так представляла себе мадам. Конечно, если Микаинайт еще жив в сознании Macao.

Год назад мадам создала сеть по поиску Macao в Америке, и вся информация о нем стекалась в офис нью-йоркского частного сыщика, которого наняла мадам. Расследование не принесло значимых результатов. И хотя расходы увеличились, мадам выбрала другой путь: в газетах, журналах, на телевидении, через компьютерную сеть, и даже в метро и автобусах распространялись объявления, назначение которых – получение от добропорядочных и злонамеренных граждан (тех и других было поровну) информации, основанной на выдуманных и истинных фактах. Разумеется, в объявлениях присутствовало ключевое слово:

> Расскажи про Микаинайта!

> Комитет изучения мифов о Микаинайте

> Телефон 1-800-606-7000 (звонок бесплатный)

Ни дать ни взять пароль тайного синдиката. Как и было задумано, в отличие от запросов по поводу Macao это загадочное объявление вызвало шквал звонков, раздраженных откликов и правдоподобной дезинформации.

Микаинайт – новое название игровой приставки? Когда она поступит в продажу?

Микаинайт – код шпионов КГБ.

Герой мифов племен джунглей Амазонки – вот кто такой Микаинайт.

Микаинайт – новый брэнд косметики?

Нечего без толку склонять мое имя!

И тому подобное…

Среди всего этого потока попадались сообщения от разных людей, в которых было много совпадений. Были и те, кто утверждал, что встречался с кем-то, похожим на Macao. Воздействие «пароля» не обмануло ожиданий. «Мой ребенок часто повторял это слово», – подобных сообщений, как ни странно, было много, и в большинстве случаев тот, кто присылал их, не знал, что такое Микаинайт. Сыщик, проводивший расследование, по собственной инициативе ходил в библиотеки и пытался разыскать в книгах упоминания о Микаинайте, спрашивал у историков, философов и географов, но до сих пор не нашел ответа.

Итак, сыщик встретился с человеком, который упомянул о связи Микаинайта с Macao, поговорил с ним и доложил о встрече мадам Амино. Человек этот не сообщил о себе ничего, только назвал свое имя. Образ Macao, по его описанию, во многом совпадал с Macao Фудо, что свидетельствовало о большой достоверности его слов. Рассказчик назвался Юсаку Катагири. Американец японского происхождения, с манерами джентльмена. Ему было далеко за шестьдесят, наверное, пенсионер.

Господин Катагири говорил по-английски практически без акцента, в его рассказе фигурировал не Macao, а мальчик по имени Мэтью. У этого Мэтью волосы и глаза были того же цвета, что и у Macao, и их возраст практически совпадал. Но еще более интересным было то, что Катагири рассказывал про Микаинайта.

У каждого человека за спиной есть Holy Spirit.[19] В Японии его называют духом-защитником или духом-хранителем. Крайне редко встречаются люди, которые могут видеть его, их называют медиумами. Хотя Катагири сказал, что сам он к медиумам не относится, но очень ясно объяснил сыщику, что такое дух-хранитель.

– Дух-хранитель похож на тень, которая находится между «я» и «другими», между «я» и «миром», между «я» и «прошлым». Он не покидает тебя ни на мгновенье, наблюдает за тобой и защищает тебя. Мэтью называл своего духа-хранителя Микаинайтом. Я сказал ему: дай своему духу-хранителю имя, подружись с ним.

Катагири сказал сыщику: у тебя за спиной он тоже есть. Святой дух, который хранит тебя, – у тебя за спиной. Дай ему имя, подружись с ним.

Откуда появилось такое имя, Микаинайт, Катагири тоже не знал.

– Когда Мэтью пришел ко мне, он уже произносил это слово. Может быть, он с раннего возраста стал видеть своего духа-хранителя. Однажды я спросил Мэтью: Микаинайт – это Христос, Будда или что-то другое? Мэтью ответил коротко: он мой друг.

Было ли это именем реального друга, или именем, которым он когда-то назвал свою подушку, или это герой мультфильма, как Ультраман, или дух-хранитель Мэтью, как считал Катагири…

Сыщик решил больше не касаться вопроса о Микаинайте, а сосредоточился на отношениях Катагири и Мэтью. Катагири ответил коротко и не особенно приветливо:

– В двух словах, Мэтью – мой приемный сын. Правда, на самом деле мы связаны более крепкими узами.

Катагири отнесся к сыщику с опаской и о многом умалчивал. Сыщик неоднократно повторял, что мадам Амино – родная мать Macao, что Macao и Мэтью – одно и то же лицо, он даже предлагал конкретную сумму за сведения о прошлом Мэтью. Но Катагири уклонился от ответа, сказав, что даже у него, приемного отца, нет права вторгаться в частную жизнь Мэтью. Взамен он дал информацию, которая могла привести к Мэтью.

– Когда я увидел ваше объявление, я решил откликнуться на него, потому что надеялся узнать, где сейчас находится Мэтью. Мои цели совпадают с целями этой вашей мадам Амино. Она разыскивает Macao. Я хочу повидаться с Мэтью. A Macao и Мэтью силой духа-хранителя Микаинайта стали единым целым. Тот Мэтью, которого я знаю, три года назад отправился в Японию. Он говорил, что нашел новую работу. Он наверняка сейчас где-то в Японии, скорее всего, в Токио. Об этом вы можете узнать у одного человека. Это японец, с которым Мэтью общался, отправляясь в Токио. Он, наверное, знает, где сейчас Мэтью. Найдите его. Его зовут Амэо Окаяма, он занимается импортом мебели и хозяйственных товаров. Вот и все, что я могу пока что сказать вам, – произнес Катагири, намекая на то, что он не прочь заключить сделку с мадам. – К счастью, и Мэтью, и мадам, которая его ищет, находятся в Японии, – прибавил он. – Наверное, самое правильное решение – обменяться с мадам информацией. Та, что есть у меня, абсолютно необходима для поисков в Японии.

– Вполне возможно, что мы уже полностью располагаем той информацией, с которой вам так жаль расставаться, – попробовал сыграть ва-банк сыщик.

– А вы знаете, сколько лет мы провели с Мэтью вместе? Сколько есть такого, что известно только мне одному?! Наверняка мадам хотелось бы узнать о прошлом мальчика. Родной матери, которая не видела сына с тех пор, как ему исполнилось три года, это было бы интересно. Что ж, поговорим об этом подробно, когда представится возможность.

Очевидно, у Катагири была еще одна цель: подзаработать деньжат. Сыщик предположил, что старик, помимо всего прочего, ссужает деньги под высокие проценты. Но так как деньги процентщику придут из Японии, на это не стоило сердиться.

В результате обстоятельства сложились так, как и рассчитывал старая лиса Катагири. В двухмесячный срок Майко должна была отправиться в Нью-Йорк, чтобы купить информацию, которой располагал Катагири. Сыщику оставалось выяснить, правду ли сказал ему старик. Японец, с которым, по словам Катагири, общался Мэтью, действительно существовал. К тому же его не пришлось долго разыскивать по всей Японии. Он сидел в тюрьме. Мадам также попросила сыщика собрать данные о старой лисе, чтобы контролировать его действия.

Лучше было выяснить все сразу, прежде чем дела окончательно запутаются. Macao уже превратился в Мэтью. Если он еще раз сменит имя, то ясности от этого не прибавится. В общем, надо лететь в Нью-Йорк и встречаться с Катагири. Чтобы купить у него информацию подешевле, следует запастись информацией о Мэтью, так решила Майко. По рекомендации мадам Амино она связалась с одним депутатом и добилась свидания с находившимся в тюрьме Амэо Окаяма.

Мадам Амино сказала Майко, что предоставляет в ее распоряжение человека, который иногда будет для нее хорошей поддержкой, а иногда ужасной обузой. Как и предполагала Майко, этим человеком оказался не кто иной, как Куби Такэхико.

– Пусть пока Кубитакэ поработает твоим водителем. За это время освоится и пригодится тебе, наверное.

Майко не испытывала большого энтузиазма, но и причин для отказа не было.

Без цены за бутылку

– Зарплату я не получаю, но мадам пообещала мне: если этот Macao найдется, в знак благодарности я наконец-то получу свободу. Вообще-то я сам ее попросил. Сказал, что хочу быть твоим телохранителем.

В красном «ягуаре» Кубитакэ Майко чувствовала себя крайне неуютно. Сладкая парочка съезжает на боковую дорогу, следуя ярко сверкающему указателю в безвкусный замок любви из папье-маше. Необузданное свиданье сыночка якудза и девицы из кабаре.

– Куби-сан, а вы можете за себя постоять? Хотя вы не производите впечатления победителя в уличных потасовках.

– По крайней мере, бегаю я быстро. Но я не стану убегать, бросив тебя в заложницы. Ты каким-нибудь спортом занималась?

– В старших классах – баскетболом. С детства хорошо катаюсь на лыжах.

– Тогда не отстанешь от меня, когда убегать будем.

– А вы, Куби-сан, чем-нибудь занимались?

– Скалолазанием. Если за мной кто-то гонится, я забираюсь повыше. Тогда, чтобы догнать меня, противнику приходится вскарабкиваться в опасные места. Я-то могу передвигаться как угодно, а противник падает с высоты.

– Вы можете и на стену здания забраться, и на башню?

– Конечно. Я и обувь всегда ношу специальную, для скалолазов, мало ли что может случиться.

