# Утопая в беспредельном депрессняке

Майкл О`Двайер

Перед вами яркий дебют в ирландской прозе рубежа столетий. Родившись в Дублине в 1964 году, Майкл О'Двайер посещал школу и бильярдные, пока не получил аттестат, после чего приступил к пабам, кино, книжным магазинам и занятиям в колледже, где добыл два трофея: диплом с отличием и любимую девушку. Работал внештатно дизайнером и фотографом, пока не начал по ночам вскакивать и бросаться к столу; так рождался роман о собачьем чучеле на колесиках.

В три с небольшим года Алекс Уокер убил своих родителей. Без малейшего, впрочем, злого умысла. И он бы еще сто раз подумал, знай он заранее, что усыновит его бывшая любовница отца, фотографа Джонни Уокера по кличке Виски. Знай Алекс заранее, что отчимом его станет модный художник со своими скелетами в шкафу и дворецким-наркоманом, с молчаливыми дочками-близнецами и отнюдь не молчаливым сынком-садистом, он никогда бы не отправился на край света к Морскому чудовищу. Теперь Алекс утопает в беспредельном депрессняке и просит родителей вернуться. От них ему остался лишь сундук, набитый старыми фотографиями, и верный пес Джаспер Уокер, набитый опилками…

> Посвящается Шону, Брид и моему маленькому братику

## 1994, 1 сентября. Предисловия

Я стал убийцей в три года… когда отправил на тот свет своих родителей. Убивать их я не собирался – просто так вышло, и ничего теперь с этим не поделаешь.

Бывают в жизни огорчения, как говаривал папаша.

Звали его Джонни Уокер – на этом настоял дед, никудышный, вечно датый прохвост и сукин сын. Понятно, что друзья отца иначе, как Виски, его не окликали. Друзей, правда, было не слишком много – он строил из себя одинокого ковбоя и держался по жизни соответственно.

На него я возлагаю вину за все, что со мной случилось. На него и на его гены. Дело в том, что, по моему убеждению, тяга к убийству, как это ни печально, у нас в крови. Небольшое отклонение от нормы, если угодно, ошибка в генетическом коде, причины которой таятся где-то глубоко в корнях нашего фамильного древа. И поэтому я не могу нести ответственность за те трагические недоразумения, что с завидной регулярностью падают на мою голову. Вновь, вновь и опять.

Я не пытаюсь сделать вид, будто не чувствую угрызений совести. Время от времени я ощущаю покалывание в груди, но это и так понятно. Гораздо больше, нежели преждевременная смерть близких, на меня подействовал тот факт, что, с учетом смягчающих вину обстоятельств, суд отдал меня на воспитание крестным отцу и матери. С ними я прожил вплоть до своего восемнадцатилетия. Если Господь и питал какие-то надежды, рассчитывая, что из меня получится норматьный, приспособленный к жизни человек, то это беспримерное по своей жестокости решение суда лишило Господа последних иллюзий.

Бывают в жизни огорчения.

Мои крестные, Хелена и Винсент де Марко, были не от мира сего. Отчасти это, по-видимому, объясняется их домом.

Нелепая постройка из серого кирпича, вечно сырая и холодная из-за протекающей крыши, угнездилась высоко на склоне горы как причудливый памятник архитектуры, задуманный парнем с необузданно-извращенной фантазией. Этот, с позволения сказать, дом обозревал лежащую перед ним долину своими подслеповатыми окнами и круглый год трясся на ветру.

Внутри было темно, промозгло и пахло плесенью. Даже в редкие погожие дни солнцу не удавалось проникнуть в лабиринт коридоров и комнат с эркерами и нишами. Прилегающая к дому территория, несколько акров неухоженной земли, была огорожена высокой каменной стеной – го ли для того, чтобы не впускать незваных гостей, то ли чтобы не выпускать обитателей наружу.

Супруги де Марко были странными людьми. Такими они и остались, если хотите знать мое мнение.

Да, да. С придурью, одним словом – иначе не скажешь.

### Придурок Альфред

Главным в семье – если размер для кого-то имеет значение – был Альфред Морган. Человек неопределенного возраста, несгибаемый старик-патриарх. Альфред был прикован к инвалидному креслу и проводил почти все время в гостиной, где в любую погоду отблески бушующего в камине пламени плясали на холодных каменных стенах. Он обычно сидел впритык к камину, укутанный в теплую одежду: большой плотный джемпер, фланелевую рубаху с жилетом, вельветовые брюки и толстые носки. Шея была туго обмотана шарфом, шерстяная шапка с наушниками низко надвинута на вспотевший лоб. Вниз он надевал теплые кальсоны. Можно было подумать, что семейство решило таким образом выпарить из него излишек веса. Но Альфреда, похоже, это не волновало, и он просиживал день за днем, тщательно запеленутый в потрепанный плед; стакан с теплым виски в одной руке, сигара – в другой.

Альфред был по большей части слеп и глух ко всему окружающему и редко что-нибудь говорил. Огромная недвижная глыба. Такие эпитеты, как «толстый», «тучный», «ожиревший», «расплывшийся», «пузатый», слишком слабы, чтобы описать ту картину, которая возникает у меня перед глазами. Иногда мне представлялось, что его туша того и гляди растает от жара, как кусок масла, и стечет с кресла.

На лице у Альфреда не было никакой растительности, что отнюдь не облегчало задачу тому, кто пытался угадать его возраст. Кожа мерцала прозрачной бледностью, как у ожившего покойника. Из-за его выпученных голубых глаз все время казалось, что он вот-вот взорвется. Все части его тела плавно перетекали одна в другую, и различить колено, локоть или лодыжку было очень трудно. Его бесчисленные подбородки, ниспадая каскадом, незаметно переходили в грудь.

Подо всей этой массой плоти был погребен старый человек, слишком уставший от жизни, чтобы интересоваться ею. Ему, по существу, нечего было сказать своим близким, и они его обычно не трогали, но в тех случаях, когда у кого-нибудь из них возникала проблема, они в конце концов обращались к Альфреду.

Происходило это так. Вы излагали Альфреду свои беды, веря, что теперь разделили с ним свою тяжелую думу и она стала вдвое легче, а затем садились рядом, воззрившись, как и он, на огонь. Немедленного ответа вы, как правило, не получали и, промаявшись полчаса в нетерпении, начинали думать, что потратили свое драгоценное время напрасно и этому старому хрычу нет до вас никакого дела. Затем, спустя несколько дней, или недель, или месяцев, вы сталкивались с ним в коридоре в тот момент, когда Альфреда катили в гостиную или вывозили на еженедельное проветривание в сад, а он бубнил себе под нос что-то нечленораздельное. Никто, насколько мне известно, не мог толком разобрать, что он там бормочет, но по прошествии какого-то времени смысл произнесенного становился ясен. Всякий раз, независимо от того, кто обращался к нему и с каким вопросом, он получал ответ в виде такой невнятной тирады.

Надеюсь, у вас не сложилось впечатление, будто об Альфреде никто не заботился. Его оставляли в одиночестве, потому что он так хотел. Он был вполне в состоянии разъезжать по всему первому этажу, где почти всегда можно было обнаружить кого-либо из домочадцев. Ему достаточно было подать сигнал велосипедным звонком, примотанным к ручке его кресла пожелтевшей от времени клейкой лентой, и к нему тут же подходили. Естественно, всех беспокоил его вес, служивший, как мы опасались, непосильной нагрузкой для его сердца, однако он никогда не жаловался на боли и даже ни разу на моей памяти не хворал. С ним никогда не случалось ничего примечательного – по крайней мере, до самой смерти. Но вот она-то, при всех жутких сопутствующих обстоятельствах, оказалась весьма примечательной.

### Чокнутая Нана

Жена Альфреда, Чокнутая Нана Мэгз, как ее прозвали в семье, была его единственным верным спутником в жизни. И хотя она пылинки с него не сдувала, но всегда находилась неподалеку. В гостиной, где Альфред день-деньской таращился на огонь, она пристраивалась в расшатанном кресле-качалке в полуосвещенном углу напротив и читала или вязала, а чаще всего играла сама с собой в карты, ведя в то же время нескончаемые разговоры с воображаемым собеседником.

– Придурки! – время от времени восклицала она без всякого повода.

Мы не принимали это на свой счет. Она обращалась непосредственно ко всему человечеству, и это нас несколько успокаивало.

Жалобный скрип кресла-качалки и бросающийся в глаза весьма почтенный возраст Чокнутой Наны Мэгз вызывали у тех, кто изредка заглядывал к нам, подо зрение, что она нуждается в более внимательном присмотре. Но не могло быть ничего более далекого от истины. Просто она предпочитала собственное общество любой компании.

Не могу сказать, что временами она превращалась в неуравновешенную старую каргу. Она все время была раздражительной, капризной, взбалмошной старой каргой. Глаза не успевали уследить за ее проворными ручками – она утверждала свою правоту кулаками с белыми, как у скелета, костяшками, и даже если вы были уверены, что правы, чувствительный подзатыльник давал вам понять, что это далеко не так.

С Альфредом она бывала добра и нежна, и ему, вероятно, казалось, что она ничуть не изменилась. Внешность давала совершенно превратное представление о ее характере. Да, конечно, она была маленькой, хрупкой, аккуратной старушкой, но вместе с тем жесткой, как задубевший от мороза ботинок. Черты ее лица, судя по фотографиям в старом альбоме, который то и дело извлекался на свет, были когда-то чрезвычайно утонченными, а кожа гладкой и белой как алебастр, но под действием времени она растрескалась и сморщилась. Волосы, в юности густые и пышные, черные как вороново крыло и ниспадавшие до пояса, исчезли, превратившись в редкие растрепанные пряди, не скрывающие усеянные веснушками проплешины.

Она носила черные викторианские платья с белыми кружевами, которые с годами приобрели оттенок выцветшей на солнце сепии, и сама стала морщинистой, жилистой, сгорбленной, покрытой пигментными пятнами ведьмой, какие часто являются детям в ночных кошмарах. В тот самый момент, когда взгляд ее слезящихся глаз впервые остановился на мне, я с ужасом понял, что она избрала меня своим любимцем.

Эта привязанность повлекла за собой целый ряд тягостных последствий. Я стал тем ребенком, в чьи обязанности входило желать ей доброй ночи, в то время как остальные дети разбегались во все стороны, вопя: «Чокнутая Нана Мэгз! Спасайся, кто может!»

Кроме того, я был удостоен чести читать ей вслух по вечерам. Она предпочитала в качестве снотворного какой-нибудь невообразимо сентиментальный вздор из приобретенных у букиниста дешевых замусоленных книжонок. Но это было не самое худшее. Она настаивала, чтобы при чтении я сидел у нее на коленях, где уже совершенно невозможно было спастись от прокисшего тошнотворного запаха, характерного для человека, который чуточку запоздал с переходом в мир иной.

Но если ее физиономия расплывалась в беззубой улыбке, то казалось, что весь необъятный мир весело ухмыляется тебе, и тебя внезапно охватывало ощущение счастья. Именно поэтому я так скорблю о ней. Мэгз не заслужила той смерти, что выпала на ее долю. Какой угодно, только не такой!

### Хелена де Марко и ее дочери

Гостиная была очень длинной, а потолки – высокими, так что в дальнем конце комнаты соорудили второй камин. В этом уголке, среди полок с книгами, каждый мог выбрать развлечение по вкусу – смотреть телевизор или слушать радио. При этом, естественно, завязывались битвы диванными подушками и споры по поводу того, чья очередь вставать и переключать программу.

В эту компанию входили Хелена, единственный ребенок Альфреда и Мэгз, муж Хелены, Винсент де Марко, и дети. Хелена в то далекое время была одной из тех по-настоящему красивых женщин, которые будто светятся изнутри. Поэтому я не могу осуждать отца за то, что он переспал с ней. Если бы мне было столько же лет, сколько ему, я сделал бы то же самое.

У нее были длинные черные волосы – такие же, как у ее матери когда-то; она зачесывала их наверх и завязывала «хвостом», вплетая множество веселеньких разноцветных ленточек. Хелена придерживалась правила: ни за что не надевать одну и ту же вещь дважды, и ее наряды, к несчастью, всегда являли нам последний писк моды, каким бы кошмарным и неуместным он ни был. Но недостаток вкуса возмещался ее умением подать самый банальный «писк» с таким блеском, что вы остолбеневали.

Взгляд ее в то время – да и сейчас – порой подолгу задерживался на вас. К сожалению – а может, и к счастью, как посмотреть, – мой отец был одним из «тех единственных», кого она одарила своим вниманием. Бедняга даже не успел понять, что произошло.

Ее дочери, Ребекка и Виктория, были близняшками и унаследовали материнскую красоту, поделив ее на двоих. Дурнушками я бы их не назвал, но никогда не считал привлекательными и, должен признаться, был порядком удивлен, когда к ним зачастили поклонники. Они не представляли собой ничего особенного.

Не могу сказать, что я остался безутешен по поводу того, как сложилась их жизнь. Просто над некоторыми людьми, по-видимому, с самого рождения сгущаются тучи. Однако я исполняю свой долг и каждый год возлагаю цветы на могилу Виктории в день ее смерти, а также на Рождество и на Пасху, как подобает примерному приемному брату.

### Винсент де Марко

Самый ненормальный из всей компании был, пожалуй, Винсент. Профессиональный художник с типичным для людей этой профессии темпераментом, он безнадежно заблудился в своем двухмерном мире. Того, что не было изображено на холсте, для него не существовало. Возможно, по этой причине он запирался на целый день в своей мансарде, хотя лично я в этом сомневаюсь.

Он возвышался над землей на шесть футов, четыре дюйма и, худой до прозрачности, покачивался, как змея под дудку заклинателя, удерживаясь на ногах исключительно благодаря своей способности принимать желаемое за действительное. Его глубоко посаженные серо-голубые глаза непрерывно шныряли туда-сюда под густыми седеющими бровями – особенно в тех случаях, когда он оказывался в центре внимания. Похоже, он с самого рождения ни минуты не находился в покое, так как просто-напросто был не способен достичь этого состояния и постоянно испытывал тик, спазмы и судороги различной интенсивности.

Даже его картины были полны движения. Мне случалось видеть, как он работает над двумя или тремя холстами одновременно – очевидно, для того, чтобы не задумываться всерьез над чем-то одним. Разумеется, вся эта активность губительно сказалась на его организме, износив мускулатуру и высосав жизненную энергию. Винсент проводил много времени во сне, засыпая в любом месте, как только представится возможность. На всякий случай он не расставался с пижамой – вдруг удастся поспать. Даже в те редкие дни, когда он покидал родную обитель, можно было быть уверенным, что под выходным костюмом у него надета пижама.

### Бобби де Марко

Мой приемный брат Бобби де Марко – подлец, врун и подонок, и это далеко не все, что можно о нем сказать. Он – я готов подтвердить это в судный день – законченный негодяй, подлая коварная змея, предатель, коллаборационист, Иуда, Квислинг, изгой и червяк, враг цивилизованного общества «нумеро уно», с какой стороны ни посмотреть, кровавый ночной кошмар всех вдов и сирот, монстр и бурбон, но это мое сугубо личное мнение. К тому же он хладнокровный, расчетливый, злобный, невменяемый маньяк. Убийца, одним словом.

## Пролог

Воскресенье, 3 сентября 1939 года

Вся жизнь Джонни Уокера промелькнула у него перед глазами. Ему было пять лет, так что на это ушло немного времени – ровно столько, чтобы понять, что он летит прямиком в ад.

Воскресенье, 27 августа 1939 года

Он был уверен, что ада ему не миновать, потому что в прошлое воскресенье во время мессы в церкви он привязал пояс сидящей впереди него женщины к спинке скамейки. Не успел он закончить это дело, как она быстро поднялась, и узел едва не затянулся у него на руке. Когда ее дернуло назад, мальчик попятился и толкнул своего отца, который стал падать вбок, на мать Джонни. Кончилось тем, что все трое оказались на полу. В тот день все летело вверх тормашками.

Женщина опрокинула скамью и подняла крик; люди, стоявшие позади, инстинктивно отскочили, чтобы скамья их не задела. За первой скамейкой последовали, как кости домино, еще три или четыре, опрокинутых отскакивавшими прихожанами. При этом люди вопили от боли – падавшие скамейки ломали им ноги.


Джаспер Уокер, отец Джонни, был прав, говоря, что мальчишку никуда нельзя брать с собой. Но он ошибался, думая, что все худшее осталось позади.

С этого дня все пошло наперекосяк. Ведь еще до их прибытия в церковь им был дан знак, что грядут события, которые запятнают доброе имя Уокеров на многие годы. Выезжая задним ходом с подъездной аллеи на улицу, Джаспер задавил собаку. Ее хорошо знали и любили все дети в округе, и, хотя она была ничья, все обращались с ней гак, будто она принадлежала им. Все знали, что собака плохо слышит, и, поскольку она имела привычку спать под автомобилями, люди на этой улице, перед тем как отъехать, всегда заглядывали под машину, чтобы убедиться, что ее там нет.

Разумеется, так делали все, кроме Джаспера Уокера, закоренелого пьяницы и неудачника, который бил свою жену, изводил сына и плевать хотел на собак. Поэтому именно Джонни обычно проверял, нет ли собаки под кузовом их разбитого черного «форда». Хуже всего было, когда Джаспер заводил мотор, прежде чем Джонни успевал заглянуть под автомобиль. Услышав, как мотор чихает и плюется, а машина выруливает на проезжую часть, мальчик кидался к ближайшему окну, чтобы посмотреть, не удалось ли отцу на этот раз сделать то, что он уже давно грозился сделать.