– Вы всегда думаете о том, как бы убежать, да?

– Ничего подобного. Просто люблю ходить там, где другие не ходят. Лет десять назад я был в Ватикане, там находится главный храм католиков – собор Святого Петра. Я поднялся по темной винтовой лестнице и оказался на самой верхотуре. Там я прополз по стене, прошел по крыше и нашел тайный ход служителей Ватикана. Если будет возможность, хочу попробовать пройти по нему.

– Странный какой, – пробормотала про себя Майко, смотря на него сбоку. В нем чувствовалось беспокойство. Казалось, паранойя проникла в каждую клеточку его лица и вызывала мелкое подрагивание нижних век, будто черви шевелились. Нет, решила Майко. Наверное, это вибрирует тонкая артистическая натура писателя Куби Такэхико.

Будь у меня такая девушка в молодые годы, думал Кубитакэ, не стал бы я сейчас таким доходягой. Теперь мне даже жить и то вредно. Вот встать бы на ноги благодаря этой работе. Вобрать в себя ее молодую кровь, вернуть себе бодрость и задор, скакать гигантской креветкой, как во время того проекта. Эта женщина смущает меня. Во мне появляется какая-то стыдливость, надежда, восторг. Одно плохо: эта сентиментальная мадам разболтала ей о моем прошлом. К тому же она, кажется, когда-то была любительницей моих романов. Нет ничего более сложного, чем встречаться с почитательницей твоего творчества. Возникает мучительная проблема выбора: или относиться к ней, как к равной, или считать, что она готова отдаться тебе в любой момент. Но при всем при том я-то – уже не писатель. Решив, что не могу больше заниматься таким сомнительным делом, как писание романов, я сжег свои визитки с надписью «писатель». Когда-то она была любительницей моих романов… То есть теперь она их уже не любит? Парочка что надо. Бывший писатель с бывшей читательницей… Восторгов это не вызывает. Словно бывшие любовники, сошедшиеся вновь. Нам нужно начать с нуля и пройти все стадии. Потому что бывший писатель, как ни крути, представляет жалкое зрелище. Он испытывает чувство благодарности к бывшей читательнице за ее безмерную жалость и дурной вкус и становится зависимым от нее. Будь у нас взаимоотношения работающего писателя и почитательницы его таланта, я мог бы обратить ситуацию в свою пользу. Это ведь равнозначно отношениям «учитель» – «деточка». Сейчас же «учитель» влачит жалкое существование, а «деточка» сделала карьеру. Низы управляют верхами.

Эта женщина смущает меня. Надо переделать наши отношения. Бывший писатель и бывшая мисс Сёнан… В таком случае нет заинтересованных сторон. У всех – по нулям. Но она – бабенка хоть куда. Уж на что я мужик видный, но она сто очков вперед мне даст. И цвет лица, и длинные ноги, и крепкие мышцы, и интуиция, и чистоплотность, и никакой тебе зауми, и наивность, и хорошее воспитание – по всем параметрам мне лучше поскорее дать деру, чем вступать с ней в соревнование. Подобно тому, как король бежит от королевы. На шахматной доске королева обладает наибольшей свободой, а король – наибольшей несвободой. Если представить себе в качестве шахматной доски мадам Амино, то можно ей только посочувствовать. Как бы там ни было, больше всего Майко смущает меня, потому что она свободнее. Мои отношения с нею изначально определила мадам Амино. Не пора ли этой тетке любезно отправиться к праотцам?

Майко – двадцать пять лет, Кубитакэ – тридцать семь. Разница в возрасте соответствует полному циклу двенадцати животных. За это время Кубитакэ четыре раза пытался покинуть этот свет, три раза ставил себя в центр мира. В настоящее время он еще не выбрался из четвертого периода, но тем не менее был настроен оптимистично, стремясь снова вернуться в центр мира.

– Майко, как ты думаешь, сколько у меня сейчас денег? И сколько мне нужно?

Хочет, чтобы я его оценила на ту сумму, которая у меня есть. Майко немного подумала и сказала: пятьдесят тысяч иен.[20]

– Полагаешь, у меня есть столько? Приятно слышать. На самом деле хватит только на молоко и булочку.

– Всего-то? Значит, около двухсот иен?

– Сто шестьдесят. Без цены за бутылку.

– Кошелек забыли?

– А тебе мадам сколько дала?

– Пока что два миллиона[21] на текущие расходы. Но это на новом счете в банке, который она открыла на мое имя.

– А наличными у тебя сейчас сколько есть?

– Тысяч сто.

– Не поделишься со мной немного? Мадам мне денег не дает. Так, может, выделишь мне из текущих расходов какую-то сумму для поддержания моего достоинства?

– Мадам Амино ничего вам не дает? Тогда получается, что контроль за расходованием денег полностью возложен на меня.

– Ну. Ты же профессионал в этом деле.

Майко нечего было ответить. Разумеется, она была профессионалом по работе с деньгами, которые обладали сверхъестественной способностью облетать весь мир по радио– и прочим волнам, но в том, как пускать в оборот содержимое кошелька домохозяйки, набитого монетками в одну и десять иен, Кубитакэ представлялся специалистом гораздо лучшим, чем она. Пока что она дала Кубитакэ сумму, которая, по ее мнению, поддерживала его достоинство.

Они мчались по дороге, где царила скука, мимо проносились самосвалы, но вдруг впереди возникла стена, расписанная фресками в пастельных тонах. Стена была высокой и длинной, как будто служила границей между двумя государствами. Майко подумала, что за ней располагается особняк какого-нибудь богача с причудами, вроде мадам Амино, но Кубитакэ сказал: «Это тюрьма Ф». И Майко почему-то обрадовалась. Последнее время даже тюрьмы стали похожи на парки с аттракционами.

Жизнь – не сладкая конфетка

Окаяма арестовали два года назад по делу об убийстве из-за страховки. Совсем недавно ему вынесли приговор: пять лет ссылки. Чтобы отвести от себя подозрения, он использовал разнообразные запутанные приемы. Его погибшая жена оказалась как бы случайной жертвой похищения. На самом же деле это убийство «по ошибке» совершилось по сценарию, написанному Окаяма. Для его реализации прежде всего требовалась женщина, которая была бы на одно лицо с его женой. Такой объект был найден заранее. Актриса Ёсико Сасаки. Окаяма задумал: похитить вместо актрисы собственную жену, а выкуп потребовать у продюсерской компании, к которой принадлежала актриса. Проблема состояла в том, кого использовать в роли убийцы. Окаяма решил нанять рабочего из тех, что приезжали в Японию на заработки из Центральной и Южной Америки или азиатских стран. В Японии было полно иностранцев, промышляющих весьма сомнительными занятиями: среди них были такие, кто въезжал в страну по туристической визе, незаконно подрабатывал, организовывал воровские шайки, крал драгоценности, бытовую электронику, а потом контрабандой сбывал награбленное в другие страны, попадались среди них даже шпионы и террористы – эти выправляли себе фальшивые паспорта в Гонконге или Макао и приезжали в Японию, выдавая себя за коренных жителей. Установить личность киллера-японца особого труда не составляет, куда безопасней найти на эту роль иностранца, подумал Окаяма и отправился в Манилу, откуда импортировал наемного убийцу. Тот в соответствии со сценарием Окаяма похитил его жену, убил ее и вдобавок разыграл фарс с похищением актрисы.

Это происшествие обошло все еженедельные журналы и попало в специальные выпуски телепрограмм под названием «Убийство по ошибке». Жертва и даже главный преступник – Окаяма вызвали широкое сочувствие граждан. Однако полиция с большим недоверием относилась к «великой ошибке похитителя» и бросала подозрительные взгляды на объект сочувствия – Окаяма. Совершивший ужасную ошибку – редчайший случай в истории преступлений – похититель получил от Окаяма гонорар через третье лицо в Гонконге и вернулся в Манилу. Подозрения в отношении Окаяма должны были рассеяться, не успев перерасти в нечто большее. Окаяма от греха подальше отправился в Америку, где с увлечением занялся инвестициями в недвижимость и коллекционированием антиквариата, бесконечно радуясь при этом смерти жены: он сорил деньгами, покупал женщин, раздевал их, выбирая, какую взять с собой в Токио.

Между тем манильский убийца, выполнивший идеально «убийство по ошибке», воистину не отличаясь интеллектом, взялся за точно такое же убийство ради страховки и был арестован как особо опасный преступник. Окаяма объявили в розыск как подозреваемого. Это произошло три года назад, сразу после того как Окаяма вернулся в Японию. Вот здесь и возникло имя Macao Мэтью. Он проводил с Окаяма какие-то переговоры непосредственно перед возвращением того на родину. Скорее всего, Macao не имел никакого отношения к убийству. Если бы имел, то полиция и СМИ не стали бы умалчивать об этом факте.

Окаяма практически полностью признался в своей причастности к убийству, и это значительно ускорило слушания в суде. Его выступление в зале суда напоминало признания религиозного фанатика. Около сорока минут он бормотал проклятия в адрес денег и самого себя, превратившегося в их раба. Он громко повторял, что заслуживает смерти, что только смерть разорвет его порочную связь с деньгами. Казалось, он напрочь забыл о гордости за идеально спланированное преступление и стремился как можно скорее получить приговор. Интересно, отчего он так изменился?

Ненавидь преступление, а не человека, его совершившего.