Но отцу это все никак не удавалось.

Вплоть до злополучного воскресенья, когда оглушительный визг и хруст переламываемых костей заставили Джаспера Уокера навалиться всем своим весом на тормоза. Джаспер вовсе не собирался давить эту несчастную суку, как он говорил сыну, – просто хотел пугнуть. Если ему надо было уезжать на работу рано утром, он тоже заглядывал под машину перед тем, как тронуться с места. Одно дело говорить, что ты сделаешь что-нибудь, и совсем другое – действительно сделать это.

Для Джонни не имел значения тот факт, что отец выскочил из машины, схватил собаку и потащил визжащее окровавленное месиво к своему другу ветеринару, который жил на той же улице за шесть домов от них. Не имело значения и то, что отец плакал, вернувшись полчаса спустя, – Джаспер частенько плакал в последнее время, особенно когда был пьян. Не имели значения уверения отца, что он сделал это ненамеренно, – бить мать Джонни он тоже не намеревался, но ведь побил же. Для Джонни ничего не имело значения, потому что собака умерла, а отец – нет.

В эту ночь Джонни молился Богу, прося его позаботиться о собаке на небесах.

И еще он молился о том, чтобы отец умер страшной смертью.

Понедельник, 28 августа 1939 года

Друзья Джонни Уокера не хотели играть с ним, так как он не проверил, нет ли собаки под машиной, – они сказали, это он виноват в том, что собака погибла.

Мать опять пришла домой поздно, и отец к этому времени уже напился. Джонни проснулся от их криков, пробрался вниз по лестнице и заглянул в гостиную. Как раз в этот момент отец в ярости замахнулся кулаком, и Джонни тихо заплакал, видя, что мама покорно ждет удара. Но отец не ударил ее на этот раз, а вместо этого схватил бутылку виски и грохнул о стену.

Джаспер Уокер выскочил из комнаты в переднюю, надел пальто и шляпу. Джонни смотрел, как отец открывает дверь и выходит на улицу. Он надеялся, что никогда больше не увидит его.

В эту ночь, лежа в своей постели в маминых объятиях, он думал о том, как убьет отца, когда подрастет.

Вторник, 29 августа 1939 года

К маме пришел какой-то человек в сером костюме, и мальчику велели пойти поиграть с друзьями и не возвращаться в течение часа. Ему не хотелось идти к друзьям, потому что они по-прежнему называли его убийцей и не давали ему мяч, и он стал играть один в саду за домом.

Там росло дерево, где висели качели, которые отец сделал для него в прошлом году из куска веревки и автомобильной покрышки. Джонни не хотел больше иметь ничего общего с отцом и решил сломать качели. Забраться на дерево до того места, где была привязана веревка, не составляло труда – он лазил сюда вот уже несколько месяцев, хотя мама запретила ему делать это, потому что он мог упасть и расшибиться. Провозившись минут двадцать, он в конце концов развязал узел. Покрышка упала на землю с глухим стуком и, откатившись в сторону, покрутилась и упала набок.

Выполнив задуманное, Джонни стал размышлять над тем, не залезть ли ему выше. До сих пор ему не удавалось это сделать, потому что его всегда сгоняли с дерева, но на этот раз отца не было дома, а мать развлекала гостя, так что никто не мог ему помешать.

Он поднялся до середины дерева, и оттуда ему стало видно спальню.

Он увидел, что мама совсем голая.

Он увидел, что они с гостем делают то же самое, что делали мама с отцом, когда, услышав ночью шум, он прокрадывался к дверям их спальни и наблюдал за ними через замочную скажину.

В эту ночь он молился о том, чтобы отец вернулся домой, а мать умерла.

Среда, 30 августа 1939 года

Мама плакала за завтраком.

Все мужчины сволочи, сказала она.

Отец вернулся домой.

Они помирились.

Джонни залез на дерево, чтобы в этом удостовериться.

Они сказали ему, что теперь все будет хорошо.

Вечером к ним в гости пришел ветеринар.

У погибшей собаки должны были родиться щенки, и ему удалось спасти одного из них.

Он спросил, не хотят ли они его взять.

Мама с папой сказали, что возьмут.

Джонни был так счастлив, что чуть не разрыдался.

Четверг, 31 августа 1939 года

Почти все утро Джонни слушал, как мама с папой кричат друг на друга в кухне. Они перестали кричать, когда он спустился к завтраку, но не стали делать вид, будто ничего не произошло, как делали обычно. Он понимал, что мешает им. Он понимал, что, если он уйдет, они тут же снова накинутся друг на друга.


Джаспер Уокер хотел, чтобы мальчик ушел и он мог бы выяснить, от кого забеременела жена. Он даже стал сомневаться в том, что Джонни его сын. Джаспер рассматривал пухлое детское личико, пытаясь отыскать в нем сходство с собой.

Если бы оказалось, что Джонни не его сын и все, кроме него, знают об этом, это значило бы, что ему повезло, как всегда. Повезло точно так же, как вчера, когда он лишился работы, потому что его боссу не нравилось, если его называли в присутствии клиентов безмозглым ублюдком. Точно так же, как много лет назад, когда его будущая жена сказала ему, что беременна, а после того, как он женился на ней, она сказала, что ошиблась. Так же, как в тот раз, когда тесть устроил его в свою компанию заместителем директора-распорядителя. Точно так же, как сегодня утром, когда он узнал, что у него рак. Джасперу Уокеру везло всю жизнь, как утопленнику.

Пятница, 1 сентября 1939 года

В Европе разразилась война.

В доме Уокеров воцарился мир.

Когда отец сказал, что они отправляются в путешествие, Джонни не мог в это поверить. Это была одна из тех идей, которые внезапно приходили отцу в голову, и он тут же кидался претворять их в жизнь. Отец почему-то весь день был в приподнятом настроении. Он смеялся, заводил патефон и танцевал с мамой – и при этом он даже не был пьян. Ни Джонни, ни его мать не понимали, в чем тут дело, но веселье Джаспера Уокера было заразительным. Это был потрясающий день. Они ходили обедать в ресторан при гостинице, а потом в кино, а когда они вернулись домой, отец объявил о путешествии.

Воскресенье, 3 сентября 1939 года

Джасперу Уокеру очень нравилось стоять на самом краю обрывающихся к морю скал Мохера и глядеть на море. Наплевать, что ветер сорвал с него шляпу и швырнул ее вниз, прямо туда, где волны с грохотом разбивались об отвесную каменную стену.

Все это больше не имело значения. Он был уже мертв. Почти.

Он посмотрел на висящего перед ним вверх ногами сына. Хорошо б, если бы он смог продержать его в таком положении до тех пор, пока не скажет все, что он хотел сказать.

– Там, внизу, на самом краю земли, живет морское чудовище, – начал он. – Оно схватит тебя, шарахнет о скалу, а потом утащит на середину моря и отдаст на съедение рыбам и птицам. Они будут клевать и щипать тебя, и никто никогда не сможет тебя найти. А когда от тебя не останется ничего, кроме костей, чудовище возьмет твою душу и будет держать ее в шкатулке на дне моря. Ты ведь не хочешь, чтобы это случилось с тобой, Джонни? Ну конечно, не хочешь. Никто не захотел бы. Но иногда оно станет звать тебя по имени, шептать где-то у тебя в голове, и никто, кроме тебя, этого не услышит. И так снова и снова, и снова, днем и ночью. Даже когда ты будешь его слышать. И ты никому не можешь об этом сказать, иначе остальные чудовища, что прячутся под кроватью, вылезут и набросятся на тебя. Что тебе остается? Только попросить его, чтобы оно перестало это делать, верно? Нужно сказать ему, чтобы оно замолчало.

Поставив сына на землю рядом с собой, Джаспер Уокер заплакал.


Джонни Уокер был напуган так, как не пугался больше никогда в жизни. Он понимал, что это было всего лишь очередное жестокое развлечение отца – подержать его вверх ногами над обрывом. Он понимал, что отец не даст ему упасть, – только не сейчас, когда они решили стать счастливой семьей, какой Джонни так не хватало и какие были у других детей на их улице.

Пятница – это был потрясающий день, и он знал: то, из-за чего мама с папой постоянно ссорились, больше не повторится. А вчера по пути из Дублина они все время пели, шутили, шрали в разные игры, и было так весело, как не бывало уже целую вечность. А сегодня было еще лучше, а завтра будет еще лучше, а послезавтра – даже лучше этого. Так оно и пойдет – все лучше и лучше, пока у него не будет самая счастливая семья во всем свете.

И что с того, если отцу нравится так жестоко разыгрывать Джонни и пугать его'? Он изо всех сил старается, чтобы все было как можно лучше, и Джонни не станет мешать ему, плача и капризничая, как маленький ребенок. Он смотрел на отца, задрав голову, и широкая улыбка дрожала у него на губах.

И тут он увидел, что отец плачет.

И гут он понял – что-то не так, и испугался. Он не хотел, чтобы что-нибудь случилось с отцом, – только не с ним, только не сейчас. Он хотел, чтобы отец не расстраивался, чтобы он был счастлив, и поэтому он крепко обнял отца за ноги и прижался к ним.

Подняв голову, Джонни увидел, что отец улыбается ему. Все снова стало хорошо, решил он. Он все исправил, он успокоил отца. Единственное, что было нужно отцу, – чтобы ею обняли. Надо только обнять человека, и все будет в порядке. Он был счастлив оттого, что заставил отца улыбнуться.


Джаспер подхватил Джонни и посадил к себе на плечи. Он спросил сына, удобно ли ему. «Просто замечательно, в жизни не было лучше», – ответил Джонни, и отец засмеялся, потому что всякий раз, когда Джонни спрашивали, хорошо ли ему, он отвечал именно так: «Просто замечательно, в жизни не было лучше».

Джаспер повернулся к морю, и они стали смотреть, как садится солнце. Даже закрыв глаза, Джонни ощущал его тепло, доходившее издалека. Солнце светило так ярко, что он видел внутреннюю поверхность век. Это было здорово, ему всегда становилось хорошо от каких-нибудь пустяковых вещей вроде этой. Иногда он тер и тер глаза целую вечность, пока веки изнутри не начинали сиять всеми цветами радуги Джонни рассказал об этом отцу, добавив, что это секрет.

Джаспер велел сыну никогда больше не делать этого, потому что это вредно для глаз. Он объяснил, какие они чувствительные и что будет с Джонни, если он их лишится. И вообще, сказал он, секреты – это плохо. Ничто не остается в секрете надолго. Даже твой лучший друг может проболтаться, а то и ты сам. Рано или поздно ты все равно раскроешь секрет кому-нибудь, и он уже не будет секретом. А если кто-нибудь узнает его, то очень скоро узнают и все остальные. Держать что-нибудь в секрете, сказал Джаспер, это все равно что лгать. Секреты всегда приносят одни неприятности, и ничего больше. Уже по одному голосу отца было ясно, что тот опять загрустил.

Отец поставил Джонни на землю рядом с собой.


Джонни сидел, пытаясь понять то, что отец сказал ему. Ему не понравился рассказ о морском чудовище, он не понял, почему секреты – это плохо, и его пугал этот печальный голос, который был не похож на голос отца. Джонни хотелось, чтобы ему рассказали какую-нибудь хорошую историю. Он не любил страшных историй, никогда не любил, и отец знал об этом. Джонни открыл рот, чтобы задать отцу вопрос.

Джаспер Уокер посмотрел на сына и, увидев, что тот хочет что-то произнести, приложил палец к губам, призывая к молчанию. Джонни нахмурился, но ничего не сказал, и Джаспер Уокер улыбнулся. Протянув руку, он на миг взял мальчика за подбородок.

– Я люблю тебя, Джонни, люблю всем сердцем, – сказал он.


Джонни Уокер смотрел, как отец отошел от него на шаг и, встав у самого обрыва, широко развел руки в стороны и полетел за край земли.

После похорон ветеринар пришел к ним домой и принес свои соболезнования, а также белого щенка с черными пятнами. Лишь увидев этого щенка, Джонни с мамой поняли, что значит быть по-настоящему печальным, заброшенным и несчастным. То ли он грустил оттого, что потерял свою маму, то ли каким-то образом чувствовал гнетущую атмосферу дома, но только морда щенка с плачущими глазами заполнила пустоту в сердце маленького Джонни Уокера. Вечером он решил назвать щенка Джаспером, в честь отца. Мама отреагировала на это решение потоком слез.


Время то тянулось, то неслось, пока вдруг не подкрался день, когда мама родила ребенка, второго сына Джаспера. Мальчик был очень красив и очень похож на отца – такой же мертвый. Опять слезы и священники, еще одна месса, еще одна могила, еще один черный день.

Прошло несколько месяцев, не принеся с собой ничего неожиданного, – те же слезы, сожаления, священники и соседи, а также все прочие, кто не мог не совать повсюду свой нос. Когда все успокоилось, Джонни Уокер с мамой вновь были предоставлены самим себе и попытались, как могли, разобраться в своей жизни, понять, что им нужно друг от друга.

И еще долгие годы Джаспер озадаченно следил своими желтыми глазами за тем, как они стараются решить эту проблему.


Со временем мать все больше мрачнела, худела и бледнела, превращаясь в скелет, обтянутый бледной, как у призрака, кожей. Каждый день приходили озабоченные люди, друзья и старачись вдохнуть в нее жизнь, заставить ее что-нибудь съесть, сказать или сделать, чтобы было видно, что она еще не умерла.

Джонни Уокер был ребенком и не понимал толком всего этого. Он, конечно, сочувствовал матери, потому что она потеряла мужа и сына, но ведь и он потерял отца и брата. Когда он подрос, то стал заботиться о матери, а она заботилась о Джаспере. Они с собакой подходили друг другу, а когда Джонни еще подрос, то думал порой, что они и похожи друг на друга.


В день, когда ему исполнилось восемнадцать, Джонни, проснувшись, оделся и поспешил на кухню, где мама наверняка пекла все утро праздничный пирог. На кухне, как обычно, горела свеча, мигая в косых лучах утреннего света.

Но мама сидела в своем любимом кресле в гостиной.

Она не дышала.

Джаспер лежал у ее ног с обеспокоенным выражением на морде и вопросительно поднял голову, когда вошел Джонни. Но что Джонни мог ему сказать? Он лишь прижал к себе мамину голову руками.


Похоронив мать, Джонни решил продать дом и уехать в Америку, чтобы начать новую жизнь. С собой он хотел взять только рюкзак и Джаспера.

Но Джаспер тоже умер.

Джонни подождал, пока будет готово чучело Джаспера, и полетел за край земли, в другую землю, прозванную обетованной.

Он ничего не оставлял позади и потому с легким сердцем поклялся, что не вернется в Ирландию никогда. В Америке он стал известным фотографом. Он повсюду возил с собой чучело пса, и забыть такого человека и пса с таким обеспокоенным выражением на морде было нелегко. Все шло хорошо, пока десять лет спустя он не вернулся в Ирландию и не отправился на съемку на Аранские острова.


Джонни Уокер стоял на самом краю земли и высматривал среди волн с белыми гребешками морское чудовище. Он глядел на море, пока заходящее солнце не окрасило темную облачную небесную подкладку в красный цвет.

Начал накрапывать дождь, и Джонни шепотом обратился к Джасперу, повсюду сопровождавшему его. Он сказал ему, что они наконец вернулись домой, что закончились годы бродяжничества в поисках смысла, которого, возможно, и нет.

Джонни сел, свесив ноги с обрыва, и наблюдал за тем, как исчезает солнце, пока единственными огоньками, светившими в темноте, не стали пламя старой медной зажигалки и тлеющий кончик сигареты.


Рядом с ним стоял пес Джаспер.

Он был чем-то обеспокоен – это было видно по его морде.

## Часть 1. Во всем виноваты хромосомы

> Мне никогда не пришлось бы жить вместе с Бобби под одной и той же протекающей крышей из серого шифера, если бы не мои родители. И в первую очередь если бы не отец, снабдивший меня этими окаянными генами, которые все объясняют – по крайней мере больше чем наполовину. Сыграл свою роль и тот факт, что он спал с женщиной, ставшей впоследствии моей крестной матерью. Правда, если бы он не спал с ней, то вряд ли познакомился бы с моей родной матерью, а тогда и книжку писать было бы некому.

> Да уж, бывают в жизни огорчения.

### 1 сентября 1968 года. Секс

> Секс, обозначаемый таким коротеньким словом, встречается во множестве разновидностей – он может быть чувственным, прихотливым, похотливым, заботливым, восторженным, пылким, яростным, страстным, разгоряченным, сложным или по-старомодному незамысловатым. Лично я придерживаюсь мнения, что от того, в каком настроении зачинали ребенка, зависит его дальнейшая судьба. Мой отец, да упокой, Господи, его душу, был в этом отношении сущим бегемотом.

Хелена злилась на своего мужа Винсента. В последнее время он отвергал всякий секс между ними, заявляя, что его муза ревнует и в течение нескольких дней после этого не посещает его. А большего несчастья для художника и придумать невозможно – разумеется, Хелена понимает это.

Черта с два. Хелена – если уж выкладывать всю правду, какой бы горькой она ни была, – категорически не желала этого понимать. В тех редких случаях, когда ей удавалось застать мужа врасплох погруженным в глубокий сон и уговорить часть его тела постоять за себя, Винсент просыпался с вытаращенными глазами и, отпихиваясь от нее, в ужасе стенал в потолок и с рыданиями вымаливал прощение, пока не засыпал опять. И ладно бы, этот идиот изменял ей с женщиной, которой можно было бы выцарапать глаза. Так нет, завел интрижку с несуществующим плодом собственного больного воображения. В конце концов она плюнула и решила уехать, сказав мужу, что вернется через месяц, и если к тому времени он не пересмотрит свою позицию в данном вопросе, она возьмет двойняшек и оставит его навсегда.

Целый месяц она колесила по Европе на манер обозленной на весь мир старой девы. Посещала музеи, ходила в театры, скупая билеты рядами и наслаждаясь представлением в окружении пустых кресел, обедала в лучших ресторанах, швыряя чаевые направо и налево, останавливалась в самых шикарных номерах самых шикарных отелей и оплачивала все это кредитной картой Винсента. Завершить турне она решила эффектным жестом и слетала в Нью-Йорк прошвырнуться по магазинам.

Не удовлетворившись всем этим и вернувшись в Ирландию за несколько дней до истечения срока, Хелена прямо из аэропорта «Шеннон» отправилась на Западное побережье. В Вестпорте она сняла на неделю целый дом – большой и за немалую сумму. У нее не было определенных планов, все, что она хотела, – передохнуть и по возможности расквитаться с идиотом Винсентом.

Наутро она двинулась берегом моря на юг, просто потому, что автомобиль был развернут в этом направлении, когда она в нею садилась. Стояла прекрасная солнечная погода – наконец-то расчеты Создателя оправдались и выдался настоящий летний денек, пусть и в сентябре. Правда, вообще-то она предпочитала дождь и холод, когда можно было забраться с ногами в кресло у пылающего камина и слушать, как ветер и дождь стучат в окно.

Тем не менее грех было не порадоваться столь жаркому солнцу, которое обжигало кожу и вызывало желание поплавать нагишом в прохладной воде.

– А что мешает? – произнесла она вслух.

Двадцать минут спустя она обозревала из окна своей машины роскошное пространство девственного золотистого песка. Никаких следов человека. Уединенная бухта, окруженная со всех сторон серыми скалами, вытянувшими шеи в попытке вцепиться в небо.

Жара, живописный пейзаж, предвкушение купания в голом виде посреди этой необъятной пустоты – все это возбуждало. Ей хотелось немедленно кинуться с разбегу в обрушивающиеся на берег валы, но она взяла себя в руки и неторопливо побрела босиком по песку, слегка увязая в нем. Сырые песчинки забивались между ее бледных пальцев и щекотали их, заставляя нервно посмеиваться.

Хелена забралась на выдававшуюся в море скалу и оглянулась на цепочку оставленных ею следов. Куда бы она ни направлялась и что бы ни делала в этой жизни, она всюду оставляла свои следы – знак тем, кто шел позади, что она здесь была. Она улыбнулась и широко распахнула свои темно-карие глаза, стремившиеся вобрать в себя весь окружающий мир.


Скинув одежду, Хелена хотела было сдержать радостный смех, рвущийся наружу при мысли о том, что она делает, но потом сдалась и, по-детски растопырив руки и ноги, бросилась в сине-зеленые волны, манившие глубиной.

Она была уверена в своих силах и, заплыв довольно далеко, нырнула, погрузившись в молчаливый, но не бесстрастный мир. охотно принявший ее в свои тесные объятья. Чуть ли не против воли она поднялась на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Сухой вкус прокаленного на солнце кислорода наполнил ее рот и легкие. Она полежала на спине, давая возможность дневному зною прогреть ее тело. Море между тем нетерпеливо плескалось вокруг, призывая обратно.

Перевернувшись, Хелена поплыла в открытый океан, к горизонту. Затем опустилась на самое дно и сидела там, ухватившись за облепленную ракушками скалу, пока ее легкие не потребовали воздуха. Как ни хотелось ей побыть здесь еще, пришлось подчиниться. Поднимаясь по спирали, она оглянулась на дно, затянутое сеткой светотени. На ее руках, ногах и груди плясали отблески колдовского бирюзового огня.

Тело тихо стонало от боли и, предъявляя свои права, буквально вытаскивало ее из этого солнечного кружева. Ее выкинуло на поверхность, и она едва не задохнулась от мощной струи воздуха. Смесь кислорода с адреналином была прямо-таки убийственной. Лежа на спине, она смежила веки, не глядя на небесный свод, открытый в бесконечность, а потоки соленой воды перекатывались через нее.

Спустя какое-то время она поплыла к берегу, рассекая воду руками, отбрасывая ее назад и вздымая целые каскады сверкавших, как бриллианты, расщепленных морских молекул.

У самого берега ока встала и оглянулась на оставленное позади море, желая только одного – прикоснуться к далекому горизонту.

– Мое почтение, – произнес мужской голос у нее за спиной.

Она в панике плюхнулась обратно, по возможности прикрываясь руками в прозрачной атлантической воде.

– Держите, – сказал голос.

Что-то полетело в нее, и, инстинктивно выставив руку, Хелена поймала полотенце. Она подняла голову, чтобы разглядеть того, кто его бросил, но увидела только черный мужской силуэт, загораживавший от нее солнце и окруженный серебряным ореолом.

– Откуда вы взялись, черт побери? Что вы сделали с моей одеждой? – крикнула она испуганно и сердито.

– Мадам, я тут гуляю. У нас свобода передвижения, – ответил голос. – И напрасно вы так волнуетесь и лезете в бутылку. Я всего лишь бросил вам полотенце, потому что у вас никакого полотенца нет. Ваша одежда лежит тут в целости и сохранности. Я возвращаюсь в свою машину глотнуть чего-нибудь, так что можете забросить туда полотенце на обратном пути, если оно вам больше не понадобится. Или оставьте его здесь – мне без разницы.

С этими словами незнакомец спустился с камня и направился через пляж к дороге.

Мир и покой, воцарившиеся было в душе Хелены, были нарушены. Все ее нервы пришли в возбуждение. Единственное, чего она теперь желала, – оказаться дома в Дублине вместе с Винсентом и двойняшками. Она наскоро вытерлась и оделась. Сначала она хотела бросить скомканное мокрое полотенце на камнях, но затем ей стало любопытно, что за человек его владелец. Ей рисовался грязный старикашка в невзрачном потрепанном плаще, с мутным взглядом, тоскующим хоть по какому-нибудь человеческому контакту – пусть даже самому ничтожному и бессмысленному.

Она ринулась через пляж, кипя от негодования при мысли, что один из этих уродов посмел шпионить за ней. Стоял себе, нагло поглядывая на нее сверху вниз, спрятавшись в собственной тени.

На возвышении, опоясывавшем пляж, виднелся «фольксваген». Закругленные части кузова и стенки были во вмятинах и пятнах ржавчины. Приблизившись к автомобилю, Хелена обошла его вокруг, заглядывая в окна, но никаких следов незнакомца не обнаружила. Желание увидеть этого человека, оставшись неудовлетворенным, быстро погасло, и она с досадой пнула фургон, украсив боковую дверцу еще одной вмятиной.

– Эй! Какого черта? Кто там балуется? – Голос был тот же, что и на берегу, хотя теперь он доносился глухо откуда-то из недр автомобиля. Таинственный незнакомец прятался в задней части фургона, скрытой от посторонних глаз перегородкой.

– Я хочу вернуть вам полотенце, – сказала она.

– Одну секунду. Не уходите. Я сейчас выберусь. В данный момент, к сожалению, не могу с вами поговорить. Подождите, хорошо?

Она прекрасно понимала, что надо не медля ни минуты садиться в машину и давать полный газ, – это было бы самое разумное. Но понимать, что следует делать, и сделать это – совсем не одно и то же, особенно для человека любопытного. К тому же незнакомец, судя по голосу, вряд ли был старикашкой. Нет-нет. Слишком низкий и глубокий голос, с хрипотцой. Мужской голос, черт побери.

Она решила подождать в своей машине с включенным двигателем – так она сохраняла за собой возможность выбора: в случае чего укатить или задержаться. Она проверила, все ли дверцы заперты и не осталось ли где-нибудь щелки в окнах – бог знает, каким извращенцем мог оказаться этот тип, как бы приятно ни звучал его голос.

Прошло несколько минут, а он все не появлялся. Хелена опустила стекло со своей стороны, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Это начинало ей надоедать. Она стала нервно крутить браслет на руке, грызть ногти, барабанить пальцами по приборной панели. Она подождет еще десять минут, а потом уедет, пообещала она себе. Десять минут – и все.

Когда десять минут истекли, она подождала еще пять, после чего была вынуждена признать, что любопытство и на этот раз одержало над ней верх. Хелена начала газовать, надеясь, что незнакомец, услышав это, даст ей наконец возможность взглянуть на него, прежде чем навсегда исчезнет в ее зеркале заднего вида. Она совсем уже собралась уезжать, когда задняя дверь фургона со скрипом отворилась.

Он стоял внутри, пригнувшись и держа в руках что-то, похожее на большую фотографию. Рот его был растянут до ушей, обнажая целую пасть острых акульих зубов на красивом загорелом лице. Уголки губ загибались кверху, как бы приглашая посмотреть на глаза. Даже в сумраке автомобиля они сверкали голубизной.

Хелена выключила двигатель.

Вид у него был совершенно неухоженный – поношенные джинсы, мятая футболка когда-то белого цвета и копна нечесаных темно-каштановых волос, – но голубые глаза притягивали взгляд. Хелена чувствовала, что, вопреки всем доводам рассудка, ее влечет к нему – чисто физически, разумеется.

– Приветствую еще раз. Простите, что заставил вас ждать, но хотелось сделать как следует. Всегда уходит больше времени, чем рассчитываешь. Невозможно заранее предвидеть, как все выйдет. – Говоря это, он подошел к ее машине. – Понимаете, печатаешь вроде бы самую обыкновенную фотографию, и вдруг тебе приходит в голову, что из нее может получиться что-нибудь интересное. Начинаешь возиться с ней, а потом спохватишься – прошло уже черт знает сколько времени.

Поймав себя на том, что пожирает глазами незнакомца, Хелена перевела взгляд на фотографию в его руках.

– Надеюсь, снимок вам понравится. Очень хотелось бы. Потому что я собираюсь воспользоваться им для рекламы – если вы не против, конечно. А судебные разбирательства мне ни к чему, как вы понимаете.

Он приподнял фотографию, чтобы Хелена могла лучше рассмотреть ее. Впечатление было ошеломляющим. Никогда прежде ей не приходилось видеть фотографий, которые были бы так полны жизни. Снимок выглядел как старая акварель, чьи краски со временем выцвели и поблекли. Но внимание ее было приковано прежде всего к объекту изображения. Объектом была она сама, в обнаженном виде. Она рвалась из воды вверх, широко раскинув руки. Голова была откинута назад, на лице сиял восторг.

– Господи, спаси и помилуй!

Это было все, что она смогла произнести. Она переводила взгляд со снимка на фотографа, с его детской невинной улыбкой, затем обратно, на свой застывший в вечности образ, и опять на мужчину. Она так долго смотрела на незнакомца, разинув рот, что улыбка на его лице сменилась обеспокоенно-участливым выражением.

– Это я… – пролепетала Хелена.

– Вот черт! – проговорил мужчина. – Прошу прощения. Я не думал, что это так вас расстроит. Я порву ее и отдам вам негатив. Обойдемся без лишних неприятностей, ладно? – Он сделал шаг назад.

Хелена никак не могла оторвать взгляда от своего изображения, и лишь когда мужчина начал его рвать, она пришла в себя.

– Нет! Не надо! – крикнула она. – Остановитесь. Как можно уничтожать такую красоту?

– Я думал, вам не понравилось.

– Нет, что вы, это просто поразительно. Не рвите. – Она действительно никогда не видела ничего подобного. И дело было не в том, что это был ее портрет, а в том, что он напоминал даже не столько фотографию, сколько живопись и вместе с тем не был ни тем, ни другим. Какая-то нереальная реальность.

– Ну, если она вам и вправду нравится, возьмите. Но негатив мне бы хотелось оставить себе – может пригодиться. Вы не против? Разумеется, я обещаю использовать его только с вашего разрешения.

– Хорошо. Спасибо.

– Вам, наверное, надо уезжать? Или нет? Если у вас есть время, может, вы согласитесь, чтобы я вас немного поснимал? У меня тут недавно появилась парочка идей, а вы просто идеальный объект. В вас есть определенное… Вот хрен! Прошу прощения. Я не слишком удачно все это излагаю, да? Короче, вы не будете возражать? – спросил он, совсем смешавшись.

Задумавшись на мгновение, Хелена решила, что это и для нее может оказаться не без пользы. Возможно, снимки обнаженной жены пробудят в придурке Винсенте ревность, и это вернет его к жизни.

– О'кей, – сказала она.

– Так вы согласны? Отлично. Как насчет того, чтобы встретиться завтра? Сегодня я не могу. Мне надо сделать в этих краях кое-какую работу на заказ.

– Вы работаете где-то поблизости?

– Нет-нет. Я окопался в Дублине, но мне заказывают много ландшафтных съемок, так что приходится бывать в самых разных местах. Знаете, мне нравится ездить повсюду. Отдыхаешь от города, встречаешь людей, которые ничего не знают ни о тебе, ни о твоей работе. Они относятся к тебе без предубеждения, так что не возникает этих вечных заморочек.

– А вам не бывает скучно одному? Или вы одиночка по натуре? – спросила Хелена, рассматривая свой портрет, который она пристроила на коленях.

Голос незнакомца действовал на нее успокаивающе, внушал уверенность в том, что все будет хорошо, убаюкивал. Ей хотелось свернуться калачиком и расслабиться в его волнах.

– Эй, я что, усыпил вас? Вот хрен! Прошу прощения. Иногда со мной такое случается – как начну говорить, так не остановиться. Понимаете, бывает, что не разговариваешь ни с кем по нескольку дней, а потом встретишь интересного человека и начинаешь болтать без умолку. Боюсь, порой перебарщиваю. Слушайте, а я даже не знаю, как вас зовут. Я – Джон Уокер, Джонни. Друзья зовут меня обычно Виски. Но это просто из-за имени, не подумайте чего-нибудь. Я хочу сказать, что они называют меня так не потому, что я пьяница. Я пью, конечно, но не настолько много.

– Я Хелена де Марко, или просто Хелена. А к вам я, наверное, буду все же обращаться по имени. Называть вас Виски как-то язык не поворачивается.

– О'кей. Как вам больше нравится. Не хотите прогуляться по пляжу? Может, это немного взбодрит вас, прогонит сон.

– Неплохая идея.

– Тогда подождите минутку, мне надо достать кое-что из машины.

Виски нырнул в свой «фольксваген» и тут же появился с большим кожаным дорожным сундуком. Заперев фургон и взглянув на себя в зеркальце заднего вида, он направился к Хелене, неуклюже переступая длинными ногами.

– Не могу без него, повсюду вожу с собой. – объяснил он. – Если его нет рядом, чувствую себя так, будто у меня отрезали руку или ногу.

– Л что там такое? Должно быть, что-то очень важное, раз вы не можете без этого обойтись. На вид довольно тяжелое.

– Это мой пес. Он умер много лет назад, и я заказал сделать его чучело. Когда он был жив, то всюду сопровождал меня. А теперь мне приходится таскать его. Ну, понимаете, лучший друг человека, и все такое.

– Не может быть! Вы меня разыгрываете.

– Да нет, я серьезно. Неужели я стал бы выдумывать такое! Я очень любил этого пса и до сих пор люблю. Хочу, чтобы его похоронили вместе со мной, когда я умру. Он как бы часть меня самого, понимаете?

– Не Moгy поверить, что вы повсюду таскаете с собой чучело пса. Такого просто не бывает! Ни один нормальный человек не станет этого делать.

– Значит, вы мне не верите?

– Нет.

– Хорошо. Тогда, значит, я должен вам его продемонстрировать?

– Да, будьте добры.

– О'кей.

Виски поставил сундук на землю, расстегнул ремни и замки. Первым на свет появилось одеяло, он отшвырнул его в сторону. За ним последовали фотоаппарат, два объектива, несколько кассет с пленками, пластмассовая коробка, содержавшая, как он объяснил, сандвичи, яблоко и апельсин, две банки пепси, небольшая фляжка, дневник, книги, альбом для рисования и карандаши. Вытащив все это, он взглянул на Хелену, с нетерпением наблюдавшую за разгрузкой.

– Вы точно хотите посмотреть на него?

– Да, если он действительно там.

– Ну ладно, будь по-вашему. Джаспер, выходи.

Даже увидев его перед собой, Хелена все еще не могла этому поверить. Виски держал в руках лохматого черно-белого пса с болытими удивленными желтыми глазами. Он был покрыт жесткой свалявшейся шерстью. Когда Виски поставил его на землю, Хелена не знала, плакать ей или смеяться. На шее у пса был ошейник, связанный из веревок и старых шнурков от ботинок, а с него свисала миниатюрная бутылочка виски. К лапам были приделаны колесики – все разного размера. Из-за этого пес был кособоким и имел недоумевающий вид, как будто никак не мог примириться со своей участью.