Вне всяких сомнений, Окаяма реализовал эту формулу на свой лад. Никаких других способов добиться расположения председателя суда, прокурора и общества просто не существовало. Жизнь – не сладкая конфетка. Имя Мэтью-Macao не всплывало ни на суде, ни во время расследования.


Время свидания – двадцать минут. Майко и Кубитакэ проводили в комнату для свиданий с пуленепробиваемым стеклом. Не успела Майко войти на территорию тюрьмы, как в носу у нее зачесалось от слабого запаха бетонной плесени. Настоящие запахи хранили молчание, подобно заключенным. Этого носу Майко было явно недостаточно.

Через некоторое время появился Окаяма. Выглядел он джентльменом, кожа светлая, спина прямая, возраст: года сорок четыре – сорок пять. Встретившись с ним взглядом, Майко испытала неприятное ощущение: словно тепленькие слизняки поползли у нее внизу живота.

Представившись, Майко сразу же перешла к делу. Знаете ли вы Macao Фудо, известного также как Мэтью? Вы должны были встречаться с ним три года назад в Нью-Йорке. Не могли бы вы рассказать о нем всё, что знаете.

Собеседник ответил, почесав висок:

– Я сейчас образцовый заключенный. Оттачиваю мастерство сапожника. Мне теперь нет дела до того, что было раньше. Я монах. Мне не о чем с вами говорить. У меня нет прошлого, – сказал он, и во взгляде его чувствовалась большая уверенность.

– Что у вас было общего с Мэтью? – повторил вопрос Кубитакэ, проигнорировав его слова.

Майко тоже не отставала:

– Вы слышали слово: «Микаинайт»? Ответьте, пожалуйста. Хоть что-нибудь.

– Микаинайт… Знаете, да? – настаивал Куби.

– Считайте, что я потерял память. Я ничего не помню.

– Что ты корчишь из себя! – цыкнул на него Кубитакэ, начиная раздражаться.

Майко приструнила своего спутника и извинилась за него. Она заметила, что при слове «Микаинайт» выражение лица Окаяма немного изменилось.

– Если вам что-то нужно, скажите. Мы могли бы принести вам передачу.

– Даже если вы принесете мне передачу, вам это не поможет.

– Хорошо. Дело в том, что нас попросила мать Macao-Мэтью. Она ищет сына. Она готова схватиться, как за соломинку, за любую информацию о сыне, даже самую ничтожную. А если никаких зацепок нет, она хотела бы сделать все возможное для человека, которому обязан Macao. He стесняйтесь, скажите, пожалуйста. Конечно, мы не собираемся расспрашивать вас о чем-то, чего вы не хотели бы вспоминать. Вы хотите начать новую жизнь. Я тоже совсем недавно бросила прежнюю работу и теперь выполняю различные поручения.

– Я так давно не видел красивых женщин. Чувствую себя неловко, – Окаяма понемногу стал превращаться в обычного мужчину средних лет.

Кубитакэ внезапно рассмеялся:

– Комната для свиданий ужасно напоминает «комнату для подглядывания» в квартале Кабуки-тё.[22] Майко, этот мужик на тебя пялится.

Выражение лица Окаяма вновь приобрело жесткий и холодный оттенок. Кубитакэ, идиот, кто тебя за язык тянул…

– Господин Окаяма, когда вы последний раз виделись с Мэтью?

– Мэтью? Я не имею никакого отношения к этому человеку. Я могу продолжить свою работу?

У тебя взгляд поганый

Из-за Кубитакэ первая встреча с Окаяма закончилась безрезультатно, но, после того, как он получил передачу с книгами и продуктами в преддверии второго свидания, на адрес мадам Амино пришло письмо. Майко отправилась в особняк Амино в Камакура. В тот день шел дождь, у мадам был приступ ревматизма, и совещание по разработке плана действий проходило у нее в спальне.

Письмо было написано скорописью карандашом и напоминало признание в адрес Мэтью. Автор по-детски говорил только о себе, всячески подчеркивая, сколь дружеские чувства он питал по отношению к Мэтью. Как бы там ни было, у читающего это письмо складывался четкий его образ. Мадам Амино сказала Майко, что читать ей было неприятно. Точки и черточки маленьких иероглифов превращались в волосы Мэтью, в его голос, в его улыбку. А Майко подумала, что в этом случае не стоит давать волю воображению. Герой этого письма – не Мэтью, а плод прихотливой фантазии Окаяма.

> Эту неделю я все время думал о Мэтяне.[23] Я всегда его так называл, первый раз по ошибке приняв Мэтью за Мэтяна. Он смеялся, говорил: это похоже на «мёрчант».[24] Вчера я видел Мэтяна во сне. Он убеждал меня: «Ты, наверное, с утра до ночи считаешь прибыль и убытки, страдаешь, размышляя о добре и зле. Так знай, никто ничего не теряет и не приобретает, ни добро, ни зло не имеют значения. Порой это отражается в детски невинном выражении лиц».

> Услышав это, я почувствовал, как что-то открылось мне. И это письмо я пишу благодаря своему сну.

> Как вам известно, я убил свою жену. Так называемое убийство ради страховки. Страхование жизни похоже на азартную игру, ставка в которой – жизнь. Я смухлевал, мошенничество раскрылось, и мне не повезло. Страховые компании не хотят смерти клиента, и сам он не намерен умирать – на этом строится страхование. Но если убрать это условие, то страхование превращается в обман. Похоже на торговлю землей на Луне или Марсе. Или на акции, курс которых легко можно поднять или понизить, распустив какие-нибудь слухи. Кто-то получает прибыль, а кто-то терпит убытки – так устроен мир. Я всегда считал: чтобы не попасть впросак, нужно обманывать других.

> Нет умысла – нет убийства. Нужно только поверить, что у тебя не было умысла. В идеальном преступлении приходится обманывать даже самого себя, иначе непременно что-нибудь обнаружится. Когда я приступил к выполнению своего тщательно разработанного плана и лишил жену жизни, я запрятал подальше свой умысел и как муж жертвы не переставал ненавидеть преступника, запятнавшего руки кровью моей жены. Все выражали мне сочувствие, и я стал главным героем трагедии. Сложились замечательные условия для того, чтобы уничтожить мой умысел убийства. Никто не считал меня убийцей. И постепенно я сам по-настоящему поверил в то, что таковым не являюсь. Не я же поднял на нее руку. Кража, совершенная с помощью компьютера, или разбой – ощущения совсем разные. Наверняка в первом случае возникнет желание свалить всю вину на компьютер. Мой случай аналогичен. Я пытался свалить вину на махинации в системе страхования здоровья.

> Когда меня арестовали и суд был в разгаре, я все равно не чувствовал себя виноватым. Я думал только о том, что понес убытки. Лишь начав отбывать срок в тюрьме, я испугался самого себя. До сих пор для меня что Бог, что Будда были пустым звуком, а тут я стал искать что-нибудь такое, что успокоило бы душу. Вокруг меня было много людей, которые не знали, куда деваться от страха перед преследованием полиции, но после ареста к ним возвращалось прежнее спокойствие духа. У меня всё было наоборот. В глубине души я презирал их и считал дураками. Это странное ощущение избранности привело к тому, что я стал избегать контактов с людьми и выбрал одиночную камеру. Дни напролет я пытался понять, где был прокол в моем плане идеального преступления. И приходил к одному выводу. В моем плане нет недостатков. Идеальное преступление удавалось многим. Промах совершил наемный убийца. До того как меня арестовали, я верил только в свой ум. Оставаясь хладнокровным, лишив жизни жену, я считал себя сильной личностью и даже представлял мир игрушкой в своих руках. Но моя уверенность лопнула, как только я попал в тюрьму. Сильная личность превратилась в обыкновенного преступника. Я вышел из одиночки, стал общаться с другими преступниками, пытаясь выяснить их образ мыслей. Почему-то меня никто не любил. «У тебя взгляд поганый», – откровенно заявил мне один якудза. Ребята прекрасно понимали, что они совершили, и лучше меня осознавали что к чему. Я своими глазами видел, как на какой-то миг на лицах этих людей появлялось то безмятежное выражение, о котором говорил Мэтян: никто ничего не теряет и не приобретает, ни добра, ни зла не существует в природе. Обычно я наблюдал это в те минуты, когда они были заняты работой. Люди сосредоточенно вырезали по дереву, шили обувь, как бы становясь частью природы: гор, рек, морей, лесов. И я подумал, что человек без природы в своем сердце, видимо, ни на что не годен. Но я не могу вернуться к природе. Мне остается всю свою жизнь провести в мучительных раздумьях о добре и зле, убытке и прибыли. Мне страшно от этого. Будь такое возможно, я хотел бы избавиться от всего: от имущества, от прошлого, от ненужной гордости, от подсчета прибыли и убытков и от философии добра и зла. Конечно, просветления так просто не достигнешь. Но я полагаю, что если, став сапожником, смогу забыть об убытке и прибыли, о добре и зле, то это, по крайней мере, не даст мне сойти с ума. Кто-нибудь купит сделанные мною ботинки и будет носить их. Даже в такой малости я вижу спасение. Сделать пару ботинок, помолившись чему-нибудь, – вот религия, которую я изобрел для самого себя.

> По сути этому научил меня Мэтян еще до того, как я попал сюда. Я встретился с ним в Нью-Йорке. Лишив жену жизни, я развлекался в чужой стране, остужая возбуждение, и одновременно с этим отшлифовывал план нового предприятия.