– Он любит гулять со мной. Всегда любил. Вот я и подумал – зачем лишать его любимой привычки? Еще он любил носиться вокруг – просто обожал. Особенно по пляжу, где можно искупаться. Очень хорошо плавал, лучше меня. Он вам нравится?

Тут Хелена не выдержала и дала волю душившему ее смеху.

– Чего это вы вдруг так развеселились? Вы что, все-таки не верили, что у меня тут пес?

– Да знаете, не каждый день встречаются люди, которые в ответ на вопрос, что у них в сундуке, вытаскивают оттуда чучело пса.

– Просто вы вращаетесь не в тех кругах. Так как насчет того, чтобы пройтись? Джаспера пора выгулять, да и сам я просидел взаперти почти весь день. Пойдемте?

Виски уложил в сундук все, кроме Джаспера, и они втроем отправились пешком вдоль кромки воды. Хелена и Виски шли впереди, за ними на поводке из потрепанной веревки катился Джаспер. Они прошли по всему пляжу, рассказывая друг другу по пути о своей жизни. Дойдя до скалистого холма, они решили на него подняться.

Джаспера оставили внизу отдыхать и любоваться морским пейзажем.


– Грандиозный вид, правда?

Взобравшись на вершину, Хелена, тяжело дыша, оглядела открывшуюся панораму. Высокие темно-серые скалы обступали бухту с обеих сторон. С быстро темнеющего неба донесся порыв ветра, поднявший брызги и рябь на поверхности воды. За грядой холмов, на которой они стояли, грозовая туча поливала море обильным дождем.

– Пожалуй, пора возвращаться, а то промокнем, – сказал Виски и обнял Хелену за плечи, помогая ей спускаться.

Дождь все же нагнал их, и шагать по мокрым камням и траве надо было с осторожностью. Виски, идя впереди, указывал Хелене безопасный путь, готовый поддержать ее, если она поскользнется. На крутом травянистом склоне он подал ей руку, помогая миновать опасное место.

В самом низу холма Виски спрыгнул со скалы, а Хелена села на краю, свесив ноги, затем перевернулась на живот. Виски обхватил ее за талию обеими руками и, приподняв, поставил на песок.

– Все в порядке? – спросил он и опять улыбнулся своей детской улыбкой.

– О да. Промокла насквозь, но в жизни не чувствовала себя лучше.

Его руки все еще были у нее на талии. Хелена вдруг обняла его и поцеловала. Виски был застигнут врасплох, но не растерялся. Он приподнял Хелену с земли, а она обхватила его ногами.

Он принялся целовать ее шею, Хелена же, взяв его голову обеими руками, направляла поцелуи равномерно по плечам. Виски потянул ее блузку, неловко пытаясь стащить ее через голову. Она расстегнула блузку сама и бросила на землю, а затем прижала его голову к своей груди, чтобы и она не была обойдена вниманием. Виски прижал Хелену к себе и стал возиться с застежкой на лифчике.

Он поднял ее повыше, обнимая за бедра. Опираясь левой рукой на его плечо, правой она подталкивала его голову туда, куда ей вздумается. Гроза между тем продолжала неистовствовать. Промокшая одежда липла к телу.

Виски опустил Хелену на землю. Она легла на спину и, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, стала судорожно расстегивать рубашку на его груди. Хелена притянула Виски к себе, он чувствовал ее горячие руки на своей влажной коже. Они катались, сцепившись, а дождь молотил по их переплетенным телам.

Как им ни хотелось продолжить, они понимали, что под таким водопадом это невозможно. Хохоча, они прекратили напрасные попытки и хотели было натянуть промокшую одежду. Но она превратилась в эластичный материал, прилипавший к рукам, и требовались неимоверные усилия, чтобы надеть ее., К тому же из-за дождя действовать приходилось почти вслепую.

В конце концов, облепленные мокрым песком, они со смехом кинулись к фургону. Виски потерял где-то по пути ботинок и носок с правой ноги, вызвав у Хелены приступ безудержного веселья.

– Вот хрен! – воскликнул вдруг Виски, растерянно всматриваясь сквозь стену дождя в силуэт холма, на который они только что поднимались.

– В чем дело? – спросила она.

– Джаспер! Я забыл его там.

Хелена опять согнулась пополам от смеха. Оставив ее в машине, Виски бросился через пляж за своим псом, смеясь и проклиная все на свете.

Джаспер терпеливо ждал его.


Остаток дня они проговорили. Фотографировать в такую погоду было бессмысленно. Во время разъездов, связанных с работой, Виски, как выяснила Хелена, ночевал в своем тесном фургоне. Смешно мучиться в походных условиях, сказала она, когда в ее распоряжении целый пустой дом. Он поначалу из вежливости отнекивался, но с готовностью сдался, когда она стала настаивать.


Хелена провела его в дом через заднюю дверь. Когда они вошли, красный солнечный диск выглянул из-под уходящей грозовой тучи, наполнив помещение теплым оранжевым сиянием.

– Я не хотел, чтобы ты подумала, будто я намереваюсь вторгнуться в твои владения. Никогда не знаешь, как женщина воспримет то, что ты делаешь или говоришь. К тому же в наши дни надо соблюдать осторожность. Запросто можно наткнуться на какого-нибудь психа или старомодного извращенца. Никому нельзя доверять. Это, конечно, очень жаль.

– Я не маленькая девочка и вполне могу постоять за себя. Мне вовсе не требуется, чтобы ты разыгрывал из себя моего защитника. Попробуй только! – заявила она, уперев руки в бока и глядя на него сверху вниз.

– Я ничего такого не имел в виду, ты прекрасно это знаешь. Мне просто надо было проверить, хочешь ты, чтобы я остался, или нет. Хотел дать тебе шанс выйти из игры, если тебе что-то не нравится. Господи Иисусе, и почему это женщине непременно надо набрасываться на мужчину после того, как она целовалась с ним?

Хелена залепила ему пощечину. На щеке Виски остался красный след от удара, на глазах выступили слезы. Лицо его горело, мозг будто парализовало. В полной растерянности, он не знал, как себя вести.

– Вот черт. Что это на тебя нашло?

– Прости, Джон, но ты был груб и сам напросился.

Хелена достала из кармана джинсов носовой платок. Неуверенная улыбка появилась было на его лице, но тут же исчезла, когда она снова подняла руку. Однако на этот раз она тоже улыбнулась, лишь слегка коснулась его щеки и вытерла капельку алой крови.

– Меня никогда еще не била женщина. Вот уж не думал, что вы способны так драться. А я при этом не могу дать тебе сдачи. Это несправедливо. Если бы ты была мужчиной, я бы отдубасил тебя за это.

– О да, ты же такой крутой парень! Я просто трясусь от страха. Может, ты докажешь, что это не пустые слова?

– Я не стану бить тебя, Хелена.

– Ну да, ты боишься, что эта царапина окажется самой легкой травмой на твоем теле, не так ли? – произнесла она, с удовольствием наблюдая за тем, как он в смущении переминается с ноги на ногу. – Ты опасаешься, что я тебя поколочу, да, Джон?

– Не заводись, я не буду с тобой драться, – сказал он, убирая руки за спину и улыбаясь.

В ответ Хелена опять стукнула его по лицу – теперь уже несильно. Затем последовала серия более частых ударов. Виски попытался схватить ее за руки, но вдруг оказался лежащим навзничь на полу.

Хелена, посмотрев на него, расхохоталась.

– Надеюсь, Джон, ты все-таки способен на большее. Иначе я пропала, если на меня нападет грабитель или насильник. Кто же меня защитит?

Виски с пылающим лицом кое-как поднялся на ноги, пытаясь восстановить душевное равновесие. Он не мог понять, как это произошло.

– Ну, хорошо же. Ты сама напросилась.

Он сделал глубокий вдох, прикидывая, как с ней лучше справиться, затем бросился на Хелену, намереваясь схватить ее поперек талии. Он крупнее и тяжелее ее, решил он, и ей будет трудно сопротивляться, если он кинется на нее быстро. Но оказалось, что он рассудил неправильно. Он опять лежал, глядя в потолок. Хелена стояла рядом с ним на коленях, нахмурив брови с притворным участием.

– Неужели это все, что ты можешь, Джон? Какое разочарование!

Виски выбросил руку, рассчитывая застать ее врасплох, но тут же его руку и грудь пронзила такая боль, какой он никогда прежде не испытывал. Казалось, еще чуть-чуть, и его запястье будет раздавлено. Она перехватила его руку и вывернула на себя. Ей ничего не стоило сломать ее, но она хотела только преподать ему урок. И она своего добилась.

– Ну, ладно, ладно. Твоя взяла. Не ломай мне руку.

Хелена отпустила его. Хотя победа была за ней, она не была уверена, что Виски боролся в полную силу. Тем не менее на лице ее расцвела торжествующая улыбка.

– Знаешь, Хелена, этот самодовольный вид тебе не идет. Ты похожа на кошку, объевшуюся сметаны.

– Но ведь я победила, разве не так?

– Ну, может быть.

– Не «может быть», а так и есть. Я победила тебя в честном бою.

Наклонившись, она поцеловала Виски в щеку, затем стала покрывать поцелуями его лоб и глаза. Он лежал, не двигаясь. Усевшись на него верхом, Хелена начала раздеваться. Сняла блузку и лифчик, бросила их в кресло и склонилась вперед, чтобы он мог целовать ее грудь.

Виски обнял ее и притянул ближе. Целуя одну грудь, он рукой нежно поглаживал другую. Хелена тем временем взялась за его рубашку. Когда она расстегнула последнюю пуговицу, Виски выгнул спину, чтобы она могла вытащить рубашку из-под него. Распластавшись, она стала целовать его шею и плечи.

Затем она соскользнула ниже, сконцентрировавшись на его руках и груди. Пощипав ребра и живот, она стала гладить их. Виски держат ее голову руками, побуждая к дальнейшим действиям. Не было сомнений, что он имеет дело не с новичком.

Он почувствовал, что расстегивают его брючный ремень. Хелена велела ему перевернуться на живот, и он послушался, хотя и удивился про себя, что бы это значило. Валяясь на полу, он видел через приоткрытую дверь, которую они так и не удосужились закрыть, как золотой диск солнца закатывается за горизонт. Схватив его запястья, Хелена стала связывать их ремнем.

– Эй, что это ты вздумала?

– Просто хочу, чтобы мне ничего не» мешало контролировать ситуацию. Только не говори, что тебе это не нравится. Ты ведь доверяешь мне?

– А что мне еще остается?

– Действительно, ничего. Так что можешь не дергаться. Будь мужчиной, Джон.

Хелена поднялась на ноги, расставив их по бокам от него. Занимаясь любовью, она предпочитала быть хозяйкой положения. Только чувствуя, что все идет, как ей хочется, она получала полное удовлетворение. Оставив Виски на полу, она отправилась в спальню, чтобы ждать его там.

Он только посмеивался. Надо же! Он валяется уткнувшись носом в пол, раздетый до пояса, да еще позволяет связывать себя. Впрочем, нельзя было сказать, что это было ему неприятно. «Надо будет взять это на заметку», – решил он.

Перевернувшись на спину, он сел, пропустив руки под собой, так что они оказались спереди, затем встал. Он подумал, что ему ничего не стоит освободить руки, но не стал этого делать. Возможно, так будет даже занятнее.

Виски подошел к дверям спальни. Ему было любопытно, что еще она там придумала. Он был возбужден, сердце колотилось, член напрягся. Даже джинсы не могли скрыть этот факт, и он стыдливо прикрывался сомкнутыми руками.

Ни одна женщина прежде не вызывала у него подобных ощущений. Ему хотелось наброситься на нее, но вместе с тем он испытывал такую тревогу, что его пробирала дрожь, мурашки бегали по всему телу. Она же чувствовала себя на высоте положения. Она твердо знала, чего хочет, и знала, как это получить. Бросив взгляд на сю оттопырившиеся джинсы, она заметила:

– Только не гоните лошадей, молодой человек. Если вы придете к финишу слишком быстро, будет жать.

Виски, нервничая, мысленно обратился к своему телу с зажигательной речью, которая больше напоминала мольбу. Наконец, устав ждать, Хелена объявила:

– Ваш выход, маэстро. Аплодисменты!


Виски вошел в спальню. Голая Хелена сидела лицом к нему на постели, сдвинув колени. Она откинулась назад, опираясь руками на кровать; глаза ее были закрыты, и можно было подумать, что она погружена в глубокое раздумье. Она медленно открыла глаза и воззрилась на Виски таким взглядом, каким умирающий от голода мог бы смотреть на сочный, умело приготовленный бифштекс.

Ленивым движением Хелена откинула волосы со лба, еще немного отклонилась назад и, выгнув спину, издала тихий стон. Она запрокинула голову. Груди быстро и мощно вздымались и опадали. Разведя колени, она начала покачивать бедрами из стороны в сторону.

Виски не мог отвести от нее глаз Он расстегнул штаны, но, стаскивая их, потерял равновесие и неуклюже хлопнулся на пол. Стоны Хелены стали громче. Виски кое-как уселся и принялся нетерпеливо развязывать шнурки на ботинках. В спешке и со связанными руками это оказалось непростой задачей. Наконец ему удалось скинуть ботинки и стащить джинсы.

Поднявшись на ноги, он посмотрел на колыхавшееся тело Хелены и тут осознал, что от его эрекции практически ничего не осталось. Чуть не плача, он присел на краешек постели, проклиная судьбу.

Но Хелена ничего не замечала. Она легла на спину и вытянулась во всю длину, продолжая извиваться и сотрясая кровать. Она пребывала в ином мире, и никакие мысли об эрекции Виски ее не волновали. Одной ногой она уперлась в его голую спину, а другой обхватила за талию. Уцепившись за него таким образом, она подтащила себя поближе. Он почувствовал, что руки ее обнимают его за плечи и притягивают к себе.

Оплетенный ее руками и ногами, Виски начал успокаиваться и почувствовал, что силы к нему возвращаются. Горячее дыхание Хелены побуждало его к действию, ее ступни массировали его бедра сзади, а руки спереди спускались все ниже и начали поглаживать его крепнущий пенис. Затем она выскользнула из-под него, продолжая целовать куда попало – в шею, руки, грудь. Оказавшись сверху, она зажала его ногами и впилась в губы долгим поцелуем. Схватив его связанные руки, она вытянула их у него над головой; грудь ее при этом оказалась в пределах досягаемости его губ, и они с радостью принялись за дело. Хелена тем временем стала привязывать его руки к спинке кровати – теперь уже собственным кушаком. Справившись с этим, она обхватила его голову руками.

– Доверься мне. Я знаю, что делаю, – произнесла она тоном опытной соблазнительницы.

– Это я уже усвоил.

– И ты не возражаешь?

– Да вроде нет. А что, надо?

– Нет. Расслабься и ни о чем не думай.

– О'кей. Ты у нас за главного.

– Тсс.

Хелена поцеловала его. Руки ее пробежали по его груди, вслед за ними последовали и губы. Он почувствовал, как ее тело всей тяжестью смещается вниз, а затем настала его очередь стонать, когда она взялась восстановить его эрекцию в полном объеме. Она покрывала внутреннюю поверхность его бедер горячими и влажными поцелуями.

Затем Хелена вдруг перевернулась задом наперед, приподняла его ноги и стала чем-то обматывать. Он хотел было спросить, что у нее на уме, но передумал, решив не мешать. Связав его лодыжки так же. как и руки, Хелена растянула его во всю длину на постели, после чего запрыгнула к нему на грудь.

Только тут Виски почувствовал, до чего капитально он упакован. Он был не в силах сместиться ни на один сантиметр вверх или вниз, разве что мог чуть-чуть ворочаться из стороны в сторону. На лице Хелены, сидевшей на нем верхом, блуждала кошачья улыбка. Виски ответил ей кривой ухмылкой.

– Ну, и что дальше? – спросил он.

– Подожди, увидишь. Это сюрприз.

– Вот уж чего терпеть не могу, так это сюрпризов.

– На этот раз придется потерпеть. Ничего другого тебе не остается.

– Да, с этим, пожалуй, не поспоришь.

– Я через минуту вернусь, а ты пока никуда не уходи.

– Знаешь, я что-то начинаю терять доверие к тебе.

– Ну и зря.

Хелена вышла из комнаты, соблазнительно покачивая обнаженным телом. Между тем быстро темнело. Солнце зашло, а единственное окно было обращено на восток. «Зато рассвет тут, наверное, ощущается на все сто, – подумал он. – Солнце будит ни свет ни заря».

По деревянному полу опять прошлепали босые ноги Хелены. С трудом повернув голову, он разглядел в сумерках ее темный силуэт. В руках у нее была миска с водой, переливавшейся через край. Сев на кровать, она поставила миску рядом с его ногами.

– Думаю, тебе не мешает помыться. Сколько времени ты не принимал ванну?

– Ты серьезно, что ли?

– Абсолютно. Так сколько?

– Ну, может, неделю.

– Джон, это ни в какие ворота не лезет.

– Ну, извини.

Взяв губку и мыло, Хелена принялась покрывать его ноги и все тело густой мыльной пеной. Кожа его стала гладкой и блестящей. Ощущение было исключительно приятным. Нежные прикосновения губки возбуждали Виски. Ему хотелось схватить Хелену, и его пригвожденное к месту тело ныло от невозможности протянуть руки. Казалось, каждый его нерв трепетал от напряжения и удовольствия.