> Будучи не в ладах с английским, я нанял себе переводчика. Так я встретился с Мэтяном. И он стал мне к тому же хорошим партнером в развлечениях. Мэтян прекрасно разбирался во всем: от оперы до стриптиза, от гольфа до скачек, от выпивки до наркотиков. Иногда мне казалось, что, несмотря на молодость, он испытал в жизни гораздо больше моего. Я спросил его: откуда ты так много знаешь? А он ответил: от скуки. Мэтян никогда не рассказывал о себе, но, судя по всему, учился он по программе для одаренных детей, чтобы успешно идти по жизни. Кажется, его родители были помешаны на образовании и тренировали его, как шпиона, так чтобы в дальнейшем он мог использовать различные индивидуальные особенности и навыки. Он говорил, немного смущаясь, что, к счастью или себе на горе, слушался родителей, вот и стал таким. Честно говоря, я удивился, узнав, что его родная мать живет совсем в другом месте.

> Целых две недели мы были вместе, и то ли я проникся к нему симпатией, то ли между нами возникло взаимопонимание, но, напившись, я неожиданно стал хвастаться своим планом идеального преступления. Конечно, я не сказал, что убил жену. Я говорил о своем плане как об условной идее. Он ответил мне:

> – Нет ничего более хрупкого, чем идеальное и совершенное, будь то преступление или механизм, или человеческие отношения. В мире природы нет идеального. Идеальное или абсолютное существует только в голове человека. Покидая ее пределы, оно тут же разрушается.

> Я завидовал его открытому взгляду на мир. А он, может быть, ненавидел меня. Вне всяких сомнений, он прочитал то, что было у меня на душе. Однажды он вдруг сказал мне:

> – Неверующий человек похож на волчок, который вращается вокруг самого себя, наверное, это очень утомительно. Ты – из этой породы. Мой отец тоже был таким. Неправильно думать, что Бога нет или что Бог один. В мире существует несметное число богов; повстречав их, подружись с ними. Я так думаю. Считать себя единственным абсолютным богом, отвергать все, что таковым не является, – идиотизм. Для меня ты – бог, спланировавший идеальное преступление. Кроме того, ты – бог, который привезет меня в Японию. Я же для тебя – бог-переводчик, бог – приятель по развлечениям.

> Странные разговоры он ведет, подумал я, но у Мэтяна была способность или особенность характера – короче, незаурядные данные – незаметным образом убеждать собеседника.

> Ему хотелось уехать в Японию. В Нью-Йорке жить стало трудно, и он намеревался поискать работу в Токио. К тому же он встречался с четырьмя женщинами и хотел воспользоваться своим отъездом, чтобы порвать с ними. Я пообещал взять его с собой в Японию и благодаря своим связям найти ему там работу.

> Он быстро соображал, прекрасно говорил и по-английски, и по-японски, у него было хорошее чувство юмора, спортивная фигура. Он обладал врожденным талантом располагать к себе людей. Я спросил у него, не желает ли он поработать спецкором еженедельного журнала, он ответил, что хотел бы попробовать, и после возвращения в Японию через своего знакомого я представил его редакции одного журнала. Месяца три он работал журналистом, а что с ним стало потом, я не знаю. Я же, как вы знаете, попал в тюрьму. Но он наверняка и сейчас где-нибудь в Токио, меняет одну работу за другой. Как-то раз я смотрел в комнате отдыха в тюрьме телевизор и видел на экране человека – ну точь-в-точь Мэтян. Я забыл, как называлась программа, но, по-моему, в ней рассказывалось о районе Сибуя.[25] В кадрах толпы я заметил Мэтяна. Он шел, везя за собой коляску на колесиках, с которой обычно ходят в магазин за покупками. Наверное, это и был Мэтян. Я видел эту передачу совсем недавно. Так что, если вы как следует поищите в Токио, вы наверняка его найдете.

> Не знаю, помог ли я вам чем-нибудь, но я желаю вам найти Мэтяна.

Мадам Амино потребовала от Майко немедленно лететь в Нью-Йорк и встретиться там с Катагири:

– Найди связь между прошлым Macao и настоящим. Мне не дает покоя эта фраза: «учился он по программе для одаренных детей, чтобы успешно идти по жизни». Его приемный отец наверняка большой самодур. А еще узнай, что же такое Микаинайт.

– Нью-Йорк, Нью-Йорк… Давненько там не был, – Кубитакэ наивно полагал, что его тоже отправляют туда. – У вас же два билета, да? – спросил бедняга с серьезным выражением лица, массируя ноги мадам.

Мадам ответила ласково:

– Если и ты уедешь в Нью-Йорк, то кто же мне ноги помассирует? Последнее время погода такая переменчивая.

– Я тоже хочу в Нью-Йорк. Хорошо себе придумали: молодого и красивого при ревматизмах держать. У меня у самого на душе – ревматизм сплошной.

– А тебе и здесь работы хватит: пойдешь в редакцию журнала, где работал Macao, разыщешь списки преподавателей английского. Может, в этот момент Macao ходит где-нибудь по Токио со своей коляской. Вот ты, на своих здоровых ногах, и будешь искать человека, похожего на Macao.

– Вы предлагаете мне стоять целый день с сачком на каком-нибудь углу в Токио? Хотелось бы заметить, что во всем мире есть только одна букашка по имени «Macao». К тому же у меня даже нет его фотографии.

В ответ на ворчание Кубитакэ мадам сказала:

– Только одна букашка, поэтому и выделяется. Следуй своей интуиции: как почувствуешь, что это Macao, беги за ним.

– А вам известно, какого размера Токио?

– Как ни странно, очень тесный город. Совершенно неожиданно можешь встретиться со старым приятелем. Так что стой каждый день в каком-нибудь людном месте.

– Будут принимать меня за педика.

– А ты оденься попроще.

– Тогда за бомжа.

– Вот и стань бомжом. А я попрошу Майко, когда она вернется из Нью-Йорка, чтобы иногда навещала тебя. Будет тебе отрада. Так что относись к своей задаче с рвением и упорством. Вот тебе еще одно испытание.

На следующий день Кубитакэ вышел на улицы Токио, как ему сказала мадам Амино, превратившись в бомжа. Но при этом кожа у него была белая, волосы расчесаны на косой пробор. И странное дело: на словах он всячески возражал вдове, но тело его покорно ей подчинялось. Это раздражало его, но вывод «ничего не поделаешь» оказывался решающим.

Ни-че-го не по-де-ла-ешь.

Кубитакэ следовало бы поблагодарить человека, придумавшего эту теорию. Да и всем читателям тоже. Почему?

Потому что это единственная теория, которая заранее дает ответ на любое неизвестное явление в мире. Сравнима с теорией элементарных частиц в физике.

Но Кубитакэ мог бы продвинуться дальше в поисках «ничегонеподелания».

Ничего не поделаешь, раз уж мадам Амино начала поиски сына. Моя работа – быть с ней до самого конца. Как ни смешно, я бывший писатель. Если начнешь писать роман, то нужно продолжать, другого не дано. Ничего не поделаешь. Уж мне ли не знать. Романы не заканчиваются. Их заканчивают суетливые читатели, но не писатели. Я тоже был одним из суетливых читателей и заразился странной привычкой: писать романы. В результате убить роман – единственное, на что я оказался способен. Потому что роман не под силу одному писателю. Да и двум тоже. Ничего не поделаешь. Я последую принятым в мире привычкам и закончу роман. Но тогда он скатится до уровня манерных сплетен. Роману не добиться популярности, если не перевести его на язык сплетен. Сейчас мадам Амино пытается написать роман. Поиск сына? Хорошая тема. Я был писателем, а упал до уровня одного из героев. О'кей, буду делать то, что мне сказано. Ничего не поделаешь. Я же герой романа. Так разорвите, кто-нибудь, этот роман на клочки!

Почему, неизвестно, но ему даже не приходило в голову убежать. Он думал: ничего не поделаешь, все равно за каждым моим движением ведется постоянное наблюдение.

Но ждавшие Годо Владимир и Эстрагон[26] в конечном счете, кажется, смогли с ним встретиться? А землемеру К.[27] удалось войти в Замок?

Точно, я же бросил обе эти книги на середине. Лучше и не вспоминать о них. Я понял, что мне никогда не справиться с тем состоянием, какое было у героев.

Кубитакэ охватило волнение, немного напоминающее то, что он испытывал когда-то. Оно тут же перешло в неприятное предчувствие. Кубитакэ не стал говорить об этом мадам Амино, хотя ему показалось, что «Macao не найдется». Но не прошло и двух дней его «сидения в засаде», как это предчувствие сменилось другой уверенностью.

Парня по имени «Macao» нет на этом свете. Мне нужно найти того, кого изначально не существовало. И что еще хуже, я не могу бросить этот напрасный труд.

Кубитакэ сидел на складном стульчике у западного выхода станции «Синдзюку». В руке у него был счетчик, он не прекращал подсчетов количества прохожих, которых видел. Следующие десять дней он планировал провести таким же образом, выполняя задание мадам Амино.

Метрах в десяти от Кубитакэ стоял монах в широкополой шляпе, он звенел в колокольчик, прося подаяния. Кубитакэ подумал: а вдруг этот монах и есть Macao, надо будет поговорить с ним в ближайшее время. Кто знает, может, найдем с ним общий язык.

### 4. Что ни день, то оргия

Волны мозга Микаинайта

Украденная память десяти дней вернулась, когда я просмотрел планы, записанные в календарь. Придя в себя, я смог восстановить свои аудиовизуальные воспоминания до мелочей, и это внушало уверенность.

На всякий случай я сходил в больницу и прошел обследование. Удар ничего не повредил, но врач неоднократно повторял восхищенно, что у меня поразительные волны мозга.

– Обычно у бодрствующего человека наблюдаются только гамма– и бета-волны, и только у тех, кто овладел специальной духовной тренировкой, появляются альфа– и тета-волны. В частности, тета-волны возникают во время сновидений. У дзэнских монахов во время занятий медитацией мозг порой излучает такие волны. Как вы знаете, дзадзэн[28] – это медитация с открытыми глазами, то есть в период бодрствования, и тета-волны возникают только в том случае, если душа пребывает в состоянии высокой стабильности. У вас то и дело появляются тета-волны вперемежку с альфа-волнами. Вы занимаетесь какой-либо особой медитативной практикой?

– Я экстрасенс, – сказал я с усмешкой и прибавил: – Наверное, это волны мозга Микаинайта, которые перемешались с моими.

– Микаинайт? А что это такое?

Если начать объяснять, это затянется надолго и, скорее всего, понять меня будет сложно, поэтому я ответил так:

– Это мой дух-хранитель. Он всегда дремлет у меня за спиной. – Мы переглянулись с врачом и улыбнулись друг другу.

Город потерянной памяти

Прошло три года, как я оказался в Токио по протекции одного японца, который сейчас сидит в тюрьме. Мой официальный статус в Токио – рабочий-иностранец-нелегал, но это не мешает мне жить спокойно. В моем паспорте Соединенных Штатов Америки стоит виза работника СМИ, которую мне удалось получить с помощью одного знакомого, она действительна и до сих пор. К СМИ я не имею никакого отношения, но по документам всё легально.

Катагири говорил мне, что мои родители были японцами, но я никогда не зацикливался на своем японском происхождении. В Нью-Йорке я считал себя просто азиатом. Впервые становишься японцем, только почувствовав себя им. Не слишком ощущая себя японцем и не имея запутанного прошлого, связанного с Японией, я, в отличие от моего босса, не испытывал ненависти к японцам. Боссом я называю своего приемного отца Катагири; если охарактеризовать его в двух словах, то он один из японских иммигрантов. Со времен Второй мировой войны стал убежденным противником Японии и после эмиграции в Америку ни разу не ступал на японскую землю.

Я вырос на его рассказах о Японии, но страна, жившая в его сознании, оказалась слишком далека от той Японии, где я был сейчас. Ненависть к нынешней Японии – к ее земле, народу, деньгам и конституции – родила в нем другую Японию, которая существовала только внутри него самого. В его Японии, разумеется, не было ни земли, ни народа, ни денег. Был только глава государства и конституция, суть которой – «умение главы государства управлять обществом». Я захотел увидеть Японию собственными глазами, чтобы у меня сложился свой взгляд на эту страну, отличный от его. Так я оказался в Токио. Еще я думал, что не смогу понять Японию Катагири, не зная настоящей Японии, которая находится по другую сторону Тихого океана.

– Поедешь – только разочаруешься. Брось ты эту затею, – Катагири почему-то упрямо пытался остановить меня. Но у меня были свои планы, и я уже жил самостоятельно, отдельно от него, поэтому проигнорировал его предостережения.

Честно говоря, у меня не было конкретных дел в Токио. Только смутные планы подзаработать иен – самую сильную на тот момент валюту – и пожить в каком-нибудь городке Юго-Восточной Азии или Европы. К тому же три года назад мои условия жизни в Нью-Йорке ухудшились по причинам личного характера, и я оказался перед необходимостью на какое-то время уехать оттуда. Причины личного характера всегда попахивают плотью или деньгами, в моем случае отношения с женщинами и друзьями принимали слишком запутанный оборот.

До приезда в Токио я выполнял в Нью-Йорке самую разнообразную работу. От природы я был разбросан, не мог полностью отдаться одному какому-то делу, постоянно менял место работы, ища более выгодное, а в результате занимался всякой ерундой. Подобный стиль жизни сохранился у меня и в Токио.

Закончив работать «ребенком напрокат», я стал изучать скульптуру в Колумбийском университете, где мне светила самая высокая стипендия (хотя это ужасно жмотный универ). Я показал неплохие результаты и поступил в магистратуру, но у меня не было ни малейшего желания становиться скульптором. И я решил стать скульптором человеческой души. Хотя это и звучит высокопарно. Зная японский и разбираясь в тенденциях современного искусства, я смог заняться отправкой молодых художников на японский рынок. Но и здесь недолго задержался – по рекомендации одного художника, с которым мы подружились, получил стипендию и полгода развлекался в Берлине. Вернувшись в Нью-Йорк, я в основном выполнял различные поручения группы художников. Чем я только ни занимался: подменял кого-то на свиданьях, ассистировал в работе, помогал продавать картины в галереи, готовил вечеринки и убирал после них, даже сидел с кошкой приятеля, когда того не было дома. Потом мне захотелось больших гонораров, и я расширил свою сеть от мира изобразительного искусства до мира кино и телевидения. Работа, связанная со съемками японских программ, была самой хорошо оплачиваемой, но и самой скучной и раздражающей. По сути я был мальчиком на побегушках, но это называлось «деятельностью по координации», которая состояла в подготовке интервью и выборе мест для съемки, переговорах, сборе материала, а, кроме того, я выполнял роль переводчика. Словом, должность няньки японской съемочной группы.

Бегая по поручениям, теряешь уйму времени. Официальные и личные отношения смешиваются, никакой частной жизни не остается. Какое уж тут деловое общение, если клиент может стать и другом, и любовником. Дома почти не бываешь, случается, проснешься утром и не сразу поймешь, где ты. Из квартиры приятеля – на съемки, из офиса или студии клиента – домой к возлюбленной, из ресторана – в гостиницу, а потом в бар. И раз или два в неделю возвращаешься из супермаркета к себе домой.

Я устал до изнеможенья. В работе такого рода придерживаться плана невозможно. Поэтому устаешь больше, чем предполагаешь. Я понял, что мой организм перестанет справляться, если я останусь жить в городе, где можно стать другом или любовником кому угодно. В то время у меня были три женщины с одинаковыми именами. Сьюзан с верхнего Истсайда, Сьюзан из Сохо, Сьюзан из Бруклина. Я различал их по месту работы и по голосам. Сьюзан из Эн-Эйч-Кей,[29] Сьюзан-критик, Сьюзан-актриса. Я никогда не называл их по фамилиям. И все же часто путался, говоря с ними по телефону. Например, сообщал Сьюзан-актрисе: «Знаешь, прочитал твою новую книжку про СПИД, очень интересно».

Мне все обрыдло. Захотелось обнулить стрелки. Разве это не веская причина, чтобы уехать в Токио? Уставшие тело и мозг могут породить единственный вывод:

Больше свободы!

Первый месяц Токио сверкал для меня всеми красками – таким видит мир больной, идущий на поправку. Да мне и надо-то было немного: лишь бы ничто не напоминало Нью-Йорк.

Таковы были мои первые впечатления от Токио. В незнакомом месте любой превращается в играющего ребенка. Я садился в метро на линию Гиндза с путеводителем в руке. Начинал свою экскурсию с Сибуя, потом Харадзюку, Акасака-мицукэ, Гиндза, Уэно, Асакуса – я совершал набеги на основные точки города. В выходные на Харадзюку было полно слоняющихся без дела школьников средних л старших классов, которые любезно рассказали мне, где и что можно купить подешевле. На Акасака-мицукэ я смешался с приглашенными на прием в отеле, поел и попил в свое удовольствие, завел знакомства. На Гиндзе подружился с цветочницей, поцапался с владельцем галереи. В парке Уэно я поспал днем в окружении бомжей и влюбленных парочек, а в Асакуса меня приняли за торговца наркотиками. За оранжевой линией – красная. На линии Маруноути моя атака начиналась с Синдзюку. В Огикубо я поел лапши и куриных шашлычков, в Накано заблудился, в Ёцуя полицейский проверил у меня документы, в Тяномидзу я рылся в букинистических книгах, а потом ел гречневую лапшу, стоя в забегаловке вместе с учениками подготовительных курсов. В Икэбукуро в парке я вел непристойные беседы с филиппинками.

Так я провел две недели после приезда в Токио. Затем по рекомендации одного японца я стал спецкором еженедельного журнала, преподавал английский на курсах, короче, прошло полгода, и моя жизнь в Токио перестала отличаться от той, что была в Нью-Йорке. Но образ жизни в Нью-Йорке и в Токио отличался, как Венера – от Меркурия. В Нью-Йорке я жил, подчиняясь абсолютной случайности, и от этого моя повседневная жизнь в значительной мере приобретала налет приключения. Вполне вероятно, что завтра меня придушит сбрендившая от ревности Сьюзан или внезапно зайдет с приятелем спор о религии, мы разругаемся вдрызг и прекратим всякое общение друг с другом. Или по дороге из дома любовницы в гостиницу меня прикончит какой-нибудь сумасшедший. Или вдруг мне взбредет в голову отправиться в экспедицию на Южный полюс (мне на самом деле как-то предложили пойти поработать массовиком-затейником на танкер). В Токио по сравнению с Нью-Йорком больше людей, но все они – полные придурки. Головы черные (или белые, или гладкие), на улицах и в электричках полно лиц с уснувшим выражением. На поверхностный взгляд все каждый день двигаются, суетятся, но копни чуть поглубже – и увидишь мир ровной и гладкой тоски. Вот что такое Токио. Чтобы выжить, здесь нужно иметь как минимум две морали. Первая – находить в гладком мире неровности и шероховатости. То есть искать друзей и любовниц, которые и есть эти неровности. И еще одна – не считать Токио скучным городом. По крайней мере, находясь в Токио, стараться полюбить его.