Ноги Хелены, все в мыльной пене, гладкие как шелк, медленно скользили по его напрягшемуся торсу, дойдя до самой груди. Ее влажные бедра генерировали жар во всем его теле.

– Тебе нравится?

– Не останавливайся.

– Я уже почти закончила. Осталось еще одно небольшое дельце.

– Ну, так давай. Что еще ты там затеяла?

Она опять повернулась к нему спиной. Виски в нетерпении стал биться головой о постель. Внезапно он почувствовал, как что-то скребет его бедро, и в первый момент решил, что она царапает его ногтями. Нет, она точно с приветом. Это, безусловно, будоражило и распаляло его, по все же было ненормально. Затем она вдруг порезала ему кожу, и он стал подозревать самое худшее.

– Ох, прошу прощения. Ты так ерзаешь.

– Какого черта ты там вытворяешь?

– Это сюрприз.

– Спасибо, конечно, за заботу, но не сказал бы, что твой сюрприз так уж приятен.

– Раз уж я начата, то надо довести дело до конца. А ты все равно не можешь этому помешать.

– Да что такое ты «начала»?

– Брить тебя.

– Что делать?!

– Ты что, не слышал? Брить.

– Матерь божья, это еще зачем?

– Не выношу волосатых ног. А заодно и всего тебя побрею.

– Что-что?

– Ну, кроме головы, разумеется. Там волосы оставим – они еще пригодятся.

– Ну уж нет, мадам. Идите со своим бритьем знаете куда?

Виски попытался освободить руки, но чем больше он крутил ими, тем туже затягивались узлы. Хелена спокойно сидела, ожидая, пока он не смирится с неизбежным.

– Джон, сделай пару глубоких вдохов и успокойся. Сам скажешь мне потом спасибо. Чем меньше ты будешь артачиться, тем скорее я закончу.

Он сдался.

Хелена деловито брила Виски, сидя на нем и не обращая внимания на его мольбы о пощаде и выдавливаемые сквозь зубы проклятия. Некоторую сложность представило бритье ног сзади, потому что ей приходилось приподнимать ногу одной рукой и выворачивать шею, чтобы увидеть, что она делает. Задача оказалась не такой легкой, как она рассчитывала, но что с того? Клиент был предоставлен в ее полное распоряжение, времени хоть отбавляй.

Покончив с ногами, она принялась за лобок, предупредив Виски, чтобы он не дергался, если не хочет потерять возможность завести когда-нибудь детей. Она ловко орудовала бритвой вокруг испуганно съежившегося пениса, бесцеремонно отодвигая его в сторону, когда он выскакивал у нее на пути.

– Ну вот, самый опасный участок преодолели. Остались только живот и грудь.

– О господи.

– Ты не пожалеешь, уверяю тебя, – улыбнулась она.

Мурлыча веселый мотивчик, Хелена выкосила бритвой дорожку от пупка до самой шеи. Виски, распластанный под нею, молился всем богам, каких только мог вспомнить, чтобы хоть один из них сжалился над ним и прекратил это издевательство. Он то проклинал их, то упрашивал и даже пообещал свою душу тому, кто спасет его. Видя, что положение его нисколько не улучшается, он на всякий случай попросил у них прощения за прежнее сквернословие и богохульство. Заодно он взял обратно слово отдать свою душу, понимая, что все равно не сдержит его. Он решил обратиться в противоположный лагерь – вдруг там помогут? Виски совсем уже было собрался заключить сделку с дьяволом и пообещать ему не только свою бессмертную душу, но и души всех своих жен, детей и домашних животных, которые могут появиться у него в будущем, но тут Хелена объявила, что работа закончена.

– Что теперь? Примешься высасывать из меня кровь? Вырвешь мое несчастное сердце?

Хелена ничего не ответила на это, расчищая постель от орудий пытки. Она вытащила из-под него промокшую простыню, на которой вырисовывался влажный человеческий силуэт в обрамлении настриженных черных волосков. Затем она вновь удалилась и простыню с собой унесла. Ее босоногое шлепанье отдавалось в пустом доме гулким эхом.

Окружающий мир между тем погрузился в безмолвную тьму, и вечерняя прохлада стала окутывать Виски своим ночным покрывалом. Его голое распятое тело вот уже целый час находилось в непрерывном напряжении. Или дольше? Трудно было сказать. Он постарался расслабить все свои мышцы; нервные окончания в коже, лишившись волосяного покрова, пришли в беспокойство, мозг лихорадочно искал спасения. Услышав приближающиеся шаги Хелены, Виски от волнения прикусил язык и вскрикнул.

Хелена взобралась на кровать и легла рядом, глядя ему в глаза. Виски больше всего боялся, что она заметит, как он нервничает, и старался замаскировать свое беспокойство неуверенной улыбкой. Он уговаривал себя, что она не похожа на сбежавшую из-под надзора маньячку, замыслившую присоединить его скальп к коллекции своих трофеев, но эти доводы звучали как-то неубедительно. Ему предстояло проститься с жизнью. Он попытался привыкнуть к этой мысли.

Чтобы скрасить свои последние минуты, он стал вспоминать все самое ценное, что было у него в жизни, те редкие моменты в череде серых буден, которые обещали так много хорошего – гораздо больше, чем он получил. Он надеялся, что эти воспоминания облегчат ему переход в мир иной. Настроившись на эту волну, он стал испытывать нетерпение. Если уж ему суждено погибнуть, то пусть это произойдет побыстрее. А Хелена, похоже, хотела продлить его мучения и сполна насладиться его предсмертной агонией.

Изогнувшись в яростном порыве, он повернулся к ней лицом и выдавил глухим и каким-то нездешним голосом, который, казалось, принадлежал не ему, а некоему первобытному дикарю:

– Что ж ты медлишь, сука, я готов!

Хелена изумленно заморгала. Никогда еще ей не приходилось слышать сексуального призыва, в котором звучала бы такая природная мощь. Он грубо вторгся в ее безудержные фантазии о том, что она сделает со своим связанным, обритым и помытым пленником, и вернул ее на землю. Она восприняла этот рык как приказ немедленно приступать к действиям.

Виски увидел, как она свесилась с кровати, доставая что-то с пола. Вся его ярость тут же куда-то улетучилась, остался голый страх. Она потянулась за орудием убийства! За ножом, кинжалом или еще чем-нибудь острым, чтобы перерезать ему вены или лишись мужского достоинства. Он ошибался – он не был готов к смерти. Нет, только не сейчас.

– Нет, Хелена! Ради бога! Я не готов к этому. Не надо сейчас. Пожалуйста! – Он закрыл глаза, страшась увидеть лицо убийцы.

Хелена наконец достала из-под кровати то, за чем полезла, и оседлала Виски, сдвинув колени. Как он ни крепился, но все-таки пискнул от страха. Тело Хелены изогнулось дугой, она оскалилась в безумной гримасе. Она держала что-то в высоко поднятых руках. Что именно это было, он никак не мог разглядеть и изо всех сил зажмурился, ожидая, что смертельный удар вот-вот пронзит его сердце.

Это была всего-навсего пластмассовая бутылка. Хелена сильно сжала ее руками, и из горлышка на грудь Виски брызнула прозрачная холодная струя. Он издал истошный вопль, уверенный, что его закалывают стальным клинком. Он чувствовал, как из него густым потоком течет кровь, а Хелена с торжеством размазывает ее по его телу. Это был конец.

– Ну, и как тебе? Это массажное масло. Не бойся, холодно только в первый момент, а потом оно согреется.

Виски открыл глаза и уставился диким взглядом на свою грудь.

– В чем дело? У тебя такое странное лицо. Тебе не нравится?

Он отказывался верить своим глазам и ушам. Очевидно, кто-то решил сыграть с ним дьявольскую шутку и вызвал у него на грани жизни и смерти эти галлюцинации. Нет, с него хватит. Он перестал что-либо соображать и сдался на милость судьбы. Будь что будет. Хохоча, как безумный, он уже не различал, где иллюзия, где реальность. Но в конце концов реальность взяла свое и оказалась Хеленой, прилежно обмазывавшей согревшейся жидкостью его тело, которое даже начало реагировать на ласку.

Вслед за телом воспрял и разум. Нежные поглаживания Хелены не только успокоили его нервы и вернули к жизни, но и проникли, казалось, в его мозг, сообщив ему о сладострастных желаниях других частей организма.

Между тем длинные тонкие руки Хелены гладили уже ее собственное тело, обнимали за шею, переместились ниже, к грудям и блистающим ляжкам, где сразу ухватились за его восставший из пепла пенис. Приподнявшись, она дала ему войти и медленно опустилась.

Она не двигалась, все, что она хотела, – это сидеть, чувствуя его внутри. Но в конце концов она все же начала вращать бедрами – сначала чуть-чуть, затем с возрастающей амплитудой, но в прежнем замедленном темпе. Долгий вздох сорвался с губ Виски. Процесс захватил все его существо – никогда прежде он не ощущал этого так полно, каждым оголенным нервом, разносившим электрические разряды по всему телу. Он сосредоточился на том, чтобы максимально продлить это состояние, не форсируя события. Ее руки скользили взад и вперед по его гладкому как шелк торсу. Там, где раньше росли волосы, остались лишь едва заметные щетинки, и когда ее руки гладили его против шерсти, они посылали дополнительный эротический импульс в его взбудораженный мозг. Сверхмощная сенсорная перегрузка. Тело Хелены, не прекращая вращательного движения, стало вдобавок к этому перемещаться вверх и вниз, увлекая его все дальше и дальше в наслаждение.

Хелена лежала на нем, плотно обхватив его ногами. Закрыв руками глаза Виски, она целовала его, ее голые ноги при этом елозили по его ногам, тело тоже непрестанно двигалось. Каждая пора его кожи жадно впитывала ее запах, каждый нерв трепетал при ее прикосновении, каждый мускул жаждал обхватить ее целиком и застыть в таком положении навечно.

Хелена вскрикнула, когда он проник в нее еще глубже; извиваясь всем телом, она стремилась прижаться к нему как можно теснее. Нестерпимый огонь пробежал по ней, пожирая ее и исторгнув у нее душераздирающий вопль. Ее сверкающая кожа излучала сладостный всепоглощающий жар. С каждым вдохом пламя внутри нее разгоралось все сильнее. Задыхаясь, цепляясь за Виски всеми своими клеточками, ее тело молило об освобождении и наконец, изогнувшись дугой, сотрясаясь в конвульсиях, взорвалось волной оргазма.

### 2 сентября 1968 года. Сны

> Сны – радостные и печальные, страшные, странные, черно-белые, разноцветные, запоминающиеся надолго или сразу стирающиеся из памяти – всегда отражают состояние ума, в котором мы пребываем. И еще одно соображение относительно снов. Бытует мнение, что в снах передается вся гамма мыслей и чувств человека, его надежды и мечты, и потому они могут служить ключом к его душе. Эта, с позволения сказать, псевдотеория вот уже много лет используется лжецами в белых халатах в качестве универсального объяснения всех психических отклонений от нормы. На самом деле, это – чушь собачья, детский лепет, дичь, бред, безответственная наукообразная болтовня, галиматья и околесица. А между тем некоторые готовы платить деньги за то, чтобы послушать ее. Хотя, кто его знает, может, во всем этом что-то и есть – ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Меня и самого мучают ночные кошмары – не меньше, чем моего драгоценного папочку.

– Ты кричишь во сне, – донесся с постели голос Хелены.

Виски вот уже два часа как встал, позавтракал и теперь сидел на диване в гостиной с большим стаканом виски, на полу перед ним была расстелена утренняя газета.

Рядом стоял пес Джаспер, недоумевая, чего ради его заставляют читать газету с самого утра.

– Что я делаю?

– Кричишь. Не очень громко. Все тело у тебя напрягается, глаза прямо вылезают на лоб, ты на что-то таращишься. По-видимому, на что-то ужасное. И при этом орешь. Правда, тихо так, приглушенно – будто тебя душат и крикнуть как следует ты не можешь.

– Вот хрен, – отозвался Виски, сворачивая газету.

Он залпом выпил скотч, сто пятьдесят граммов приятно обожгли горло.

– Не хочешь обсудить проблему со мной? – сочувственно спросила Хелена.

– Скотина, – пробормотал Виски сквозь зубы.

– Что? Я тебя не слышу.

– О господи, я думал, что покончил с этой тварью.

– С какой тварью? – спросила Хелена и, подойдя к нему, обняла сзади, пристроив голову у него на плече.

– Да так, с одним уродом из семейных преданий.

– Ах-ах. Таинственный мистер Уокер. Расскажи мне.

– Ты действительно хочешь услышать эту историю?

– А конец у нее счастливый?

– Не знаю. Она еще не закончилась.

– Тогда давай.

– Ну, хорошо. Когда я был маленьким – лет шести-семи, – отец как-то решил съездить всей семьей в Дулин. И как только мы туда приехали, он бросился с обрыва. С тех пор мне и снятся кошмары – не каждую ночь, но довольно часто. Понимаешь, перед тем, как покончить с собой, отец рассказал мне историю о морском чудовище, которое живет на краю земли и питается мертвыми душами. Сейчас, спустя столько лет, я, конечно, не помню всех подробностей, и, возможно, я уже тогда кое-что присочинил от себя. Но во сне я вижу, как отец падает в море, а чудовище набрасывается на него. На вид оно – типичный монстр из детских кошмаров: острые как иглы зубы, глаза злобные, кожа вся в бородавках и пупырышках. Куда бы оно ни двинулось, оно сеет вокруг себя зло. Я вижу, как оно хватает отца и проглатывает его, а я становлюсь в этот момент отцом и знаю все его мысли, все ошибки; я барахтаюсь в море и вижу сквозь волны своего сна, что на краю обрыва стоит мой сын. Он смотрит на меня и плачет, и единственное, чего я хочу, – это снова оказаться рядом с ним и помочь ему прожить долгую и счастливую жизнь.

– Господи! Неудивительно, что тебе снятся кошмары.

– Да уж, бывают в жизни огорчения.

### 4 сентября 1968 года. Дом

> Дом, милый дом, родительский кров, семейный очаг, тихая гавань, приют блудного сына, домашние заготовки, домашнее тепло, домашний уют. Алекс Уокер. – «Основы жизни». Часть 3. Ничто не оказывает такого влияния на личность, как среда, в которой она формируется. Это аксиома. Хотите примеры? Пожалуйста. А. У крепкой, любящей семейной пары, живущей в нормальном стандартном доме с крепкими стенами, вырастет крепкий, нормальный, приспособленный к жизни, стандартный ребенок. Б. Когда дело берут в свои руки лунатики, от ребенка, выращенного ими, ничего хорошего ждать не приходится. Моему отцу, беспечному бродяге и неисправимому романтику, даже и в голову не могло прийти хоть чуточку позаботиться о моем будущем, когда он, в ту далекую пору, вздумал объявиться в доме эксцентричных родственников Хелены.

Пару дней спустя Хелена вернулась в Дублин вместе с Виски. Его фургон протарахтел через всю страну, стряхивая с кузова ржавую пыль и кусочки отслоившейся краски. Они коротали время за болтовней, а пес Джаспер, от нечего делать, подпрыгивал на сиденье между ними.

К дому на склоне холма они подъехали в восемь утра, усталые и голодные. Ведя машину по широкой, заваленной сухими листьями дороге, серпантином взбиравшейся на холм, Виски все больше чувствовал себя не в своей тарелке. Этот невообразимый огромный дом стоил, похоже, уйму денег. Ему, обитателю трехкомнатной квартирки с отстающими обоями в районе Крысиной штольни, такое жилье казалось чем-то запредельным.

– Я, пожалуй, высажу тебя у дверей и поеду.

– Это еще почему? Ты что, даже не хочешь зайти?

– Боюсь, я без галстука.

– Не валяй дурака. Никто не обратит на это ни малейшего внимания.

– Ну, не знаю…

Виски остановил «фольксваген» у ступеней парадного подъезда. Дом был огромен, как на картинке из глянцевого журнала. Окаменевшее порождение безумной фантазии обкурившегося архитектора соединяло в себе старомодную вычурность с бредовым сюрреализмом.

Пока они выгружали свои пожитки, за ними наблюдал, прислонившись к дверному косяку, мужчина в голубой полосатой пижаме и шлепанцах Али-Бабы с золотым шитьем и загнутыми вверх носками. Он держал под мышкой сложенную газету и шумно пыхтел трубкой с длинным чубуком.

Муж Хелены, слабоумный Винсент. Его силуэт четко вырисовывался на фоне освещенной прихожей.

– Хелена, – произнес, досадливо морщась, Виски и махнул рукой в сторону мужчины, – только не говори мне, что это то, что я думаю.

– Этот идиот – Винсент, мой муж. Не обращай на него внимания.

– Ты могла бы, черт возьми, предупредить меня заранее.

– Мы женаты уже шесть лет, у нас две дочери, Ребекка и Виктория, близнецы. Мы живем вместе с моими родителями. Но почему надо рассказывать об этом именно сейчас? Так ты зайдешь?

– Почему бы и нет? Мне интересно, какую роль ты отвела мне в своем спектакле.

Тогда вперед. Познакомься с моей компанией.