Мама часто говорила: «Куда бы ты ни отправлялся, кем бы ты ни был, играй так, как тебе хочется. Как Гулливер».

Дети увлекаются «Путешествием Гулливера», потому что сам главный герой, Гулливер, – не кто иной, как играющий ребенок. Следуя маминому совету, я и в Токио стал играющим Гулливером. Чтобы выжить в незнакомой стране, Гулливер учил ее язык и пытался сохранить собственное достоинство, несмотря на презрение и любопытство жителей этой страны. Гулливеру удалось выжить, не став рабом, и в Лилипутии, и в Бробдингнеге, и на Лапуте, и в Японии, и в стране гуигнгнмов, потому что он не терял интереса ни к великому множеству лилипутов, ни к великанам, ни к лапутянам, ни к японцам, ни к гуигнгнмам. Он продолжал оставаться тонко чувствующим игроком. Бесчисленное количество раз он подвергался опасности, возвращался на родину, но, позабыв про печальный опыт, вновь отправлялся в плавание. Он явно давал понять, что мир существует не для Великой Британской империи, а для играющего ребенка.

В Токио многие японцы живут колониями. С виду я был обыкновенным японцем, не лилипутом, не великаном, не гуигнгнмом, и поэтому никто не проявлял ко мне любопытства. Для меня не представляло большой сложности прикинуться японцем. Подобно многим, живущим в Японии долгие годы, я толком не могу прочитать иероглифы и не знаю, как образовался нынешний Токио. Но я отличаюсь от других тем, что знаю, почему оказался в Токио, а они – нет.

В Токио нигде нет ничего такого, что несло бы на себе печать истории. Старики и привидения источают запах плесени на улицах, где бутики и рестораны стоят, тесно прижавшись друг к другу. Никто не обращает на них внимания, да и они ни с кем не заговаривают. Бывшие трущобы закопались в землю, здания Куро Тан'исохара-сэнсэя[30] обрушились, превратившись в каменные глыбы. Говорят, раньше в Токио была целая сеть каналов. По каналам сновали суда с людьми, товарами, материалами, они служили частью транспортной системы. Но реки, по которым текла вода, незаметным образом превратились в парящие в воздухе хайвэи, реки-призраки, по которым течет информация, и паутиной опутали город. На глади этих рек не увидишь кораблей. Никто не купается в них. Только иллюзии бесшумно скользят по их водам. Вечером я прохожу сквозь иллюминацию Гиндзы или Синдзюку. Двигаюсь то вправо, то влево, как глуповатый герой компьютерной игры. Токио – город потерянной памяти. Токио плывет над зыбучими песками. То, что было вчера, уже присыпало песком, то, что было в прошлом месяце, полностью скрылось от глаз. То, что было в прошлом году, – погребено на два метра, а то, что было пять лет назад, не откопаешь без буровой установки. Память о том, что было десять лет назад, под тяжестью песка превратилась в окаменелость. Сказитель есть, но он не только слеп, но и нем.

Я вспоминаю то, что говорил Катагири.

– Подобно тому, как у необитаемого острова нет истории, нет ее и у Японии.

Понятно. У Катагири есть собственная история. Ему хорошо известно, какие обстоятельства привели его в Нью-Йорк. Наверное, это и называют историческим сознанием. В Нью-Йорке у каждого своя история, своя страна, свой бог – они сталкиваются, смешиваются друг с другом, варятся в одном котле, имя которому «Нью-Йорк». Именно в таком месте закаляется и оттачивается историческое сознание. Но у меня не получается, как у Катагири, мифологизировать свое прошлое. Это потому, что у меня нет такой сильной ненависти, как у Него.

В Токио простая рассеянность тут же приводит к амнезии. Похоже, во мне есть предрасположенность к этому. Я не знаю, кто дал мне жизнь, не бывало такого, чтобы я в течение долгого времени был ребенком одних родителей. Я разделил себя на части и отдавал их, одну за другой, множеству людей, поэтому для меня архисложно соединить память из кусочков и составить историю одного человека. Мне нельзя ни на минуту прекращать усилий по складыванию головоломки-пазла под названием «я сам». Я занимаюсь этим вместе с Микаинайтом, во сне. Разлетевшиеся в разные стороны кусочки моей памяти, части моего тела соединяются только во сне. Я не могу собрать себя с помощью истории и мифов о себе.

Сны умело разбираются в моем прошлом, иногда предсказывают будущее. С детских лет я овладел мастерством запоминать сны. Я» научился решать свои проблемы во сне и превозмогать болезни. Для моего бизнеса это было абсолютно необходимо.

Искать во сне решение вопросов реальной жизни, осознавать страдания, испытываемые во сне, как реальные. Для меня это стало совершенно естественным.

Когда я общаюсь то с чужими людьми, то с друзьями, то с братьями и сестрами, то с начальниками, то со знакомыми, я глубоко погружаюсь в их сознание и личную жизнь. Если долгое время, не прерываясь, заниматься этим, то собственное сознание замутняется, застаивается. Тогда мне необходимо отфильтровать свое сознание во сне.

Мне не потребовалось много времени, чтобы придумать еще один способ. Он заключался в том, что я отправлял Микаинайта свободно бродить по чужим снам. Пока я смотрел собственные сны, Микаинайт превращался в клубок сознания и свободно парил во времени и пространстве. Он мог встретиться с любимым человеком, который находился неизвестно где. Как только я засыпал, Микаинайт отправлялся в полет, подпрыгнув три раза на моем животе или спине.

Пока Микаинайт навещал чей-то сон, я приглашал кого-нибудь в свой. Сон – хорошее средство коммуникации. Немного потренируешься – и можешь куда угодно отправлять сознание как волны. Нет необходимости использовать наркотики или заклинания. Не нужно краснеть от напряжения. Подумаешь о ком-нибудь, вздохнешь разок, уснешь – вот и началась коммуникация во сне. Важно при этом помнить о событиях во сне, как о реальных. Стена между сном и реальностью не такая уж прочная. Можно легко проделать в ней отверстие и сновать туда и обратно. И через некоторое время два мира превратятся в один. Но не следует полностью сосредоточиваться на одном из миров. Сон – часть реальности, реальность – часть сна. Вы живете, переходя от одного к другому, и наоборот. Такова наша с Микаинайтом мораль.

В общем, пока я прилагаю подобные усилия, я могу оставаться самим собой. Могу оставаться играющим ребенком. Находясь среди толпы великанов, я не чувствую, что сам стал великаном. Хотя на меня оказывают влияние гуигнгнмы, мое лицо не превращается в лошадиную морду.

Микаинайт, я здесь! Это я! Смотри, не перепутай!


Я боюсь общаться с теми, о ком ничего не знаю. Случайно сказанное или сделанное может оскорбить собеседника, унизить его. Когда-то меня ударил один мусульманин. Он спросил меня: «Какой у тебя Бог?» И я ответил ему: «Богов – больше, чем людей. Боги каждый день сражаются друг с другом, ненавидят, любят, морочат друг другу голову, играют и развлекаются. Я – один из богов. И ты – один из них». Мой собеседник рассвирепел: «Бог один». Мне бы успокоиться, а я не умолкал: «Пусть будет сколько угодно богов. И Аллах, и Христос – одни из многих».

Он ударил меня в челюсть, и я прикусил язык. Я думал: радостно жить, когда считаешь других людей друзьями. Но часто этого не получается. Нельзя всех мерить своим аршином.

Я всегда старался держаться скромно и почтительно. За этот год в моем списке адресов прибавилось 108 фамилий. Может, это благодаря моей почтительности? Таким образом, число людей, с кем я постоянно поддерживаю связь, включая знакомых из Нью-Йорка, достигло 290 человек. Вот как они распределились:

> знакомые (товарищи) – 179

> друзья (ближе, чем товарищи) – 30

> любимые – 23

> клиенты – 18

> братья и сестры – 8

> младшая сестричка – 1

> фея – 1

> враги – 27

> приемные отец и мать – 2

> ? – 1

У меня сейчас такое же психологическое состояние, как и ровно три года назад, когда я хотел начать все с нуля в Нью-Йорке. Обычно я легок на подъем и не склонен надолго задумываться, но сила притяжения Токио и меня взяла в оборот, поэтому, чтобы подготовиться к побегу в невесомость, мне потребуется еще полгода. Мои нью-йоркские друзья выталкивали меня наружу, наружу, к невесомости, к невесомости. А большая половина токийских друзей вцепилась в меня крепко и не выпускает.

– Мэтью, пора. Нечего думать о всякой ерунде, собирайся быстрее, – Микаинайт торопит меня, и я приступаю к бритью. Следующие четыре дня я не вернусь в свою квартиру.

Расписание нынешнего тура:

> Воскресенье. Нянька у бывшей актрисы и ее дочери.

> Понедельник. Свидание с Пу-тян.

> Вторник. День рождения умершего ребенка семьи Уно.

> Среда. Гудеж с Марико Фудзиэда.

> Четверг. Лекция господина Ямага, возвращение домой.

Елизавета и Венера

Сложно себе представить, что и Пу-тян, и Марико – обе японки. Если отдать кому-то предпочтение, то люблю я Марико, но не могу удержаться от жалости к Пу-тян. Марико на все смотрит счастливым взглядом, в глазах Пу-тян все отражается сплошным несчастьем. Нельзя делать обобщений: японцы – это то-то и то-то. Для начала нужно придумать объяснение тому, что обе они – одинаковые живые существа.

До знакомства со мной Пу-тян была девственницей. Кажется, она даже ни разу ни с кем не ходила на свиданье. Если похвалить ее: «А ты вообще-то красивая», то она обидится. Такая у нее внешность. Она любит оперу, и, похоже, об отношениях между мужчиной и женщиной она тоже узнает из опер. Глаза из-под очков в серебряной оправе смотрят то ли на меня, то ли на летящего комара – непонятно. Но, несомненно, в них – мечты о призрачном мире любви.

Когда-то, чтобы привлечь внимание Пенелопы, я разучил «Desert sula terra» из оперы Верди «Трубадур». Эта ария поется из-за сцены, Трубадур-Манрико хочет проверить любовь Леонеллы. Когда я спел ее для Пу-тян, она так обрадовалась, что у нее даже губы задрожали. Честно говоря, я не так-то хорошо пою. И хотя я беру высокие ноты, Пу-тян была первой, кто пришел в восторг от моего пения.

Пу-тян любит вагнеровского «Тангейзера» и говорит, что пусть она уродина, но ей хочется стать такой, как Елизавета. Она мечтает быть идеальной женщиной, воплощением самопожертвования, учителем для мужчины. Она долгое время живет одна, очень скромно, и это сделало ее похожей на монашку.

Окончив колледж, она поступила на работу билетером в концертный зал и большую часть своей зарплаты тратила на концерты или откладывала. Какие изменения произошли у нее в душе, неизвестно, но одна ее знакомая рассказала ей обо мне, и однажды она позвонила мне и попросила стать ее другом. Во время первой встречи она ни разу не посмотрела на меня и даже к чаю не притронулась. Похоже, она ужасно жалела о том, что решилась встретиться со мной. Наконец мне удалось вытянуть из нее, что она любит музыку, и беседа пошла немного поживее. Микаинайт, я знаю: Пу-тян преследовало тяжелое чувство вины из-за того, что она за деньги покупает себе любовника. Но любовник-профессионал останется без работы, если его клиент будет мучиться чувством вины. Моя задача состояла в том, чтобы сначала избавить ее от чувства вины, дать ей узнать мужское тело и хотя бы немного почувствовать реальность физической близости в той любви, которая разыгрывается в опере.

Во время третьей встречи Пу-тян успешно получила первый опыт. Если Мими из «Богемы» была женщиной, любящей любовь, то Пу-тян была женщиной, которая пыталась превратиться из женщины, любящей любовь, в любящую женщину. Мне хотелось придать ей уверенности. Стань героиней оперы во всем, желал я ей.

Во время четвертой встречи, то есть сегодня, мне захотелось увидеть Пу-тян. Мы встречались с перерывом в два месяца, в частности и из-за моих обстоятельств. Розы стоили дорого, я купил букет гвоздик и отправился к ней. Стол уже был накрыт. К моему удивлению, Пу-тян накрасилась и надушилась. Из магнитофона тихо звучала ария Леонеллы из «Трубадура».

– Я так долго ждала тебя, – глаза из-под очков в серебряной оправе пристально смотрели на меня.

– Прости, Пу-тян. Столько проблем навалилось.

– Я так и подумала, – Пу-тян села со мной рядом и налила мне пива. Потом она неторопливо встала, достала из ящика комода конверт и передала его мне. Внутри были деньги, не иначе, как тысяч сто иен. – Возьми.

Мой гонорар был 20 тысяч за вечер, денег было больше, чем полагалось. Я предложил ей: лучше потрать их на гастроли театра Ла Скала, который скоро приедет в Японию, но она запихала конверт в карман моих брюк, пробормотав: «Я тебе помочь хочу».

Я сначала не понял, что она имела в виду. Или рассчитывала, что я буду чаще приходить к ней, или хотела ограничить мои увлечения другими женщинами. Нет, Микаинайт, Пу-тян всегда говорила только то, что думала. Ее сердце пока такое же чистое и прозрачное, как любовь Елизаветы. В нем еще не поселились ни ревность, ни желание единолично обладать. Я взял деньги, пообещав обязательно потратить их на себя.

В эту ночь, когда я любил ее, она плакала и говорила: как хорошо.


К Марико ни в коем случае нельзя отправляться в усталом состоянии. Тогда уж точно превратишься в выжатую тряпку. Она работает в туристическом агентстве и часто ездит как сопровождающий группы за границу. В качестве сувенира она обязательно проводит ночь с местным мужчиной. Подобные похождения сделали ее совсем развратной. Но эти истории невероятно идут ей.

Короче говоря, она – большая любительница секса. Даже хвасталась, что спала с пятерыми зараз. Но не подумайте, будто у нее на лице написано, что она любит мужчин, или что ее тело прямо-таки источает желание. Марико – не гламурная девушка. У нее нет пухлых губ и толстого слоя косметики. Она напоминает женщин Модильяни, узких и вытянутых. Когда она сидит смирно, никому и в голову не придет, что она без всякого стеснения может брякнуть: «Для меня сперма – ценный источник белка».

Когда я впервые встретился с ней, она по-деловому меня оглядела и спросила:

– Уверен в своей силе?

– В общем, да, – ответил я. А она добавила:

– Я встречаюсь с несколькими, но терпеть не могу, когда меня ревнуют или осуждают мое поведение. Поэтому я и решила позвать тебя.

Сразу же начались возлияния. Марико доводила себя до кондиции, наглатываясь 7 amp;7 (безумный коктейль: 7 частей виски и 3 части газировки «Севен-ап»). Это для нее было обычным делом. Пригубив третий коктейль, она чувствовала, как тело у нее начинает гореть, и скидывала с себя одежду. Потом начинала ржать дурным голосом, рассказывая случаи из своих поездок, сплетни про любовников и истории про родителей, братьев и сестер, хотя ее никто об этом не просил.

– Первый опыт у меня был в шестнадцать лет. Меня изнасиловали по кругу. В школе, в бойлерной. С тех самых пор у меня в организме что-то сдвинулось. Во время школьной экскурсии на Кюсю я пошла в комнату к мальчишкам и трахалась в шкафу, беря по 500 иен за подглядывание.

– Сколько у тебя было мужчин?

– Ну, стран из тридцати.

Я подумал: последовательный подход. В ту ночь мы разделись и стали лупить друг друга мокрыми полотенцами. Марико сказала, что, когда мы ляжем в постель, возбудившись таким образом, наши тела будут пылать. Да уж, избитые места горели так, что деваться было некуда. Когда мы закончили, она вытянула из-под кровати огромную фарфоровую свинью размером с электроплитку и попросила меня пожертвовать 500-иеновую монетку, если у меня есть. Зачем тебе, спросил я ее. Коплю, ответила она. По-видимому, у нее была привычка всякий раз, переспав с мужчиной, кидать в копилку 500-иеновую монетку. Будет 500 тысяч, когда наполнится. Короче, цель – тысячу раз заняться сексом. Когда цель будет достигнута, она собиралась добавить накопленную сумму на поездку в Африку.

Она заплатила мне гонорар всего однажды. Но, несмотря на это, я наведывался к ней уже целых шесть раз. Незаметно я отравился ядом, который источала Марико, и мой организм стал требовать безумного, шумного секса.

Секс со сменой ролей. Эту игру я любил больше всего. Раздевшись догола, я начинал разговаривать, как воспитанная девушка, а Марико изображала насильника. Я надевал снятую одежду Марико, в том числе и ее белье, а она соответственно надевала одежду, хранившую тепло моего тела. Просовывая мне руку под юбку, она говорила: «О, хороша девка». Я покачивался и отвечал ей, как чужая жена из мыльной оперы: «Нет. Прекратите, пожалуйста. Я позову людей».

– Чего раскудахталась, – Марико снимала ремень и хлестала меня.

– Перестаньте. Сделаю все, что скажете.

– Тогда снимай юбку, – я делал так, как мне было сказано. Из-под трусиков выглядывал мой пришедший в боевую готовность пенис.

– Возьми в рот, – Марико спускала брюки и, широко расставив ноги, вставала передо мной, стоящим на коленях.

– Дура, лучше языком работай. Да, вот так. Щас вставлю тебе. Ну-ка, легла на спину.

Я испытывал сладкий озноб и жаркий стыд и почему-то чувствовал себя счастливым. Секс со сменой ролей был подобен метафоре моего образа жизни, который я выбрал, независимо от того, нравилось мне это или нет. Да и Марико тоже была играющим по своим правилам ребенком. Наши интересы совпадали в сексе.