С грохотом захлопнув двери фургона, они поднялись по ступеням навстречу Винсенту, приветствовавшему их идиотской улыбкой. Хелена холодно поцеловала мужа в щеку. Мужчины оценивающе разглядывали друг друга, на кончике языка у них вертелись примерно одни и те же эпитеты.

Виски подозревал, что Хелена ведет какую-то игру, используя его, чтобы досадить Винсенту. Черт знает, по какой причине. Отбросив всякие романтические идеи, которые начата было зарождаться у него, он пожал плечами и решил не торопить события. Интересно, подумал он, понимает ли Винсент, что все это несерьезно, или же ему предстоит стать участником мелодрамы? Но в любом случае это было забавнее, чем маяться весь вечер у себя в квартире.

Винсент окинул взглядом с ног до головы мужчину, которого его супруга привезла к ним домой. Не так уж плох, – решил он, – вид несколько расхристанный, но в целом очень даже ничего. Долговязый и худой как тростинка, но, несомненно, не красив и примитивен. Винсент ожидал худшего. Он уже давно понял, что нечто подобное должно произойти. И вот, пожалуйста, – произошло, как он и предвидел, даже скучно. После того как сам он привел в дом цветущую, кокетливую Элизабет, Хелена просто обязана была сделать ответный ход.

– Я вижу, Хелена не просветила вас насчет своего семейного положения. Не так ли, мистер… мм… мм?…

– Именно так, мм… мм… Винни. Но не могу сказать, что я на нее в претензии.

Виски протянул Винсенту левую руку. Он убедился, что это сбивает людей с толку и они в растерянности не знают, что им делать. Но Винсент невозмутимо протянул правую руку и потрепал Виски по щеке.

– Уверен, что мы поладим, – улыбнулся Винсент и обратился к Хелене: – Дорогая, представь мне своего приятеля. У него ведь есть какое-нибудь имя?

– Меня зовут Джонни Уокер. Для друзей – просто Виски. Счастлив познакомиться с тобой, Винни.

– Кто счастлив, так это я. Только очень прошу, не называй меня Винни – это звучит чересчур по-детски. Заходи. Чаю? Познакомишься с нашими девочками. Может, задержишься у нас на какое-то время.

– Там видно будет.

– Да, в самом деле. Конечно, конечно.

Мужчины обменялись ничего не значащими улыбками, а Хелена тем временем опять спустилась к машине.

– Послушай, Джон, а чем ты живешь?

– Дышу, питаюсь.

– И как, хватает?

– Не жалуюсь.

– Не сомневаюсь. Ну а если серьезно, ты, надеюсь, понимаешь, что она привезла тебя для того, чтобы напакостить мне?

– Да, это приходило мне в голову.

– Интересно будет посмотреть, что из этого выйдет. Не знаю, готов ли ты поддержать игру. Для нее это ведь просто игра. Для меня, боюсь, тоже. Но вот ты… Все зависит от того, как ты это воспримешь. Ты уж не подведи нас.

– Я постараюсь, Винни. Покажу все, на что способен.

– Боюсь только, как бы тебе не пришлось показать все худшее, на что ты способен. Правда, и приз достойный – вот он приближается, нагруженный, несомненно, множеством покупок. Однако чем бы женщина ни тешилась… Помоги даме, а я тем временем пойду скажу Гудли, чтобы приготовил чай. Ну вот, молодец.

Винсент удалился, сверкая всеми цветами радуги, а Виски помог Хелене внести в дом два чемодана и поставил их у подножия лестницы, неровные ступени которой полукругом поднимались в полутьму второго этажа. Обернувшись, он увидел, что Хелена опять возвращается к фургону, и удивился, что еще она там забыла. Оказалось, что она ходила за его вещмешком и за Джаспером.

– Мне хочется, чтобы ты побыл у нас, хотя бы до вечера. Надеюсь, ты не будешь возражать. К тому же дети придут в восторг от Джаспера.

– Похоже, у меня нет выбора.

– Ну, выбор у тебя всегда есть.

Виски отобрал у нее мешок и положил вместе с ее чемоданами. Рядом он поставил Джаспера, чтобы тот охранял имущество.

Хелена провела Виски в гостиную, где находились все члены семьи, и представила его всем по очереди. Двойняшки, Ребекка и Виктория, не проявили к нему никакого интереса и, отведя на секунду взгляд от шумной пустоты телевизионного экрана, равнодушно кивнули в его направлении. Странная парочка, подумалось ему. Не похожи на обычных детей их возраста. Они сидели, как застывшие изваяния, по углам пыльного зеленого дивана в легких красных кукольных платьях. Между ними пристроились два одноглазых плюшевых медведя, с печальными мордами. Обе девочки хмурили брови, из-за чего выглядели старше своих четырех или пяти лет. Как будто они видели Виски насквозь и не одобряли того, что видели. Это несколько обескураживало. Они были похожи друг на друга, как две половинки одной груши.

Альфред, отец Хелены, толстый и лысый, сидел, словно огромный беспомощный ребенок, которого втиснули между ручек инвалидного кресла, и потихоньку потел в своем шерстяном коконе облаком сигарного дыма. Его полуприкрытые глаза не мигая смотрели на огонь, горевший в камине. Он не обратил на Виски никакого внимания – разве что утробно ему рыгнул. Поднеся к розовым губам сигару, Альфред принялся сосать ее, пока кончик не разгорелся докрасна. Как будто он держал во рту кусок толстого запального шнура, по которому огонь подбирался к его пухлым щекам. Он выпустил колечко дыма безупречно круглой формы, а затем сквозь него другое, поменьше. Повисев в воздухе, колечки стали оседать и рассасываться. Альфред двинулся вперед и, проехав в кресле примерно фут, выпятил губы, с шумом втянул в себя оба колечка и проглотил их. Затем он вернулся на прежнее место, подмигнул Виски и опять спрятался под непроницаемой маской. Отходя от Альфреда, Виски заметил на полу перед колесами две накатанные полоски около фута длиной.

Виски надеялся, что хотя бы притулившаяся в уголке седая дама с утонченными манерами соизволит побеседовать с ним. Он уже начинал чувствовать себя в этом доме как совершенно посторонний человек. При его приближении Нана Мэгз подала ему костлявую веснушчатую руку для поцелуя и, когда он исполнил ее желание, робко хихикнула, прикрыв рот другой рукой. Виски сказал, что ему очень приятно познакомиться с ней, она покраснела и заморгала слезящимися глазами.

Завершив церемониал представления, Хелена устало опустилась на стул рядом с матерью. В комнату вошел, озираясь, Винсент и прошлепал к столу. Виски сидел напротив Винсента, между Хеленой и Наной Мэгз. Перестав быть центром внимания, Мэгз продолжила свой пасьяс, время от времени что-то бормоча.

– Сейчас подадут чай, – объявил Винсент.

– Подадут? – откликнулся Виски. – У вас есть служанка?

– Думаю, мистер Гудли предпочитает, чтобы его называли дворецким. На него возложены все домашние дела: кормежка, уборка, отправка малышек в детский сад, уход за прилегающей территорией. А сестра Макмерфи заботится об Альфреде и Маргарет. Мы вовсе не хотим, чтобы они умерли тут у нас на руках, правда, дорогая? – обратился он к Хелене. – Откровенно говоря, я пытался отправить их в дом для престарелых, пока тебя не было, но оказалось, что содержать их у нас – дешевле.

– Вы это выдумали, – сказал Виски.

– Ну что вы. Правда, я не настаивал на отправке, особенно после того, как узнал, во сколько это обойдется. И, в конце концов, с ними не так уж много хлопот, а у девочек должны быть дедушка с бабушкой, так что пусть себе поживут тут еще какое-то время.

– Ты – олицетворение благородства, Винсент, – фыркнула Хелена.

– Надеюсь.

Виски показалось, что Винсент почему-то старается выглядеть хуже, чем он есть. Тут Чокнутая Нана Мэгз пихнула его в ребра своим острым локотком, и он вопросительно посмотрел на нее. Она кивнула на карты, выложенные на столе четырьмя ровными рядами, удовлетворенно потирая руки.

– Мне удается это сегодня уже в четвертый раз, – заявила она, страшно довольная собой. – Неплохо для моего возраста, вы не находите?

Виски посмотрел на карты. Они были разложены аккуратно, но никакого порядка в них не просматривалось – ни чередования красных и черных мастей, ни последовательности по старшинству. Полная бессмыслица. Однако старушка была счастлива, и что тут можно было против этого возразить.

– Блестяще, – сказал он.

– Что вы говорите?

– Я говорю, блестяще.

– Спасибо.

– За что?

– А?

– Вот хрен, она глухая? – шепотом спросил Виски у Хелены, но та была занята выяснением отношений с Винсентом и не слышаяа его – или слышала, но не сочла нужным отвечать.

– Как твое имя, сынок? – спросила Мэгз.

– Джонни Уокер.

– Нет, благодарю. Вот чай я бы выпила.

– Это меня зовут так – Джонни Уокер.

– Да нет. Все знают, что я в жизни не взяла в рот ни капли. А раз чего-то не пробовал, то, значит, можешь без этого обойтись, согласен?

Виски начал подозревать, что старушка слушает его вполуха, а то, что с грехом пополам слышит, не понимает. Он подумал, что она вполне могла бы вести беседу сама с собой, если задать ей тему.

Нана Мэгз перетасовала колоду и стала раскладывать карты по кругу. Выложив двенадцать штук, она положила одну карту в центре, затем снова по кругу, и так всю колоду. Последнюю карту она положила в центре, рубашкой вниз.

– «Часы», – пояснила она.

– «…и каждый ехал на осле», – подхватил Виски, решив, что уж лучше разговаривать с ней, чем слушать свистящий шепот из угла, где Хелена разбиралась с Винсентом.

– Согласна, но не во всем. Немцам всегда не хватато чувства юмора. Французы еще хуже, с их лягушачьими лапками, улитками и революциями. Мерзость. Правда, женщинам в революцию жилось неплохо, а мужчины просто теряли головы. Буквально, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ага! Туз! – Мэгз подхватила туза вместе с бубновой пятеркой и отложила их в сторону.

– Пока тузили друг друга? – Виски начал входить во вкус.

– Да. дурачок. Нас всех ждет беспросветное будущее. Нужно осознать этот факт и смириться с ним. Это самое лучшее, так я считаю. Ловец душ доберется до всех и каждого. Дело в том, что он в сговоре с правительством. Тайные фракции, красные флаги. Совершенно секретно. Не говори ни одной живой душе. Иначе – пропал. Налоговая служба, перепись населения, трансляции по «ящику» – все работает на него. Там есть свой департамент по особым делам. Именно поэтому политики не говорят того, что думают. Хотят запудрить ему мозги. Никому из них нельзя доверять. Добравшись до власти, они уясняют, что все в его руках, пугаются и опускают руки, придурки.

– Так им и надо. Все равно от них никакого толку.

– Кому?

– Электорату.

– Сожалею, но я с ней не знакома. Новая служанка? Я знаю только Электру Чемберлен. Это ее родственница?… Хмм. Что же мне теперь делать? Так ты – родственник Электры Чемберлен? Странно. Совсем на нее не похож. Впрочем, она давно на том свете.

– Я, пожалуй, пойду побеседую с Альфредом.

– Салфетки? Конечно, есть. Спроси у Гудли.

Виски поднялся, принеся сидящим за столом свои извинения, однако никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Он уже направился к Альфреду, когда дверь в дальнем конце гостиной отворилась и вошел сморщенный старичок, похожий на мятый клочок газеты. В руках у него был поднос, на котором дребезжали чашки и блюдца из тонкого фарфора, заварной чайник и сахарница, – все предметы сервиза были с трещинами и выщерблинами. Сутулая и скособоченная фигура с острыми выпирающими костями и черепом, обтянутым кожей, оказалась, несмотря на свою худобу, достаточно энергичной, чтобы проворно донести поднос до стола, где сидели Хелена, Мэгз и Винсент. Рассыпанные по плечам седые с желтизной волосы и бахрома мешковатого, обтрепанного черного костюма трепетали в такт шагам старичка.

– Чай подан! – провозгласил он раскатистым басом, который можно было бы, наверное, услышать даже в самом дальнем конце римского амфитеатра, заполненного вопящими кровожадными зрителями.

При этом звуке Хелена едва не упала со стула, но вовремя опомнилась и вернулась к перепалке с Винсентом.

Виски сделал глубокий вдох, чтобы прийти в се бя – у него заложило уши, – и заметил, что ни на кого из присутствующих трубный глас не произвел никакого впечатления. Очевидно, эго было в порядке вещей.

Мистер Гудли поставил поднос на столик рядом с разложенным пасьянсом Наны Мэгз. Взяв в руки чайник, он громко чихнул и, слегка отвернувшись, потер одной рукой нос, не переставая в то же время разливать чай. Закончив это занятие, он молча выплыл из комнаты, как кладбищенская тень.

Виски уселся на пол рядом с Альфредом, полный решимости поговорить хотя бы раз с кем-нибудь из обитателей дома, прежде чем верный «фольксваген» унесет его со всей возможной скоростью прочь от этого места.

– Добрый вечер, Альфред, – произнес он. – Как прошел день? У вас очаровательная жена – такие встречаются одна на миллион.

– Свет, – кивнул Альфред.

– Кто?

– Вот идиот. Слушай внимательно. Я никогда ничего не повторяю дважды, а это важно. – Альфред отхлебнул виски из своего стакана, икнул и продолжил: – Является ли свет самым быстрым, что есть во Вселенной? Нет. Да. Возможно, вероятно, допустимо. Кто знает? Все зависит от обстоятельств. Нам ничего не известно. Сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду. Правильно? Что-то около того. Во всяком случае, очень быстро. А есть скорость больше? Больше того, о чем ты спрашиваешь. Больше скорости света. Вот в чем дело. Обратите внимание, юноша, свет движется быстрее скорости света. Земля вращается, что несомненно, и одновременно перемещается в космическом пространстве вместе с Солнцем, всей Солнечной системой и всей Галактикой. Таким образом, если свет от нашего Солнца движется со скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду, то нам надо прибавить к этому скорость перемещения Солнечной системы и Галактики. Даже если бы они проделывали всего один фут в час, то солнечный свет двигался бы со скоростью света плюс один фут в час – то есть быстрее скорости света. Разумеется, Вселенная может перемещаться и со скоростью, равной скорости света, или даже быстрее, а это значит, что скорость света может быть какой угодно. Но заметь, если бы ты был частичкой света, то тебе казалось бы, что все в мире движется, кроме тебя, и тогда у тебя не возникало бы вопросов, почему планеты движутся так быстро. Дело в том, что все относительно. То, что кажется странным одному, может быть разумным с точки зрения другого. Уловил, в чем тут суть? Вот и хорошо.

С этими словами Альфред еще раз икнул и вновь уставился на пляшущие в камине огненные языки. Виски почувствовал, что в его голове воцаряется полный хаос, и встал, чтобы идти к своей машине.

– Черт ногу сломит в этом заколдованном лабиринте. Пора сматывать удочки, – бормотал Виски себе под нос, направляясь к дверям в дальнем конце комнаты, чтобы выскользнуть незаметно.

Двойняшки уткнулись в свой телевизор, Альфред задумчиво созерцал Вселенную, Мэгз с торжеством выигрывала у самой себя в карты, а Винсент с Хеленой продолжали шепотом орать друг на друга.

В дверях Виски обернулся, чтобы кинуть на всех прощальный взгляд, и наткнулся на сиделку Макмерфи. Глаза Виски были ослеплены белизной ее белого халата, голова закружилась, сознание отключилось, на лбу выступил холодный пот, ноги подкосились, и он рухнул на пол. Пока он лежал, уставившись с пола на Макмерфи, его охватил приступ неудержимого смеха. «В ней не меньше шести футов восьми дюймов, – подумал он, – точь-в-точь каланча».

– Как дела? – спросил он.

– Спасибо, хорошо. – Ее голос звучал как винил с дерибасом, с которого, сквозь скрипы, доносился писк придавленной дверью мыши. И весь ее облик соответствовал голосу: тело, от широкой задницы, сужающееся к плечам и увенчанное конусообразной головой с острым носом и утопленными возле него бусинками косых глаз под крохотным белым чепцом. – Рада знакомству с вами. Меня можно называть сиделка Макмерфи. Или просто сиделка. Или сестра Макмерфи. Или Мак. Вы к нам надолго? Друг семьи? Родственник? Гость? Места в доме сколько угодно. Я ухаживаю за Альфредом и Маргарет. Им пора ложиться спать. Они уже в преклонном возрасте. За ними нужно все время присматривать. Вы в порядке? Выглядите нормально. Не самый подходящий момент для знакомства, конечно. Я виновата. Всегда на все натыкаюсь. Уж такая я неловкая. Меня зовут сестра Макмерфи. Но это я уже говорила, да? Приятно познакомиться. Но прошу простить. Дела.

Она выбрасывала эти обрывки фраз таким пронзительным голосом, что все собаки в радиусе нескольких миль наверняка подняли бы вой, доведись им его услышать. И чем дольше она говорила, тем пронзительнее становился звук. Виски решил дождаться, пока ее голос не поднимется так высоко, что будет уже недоступен уху, но, достигнув порога слышимости, она оборвала себя и вернулась к своим обязанностям.