Красочные пятна

Друг моего приятеля очень просил меня, и я согласился стать собеседником для 78-летнего старика. Этот старик работал директором небольшой компании, передал управление сыну, и, хотя со стороны выглядел спокойным и самостоятельным человеком, родные боялись, что он начнет резко сдавать, так как до сих пор работа была для него всем, а теперь он лишился смысла жизни. Меня нанял его сын, и моя задача состояла в поиске какого-нибудь хобби для старика, который ничем не интересовался, кроме работы.

Старик говорил исключительно о том, как тяжело было управлять компанией, или же хвастался своими методами оздоровления. Естественно, его сын и внуки, слышавшие эти навевающие тоску разговоры по сто, а то и двести раз, лишились всякого терпения. Речь старика напоминала чтение сутр.

Чтобы заткнуть его, я решил заинтересовать старика рисованием.

– Дедушка, послушайте меня. Не надо размышлять над тем, что вы нарисуете. Просто оставляйте пятна краски на бумаге. Как можно более сложные пятна, причудливой формы. И подумайте хорошенько, в каком месте вы будете рисовать эти пятна, – сказал я старику, достав альбом и акриловые краски.

Поначалу старик ворчал, но когда я похвалил его красочные пятна, он явно почувствовал себя польщенным.

– Именно так. Тот, кто пытается писать картины, может не быть живописцем. Рисует красочные пятна в тех местах бумаги, где подсказывает сердце. В этом и заключается чистота изобразительного искусства.

После нескольких занятий старик сказал, что хочет попробовать писать маслом.

Суровость любви

Заказчиком этой работы выступала бывшая актриса, поэтому я сразу же согласился. Она ушла со сцены четыре года назад и ни в чем себе не отказывала, живя на средства, которые оставил ей муж в качестве компенсации за развод, а также получая доход от сдачи квартиры в аренду.

Сначала актриса показывала мне записанные на видео фильмы, в которых когда-то играла, сопровождая их собственными комментариями. Жест великодушия с ее стороны, который преследовал воспитательные цели. Казалось, она продолжала представлять себя столь же молодой, что и на экране. При этом ей хотелось найти кого-то, кто соглашался бы с ней.

– А вы почти не изменились, – говорил я, незаметно предаваясь при этом злобному развлечению: разглядывал, насколько время не пощадило ее миловидную некогда внешность.

У нее была двадцатилетняя дочь. Лицом она очень походила на мать с экрана. Но у матери была типично японская фигура, а у дочери – так называемая американская конституция: длинные ноги, широкая талия, большая грудь.

Дочь унаследовала от матери любовь к роскоши, что помогало ей в ее многочисленных связях с мужчинами. Она не то чтобы хвасталась, но как-то так получалось, что знакомила мать со своими любовниками. Мать же этого, по-видимому, терпеть не могла. Многие матери испытывают ревность к своим дочерям, выросшим красавицами, но для нее дочь была не более, чем соперница. Стоило только мужчине, сблизившемуся с матерью, увидеть дочь, как он увлекался ею. Таких случаев было предостаточно. Дочка без всяких угрызений совести сходилась с любовником матери. А потом так же спокойно бросала его и находила нового приятеля. Такая жестокость дочери больно ударяла по самолюбию матери, и она не могла избавиться от желания отомстить ей в один прекрасный момент. И на меня была возложена роль сообщника.

Требования матери были из разряда невыполнимых.

– Тебе нужно сыграть роль настоящего мужика, так чтобы дочка приревновала тебя ко мне.

Я-то знаю, что настоящие мужики абсолютно ничем не отличаются от обычных. Настоящим называют мужика, который выглядит господином, не прилагая никаких усилий для этого, не возвышая и не принижая себя. Не помню когда, но так говорила мне мама.

Еще актриса сказала:

– Моя дочь не знает суровости любви. Думает, что любовь – это когда мужчина постоянно вьется вокруг нее и пылинки сдувает. Ничем хорошим это не кончится. Как мать я должна научить ее. Отец слишком ее баловал. Но мне будет неприятно, если она скажет: я брала пример с тебя, мама, и вот что получилось. Поэтому вместо меня накажешь ее ты.

– Если вы хотите отомстить дочери и одновременно преподать ей урок, то, может быть, более эффективной будет такая схема: сначала я стану любовником вашей дочери, а потом сменю ее на вас, объяснив это тем, что очарован вами, – предложил я своей работодательнице. В таком случае я стал бы, так сказать двойным шпионом, который по просьбе матери, работая на нее, стал любовником дочери. К сожалению, мой план вызвал резкий протест. В результате был выбран способ, который не представлялся мне особенно эффективным: я должен регулярно бывать у матери как ее любовник, при этом умело вовлечь дочь в любовный треугольник и, воспользовавшись моментом, преподать ей урок суровости любви.

Это была задача с многочисленными ограничениями. Первое состояло в том, что я никоим образом не должен влюбляться в дочь. Второе – дочь должна испытывать ко мне уважение. Третье, я не могу выступать посредником между матерью и дочерью. Четвертое, мне следует обращаться с матерью как со своей любовницей и постоянно восторгаться ею. Выполнение всех условий никогда бы не привело к достижению поставленной цели, поэтому я сознательно решил не усердствовать. Точнее, я ничего не делал. Потому что, даже если я не буду произносить ни слова, соперничество между матерью и дочерью начнется само собой.

Спустя неделю после того как я стал ходить к ним в дом, соперничество, как и следовало ожидать, стало заметным. Проявилось это следующим образом: сначала дочка прониклась ко мне любопытством, а мать стремилась ее любопытство ограничить. Однажды дочь сказала мне в присутствии матери:

– Ты ведь мамин любовник, да? Как-то непохоже.

Мать моментально отреагировала:

– О, начинается. Ты всегда так вот пытаешься соблазнить моих любовников.

– Ничего подобного.

– Да, да.

– Я просто хотела сказать ему: если ты мамин любовник, так и веди себя, как подобает любовнику.

Этот с виду невинный обмен шутками на самом деле являл собой противостояние двух женщин, снедаемых необоснованными опасениями. Я, подобно летучей мыши, сохранял нейтралитет, стараясь не втягиваться в это противостояние. Заказчица сказала мне раздраженно:

– У тебя нет активной позиции, вот дочка и цепляется к тебе. Она игрок до мозга костей.

Так ли? У меня были сомнения по этому поводу. Мать становилась всё более истеричной, и действительность начала представляться мне в несколько ином свете.

Однажды незаметно для матери мне удалось тихонько переговорить с дочерью. Я честно рассказал о причине моих визитов. О том, что мать, поведав мне о своих переживаниях, попросила помочь ей и показать дочери суровость любви. На это дочь ответила:

– Ну, мама! Я так поражена, что мне и сказать-то нечего. После того как мама рассталась с папой, она все время такая. Всё соперничает со мной, это в ее-то годы.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Сенан – курортный город в префектуре Канагава. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Бодисаттвa Mироку – Майтрея, будда грядущего. На известных скульптурных изображениях он загадочно улыбается, полный умиротворения и безмятежной красоты.

3

Mайко – молодая гейша в Киото.

4

Гиндза – улица Токио с дорогими ресторанами, бутиками, барами.

5

Ниигата – префектура в центральной части острова Хонсю

6

Якудза – японская мафия.

7

Какуэй Танака – бывший премьер-министр Японии, вынужденный уйти в отставку.

8

«Японская Красная Армия» (или «Объединенная Красная Армия») – международная террористическая группировка троцкистского толка. Заявила о себе в начале 70-х г. XX в. рядом терактов: захват авиалайнеров, теракт в аэропорту Лод в Тель-Авиве, захват заложников, штурм французского посольства в Гааге и др. Имеет тесную связь с Народным фронтом освобождения Палестины. Большинство боевиков находится в Бейруте, где расположена тайная штаб-квартира организации.

9

Фусако Сигэнобу – харизматический лидер «Японской Красной Армии». Возглавила ее в начале 70-х г. в возрасте 27 лет и продолжала удерживать власть свыше 20 лет. Отличалась редкой красотой, жестокостью и умением совершать дерзкие операции. В 2001 г. была арестована во время тайного визита в Японию.

10

Пошли к черту! (англ.)

11

Не бери в голову! (англ.)

12

Эй, малявки! Кыш отсюда! (англ.)

13

Прекрати, засранец! (англ.)

14

Пошли к черту! (англ.)

15

Имеется в виду император Японии.

16

Линус – герой популярных комиксов.

17

Сьти-го-сан – праздник детей трех, пяти и семи лет. Отмечается 15 ноября. В этот день мальчиков трех и пяти лет и девочек трех и семи лет одевают в нарядные кимоно и ведут в храм.

18

От англ. knight – рыцарь.

19

Святой дух (англ.).

20

Около 450 долларов.

21

Около 18 тысяч долларов.

22

Кабуки-тё – квартал «красных фонарей» в Токио.

23

Тян – уменьшительно-ласкательный суффикс, присоединяемый к именам.

24

Merchant(англ.) – торговец.

25

Сибуя – оживленный район Токио, где много молодежных магазинов, ресторанов и т. п.

26

Владимир и Эстрагон – герои пьесы С. Бэккета «В ожидании Годо».

27

Землемер К. – герой романа Ф.Кафки «Замок».

28

Дзадзэн – медитация в положении сидя.

29

Эн-Эйч-Кей – японская телерадиовещательная корпорация.

30

Куро Таи'исохара – вымышленное имя, составленное из первых иероглифов фамилий известных японских архитекторов: Курокава, Тангэ, Исодзаки, Хара.