И тут он услышал смешок – тихий, чуть ли не потусторонний. Почесав голову, он сел, скрестив ноги. Смех повторился, на этот раз более отчетливо. Доносился он, без сомнения, откуда-то сверху. Поднявшись с полу, Виски подошел к подножию лестницы и всмотрелся в сумрак верхней площадки. Там, полускрытая балюстрадой, находилась какая-то фигура, сидевшая, как и он только что, скрестив ноги.

– Ты кто? – спросил он. – Еще один пациент этой психушки, скрывающийся от людских глаз?

– Не ругайся.

– Чего-чего?

– Это неприлично.

– Да хрен с ним, прошу прощения. Мне не до приличий.

– Ты тоже будешь здесь жить?

– Вряд ли. Меня как-то не тянет в ваш потусторонний мир.

– Ты привыкнешь. Здесь хорошо.

– Хм… хорошо. Возможно. Но у меня уже ум за разум заходит.

– Каждый живет, как хочет. Никому нет дела до других. Лишь бы Винсент не возникал. Он тут строит из себя большого босса.

– По-моему, он просто ублюдок. В некоторой степени.

– Почему ты все время ругаешься? Ты, наверное, на что-то рассердился. Или плохо себя чувствуешь. Или просто плохо воспитан. Я ведь сказала, что тут в действительности хорошо, – ты разве не слышал?

– О да, я плохо воспитан, сердит и не расположен выслушивать поучения от невидимок. Прошу прощения, конечно.

– Почему ты все время извиняешься?

– Чего-чего?

– «Чего-чего» говорить невежливо, надо говорить: «что-что». Если слишком часто извиняться, это становится ничего не значащим механическим повторением. Теряет всякий смысл.

– Ну ладно, мне пора. Тут неплохо, но только все это не имеет ничего общего с действительностью. Пока! – Виски отряхнул пыль со своих штанов и направился к выходу.

– Не уходи. Пожалуйста.

То, как она это сказала, заставило его остановиться. Он был уже по горло сыт общением с обитателями дома, у которых давно поехала крыша. Разговоров с привидениями, прячущимися по углам и поучающими тебя на каждом шагу, следовало, по его убеждению, всячески избегать. Это противоречило своду законов, выработанных им для себя самого, – маленькой черной книжечке, хранившейся у него в голове, на обложке которой было написано огненно-красными предупреждавшими об опасности буквами: «ПРАВИЛА НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ».

– Чего ради мне тут оставаться? Приведи хоть один разумный довод.

– Ты нам нужен.

– Это еще зачем?

– Чтобы навести порядок в этом хаосе.

– Как, скажи на милость, я могу это сделать? Я тут совершенно посторонний и не вижу, как мое присутствие может что-нибудь изменить.

– Альфред считает, что может. А я верю ему. Он всегда прав.

– Да он же выжил из ума! И даже не подозревает о моем существовании.

– Он давно предсказал, что ты явишься. Мы ждали тебя.

– Это становится любопытным. Так и быть, ты уговорила меня. Но откуда он знал, что я «явлюсь»? Он что, ясновидящий?

– Может быть. Во всяком случае, он многое видит яснее, чем остальные.

– Например?

– Ну, например, когда Винсент впервые привез меня сюда, Альфред произнес фразу, которая тогда показалась мне бессмысленной, а сейчас, увидев, как ты тут валяешься на полу, я поняла, что он имел в виду. Он сказал: «Любовь такая же опасная штука, как и война. Одна убивает, другая разбивает сердце. Во всякой собачьей жизни и на всякой собачьей улице когда-нибудь наступает праздник, но даже твой лучший друг может укусить тебя за руку». Вот что он сказал.

– Чушь.

– Но ведь все сходится. Хелена поквиталась с Винсентом. А у тебя есть собака, твой лучший друг.

– А вы, значит, сидели тут и ждали, когда я явлюсь с Джаспером? Хелена отправилась искать кого-нибудь, чтобы поквитаться с Винсентом, и нашла меня. Ну и что же будет дальше, по-твоему? Есть какие-нибудь идеи?

– Да, есть. Хелена с Винсентом на самом деле любят друг друга, это все знают. Просто они бесятся со скуки. Слишком много денег – они могут делать, что хотят, но они не хотят ничего делать. Все, что могли, они уже сделали, увидели, пережили и всем пресытились, так что теперь они принялись за игру. Ты, я и все остальные – просто фигуры в их игре. Что-то вроде эротических шахмат. Ты для них – шахматный конь, способный на самые непредсказуемые ходы.

– Вот уж хрен.

– Не порти людям удовольствие. Останься хотя бы ненадолго.

– Не знаю…

Виски потер лицо обеими руками и попытался привести свои мысли в порядок. Наконец ему вроде бы удалось найти приемлемое решение, но прежде, чем он успел сообщить о нем незнакомке, он услышал, как она спускается, шлепая босыми ногами по мраморным ступеням. Виски поднял голову. Она была прекрасна. При виде таких женщин у людей останавливается сердце, челюсть отвисает, они влюбляются с первого взгляда и падают замертво. И при этом на ней ровным счетом ничего не было.

– Невежливо так пялиться.

– Ох… Да, конечно… Прошу прощения… Просто я… Вы… Ты всегда ходишь так? И не холодно? – спросил он, хлопая ресницами.

– Да нет. Я привыкла, и здесь никто не возражает. Ну разве что Макмерфи, но и та, по-моему, боится только, что я простужусь, а так она ничего не имеет против. А ты – против?

– Я? Нет, ни в коем случае. С какой стати?

Она была похожа на Хелену, ее можно было даже принять за младшую сестру, поменьше ростом, но красивее. И фигура у нее была лучше сложена.

– Ты все-таки пялишься. Мог бы для разнообразия посмотреть на мое лицо. Ты что, никогда голых женщин не видел?

– Да-да, конечно видел. Сотни голых женщин, всю жизнь только на них и смотрю. Я не гомик какой-нибудь.

– Никто и подозревает тебя в таких наклонностях. Разве что они таятся где-то очень глубоко.

– Нет у меня таких наклонностей. Мне, по крайней мере, о них ничего не известно. Никогда об этом даже не задумывался… А что, ты считаешь, что где-нибудь в глубине… неосознанно… они могут быть, да? Вот хрен. Ты считаешь, что это возможно? Я могу быть… одним из них?

– Как я могу что-нибудь считать? Я тебя не знаю. А может, ты лесби. А что? Подсознательная лесби, заключенная в теле мужчины. Твое женское начало слишком слабое, чтобы вырваться на свободу. Ты никогда не надевал женскую одежду? Или, может быть, хотя бы думал об этом? Никогда не воображал, как ходишь повсюду девять месяцев, нося внутри себя плод? Рожаешь его. В положенные сроки испытываешь боль. Спишь с мужчиной. Тебе не приходило подобное в голову, таинственный незнакомец? А? Никогда?

– Нет. Никогда… Хотя порой да, иногда. Но нечасто. Да нет! Нет-нет. Но и да.

– Я вижу, с тобой все в порядке.

– Уф-ф, мне определенно надо выпить.

– Тогда пошли со мной. Хочешь чаю?

– Откровенно говоря, я имел в виду что-нибудь покрепче. Как насчет виски?

– Посмотрим.

Виски последовал за покачивающей бедрами обнаженной фигурой через полутемную прихожую в глубины дома. «Симпатичная малышка, – думал он. – Попка что надо. Но будем держать себя в руках. Интересно, какова она в постели? Но что это я? Как же Хелена? А что – Хелена? Ты взрослый человек. Сколько можно жить по правилам? Это естественно, вот и все… Остынь, мальчик. Интересно, куда мы направляемся? Тьма кромешная. Почему она не включает свет? Успокойся. Так. Куда она исчезла? Сюда? Нет. Сюда? Черт побери! Не ругайся, это невежливо. Да что ты все о вежливости! Не будь тряпкой, Виски!.. Вот хрен. Лучше, наверное, повернуть обратно. Нет. Подождем. Она сама тебя найдет. Однако далековато им ходить на кухню. Надо найти выключатель».

– Эй, незнакомец! Ты здесь?

– Я-то здесь. Остается выяснить, где это. Куда ты исчезла? Ни черта не видно. Свет у вас где-нибудь зажигается?

– Ты что, нервничаешь?

– Нет, – ответил он нервно.

– Здесь практически никого не бывает. Я тут обычно прячусь. Я вывернула все лампочки в этой части дома, и этого даже не заметили, так что, по-видимому, сюда никто не ходит.

– А что тут такого особенного, в этой части дома?

– Да, в общем-то, ничего. Просто две пустые комнаты. Спальня и кладовка. Я здесь ночую иногда, если атмосфера в доме накалена. Эта парочка постоянно ругается. Лучше при этом держаться от них подальше. Ты согласен?

– Да, наверное.

За одним из поворотов коридора на стене с облупившейся краской Виски заметил едва заметное серое пятно напротив открытых дверей комнаты. В мягком, неизвестно откуда льющемся свете виднелось голое тело женщины. Протянув руку, она манила его. Он подошел, и она исчезла в комнате. Пустой бледный прямоугольник отбрасывал тень к его ногам. Он заглянул в комнату через щель между дверью и косяком.

Она стояла спиной к нему, вперив взгляд в ночную пустоту за высоким окном. Единственной мебелью, какую ему удалось разглядеть, были кровать с небрежно наброшенным одеялом, маленький столик и стул. Желтоватый свет лампы под мятым и выцветшим абажуром придавал комнате, будто нарисованной сепией, уютную теплоту и одновременно делал ее сумрачной и неприятной.

Виски вошел, отметив уголком глаза выцветшие обои в мелкий цветочек, местами отставшие и открывавшие взгляду сырую, всю в мелких пятнышках, штукатурку, старый покоробленный дощатый пол, скрипевший под ногами. При ходьбе с полу поднимались облачка пыли.

– Ты хороший человек? – спросила она чуть слышно.

– В каком смысле? – Он застыл посреди комнаты.

– Ну, не знаю. Просто скажи, хороший или нет?

– Об этом надо спросить кого-нибудь другого.

– Ты останешься?

– Может быть. Посмотрим.

– Я тебе нравлюсь?

– Я тебя слишком плохо знаю.

Ничего-то ты не знаешь.

– Может быть, и так. А может, и нет.

Подойдя к постели, девушка забралась на нее с ногами и завернулась в одеяло. Виски боком уселся на подоконник, подтянул ноги. Обняв руками колени, он положил на них голову и закрыл глаза. Его охватила усталость, проникавшая в каждую ноющую кость и в каждую мышцу. Он впустил ее, не сопротивляясь.

Спустя несколько минут его плеча коснулись ее теплые нежные руки. Она разбудила его и, доведя до постели, раздела и уложила. Он почувствовал, как она накрывает его одеялом. «Спи», – ласково выдохнула она ему в ухо, и он послушался.

В его ушах звучали ее шаги, манящие за собой. Он шел за ними, углубляясь в лабиринт темных закоулков, все дальше, пока не заблудился.

### 15 октября 1969 года. Смерть

> У-хромосома, четверка, ответственная за мою половую принадлежность, – еще один фрагмент головоломки, из которой складывается жизнь. Смерть бывает результатом определенного воздействия – человек может отравиться, утопиться, удушиться, заколоться, застрелиться, его могут избить, повесить, принести в жертву. Смерть может явиться в образе тираноубийцы, отцеубийцы, матереубийцы, женоубийцы, братоубийцы, детоубийцы, наступить в результате массовой резни или под действием естественных причин – возрастных и прочих. Иногда человек сам виноват в своей счерти, иногда другие. Смерть может быть случайной или заранее спланированной. Причиной ее могут явиться болезни, пуля, кирпич, бумеранг, камень, выпущенный из пращи или катапульты, отравленная стрела, крылатая ракета, мяч для гольфа, бейсбольная бита, гарпун, копье, томагавк, сабля, какой-нибудь тупой предмет, неисправные тормоза, алкоголь, наркотики или чистое невезение. В том или ином виде смерть настигнет каждого из нас. И когда она придет, то раскинет свой черный плащ, равнодушно накрыв своей мрачной тенью всех, кто так или иначе связан с покойником. Смерть человека может вызвать у его ближнего разнообразные психические нарушения, которые, в свою очередь, могут иметь серьезные последствия для окружающих.

На следующее утро после того, как Элизабет уложила Виски в постель, он стремительно умчался из родового замка де Марко в вихре осенних листьев и Дорожной пыли.

Он старался выкинуть всех де Марко из головы, Целиком погрузившись в работу и разъезжая вдоль и поперек по стране с фотоаппаратом – либо выполняя заказ агентства, либо по собственной инициативе, только чтобы быть как можно дальше от этого семейства. Но, увы, куда бы он ни поехал, он не мог отделаться от эротических фантазий, теперь уже накрепко связанных с Элизабет.

Неудивительно, что через несколько месяцев он вновь оказался в доме де Марко. Сначала он посещал их по выходным, специально приезжая в пятницу или субботним вечером в надежде, что его пригласят переночевать. Но ночевать его не приглашали. Правда, и не выставляли за порог.

Постепенно он стал бывать у них в доме все чаще, пытаясь найти общий язык с хозяевами. Под шипение телевизионного «снега» он рассказывал двойняшкам всевозможные небылицы; с понимающим видом поддакивал Альфреду, выслушивая его очередную тео рию; как истинный джентльмен, не моргнув глазом, проигрывал хихикавшей Нане Мэгз в карты, так и не поняв, в какую игру они играют. Он уверял Винсента, что не испытывает нежных чувств к его жене, но не слишком преуспел в этом. Винсент целыми днями писал на чердаке абстрактные этюды с обнаженной Элизабет под звуки самбы, льющиеся из радиолы. Боролся с притязаниями Хелены, уступая порой ее садомазохистским фантазиям, и наконец при любой возможности пытался убедить саму Элизабет в том, что является мужчиной ее мечты.

К концу лета он уже почти переселился к де Марко и проводил у них больше времени, чем в собственной квартире у Крысиной штольни. Когда он возвращался из очередной поездки, с головой, кружившейся от достигнутых успехов, то первым делом направлялся к де Марко, чтобы поделиться с ними своими впечатлениями. Он знал, что его прошлое воспринимается здешними обитателями как обычное дело, и потому чувствовал себя здесь спокойно и мог расслабиться.

Вне стен этого дома имелось не так уж много людей, с кем можно было бы по-дружески поделиться своими проблемами. Одним из друзей Виски был Уильям-с-Горы, тот самый ветеринар, который спас Джасперу жизнь, а впоследствии по просьбе Джонни сделал из него чучело. В пятницу 13 октября 1969 года, в тот самый день, когда Виски принял решение окончательно переселиться к де Марко, сердце его друга перестало биться.

За последний год они почти не виделись, и печальнее всего было то, что Виски не замечал, как их дружба постепенно угасает. Конечно, он горевал в связи со смертью Горца, но всего несколько месяцев назад это стало бы гораздо большим потрясением.

Неужели так легко увязнуть в собственных переживаниях и забыть, кем недавно был для тебя твой старый друг?


С покрасневшим лицом и сухими глазами он смотрел, как Уильяма опускают в землю. Горец ушел навсегда – и вместе с ним его жена Мэри. Хорошая была женщина, с ней всегда приятно было поболтать; она на дух не выносила вранья да и внешне была привлекательна. Ужасно жалко. Но теперь они по крайней мере навсегда были вместе, лежали бок о бок, разделенные только темными дубовыми стенками гробов, и не имели больше возможности ни видеть, ни слушать, ни нюхать, ни прикасаться к чему-либо.

Лайам, брат Горца, тоже был на похоронах, молчаливый и хмурый, в непрезентабельном обвислом черном костюме. Правда, он всегда был хмур и молчалив, так что трудно было сказать, насколько сильно смерть брата подействовала на него. Виски он никогда особенно не нравился – да он и не знал его толком, не считая того, что Уильям время от времени жаловался, какое дерьмо его брат. Ходили слухи, что он сделал ребенка своей девушке и лишь после этого женился на ней. Поговаривали, что Лайам теперь частенько распускает руки и что только брат умел обуздать его.

Когда Виски спросил о причине смерти своих друзей, ему ответили, что они погибли в автокатастрофе, столкнувшись с грузовиком с прицепом. Водитель был пьян, слишком быстро вел машину в тумане по скользкой проселочной дороге, нажал на тормоза слишком резко и слишком поздно. Прицеп развернуло поперек дороги, и автомобильчик Горца влетел прямо под него. Крышу снесло начисто.

Уильяма разорвало пополам, и он даже не успел понять, что произошло. Голову Мэри так и не нашли – она отлетела и затерялась где-то. Зато ноги, зажатые прицепом, не сгорели.

Всего, как писали газеты, в катастрофе погибли пятьдесят восемь человек – сразу за машиной Горца шел автобус, набитый футбольными фанатами. Сзади в них врезался грузовик со свиньями, и по всей дороге были разбросаны жирные тушки, обгоревшие до черноты.

Ничего подобного тут отродясь не видели, и несколько недель по всей округе в воздухе стоял запах бензина и горелого мяса. Подчас невозможно было установить, чьи это останки – свиньи или футбольного фаната. Санитары старались, как могли, собрать части человеческих тел в специальные мешки. Правда, мешков оказалось пятьдесят девять, в то время как погибших должно было быть на одного меньше.

Обе половинки Уильяма и безголовое тело Мэри сохранились. Конечно, кто его знает, в такой сумятице… Но об этом предпочитали не думать.

Священник произнес для группки людей, собравшихся вокруг могилы, те слова, которых они, по его мнению, ожидали. Последовали слабые потные рукопожатия, сопровождавшиеся банальными фразами и заверениями. После этого священник оставил их. Виски обменялся парой слов с Лайамом. попрощался с Уильямом, с Мэри и тоже отправился восвояси.


Но домой он не поехал. Он зашел в бар, где напился до потери сознания. Пил он до rex пор, пока его не вывернуло, после чего он продолжил пить. Была вызвана полиция, и он негромко и неотчетливо объяснил им, почему он проводит время таким образом. Они отпустили его, взяв обещание, что он отправится домой.

Однако через несколько часов; когда Виски успел посетить еще несколько пабов, полицейские были не столь снисходительны. Они обнаружили его в полуодетом виде на Сент-Стивен Грин, где он осыпал отборной бранью прохожих и грозился спрыгнуть с моста в озеро. Озеро оказалось мелким, но полицейские были отнюдь не в восторге от того, что им пришлось лезть в воду и выуживать его.

Они отвезли Виски в участок и заперли там.

Наутро он позвонил Хелене, но ее не было дома. Через три часа в полосатой голубой пижаме, халате и шлепанцах в участок прибыл Винсент, неодобрительно пыхтевший трубкой. Виски получил предупреждение и был передан на поруки Винсенту. Тот поблагодарил полицейских и дотащил Виски до машины.

### 18 октября 1969 года. Гордость

> Почему-то с помощью римской цифры V принято обозначать качество, которым каждый из нас должен в той или иной степени обладать, раз уж ему довелось участвовать в безжалостном повседневном естественном отборе, который зовется жизнью. К сожалению, проблема заключается а том, что, какова бы ни была гордость – оправданная самоуважением и высокой или завышенной самооценкой, чванливая, связанная с предубеждением, народная или национальная, злобная, надменная, заносчивая, высокопарная хвастливая, бесцеремонная, простодушная, святая или задирающая нос, выставляющая себя напоказ или скрытая и тайная, – мы, как правило, забываем, что она является одним из смертных грехов. Как ее ни назови, гордость – это магнит, притягивающий к себе все мировое дерьмо.

Винсент умудрился не обратить внимания на то, что Виски облевал его с ног до головы по дороге домой. Вид, в какой было приведено его любимое детище, "Ягуар-50», с кожаной обивкой, панелями из красного дерева и блестящей хромированной отделкой, он воспринял куда более болезненно. Виски оправдывал свое поведение тем, что Винсент превышал скорость при каждом удобном случае. Он утверждал, что ни один человек в его состоянии не способен контролировать три сфинктера одновременно.

Винсент ворчал, что об этом его надо было предупредить.

Виски отвечал, что он как раз собирался это сделать, но блеванул.

С этими словами он отключился.


Виски проснулся с ощущением пустоты, обложенного языка и мерцающим в сознании обещанием, что никогда, никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах… это не по-по-повторится. Рядом с ним на постели сидела Хелена. Она вытирала ему лоб какой-то мокрой тряпкой и смотрела на него круглыми испуганными глазами.

Он находился в комнате, в которой не бывал прежде, на верхнем этаже, судя по качавшимся в окне голым верхушкам деревьев. Тут стояли письменный стол со стулом, шкаф для посуды, гардероб, туалетный столик, в дальнем конце – диван, стол, телевизор и стеллаж с книгами. Стены, выкрашенные в темно-зеленый цвет, были увешаны картинами, исполненными в импрессионистической, кубистической, гиперреалистической, абстрактной или реалистической манере. Моделью на всех холстах была Элизабет, в чьей постели он проспал свою первую ночь в этом доме.

– Это работы Винсента? – сипло спросил он.

– Да. Он в постоянном поиске. Ищет стиль.

– Ты не могла бы дать мне что-нибудь выпить?

– Воды?

– А можно ее разбавить?

– Можно.

– Похоже, модель не нагоняет на него скуку.

– Да. Она вертит им, как хочет.

– Который час?

– Почти полдень.

– Господи. Я так долго спал?

– Сегодня воскресенье.

Калькулятор в его голове лениво прокрутил пару оборотов.

– Я спал два дня?!

– Порой ты просыпался и жутко ругался. Даже мистер Гудли краснел.

– Два дня? Ни черта не помню. Волынки в пабе, после – пустота. О господи!

– Наш маленький Виски покуролесил в городе, но полиция настигла тебя прежде, чем ты успел совершить геройский поступок.

– Полиция?

– Ты шатался по Графтон-стрит, а потом сиганул с моста в озеро. Полицейские тебя выловили, но ты молчал, как партизан, никого не выдал, не назвал ни имени, ни адреса, так что они доставили тебя в участок, а наутро пригрозили упечь за решетку, если ты не войдешь в их положение. Тогда ты позвонил мне, но меня не было дома, так что за тобой съездил Винсент.

– Винсент? Как же я умудрился такое выкинуть?

– «Выкинуть» – подходящее слово. Он повез тебя домой в «ягуаре», и по пути ты облевал его с ног до головы. Но этому самодовольному кретину так и надо. Бедный Гудли последние два дня только и делает, что' моет машину.

– М-да… Боюсь, в их глазах я сильно упал в цене.

– Думаю, ты еще конвертируем. Вряд ли, конечно, то, как ты обошелся с Винсентом, можно расценивать как дружеский жест, но он, по-моему, не слишком на тебя сердит. Он надеется, что ты выкинешь еще какую-нибудь штуку, и тогда он сможет попенять мне, с каким уродом я связалась. Он и так уже злорадствует вовсю. И помни, он, как слон, никогда не забывает обид.

– Ты же сказала, что он не сердится на меня.

– Он не сердится. Винсент никогда не сердится. Это, с его точки зрения, пустая трата психической энергии. Он будет холить и лелеять обиду, держать ее в себе, а потом выплеснет на холст. Это его способ самовыражения. Но тебе почти удалось пробить его броню. Впервые я видела его в таком бешенстве. Ты хихикал и говорил, как смешно он выглядит, когда сердится, и он чуть не взорвался. А ты описался от смеха.

– Не правда!

– Правда.

– Вот черт.


Ближе к вечеру Виски спустился в гостиную и нашел там всех членов семьи на излюбленных местах. Двойняшки слушали телевизор и смотрели в радио, Альфред пускал кольца дыма, Мэгз жульничала, играя сама с собой в карты, Хелена сидела в кресле рядом с Альфредом, читая ему вслух какую-то книгу.

– Добрый день, Мэгз.

– В другой раз.

– Привет, девочки.

Никакого ответа.

– Альф, как дела?

– Очевидный перебор.

– В каком смысле?

– Рынок слишком мал. Наступает компьютеризация, следом – безработица. Мы на краю пропасти. Возьмем, к примеру, сотню потребителей, а вы продаете, скажем, телевизоры. Сто штук продали, а дальше спрос резко упадет. Телевизоры больше никому не нужны. Когда у каждого будет по телевизору, их перестанут покупать. Покупатели исчезнут. Никаких товаров не нужно будет выпускать. Начнется перепроизводство. Нет работы – нет денег, зато больше свободного времени. А когда денег нет, а времени – хоть отбавляй, – начинаются беспорядки.

– Но население так велико, Альф, всех до одного не обеспечишь.

– Бедность. Полное отсутствие средств. Развитые страны разорятся на пособиях, бедные развяжут военные конфликты, чтобы сравняться с нами.

– Бывают в жизни огорчения, Альфред.

Альфред отпил из стакана и рыгнул.

– Мне кажется, ты ему нравишься, Джон, – заметила Хелена.

– Интересно было бы посмотреть, что у него в голове. Должно быть, там что-то вроде езды в тумане по темной дороге с выключенными фарами, когда не имеешь представления, с чем придется столкнуться за следующим поворотом.

– Возможно, ему в своем мире интереснее, чем в нашем.

– Не сомневаюсь. А где Винсент?

– Хочешь извиниться?

– Думаю, самое время.

– Он наверху, вместе с Элизабет. Пишет очередной портрет. Не вылезал оттуда с тех пор, как привез тебя. Осваивает новую «сердитую» манеру.

– И как это выглядит?

– Жутко.

– Придется вести себя с оглядкой.

– Как на минном поле.


Виски никогда не заходил в студию художника. Он считался там «нежелательным элементом», но любопытство пересиливало. Фотоателье в принципе отличается от мастерской художника. Виски привык иметь в своем распоряжении залитое испепеляющим светом пространство.

В мастерской Винсента его взору предстало нечто прямо противоположное.

Помещение было погружено в полутьму и освещалось лишь двумя слабыми голыми лампочками, свисавшими с потолочных балок. Винсент стоял посреди комнаты, ожесточенно хлеща холст кистью. Потоки краски лились как кровь. На кушетке футах в десяти от него лежала Элизабет. Руки и ноги она развела в стороны, а голову запрокинула назад, так что виден был только подбородок. На полу рядом с ней стояла еще одна лампочка, красная. Залитая этим кровавым светом, она выглядела как порождение дьявольской фантазии, выброшенное из преисподней.

Слева от входа были прислонены друг к другу десятка два картин в рамах. Вдоль стен тянулись стеллажи, заваленные всяким хламом. Там были книги, свернутые холсты, набитые кистями консервные банки, тюбики краски, разложенные на семь цветов: красные, зеленые, синие, желтые, коричневые, черные и белые. Лежали абажуры, черепа животных, зонтики, две пустые бутылки из-под водки, часы, ящик с инструментами, женские туфли, шляпы, гипсовые статуэтки, бюсты, старые и новые телефонные аппараты и еще куча вещей, которые при слабом свете даже нельзя было толком разглядеть.

По всему помещению была расставлена мебель: кресла, стулья, выстроившиеся вдоль стен под стеллажами, шезлонг, два маленьких кофейных столика, диван, напольные часы, торшер, пианино, музыкальный автомат, стол для игры в пул, туалетный столик с зеркалом, большой шкаф для одежды, комод и письменный стол. Пещера Аладдина, набитая безделушками и бог знает чем еще.

Виски подобрался к Винсенту на цыпочках, чтобы поближе взглянуть на его работу. За кушеткой с Элизабет взгляду открывалось продолжение комнаты: стеллажи, ряды стульев, вдали угадывались очертания двуспальной кровати.

– Покажи гнев и мучения души! – кричал Винсент на Элизабет. – Мучения, я говорю! Ты что, не знаешь, что такое мучения души? Это значит, что надо быть вне себя, метаться, кататься, извиваться, крутиться, корчиться, сворачиваться в спираль и разворачиваться… Я достаточно ясно объяснил, что я от тебя хочу? Я хочу, чтобы твое тело изнемогало от боли и ненависти. А я не вижу ненависти. Ради всего святого, мне нужна ненависть!

– Винсент, перестань кричать и работай с тем, что есть. Я не могу лежать в такой позе бесконечно. Тебе даже моего лица не видно. Чем я должна, по-твоему, источать ненависть?

– Женщина, я художник. Я пытаюсь создать шедевр. Я для тебя Господь Бог, ты обязана беспрекословно мне подчиняться. Раз я говорю, что ты должна меня ненавидеть, значит, будь добра.

– Я всей душой ненавижу тебя, Винсент, но я чертовски устала.

– Будешь ненавидеть меня, пока я не позволю тебе встать.

– Я встаю. Перерыв.

– Дай ей передохнуть, Винсент, – подал голос Виски, который уже некоторое время наблюдал за этой сценой, развалившись в шезлонге позади художника.

Винсент от неожиданности промахнулся кистью мимо холста и потерял равновесие, но ухитрился не упасть и, придя в себя, поправил блузу, накинутую поверх пижамы, и пригладил разметавшиеся волосы. Затем резко обернулся к Виски:

– У нас гости? Наконец-то вы забрели в мою берлогу, мистер Виски! Вы уже восстановили пошатнувшееся здоровье, как я вижу, и даже выбрались из постели. Самостоятельно! Да вы молодец!

– Я пришел извиниться, но, кажется, не вовремя. Ты, похоже, все еще сердишься на меня.

– Имею на то основания. Пострадали моя одежда и моя машина с чудесными кожаными сиденьями. Может быть, мне следует считать необыкновенной удачей, что ты соизволил покрестить их подобным образом? Может быть, я должен на коленях благодарить тебя за это благодеяние? А? Как ты считаешь?

– Я заменю тебе обивку и все, что надо заменить, а потом уеду. Ты ведь этого хочешь, не так ли? Чтобы я уехал раз и навсегда.

– Нет, нет, нет! – заорал Винсент и кинулся к Виски, размахивая руками и поливая все вокруг краской с кисти. – Ничего подобного, дорогой мой! И слышать не желаю о твоем отъезде. Оставайся с нами, сколько хочешь. Будь как дома. Ты совершенно неправильно меня понимаешь.

– Тебя непросто понять.

– Может, мне для ясности написать картину?

– Очень остроумно.

– Все в действительности очень просто. Хелена думает, что ей нужен ты, но она ошибается. На самом деле ей нужен я. Я это знаю. И она в глубине души это знает. Но она не может меня получить. По крайней мере, она так думает. Может быть, она и права. Ей кажется, что я слишком погружен в свою работу. Возможно, так оно и есть. Но я не могу не писать картины.

– Может быть, она ревнует тебя не к твоей живописи, а к Элизабет?

– Дикость какая! Прости, конечно, Элизабет – это полный абсурд. Хотя, если честно, я немного запутался в своих чувствах. Хелена мне дорога, но… как бы это сказать?

– Ты хочешь развестись с ней.

– Глупости. Разумеется, я не хочу разводиться. У нас один из самых удачных браков во всей Ирландии. По крайней мере, с финансовой точки зрения. Благодарить за это следует Альфреда – он подал мне идею. Точнее, идея пришла в голову Хелене, но суть не в этом. Он бормотал что-то насчет того, как забавно получается с искусством: будучи одним из самых бесполезных занятий, оно вместе с тем является одним из самых прибыльных. Это навело Хелену на мысль, что мне надо писать как можно больше картин. Я ведь учился когда-то у Пикассо и Дали – бог знает, когда это было. Потом я почти совсем забросил это дело – слишком много денег было, а они до добра не доводят. Она снова стала приставать ко мне, и, чтобы отделаться от нее, я взялся за живопись и сам удивился, как здорово у меня теперь получается. Хелена тоже так считает. Постепенно я стал все больше времени проводить в студии. Ей, естественно, было скучно болтаться одной. Поэтому я купил дом в городе, и она устроила там галерею, чтобы выставлять молодых многообещающих художников. У нее отличное чутье на то, что будет пользоваться успехом. Разумеется, она выставляла и мои работы, и они, разумеется, хорошо раскупались.

– Ну и что же вам мешает жить в мире и согласии?

– Я писал картины быстрее, чем их покупали. Она ведь не могла предлагать только мои работы, игнорируя всех остальных живописцев. У меня накапливался избыток готовой продукции. Тогда ее внезапно осенила еще одна идея – просто блестящая, самая лучшая из всех, какие когда-либо приходили ей в голову. Она сообразила, что мне надо писать картины в разной манере и подписывать их псевдонимами. Это оказалось просто золотой жилой. Теперь бывает так, что все выставленные в галерее картины принадлежат мне. Каждый покупатель ищет что-нибудь в манере, которая ему по вкусу, и что бы он ни нашел, это все равно моя работа. Восхитительно, правда?

– Значит, ты не хочешь разводиться с Хеленой потому, что, кроме нее, никто не знает о вашем жульничестве? Теперь, правда, я знаю. А Элизабет в курсе?

– Вот дурачок. Разумеется, я в курсе, – прозвучал голос Элизабет с кушетки. – И не вижу в этом никакого криминала.

– Если бы я продолжат писать только под своим именем, мои картины обесценились бы. Между тем желательно привлечь как можно больше покупателей с разными вкусами. Когда люди думают, что на рынке имеется ограниченное число работ того или иного мастера, их стоимость возрастает. А для того, чтобы еще больше подогреть публику, Хелена говорит, что многие картины поступают от подпольных художников из соцстран. Беспроигрышное дело.

– А вот это уже нарушение закона, – заметила Элизабет.

– Искусство для искусства, – парировал Винсент, ухмыляясь до ушей.

– Когда-нибудь это раскроется.

– Ну и что? Что мне могут предъявить? Я подписываю свои картины разными именами. Из-за этого они не перестают быть моими работами. Я же не занимаюсь подделками.

– Да, здорово придумано, – согласился Виски. – Но вернемся к вашему браку. Меня-то каким боком все это касается?

– Мне надоело писать натюрморты и пейзажи, захотелось поэкспериментировать с натурой. Я пригласил в качестве натурщицы Элизабет, потому что Хелена слишком занята с галереей. Но Хелена ревнива, как кошка. Думает, что я тут трахаюсь с Элизабет вместо того, чтобы работать. Понимает все абсолютно превратно. Не имеет никакого представления о том, сколько времени и сил требуется, чтобы создать произведение искусства. И ни разу к нам не зашла – боится спугнуть музу. Настаивает, чтобы я писал цветы в горшках… Но я пишу ню с Элизабет, и больше тут ничего нет. А тебя Хелена привезла, чтобы разбудить во мне ревность.

– Это я и сам понимаю.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru