Рейчел Гибсон
Просто неотразим

Посвящается Джессике, Кэрри и Джейми, которые питались замороженной пиццей, чтобы их мама имела возможность писать.

Пролог

Маккинни, Техас 1976 год

Математика вызывала у Джорджины Ховард головную боль, а от чтения у нее болели глаза. Правда, когда она водила пальцем по строчкам с мудреными словами, ей все же удавалось сложить из них что-то осмысленное. А вот с математикой такого не получалось.

Сидевшая за столом девочка уткнулась лбом в лежащий перед ней листок с задачами и прислушалась к голосам ребят. Была перемена, и ее одноклассники высыпали в школьный двор, под палящие лучи техасского солнца. Джорджина ненавидела математику, особенно ей не нравилось пересчитывать эти дурацкие палочки. Иногда она так пристально вглядывалась в нарисованные палочки, что голова и глаза начинали болеть одновременно. Она честно пыталась сосчитать их, но каждый раз у нее получался один и тот же ответ – неверный.

Чтобы немного отвлечься от математики, Джорджина стала мечтать, как они с бабушкой устроят «розовое чаепитие». Бабушка приготовит свои забавные крохотные розовые пирожные, они обе нарядятся в розовый шифон, постелют на стол розовую скатерть и поставят подходящие чашки. Джорджине ужасно нравилась эта традиция, к тому же она умела красиво сервировать стол.

– Джорджина!

Она встрепенулась.

– Да, мэм?

– Бабушка передала тебе наш разговор? Она сказала, что тебе надо пойти к врачу? – осведомилась миссис Ноубл.

– Да, мэм.

– Бабушка водила тебя на тестирование?

Джорджина кивнула. На прошлой неделе три дня подряд она читала вслух доктору с огромными ушами. Отвечала на его вопросы и писала сочинения. Решала задачки и рисовала картинки. Картинки рисовать ей нравилось, а вот остальное нагоняло на нее сон.

– Ты закончила?

Джорджина опустила взгляд на лежащий перед ней перепачканный листок. Она так часто терла его ластиком, что та половина, где должны были быть ответы, из белой стала серой. Кое-где бумага даже оказалась протертой до дырок.

– Нет, – ответила девочка и прикрыла лист рукой.

– Покажи, что ты успела.

Преодолевая охвативший ее ужас, Джорджина поднялась со стула и стала долго и тщательно задвигать его под стол. Подошвы ее лакированных туфель не издали практически ни звука, пока она медленно шла к учительскому столу. От страха ее немного подташнивало.

Миссис Ноубл взяла у нее истрепанный листок и принялась изучать его.

– Опять то же самое! – возмущенно воскликнула она, прищурившись и сморщив тонкий нос. – Ну сколько можно давать неправильные ответы?

– Не знаю, – обреченно прошептала Джорджина.

– Я же не менее четырех раз говорила тебе, что ответ на первую задачу – не семнадцать! Так почему же ты продолжаешь писать его?

– Не знаю.

Джорджина многократно пересчитывала палочки. По семь в двух группах и три отдельно. Получалось семнадцать.

– Я же сто раз тебе объясняла. Смотри.

Джорджина покорно перевела взгляд на лист, и миссис Ноубл указала на первую группу.

– В этой группе десять палочек, – раздраженно сказала она и передвинула палец. – В этой – еще десять. И еще три отдельно. Сколько будет десять плюс десять?

Джорджина мысленно представила числа.

– Двадцать.

– И плюс еще три.

Девочка подумала.

– Двадцать три.

– Верно! Ответ будет двадцать три. – Учительница подвинула к ней листок. – Иди и закончи остальное.

Сев на свое место, Джорджина взялась за вторую задачу. Она внимательно изучила следующие группы, сосчитала в них все палочки и записала ответ: двадцать один.

Как только миссис Ноубл отпустила ее, Джорджина сорвала со спинки стула новое пурпурное пончо, связанное ей бабушкой, и бегом помчалась домой. Ворвавшись в дом через заднюю дверь, она увидела на сине-белой столешнице блюдо с крохотными розовыми пирожными. Из всех помещений дома Джорджина больше всего любила эту маленькую кухоньку, где всегда витали уютные и вкусные запахи.

Серебряный чайный сервиз стоял на сервировочном столике, и Джорджина уже собиралась окликнуть бабушку, когда из гостиной послышался мужской голос. Вход в эту комнату был всем строго запрещен, и туда допускались только действительно важные люди, поэтому она на цыпочках прошла по коридору и осторожно приблизилась к двери в гостиную.

– Создается впечатление, что ваша внучка вообще не способна воспринимать абстрактные понятия. Она переставляет слова или вообще не в состоянии подобрать нужное слово. К примеру, когда ей была показана картинка с дверной ручкой, она сказала, что это «то, что я поворачиваю, чтобы войти в дом». И в то же время она правильно идентифицировала эскалатор, киркомотыгу и назвала большинство из пятидесяти штатов, – продолжал мужчина, в котором Джорджина по голосу узнала доктора с огромными ушами. Замерев, она стояла у самой двери и внимательно прислушивалась. – Хорошая новость заключается в том, что девочка показала очень высокие результаты по пониманию, – продолжал доктор. – Это означает, что она понимает, что читает.

– Как такое может быть? – спросила бабушка. – Она же ежедневно пользуется дверной ручкой, но, насколько мне известно, никогда не брала в руки киркомотыгу. Как она может переставлять слова и при этом понимать, что написано?

– Миссис Ховард, мы не знаем, почему у некоторых детей возникает мозговая дисфункция, не знаем, что вызывает такие отклонения. И у нас нет методов лечения.

Джорджина вжалась в стену. У нее пылали щеки, в желудке образовался холодный ком. Мозговая дисфункция? Она не настолько тупа, чтобы не понять, что это значит. Доктор считает, что у нее задержка в развитии.

– Что я могу сделать для моей девочки?

– Возможно, если мы проведем дополнительные тесты, то определим, что вызывает у нее наибольшие сложности. Некоторым детям помогает медикаментозное лечение.

– Я не желаю сажать Джорджину на таблетки.

– Тогда отдайте ее в школу обаяния,[1] – посоветовал доктор. – Она очаровательная девочка, и скорее всего из нее вырастет красивая девушка. Ей не составит труда найти себе хорошего мужа, который будет заботиться о ней.

– Мужа? Доктор Алан, моей Джорджи всего девять!

– Я не хочу вас обидеть, миссис Ховард, но вы же бабушка. Сколько еще лет вы сможете заботиться о ней? По моему мнению, Джорджине никогда не стать такой, как все.

Джорджина быстро прошла по коридору и вышла на заднее крыльцо. Холодный ком в желудке превратился в раскаленный шар. Она в сердцах пнула ногой кофейник, стоявший на ступеньке, и разбросала во все стороны бабушкины прищепки для белья.

На грязной обочине был припаркован «шевроле». Машина стояла на четырех спущенных колесах – на ней не ездили уже два года, с тех пор как умер дедушка. Бабушка ездила на «линкольне», и Джорджина считала «шевроле» своим. В мечтах она часто путешествовала на нем в такие экзотические места, как Лондон, Париж и Тексаркана.

Но сегодня у нее не было желания куда-то ехать. Устроившись на виниловом сиденье-диване, она положила руки на прохладный руль и уставилась на значок «шевроле», красовавшийся на клавише гудка.

Потом взгляд Джорджины затуманился, а руки крепче сжали руль. Может, ее мама, Билли Джин, все знала? Наверное, она всегда понимала, что Джорджине никогда не стать «такой, как ее сверстники». Возможно, именно поэтому она и исчезла, бросив дочь на свою мать. Бабушка все время говорила, что Билли Джин не была готова к материнству, и Джорджина всегда пыталась понять, что в ней есть такого, что могло заставить маму сбежать. Ей показалось, что сейчас она это поняла.

Джорджина вглядывалась в будущее, и ее детские мечты исчезали вместе со слезами, катившимися по пылающим щекам. Постепенно, она пришла к осознанию нескольких вещей. С надеждой стать медсестрой или астронавтом покончено, а ее мать никогда не вернется за ней. Одноклассники, вероятно, скоро обо всем узнают и станут над ней смеяться.

Или они будут издеваться над ней, как над Джилбертом Витли. Прежде Джилберт, случалось, писался в штаны, и ребята до сих пор не позволяли ему забыть об этом. Его дразнили Джилберт-мокрый. Джорджине не хотелось даже думать о том, как стали бы дразнить ее.

Она была полна решимости сделать все, даже пойти на смерть, чтобы никто не узнал, что она не такая, как все. Она не могла допустить, чтобы кому-то стало известно, что Джорджина Ховард страдает мозговой дисфункцией.

Глава 1

1989 год

Вечером накануне свадьбы Вирджила Даффи на залив Пьюджет—Саунд обрушился летний шторм. Однако к утру мрачные тучи рассеялись, и солнце залило Эллиот-Бей, откуда открывался захватывающий вид на центр Сиэтла. С изумлением вглядываясь в чистое утреннее небо, кое-кто из прибывших на свадьбу гостей спрашивал себя, неужели Вирджил научился управлять матерью-природой так же, как он управляет своей судоходной империей? А еще им было интересно, сможет ли он управлять своей молодой женой и не является ли она для него такой же игрушкой, как его хоккейная команда.

В ожидании начала церемонии гости потягивали шампанское из резных хрустальных бокалов и строили предположения о том, как долго продлится брак между стариком и молоденькой девушкой. Недолго – таково было общее мнение.

Джона Ковальского не интересовали сплетни. Его заботили более важные вопросы. Он поднес к губам высокий стакан и осушил его одним глотком, словно там была вода, а не шотландское виски столетней выдержки. Его мучила непрерывная пульсирующая боль в голове. Глаза выдавливало из глазниц, зубы ныли. Да-а, здорово он вчера повеселился. Жаль, что ничего не может вспомнить.

Стоя на террасе, Джон разглядывал гостей, которые стягивались к рядам белых стульев, расставленных перед украшенной цветами, лентами и розовой тканью беседкой.

Джон перевел взгляд на членов своей команды, которые выглядели чужими среди гостей и чувствовали себя скованно в одинаковых темно-синих блейзерах и потертых мокасинах.

Похоже, они не больше его радовались тому, что вдруг оказались среди представителей высшего света Сиэтла.

Слева от него женщина в ниспадающем свободными складками платье цвета лаванды села за арфу, прислонила инструмент к плечу и стала, едва касаясь, перебирать струны. Зазвучавшая музыка была чуть громче шелеста волн в заливе Пьюджет-Саунд. Женщина взглянула на Джона и тепло улыбнулась ему. Он сразу узнал эту улыбку. Интерес незнакомки ничуть не удивил его, он оценивающе оглядел ее фигуру, а затем поднял глаза к ее лицу. К двадцати восьми годам Джон успел пропустить через свои руки женщин всех комплекций и габаритов, различного материального положения и уровня интеллекта. Его не отталкивала перспектива потусоваться среди девушек-подростков, но вот костлявые женщины ему совсем не нравились. Некоторые из ребят его команды встречались с моделями, Джон же предпочитал пышные формы. Он любил, прикасаясь к женщине, чувствовать под ладонью мягкое тело, а не кости.

Улыбка арфистки стала более призывной, и Джон отвернулся. Дело было не в том, что музыкантша оказалась слишком худой, просто он ненавидел звуки арфы так же, как и свадьбы. У него за плечами были уже две собственные, и ни одна из них не принесла счастья. Последняя состоялась полгода назад в Вегасе. Мучаясь от такого же похмелья, как сейчас, он проснулся в красном люксе для новобрачных и обнаружил, что женат на стриптизерше по имени Ди-Ди Услада. Брак продлился чуть дольше, чем брачная ночь. И самым мерзким во всей этой истории было то, что Джон не мог вспомнить, действительно ли Ди-Ди была такой уж сладкой.

– Спасибо, что пришел, сынок, – послышался голос у Джона за спиной.

Владелец «Сиэтлских чинуков» похлопал его по плечу.

– Думаю, ни у кого из нас не было выбора, – сказал Джон, глядя в изборожденное морщинами лицо Вирджила Даффи.

Вирджил расхохотался и стал спускаться по широким каменным ступеням. В своем серебристо-сером смокинге он мог служить олицетворением благосостояния. Под лучами полуденного солнца Вирджил Даффи выглядел именно тем, чем и являлся на самом деле – владельцем одной из пятисот компаний, которые входили ежегодно в составляемый журналом «Форчун» список крупнейших в мире, владельцем хоккейной команды и человеком, способным купить себе в награду за труды молодую жену.

– Видел вчера рядом с ним ту, на ком он собрался жениться?

Джон оглянулся и увидел Хью Майнера, нового члена команды. Спортивные журналисты утверждали, что своей внешностью и дерзким поведением на льду и за его пределами он очень напоминает Джеймса Дина. Именно это Джону в нем и нравилось.

– Нет, – ответил он, вытаскивая из кармана солнечные очки. – Я ушел довольно рано.

– Уж больно она молода. Ей двадцать два или что-то вроде этого.

– Да, я слышал.

Джон посторонился, чтобы пропустить группу пожилых дам, направлявшихся на лужайку. Будучи бабником, он никогда не претендовал на звание самодовольного моралиста, но то, что Вирджил собирается жениться на девушке, которая почти на сорок лет моложе его, вызывало у него легкую грусть и слабую тошноту.

Хью локтем пихнул Джона в бок:

– А вымя у нее такое, что у любого тут же встанет.

Джон надел очки и улыбнулся дамам, которые ошарашенно оглядывались на Хью. Тот не счел нужным понизить голос, когда описывал достоинства невесты Вирджила.

– Ты ведь вырос на молочной ферме, верно?

– Да, в пятидесяти милях от Мэдисона, – гордо заявил молодой вратарь.

– На твоем месте я бы не стал так громко распространяться насчет вымени. Женщины обычно приходят в ярость, когда их сравнивают с коровами.

– Ладно. – Хью рассмеялся и покачал головой. – А что, по-твоему, она нашла в старике, который годится ей в дедушки? Она же не уродина, не толстуха. В самом деле она вполне привлекательна.

Хью, которому исполнилось двадцать четыре, был не только моложе Джона, но и наивнее. Он стремительно двигался к тому, чтобы стать лучшим голкипером НХЛ, однако у него имелась дурная привычка ловить шайбу головой. Судя по его последнему вопросу, Хью явно требовалась более прочная защитная маска.

– Посмотри вокруг, – ответил ему Джон. – По последним слухам, Вирджил стоит не менее шестисот миллионов.

– Верно, но не все можно купить за деньги, – буркнул Хью и стал спускаться по ступенькам. – Ты идешь? – остановившись и оглянувшись через плечо, спросил он.

– Нет, – ответил Джон.

Он отправил в рот остававшийся в стакане кубик льда, а сам стакан сунул в горшок с папоротником, продемонстрировав к хрусталю такое же пренебрежение, что и к виски. С него достаточно. Он сыграл свою роль и оставаться дольше не намерен.

– У меня страшное похмелье, – сказал он, спускаясь вслед за Хью.

– И куда ты двинешь?

– Домой в Копалис.

– Мистеру Даффи это очень не понравится.

– Печально, – с полнейшим равнодушием бросил Джон и в обход трехэтажного каменного особняка направился к своему «корветту» 1966 года, припаркованному на подъездной аллее.

Он купил этот автомобиль с открывающимся верхом себе в подарок год назад, когда подписал многомиллионный контракт с перекупившей его сиэтлской хоккейной командой. Джон любил этот классический «корветт». Он представлял, как однажды выедет на скоростную автостраду и откинет его верх.

Джон сдирал с себя темно-синий блейзер, когда что-то розовое, появившееся на лестнице в доме, привлекло его внимание. Бросив пиджак в сверкающую на солнце машину, он пригляделся к девушке, одетой в открытое розовое платье. Она выбралась из дома через массивную двойную дверь, задев бежевым дорожным чемоданчиком за дверной косяк. Ветер тут же растрепал ее темные, туго завитые локоны, прикрывавшие обнаженные плечи. Казалось, что ее тело от подмышек до середины бедер втиснуто в атласный панцирь. Огромный белый бант, пришитый к верху корсажа, мало способствовал тому, чтобы скрыть пышную, но сдавленную платьем грудь. На ее длинных загорелых ногах были изящные туфельки на высоких каблуках без задников.

– Эй, мистер, подождите минутку! – слегка задыхаясь, окликнула она Джона. В ее голосе явственно звучал южный акцент.

Стуча каблучками, девушка побежала вниз по лестнице. Тугое платье мешало двигаться, поэтому ей приходилось помогать себе всем телом, и при этом ее грудь, выступавшая над корсажем, двигалась в такт бегу.

Джон подумал, что незнакомка может здорово грохнуться, и хотел было остановить ее, однако, поразмыслив, привалился боком к кузову, сложил руки на груди и замер в такой позе.

– Опасно так бегать, – сказал он, когда незнакомка остановилась возле его машины.

– Ты один из хоккеистов Вирджила? – спросила девушка, устремив на Джона взгляд зеленых глаз.

Она сбросила туфли и наклонилась, чтобы поднять их. Темные блестящие локоны соскользнули с загорелых плеч на грудь, задев белый бант.

– Джон Ковальский, – представился Джон.

Эта незнакомка с пухлыми соблазнительными губами, соболиными бровями и причудливыми глазами, внешние уголки которых были слегка опущены вниз, напоминала ему обожаемую его бабушкой секс-богиню Риту Хейворт.

– Мне нужно поскорее уехать отсюда. Поможешь мне?

– Конечно. Тебе куда?

– Куда угодно, только прочь отсюда, – ответила незнакомка и бросила чемоданчик и туфли на пол за сиденье.

На губах Джона играла довольная улыбка, когда он садился за руль «корветта». Он собирался путешествовать в одиночестве, но неожиданное появление у него в машине неизвестной мисс не показалось ему такой уж катастрофой. Когда девушка устроилась на пассажирском сиденье, Джон вырулил на аллею, продолжая гадать, кто она и почему так спешит.

– Боже! – вдруг простонала незнакомка и оглянулась на быстро удаляющийся дом Вирджила. – Я забыла о Сисси! Она пошла за букетом из лилий и розовых роз, а я в это время сбежала!

– Кто такая Сисси?

– Моя подруга.

– Ты должна была участвовать в церемонии? – спросил Джон.

Девушка кивнула, и он пришел к заключению, что она подружка невесты или кто-то из свиты.

Пока они ехали мимо елей, росших плотной стеной, зеленых лужаек и зарослей розовых рододендронов, Джон внимательно изучал незнакомку, поглядывая на нее краем глаза. Здоровый загар покрывал ее гладкую кожу. Девушка оказалась красивее, чем ему показалось сначала, и моложе.

– Господи, на этот раз я окончательно все испортила, – сокрушенно проговорила она, растягивая гласные.

– Могу отвезти тебя назад, – предложил Джон, раздумывая, что могло заставить незнакомку забыть о своей подруге.

Она покачала головой, и жемчужины на сережках закачались в такт.

– Не надо. Поздно. Все это уже было. То есть я и раньше так делала… но на этот раз… на этот раз я потерпела полное поражение.

Джон сосредоточился на дороге. Он спокойно относился к женским слезам, но истерики ненавидел лютой ненавистью, а сейчас у него возникло неприятное ощущение, что у незнакомки вот-вот начнется истерический припадок.

– А… как тебя зовут? – спросил он, надеясь избежать сцены. Она глубоко вдохнула, медленно выдохнула и прижала одну руку к животу.

– Джорджиной, но все зовут меня Джорджи.

– Скажи, Джорджи, а как твоя фамилия?

Девушка прижала ладонь ко лбу. Ее наращенные ногти были покрашены светло-бежевым лаком с белой полоской на конце.

– Ховард.

– А где ты живешь, Джорджи Ховард?

– В Маккинни.

– Это к югу от Такомы?

– Чтоб мне провалиться, – с тоской проговорила она, и ее дыхание участилось. – Не верится. Просто не верится.

– Тебя что, тошнит?

– Вряд ли. – Она покачала головой и втянула в себя воздух. – Но мне трудно дышать.

– Ты специально так глубоко дышишь?

– Да… нет… не знаю. – Девушка посмотрела на Джона, и он увидел, что ее глаза полны слез. Неожиданно она вцепилась руками в розовый атлас платья. Ее пальцы то сжимались, то разжимались, и подол постепенно сдвигался вверх, обнажая гладкие бедра. – Не верится. Просто не верится, – выговорила она между двумя судорожными вдохами.

– Опусти голову между коленей, – дал указание Джон, оторвавшись от дороги.

Девушка слегка наклонилась вперед и тут же откинулась на спинку сиденья.

– Не могу.

– Да почему, черт побери?

– Корсет очень тугой… Господи! – Ее южный акцент усилился. – На этот раз я все сделала правильно. Просто не верится… – повторила она слова, ставшие уже присказкой.

Джон начал подумывать, что совершил большую ошибку, согласившись помочь Джорджине. Он вдавил педаль газа в пол и направил «корветт» на мост через залив.

– Сисси никогда мне этого не простит.

– Зря ты так переживаешь за свою подругу, – сказал Джон, несколько разочарованный тем, что его спутница оказалась со сдвигом. – Вирджил купит ей что-нибудь симпатичное, и она обо всем забудет.

Джорджина нахмурилась, между бровей у нее появилась складка.

– Сомневаюсь, – помолчав, проговорила она.

– Обязательно купит, – возразил ей Джон. – И отведет ее в какое-нибудь очень дорогое заведение.

– Но Сисси не любит Вирджила. Она считает его старым развратным гномом.

У Джона возникло нехорошее предчувствие, и по спине пробежали мурашки.

– А разве Сисси не невеста?

Джорджина устремила на него взгляд своих огромных зеленых глаз и покачала головой.

– Невеста – я.

– Джорджина, сейчас не до шуток.

– Знаю, – вздохнула она. – Мне и самой не верится, что я бросила Вирджила у алтаря!

Предчувствие, возникшее у Джона, переросло в беспокойство. В голове опять запульсировала боль, напомнив ему о похмелье. Он ударил по тормозам и крутанул руль вправо. «Корветт» стремительно съехал на обочину и резко остановился. Джорджина обеими руками вцепилась в правый подлокотник и прижалась к двери.

– О Господи! – Джон проехал епде чуть вперед, припарковал машину и сорвал с лица солнечные очки. – Пожалуйста, скажи, что ты пошутила! – взмолился он, швыряя очки на приборную панель.

Ему не хотелось думать о том, что произойдет, если его застанут наедине с невестой Вирджила. Хотя вообще-то задумываться об этом особо не стоило, потому что Джон и так знал, что произойдет. Он знал, что его продадут в проигрышную команду быстрее, чем он освободит свой шкафчик в раздевалке. А ему нравилось играть за «Чинуков». И нравилось жить в Сиэтле. Поэтому ему меньше всего хотелось стать предметом такой сделки.

Джорджина выпрямилась и покачала головой.

– Но ведь на тебе не подвенечное платье! – указал на нее пальцем Джон. Он чувствовал себя обманутым. – Такого не может быть, невеста – и вдруг не в подвенечном платье!

– А это и есть подвенечное платье. – Девушка вдруг вспомнила о скромности и попыталась прикрыть оголившиеся бедра. Но чем сильнее она тянула за подол, тем ниже съезжал корсаж, обнажая грудь. – Это не традиционное подвенечное платье, – пояснила она и, ухватившись за большой белый бант, подтянула платье вверх. – В конце концов, Вирджил был женат пять раз, и ему приелись невесты в белом.

Глубоко вздохнув, Джон прикрыл глаза и провел рукой по лицу. Надо избавиться от нее – и побыстрее.

– Ты живешь южнее Такомы, верно?

– Нет. Я из Маккинни. Маккинни, Техас. Я приехала всего три дня назад, а прежде ни разу не бывала севернее Оклахома-Сити.

– Да-а, ситуация с каждой минутой становится все забавнее. – Джон невесело рассмеялся и посмотрел на Джорджину. В своем платье-корсете она напоминала красиво упакованный подарок. – А твои родственники – они приехали на свадьбу?

Девушка опять отрицательно покачала головой. Джон нахмурился.

– Понятно.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

Джон выскочил из машины и обежал ее. Ему совсем не хотелось, чтобы Джорджина испортила его новенький классический «корветт». Он поспешно распахнул дверцу, обхватил девушку за талию и попытался выволочь ее из машины. Но Джорджина Ховард оказалась значительно тяжелее, чем ему представлялось. К тому же ткань платья была ужасно скользкой, и у Джона возникло ощущение, что он тащит из машины огромную банку тушенки.

– Так ты собираешься метать харч?

– Не знаю, – ответила Джорджина и подняла на него молящий взгляд.

Джон имел большой опыт общения с женщинами и давно научился распознавать их породу. Эта была из породы «люби-корми-лелей-меня». Что ж, он согласен доставить ее туда, куда ей нужно, но у него нет ни малейшего желания лелеять и кормить бабу, обманувшую Вирджила Даффи.

– Куда тебя подвезти?

У Джорджины, втиснувшейся в платье на два размера меньше, было ощущение, будто она наглоталась бабочек и теперь никак не может вдохнуть полной грудью.

Она заглянула в голубые глаза, опушенные густыми ресницами, и поняла, что скорее вскроет себе вены ножом для масла, чем станет блевать в присутствии этого потрясающего красавца. Густые ресницы и пухлые губы должны были бы придавать его внешности налет женственности, но этого не было. Напротив, мужчина излучал такую мужественность, что любой сразу же распознал бы в нем стопроцентного гетеросексуального самца. Джорджина, с ее ростом в пять футов и десять дюймов и весом в сто сорок фунтов, чувствовала себя маленькой рядом с ним.

– Джорджи, куда тебя подвезти? – снова спросил у нее Джон.

Внимание Джорджины привлекла густая каштановая прядь, упавшая ему на лоб, и она заметила вдруг тонкий белый шрам, который пересекал левую бровь.

– Не знаю, – прошептала она.

Уже много месяцев Джорджина жида со страшной тяжестью на сердце. И почему-то ей показалось, что только мужчине типа Вирджила под силу снять с ее души этот груз. С Вирджилом она могла не бояться хитрых сборщиков платежей по счетам и злых домовладельцев. Джорджине уже исполнилось двадцать два, и она старалась сама заботиться о себе, но, как и во всем остальном, потерпела неудачу. Она всегда была неудачницей. Она терпела неудачи в школе, а потом на всех должностях, на которых пыталась работать. И теперь ей не удалось убедить себя в том, что она сможет полюбить Вирджила Даффи. Сегодня утром, когда она стояла перед зеркалом в подвенечном платье, которое выбрал для нее Вирджил, и изучала свое отражение, та же тяжесть так сдавила ей грудь, что едва не придушила. И тогда Джорджина поняла, что не сможет выйти за Вирджила. Даже ради сказочных богатств она не сможет лечь в постель с мужчиной, напоминавшим ей Г. Росса Перо.

– Где твоя семья?

Джорджина подумала о бабушке.

– У меня есть только дядя и тетя, которые живуг в Дунканвилле. Лолли не может путешествовать из-за люмбаго, а дядя Клайд вынужден сидеть дома и ухаживать за ней.

Эта информация еще сильнее опечалила Джона.

– А твои родители?

– Меня вырастила бабушка, но она несколько лет назад отправилась в свой последний путь на небеса, – ответила девушка, надеясь, что он не станет расспрашивать об отце, которого она вообще не знала, или о матери, которую она иидела единственный раз – на похоронах бабушки.

– А друзья?

– Моя подруга осталась у Вирджила.

При мысли о Сисси сердце Джорджины забилось сильнее. Она так старалась, чтобы свита невесты была одета в одинаковые платья цвета лаванды и туфельки-лодочки, а теперь все эти старания казались мелкими и глупыми.

Джон нахмурился.

– Понятно. – Он провел обеими руками по волосам. – Сдается мне, что у тебя нет продуманного плана.

В этом он был абсолютно прав. Она просто схватила свой чемоданчик с самым необходимым и выбежала из дома, не думая о том, куда отправится и на чем будет добираться.

– Вот черт! – всплеснул руками Джон и посмотрел вдаль на дорогу. – Надо же что-то делать.

У Джорджины возникло жуткое ощущение, что, если в ближайшие минуты она что-нибудь не предпримет, Джон умчится на машине и оставит ее одну на обочине. Что тогда она будет делать? От отчаяния Джорджина использовала прием, который всегда срабатывал. Она взяла Джона под руку и чуть-чуть привалилась к нему, как бы давая понять, что откликнется на любое его предложение.

– Помоги мне, пожалуйста, – произнесла она, понизив голос и придав ему легкую хрипотцу, которую сдобрила многозначительной улыбкой, как бы говорившей: «Ты такой большой и сильный, а я такая беспомощная».

Может, во всем остальном Джорджина и была неудачницей, но когда дело касалось умелого обращения с мужчинами, она превращалась в законченную кокетку и добивалась небывалых успехов. Придав своему лицу застенчивое выражение и склонив голову набок, она заглянула в красивые глаза Джона. На ее губах появилась слабая улыбка, сулившая наслаждение, даровать которое девушка отнюдь не собиралась. Ее рука сдвинулась с локтя Джона к его запястью. На первый взгляд это движение могло показаться лаской, но на самом деле это был тактический ход, направленный на защиту от распускания рук. Джорджина ненавидела, когда мужчины лапали ее за грудь.

– Ты очень соблазнительная, – сказал Джон, пальцем поднимая ее лицо за подбородок. – Но ты не стоишь того, во что мне это обойдется.

– То есть? – Прохладный ветер швырнул несколько локонов ей в лицо. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – начал Джон, выразительно посмотрев на ее грудь, – что ты намерена воспользоваться своим телом, чтобы получить то, что тебе нужно от меня. Я люблю секс, как и любой мужчина, но, детка, ты не стоишь моей карьеры.

Джорджина отпрянула от него и отбросила с лица волосы. Она имела опыт близких отношений с мужчинами, но этот опыт привел ее к выводу, что секс слишком сильно переоценен. Единственным положительным моментом в сексе было то, что процесс длился всего несколько минут.

Она гордо вскинула подбородок и устремила на Джона взгляд оскорбленной невинности.

– Ты ошибся. Я не из таких.

– Я вижу. – Он снова оценивающе оглядел ее с ног до головы. – Ты любительница подразнить.

Эти слова резанули ей слух. Почему-то они прозвучали мерзко. Джорджина считала себя скорее актрисой.

– Советую тебе перестать пудрить мне мозги и четко сказать, что тебе от меня нужно.

– Ладно, – согласилась Джорджина, решив сменить тактику. – Мне нужна помощь и место, где я могла бы пересидеть несколько дней.

– Послушай, – произнес Джон. – Я не из тех, кто тебе нужен. Я не смогу помочь тебе.

– Ну хоть на пару денечков, – взмолилась Джорджина. Ей нужно было время, чтобы придумать, что делать дальше, после того как она разрушила собственную жизнь, не оставив от нее камня на камне. – Я не доставлю тебе хлопот.

– Сомневаюсь, – хмыкнул Джон.

– Мне нужно связаться с теткой.

– А где твоя тетка?

– В Маккинни, – честно ответила Джорджина, хотя и побаивалась грядущего разговора с Лолли. Дело в том, что тетку чрезвычайно обрадовал выбор племянницы, правда, Джорджина подозревала, что Лолли рассчитывала на богатые подарки от новоявленного зятя.

Несколько мгновений Джон пристально смотрел на девушку.

– Ладно, залезай, – наконец сказал он и обошел машину. – Но после того как ты свяжешься с теткой, я подброшу тебя только до аэропорта или до автовокзала, не далее.

Хотя предложение Джона было напрочь лишено энтузиазма, Джорджина не стала терять время. Она быстро забралась на сиденье и захлопнула дверцу.

Несколько лет Джорджина училась в школе балета, степа и обаяния мисс Вирди Маршалл. Хотя она не отличалась хорошей координацией движений, в школе Джорджина затмила других учеников своим умением очаровывать всех везде и всегда. Однако сейчас у нее с этим возникли некоторые проблемы. Судя по всему, Джону она не понравилась. Это встревожило Джорджину, потому что мужчинам она нравилась всегда. При этом Джон не отличался хорошим воспитанием. Он чертыхался и сквернословил с мастерством пропойцы и даже не извинялся. Мужчины с юга, с которыми Джорджина была знакома, тоже, конечно, ругались, но потом они обычно просили прощения. Вероятно, Джон не принадлежит к тому типу мужчин, которые извиняются за каждый свой шаг.

Джорджина устремила взгляд на его профиль и приступила к очаровыванию Джона Ковальского.

– Ты родом из Сиэтла? – спросила она, преисполнившись решимости во что бы то ни стало понравиться ему еще до конца путешествия. Если это получится, то очень облегчит дело. Потому что Джону предстоит приютить ее на время, хотя, возможно, он об этом еще не догадывается.

– Нет.

– А откуда ты?

– Из Саскатуна.

– Где это?

– В Канаде.

– Никогда не была в Канаде.

Джон никак на это не отреагировал.

– А давно ты играешь в хоккей? – продолжала расспросы Джорджина, надеясь втянуть его хоть в какое-то подобие светской беседы.

– Всю жизнь.

– А когда ты стал играть за «Чинуков»?

Джон взял солнечные очки, валявшиеся на приборной панели, и надел их.

– Год назад.

Да, беседа получается не очень-то светской, решила Джорджина.

– Ты учился в колледже?

– Не совсем.

Джорджина не поняла, что он имеет в виду.

– А я училась в Техасском университете, – солгала она, надеясь завоевать его уважение.

Он зевнул.

Не обескураженная таким явным равнодушием, Джорджина продолжила:

– Ты женат?

Джон повернулся к ней и посмотрел на нее через солнечные очки. Его взгляд не оставлял сомнений в том, что она коснулась больной темы.

– Да кто ты такая, черт бы тебя побрал! Вцепилась в меня как клещ!

– Я не вцепилась. Мне просто интересно. Ведь нам предстоит какое-то время провести в обществе друг друга, вот и я подумала, что дружеская беседа поможет нам лучше познакомиться.

– Я не веду дружеские беседы.

Джорджина потянула к коленкам подол платья.

– Можно мне спросить, куда мы едем?

– У меня дом на Копалис-Бич. Оттуда ты сможешь позвонить тетке.

– Это рядом с Сиэтлом? – Продолжая тянуть подол, она привалилась к дверце.

– Нет. Разве ты не заметила, что мы едем на запад?

При мысли о том, что они на большой скорости удаляются от всего, что ей было хотя бы относительно знакомо, Джорджину охватила паника.

– А как, черт побери, я могла это заметить?

– Если бы взглянула на солнце – оно у нас за спиной.

Конечно, Джорджина не обратила на это внимания, а если бы и обратила, ей бы и в голову не пришло определять направление по солнцу. У нее всегда были нелады с этими северами, югами, востоками и западами.

– Значит, у тебя дома есть телефон?

– Естественно.

Ей придется сделать несколько междугородных звонков в Даллас. Нужно позвонить Лолли, а еще позвонить родителям Сисси и объяснить им, как связаться с дочерью. Потом нужно позвонить в Сиэтл и узнать, куда переслать кольцо, подаренное Вирджилом. Джорджине безумно нравилось это кольцо, но она знала, что не может оставить его себе. Пусть она кокетка, пусть она даже любительница подразнить, однако у нее есть совесть. Бриллиант придется вернуть, только не сейчас. Сейчас ей нужно успокоить нервы, иначе она совсем расклеится.

– Никогда не была на Тихом океане, – сказала она, почувствовав, что паника отпускает ее.

Джон никак на это не отреагировал.

Джорджина всегда считала, что идеально подходит для общения с незнакомыми людьми, потому что могла наговорить с три короба, особенно когда нервничала.

– Но на Мексиканском заливе была много раз, – добавила она. – Однажды, когда мне было двенадцать, бабушка усадила нас с Сисси в свой большой «линкольн» и привезла к заливу. Кстати, Сисси по материнской линии происходит от Миллеров, а женщины этого семейства славятся по всему округу широкими бедрами и «музыкальными» икрами – не очень-то привлекательное зрелище, потому что их ноги похожи на ножки от рояля. Но семейство замечательное. Однажды…

– А в чем тут суть? – перебил ее Джон.

– Я как раз к ней подхожу, – ответила Джорджина, стараясь быть любезной.

– И когда же ты до нее доберешься?

– Я просто хотела спросить, теплая ли вода у побережья штата Вашингтон?

Джон улыбнулся и покосился на нее. Джорджина впервые заметила появившуюся ямочку на его правой щеке.

– Да ты там отморозишь свою южную задницу, – заявил он и, порывшись в кассетах на полочке, выбрал одну из них и вставил в магнитофон. Резкие звуки губной гармоники положили конец всем попыткам Джорджины продолжить беседу.

Она переключила свое внимание на холмистый пейзаж за окном. Теперь, когда занять голову больше было нечем, тяжелые мысли навалились на нее, как техасская жара. Джорджина задумалась о своей жизни и о том, что она натворила. Она бросила мужчину у алтаря. Он этого не заслужил, хотя брак с ним представлялся ей катастрофой.

Все ее вещи, упакованные в четыре чемодана, находились в «роллс-ройсе» Вирджила. Все, за исключением предметов первой необходимости, собранных в чемоданчике, который сейчас лежал на полу за сиденьем. Она приготовила этот чемоданчик накануне вечером, чтобы захватить его, когда они с Вирджилом отправятся в свадебное путешествие.

Таким образом, сейчас все ее имущество состояло из кошелька с семью долларами и тремя кредитками с превышенным лимитом, огромного количества косметики, зубной щетки и щетки для волос, расчески, лака для волос, полдюжины обтягивающих словно вторая кожа трусиков с подобранными к ним кружевными бюстгальтерами, противозачаточных таблеток и одного сникерса.

Да, это уж слишком – даже для неудачницы Джорджины.

Глава 2

Тихоокеанское побережье встретило Джорджину ярким солнцем, хрустально-голубым небом, колышущимися на волнах водорослями и солоноватым ветром, таким плотным, что, казалось, его можно попробовать на вкус. Ее руки тут же покрылись гусиной кожей.

Джон свернул на боковую дорожку и повел «корветт» к непримечательному серому дому с белыми ставнями. На террасе дома появился старик в майке, серых шортах и дешевых резиновых сланцах.

Как только машина остановилась, Джорджина открыла дверцу и выбралась наружу. Она не стала ждать, когда Джон поухаживает за ней – она вообще сомневалась, что такая мысль придет ему в голову. За полтора часа езды она так устала от своего тугого корсета, что сейчас боялась, как бы ее действительно не вырвало.

Одернув розовое платье, Джорджина наклонилась, чтобы достать из машины чемоданчик и туфли. Металлические косточки корсета безжалостно впились ей в ребра.

– Боже мой, сынок, – недовольно пробурчал старик, – еще одна танцовщица?

Джон подвел Джорджину к крыльцу. Его лицо было хмурым, брови сурово сдвинуты.

– Эрни, разреши представить тебе мисс Джорджину Ховард. Джорджи, это мой дед Эрнест Максвелл.

– Как поживаете, сэр? – Джорджина протянула руку.

– Южанка… гм… – Старик оглядел ее, повернулся и пошел в дом.

Джон придержал для Джорджины внешнюю сетчатую дверь, и девушка, переступив порог, оказалась в гостиной, обставленной шикарной мебелью в голубых, зеленых и светло-коричневых тонах. Казалось, будто комната является продолжением океанского пейзажа, вид на который открывался через большое панорамное окно. Было совершенно очевидно, что каждый предмет обстановки подбирался так, чтобы он сливался с океанской водой и песчаным пляжем, – каждый, кроме обитого черным винилом огромного «ушастого» кресла с дыркой, заклеенной плотным серебристым скотчем, и двух сломанных хоккейных клюшек, висевших крест-накрест над забитой наградами и призами горкой.

Джон снял солнечные очки и бросил их на кофейный столик со стеклянной столешницей.

– По коридору, последняя дверь слева, находится гостевая. Ванная справа, – сказал он, войдя вслед за Джорджиной в комнату.

Он прошел в кухню, достал из холодильника бутылку пива, отвинтил крышку и поднес горлышко к губам. Да-а, здорово он вляпался. Зря он согласился помочь Джорджине, а тем более нельзя было брать ее с собой – уж в этом-то он уверен на все сто. Он и не хотел ее брать, но она выглядела такой беззащитной, что он просто не смог оставить ее на обочине. Оставалось надеяться, что Вирджил об этом никогда не узнает.

Джон вернулся в гостиную. Эрни уже сидел в своем любимом «ушастом» кресле и внимательно разглядывал Джорджину, которая стояла возле камина. Ее волосы были растрепаны, крохотное розовое платье помялось, и вид у нее был измученный. Но тут Джон обратил внимание на выражение лица Эрни, и Джорджи вдруг показалась ему более соблазнительной, чем обильный шведский стол.

– Какие проблемы, Джорджи? – спросил он и опять поднес бутылку ко рту. – Ты не хочешь переодеться?

– Есть одна сложность, – проговорила Джорджина, глядя на него. – У меня с собой нет одежды.

Джон указал бутылкой на чемоданчик.

– А там что?

– Косметика.

– И все?

– Нет. – Джорджина бросила быстрый взгляд на Эрни. – Еще нижнее белье и кошелек.

– А где твоя одежда?

– В чемоданах, в багажнике «роллс-ройса» Вирджила.

Выходило, что ему придется накормить, приютить и одеть ее.

– Пошли. – Джон поставил бутылку на кофейный столик и прошел по коридору в свою спальню. Выдвинув ящик комода, он достал старую черную футболку и шорты на резинке. – Вот, – объявил он и, бросив одежду на голубой плед, которым была застелена кровать, направился к двери.

– Джон.

Он остановился, услышав свое имя из ее уст, но не обернулся. Ему не хотелось видеть испуганное выражение в зеленых глазах Джорджины.

– Что?

– Я не смогу сама выбраться из этого платья. Мне понадобится твоя помощь.

Джон повернулся. Джорджина стояла в узкой полоске солнечного света, падавшего из окна.

– Там наверху есть крохотные пуговички. – Она неуклюже показала, где находятся эти самые пуговички.

Надо же, ей не только потребовалась его одежда, она еще желает, чтобы он раздел ее!

– Они такие крохотные, что выскальзывают из пальцев, – пояснила Джорджина.

– Повернись, – севшим голосом приказал он и шагнул к ней.

Джорджина молча повернулась, оказавшись лицом к зеркалу, висевшему над комодом, и Джон увидел четыре крохотные пуговицы, на которые застегивался верх корсажа. Волосы Джорджина перебросила впаред, и взору Джона открылись нежные, как у младенцев, короткие завитки у шеи. Все у нее было нежным – и кожа, и волосы, и южный акцент.

– А как тебе удалось влезть в него?

– Мне помогли. – Джорджина посмотрела на него через отражение в зеркале.

Джон никак не мог вспомнить, когда он в последний раз помогал женщине раздеться просто так, а не для того, чтобы потом затащить ее в постель.

– Не представляю, что они сейчас думают. Сисси пыталась отговорить меня от брака с Вирджилом. А я надеялась, что уживусь с ним. Но сейчас я понимаю, что не смогла бы.

– Тебе не кажется, что следовало бы прийти к этому выводу чуть раньше, а не сегодня? – спросил Джон, приступая к очередной пуговице.

– Кажется. Я пыталась объяснить Вирджилу, что я должна еще подумать, прежде чем принимать решение, но он не пожелал меня слушать. А потом я увидела серебро. – Джорджина покачала головой, и один шелковистый локон, перебравшись через плечо, упал на спину. – Я выбрала в качестве образца столовые приборы Франциска I, и друзья Вирджила прислали мне огромное количество всякой всячины, – мечтательно добавила она, как будто не сомневалась в том, что Джон понимает, о чем она говорит. – О-о-о… при виде всех этих украшений на ручках ножей я…

Эта болтовня выводила Джона из себя, он едва сдерживался и был просто вынужден отключиться. Его не раз обвиняли в том, что он ведет себя с женщинами как самый настоящий ублюдок, он же считал такую репутацию большим благом. Она надежно защищала его и избавляла от беспокойства по поводу того, что у женщин могут возникнуть мысли о долгосрочных отношениях.

– Раз уж ты здесь, расстегни мне молнию, – попросила Джорджина.

Джон хмуро посмотрел на нее в зеркало. Взгляд девушки был направлен на большой белый бант, пришитый к корсажу. Джон потянул за металлическую собачку молнии и сразу же понял, почему Джорджине было так тяжело дышать. Под молнией розового подвенечного платья он обнаружил серебряные крючки, на которые был застегнут предмет нижнего белья, известный под названием «корсетный бюстгальтер». Корсет из розового атласа, кружева и металла впивался в нежную кожу девушки.

Джорджина придержала платье на груди, чтобы оно не упало.

– Я трепетала от восторга, когда любовалась столовым серебром. Наверное, я позволила Вирджилу убедить меня в том, что это предсвадебные волнения. Мне действительно ужасно хотелось верить ему…

Расстегнув молнию до конца, Джон объявил:

– Все.

– О! – Джорджина взглянула на него в зеркало и потупилась, покраснев. Чуть поколебавшись, она попросила: – Можешь расстегнуть эту… эту штуку хотя бы до половины?

– Корсет?

– Да, пожалуйста.

– Я тебе, черт побери, не горничная, – проворчал Джон, однако взялся за крючки.

Пока он расстегивал их, его пальцы касались ее кожи, на которой остались красные отметины от металла. Когда несколько крючков было расстегнуто, по телу Джорджины прошла волна трепета, и она издала долгий горловой стон.

Взглянув на ее отражение в зеркале, Джон был поражен. Прежде женщина испытывала такой экстаз, только когда он очень глубоко входил в нее. В нем тут же вспыхнуло желание и стало подниматься от низа живота вверх. Реакция собственного тела на блаженство, отразившееся на лице Джорджины, взбесила его.

– О Боже! – выдохнула Джорджина. – Не передать, какое это наслаждение. Я думала, что сниму платье через час, а прошло три.

– Вирджил старик, – буркнул Джон, не утруждая себя тем, чтобы скрыть свое раздражение. – Как, черт побери, он вытаскивал бы тебя из этого платья?!

– Ты очень злой, – прошептала она.

– Джорджина, не рассчитывай на мою доброту, – предупредил ее Джон и расстегнул еще несколько крючков. – Иначе тебя ждет глубокое разочарование.

Джорджина подняла голову и посмотрела на его отражение. Ее волосы рассыпались по плечам.

– Думаю, ты мог бы быть очень милым, если бы захотел.

– Верно, – согласился Джон и поднял руку, чтобы потереть то место, где остались отметины от крючков, но, так и не дотронувшись до нее, опустил руку. – Если бы захотел, – добавил он и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.

Едва переступив порог гостиной, Джон ощутил на себе пристальный взгляд Эрни. Джон взял со столика оставленную там бутылку с пивом, сел на диван, стоявший напротив «ушастого» кресла, и стал ждать, когда Эрни начнет засыпать его вопросами. Долго ждать не пришлось.

– Где ты ее подобрал?

– Это долгая история, – ответил Джон и рассказал все, не утаив ни одной детали.

– Да ты с ума сошел! – Эрни резко наклонился вперед и даже привстал с кресла. – Что, по-твоему, предпримет Вирджил? Судя по тому, что ты мне рассказывал, он не из тех, кто склонен прощать, а ведь ты практически украл у него невесту.

– Я вовсе не крал ее. – Джон положил ноги на кофейный столик и развалился на диване. – К моменту нашей встречи она сама его бросила.

– Ага. – Эрни сложил руки на тощей груди и мрачно уставился на внука. – У алтаря. Мужчина вряд ли сможет простить и забыть такое.

Джон поднес бутылку ко рту.

– Вирджил ничего не узнает, – сказал он и сделал большой глоток.

– Не надейся на это. Мы потратили чертовски много сил, чтобы добиться того, что у нас есть.

– Знаю, – буркнул Джон.

Он никогда не забывал, что своим нынешним положением был обязан деду. После смерти отца они с матерью переехали и поселились по соседству с Эрни. Каждую зиму дед заливал каток у себя на заднем дворе, чтобы Джону было где кататься. Именно Эрни тренировался на катке вместе с Джоном, пока оба не падали с ног от усталости. Именно Эрни научил его играть в хоккей, возил его на матчи и болел за него. Именно Эрни помогал им удержаться на плаву, когда жизнь становилась совсем невыносимой.

– Ты собираешься оттрахать ее?

Джон посмотрел в морщинистое лицо деда.

– Что?

– А разве не так вы, молодежь, сейчас выражаетесь?

– Господи, Эрни! – с наигранным возмущением воскликнул Джон, хотя на самом деле шокирован не был. – Нет, я не собираюсь трахать ее.

– Мне очень бы хотелось на это надеяться. – Эрни откинулся на спинку кресла и скрестил ноги с мозолистыми ступнями.

– Она не в моем вкусе.

– Как раз в твоем, – возразил Эрни. – Она напомнила мне ту стриптизершу, с которой ты какое-то время встречался, Кокоа Ладьюд.

Джон быстро взглянул в сторону коридора и порадовался тому, что там никого не оказалось.

– Ее звали Кокода Ладьюк, и я не встречался с нею. – Он снова посмотрел на деда и нахмурился. Хотя Эрни никогда об этом не говорил, Джон подозревал, что дед не одобряет его образ жизни. – Я не ожидал увидеть тебя здесь, – сказал он, желая сменить тему.

– А где еще я мог быть?

– Дома.

– Завтра шестое.

Джон устремил взгляд на огромное окно, выходившее на океан. Волны, увенчанные пенными шапками, мерно катились к берегу.

– Я не нуждаюсь ни в чьей поддержке.

– Знаю, но я думал, что тебе может понадобиться компания, чтобы распить по бутылке пива.

Джон прикрыл глаза.

– Я не хочу говорить о Линде.

– Ну и не будем. Мама беспокоится о тебе. Тебе следовало бы почаще ей звонить.

Ногтем большого пальца Джон отковыривал этикетку на пивной бутылке.

– Да, следовало бы, – согласился он, хотя знал, что чаще звонить не будет.

Джон был уверен, что мать вцепится в него мертвой хваткой и начнет упрекать за то, что он пьет и ведет образ жизни, который разрушает его. Джон понимал, что она абсолютно права, но слышать все это ему не хотелось.

– Когда я ехал по городу, то заметил Дикки Маркса, выходившего из твоего любимого бара, – предпринял он еще одну попытку сменить тему.

– Мы с ним уже виделись. – Эрни подался вперед и тяжело поднялся с кресла. Его замедленные движения напомнили Джону, что деду уже семьдесят один. – Утром мы едем на рыбалку. Было бы неплохо, если бы ты тоже встал пораньше и поехал с нами.

Еще несколько лет назад Джон первым вскочил бы в лодку, но в последнее время он постоянно просыпался с мучительной головной болью, и перспектива встать чуть свет, а потом мерзнуть с удочкой в руках совсем не привлекала его.

– Я подумаю, – сказал он, отлично зная, что думать не станет.

Джорджина застегнула темно-бордовый бюстгальтер и натянула футболку. Ее взгляд переместился к зеркалу, висевшему над комодом, и она недовольно поморщилась. Футболка из мягкого черного хлопка, обтягивая грудь, ниже груди висела мешком. Джорджина заправила футболку в шорты, но это лишь зрительно увеличило ее грудь и попку – те два элемента ее фигуры, которые она совсем не хотела подчеркивать. Поэтому она выпустила футболку наружу, бросила свои туфли в чемоданчик и достала оттуда сникерс. Усевшись на край кровати, она содрала с батончика коричневую обертку и вонзила зубы в шоколад. Ощутив во рту вкус сникерса, она испытала самую настоящую эйфорию. Блаженно вздохнув, Джорджина улеглась на голубой шерстяной плед и принялась рассматривать люстру на потолке. В плоской белой тарелке абажура она разглядела двух дохлых бабочек. Продолжая с удовольствием есть батончик, она прислушалась к приглушенным голосам Джона и Эрни, доносившимся через деревянную дверь, и обнаружила, что низкий тембр голоса Джона действует на нее успокаивающе. Возможно, дело было в том, что на много миль вокруг он был для нее единственным знакомым человеком, а может, она просто чувствовала, что он не такой подонок, каким пытается казаться.

Покончив с батончиком, Джорджина подумала, что пора бы позвонить Лолли, но потом решила, что с этим можно подождать. Она совсем не жаждет услышать упреки тетки. Затем она сказала себе, что надо встать, но вместо этого закрыла глаза. И стала вспоминать, как познакомилась с Вирджилом в парфюмерном отделе универмага «Ниман-Маркус» в Далласе. Ей сейчас просто не верилось, что всего лишь месяц назад она работала консультантом и предлагала покупателям узкие полоски плотной бумаги с образцами духов «Фенди» и «Лиз Клейборн». Она бы и не заметила Вирджила, если бы он не подошел к ней. И она не согласилась бы в первый же день поужинать с ним, если бы после работы он не ждал ее в лимузине с букетом роз. И если бы она не чувствовала себя такой одинокой, а ее будущее выглядело бы более определенно, она вряд ли согласилась бы выйти замуж за человека, которого почти не знала.

Вчера вечером она попыталась сказать Вирджилу, что не может выйти за него. Хотела отменить свадьбу, но он не желал ее слушать. И сейчас она была в ужасе от содеянного, однако не знала, как все исправить.

Дав волю слезам, которые она сдерживала весь день, Джорджина тихо плакала в подушку Джона. Она оплакивала свою разрушенную жизнь и пустоту, которую ощущала в душе. Будущее выглядело страшным и неопределенным. Из родственников у нее не было никого, кроме пожилых тетки и дядьки, которые жили на социальное пособие и чья жизнь вращалась вокруг сериалов вроде «Я люблю Люси».

А здесь она не знала никого, кроме мужчины, предупредившего ее, что ей нечего рассчитывать на его доброту. Джорджина вдруг почувствовала себя Бланш Дюбуа из «Трамвая "Желание"» и увидела нечто мистическое в том, что фамилия Джона была Ковальский. Это было больше, чем просто совпадение.

Джорджине было страшно и одиноко, но в то же время она испытывала облегчение оттого, что ей больше не надо притворяться. Не надо делать вид, будто одобряешь жуткий вкус Вирджила и готова с радостью носить ту дрянь, что он накупил.

Измученная слезами, Джорджина заснула. Но поняла она это только после того, как резко проснулась и села на кровати.

– Джорджи?

Джорджина повернулась к освещенному солнцем дверному проему. Опершись руками о косяк, в дверях стоял мужчина. На его запястье она увидела серебристые часы, надетые так, что циферблат находился на внутренней стороне руки. Джорджина несколько мгновений с недоумением таращилась на мужчину.

– Ты голодна? – спросил он.

Джорджина непонимающе захлопала глазами, и тут наконец до нее дошло. Джон переоделся, и теперь на нем были джинсы «Ливайс» с продранной коленкой и обтягивающая мощную грудь белая майка с узкими бретельками. Майку пересекала надпись «Чинуки».

– Если ты голодна, предлагаю попробовать похлебку, которую приготовил Эрни.

– Я просто умираю с голоду, – сообщила Джорджина и спустила ноги с кровати. – А который час?

Джон оторвал одну руку от косяка и посмотрел на часы.

– Почти шесть.

Надо же, она проспала два с половиной часа, а чувствует себя еще более уставшей, чем раньше.

Джорджина вспомнила, что проходила мимо ванной, когда Джон провожал ее в комнату. Она подняла с пола свой чемоданчик.

– Мне нужно несколько минут, – сказала она и направилась к двери. Проходя мимо комода, она постаралась не смотреть на свое отражение в зеркале. – Я быстро, – добавила она.

– Поторопись. Мы уже садимся, – заявил Джон, но даже не двинулся с места.

Он заполнял собой весь проем, и Джорджина была вынуждена остановиться.

– Разреши. – Если он думает, что она будет протискиваться мимо него, то жестоко ошибается.

Джорджина постигла тонкости этой игры еще в десятом классе. Поэтому сейчас ее охватило своего рода разочарование, вызванное тем, что Джон использует уловки всяких ничтожеств, считающих, будто у них есть право прижаться к женщине и заглянуть ей в вырез. Однако когда она подняла на него глаза, то с облегчением увидела, что его брови сурово сведены вместе, а взгляд направлен вовсе не на грудь, а на рот. Джон опустил руку и большим пальцем провел по ее нижней губе. Он был так близко, что Джорджина ощутила запах его одеколона – после целого года работы с парфюмерией она легко распознавала ароматы.

– Что это? – спросил Джон, показывая ей измазанный шоколадом палец.

– Мой обед, – ответила Джорджина и почувствовала приятный трепет где-то в низу желудка. Она вдруг поняла, что Джон на нее совсем не сердится. Проведя языком по нижней губе, она спросила: – Сейчас лучше?

Джон медленно опустил руки и внимательно посмотрел на нее.

– Лучше, чем что? – поинтересовался он. Джорджина решила было, что он вот-вот улыбнется и опять продемонстрирует ей ямочку на щеке, но вместо этого он повернулся и пошел по коридору. – Эрни просил узнать, что ты будешь пить – пиво или воду со льдом? – бросил он через плечо.

На попе его джинсы были выношены чуть сильнее, чем в остальных местах. Задний карман топорщился от торчавшего из него бумажника. На ногах были точно такие же резиновые сланцы, как у деда.

– Воду, – ответила Джорджина, хотя предпочла бы чай со льдом.

Она прошла в ванную и подправила макияж. Проведя по губам бордовой помадой, она улыбнулась своему отражению. Она не ошиблась в Джоне. Он не ублюдок.

Когда Джорджина спустилась в крохотную столовую, Джон и Эрни уже сидели за столом.

– Простите, что так долго, – извинилась она. Джорджина мысленно отметила, что мужчины не отличаются хорошим воспитанием, если приступили к еде, не дождавшись ее. Она села напротив Джона и, достав бумажную салфетку из оливково-зеленой салфетницы, расстелила ее на коленях.

– Перец там. – Эрни указал ложкой на красно-белую банку, стоявшую в центре стола.

– Спасибо, – поблагодарила она старика.

Вообще-то Джорджина редко приправляла еду перцем, но, съев первую ложку похлебки, она поняла, что Эрни без перца жить не может. Похлебка была густой, наваристой и, несмотря на обилие перца, очень вкусной. Выпив немного воды, Джорджина огляделась по сторонам.

– Мистер Максвелл, вы живете здесь круглый год? – спросила она, решившись начать беседу.

– Это один из домов Джона. Я все еще живу в Саскатуне.

– Это далеко?

– Достаточно близко, чтобы ходить на матчи.

Джорджина поставила стакан на стол и взялась за ложку.

– Хоккейные?

– Естественно. Я хожу почти на все. – Эрни поглядел на Джона. – Но я до сих пор не могу успокоиться, что пропустил тот майский матч, когда был хет-трик.

Джорджина ничего не понимала в хоккее. Она родилась и выросла в штате, где вся жизнь крутилась вокруг футбола, но и этот вид спорта Джорджина ненавидела всем сердцем. Иногда ей в голову закрадывалась мысль, что она единственный человек в Техасе, который испытывает отвращение к жестоким видам спорта.

– Замечательная похлебка, – сказала она в надежде, что беседа повернет в другую сторону и затронет более веселые темы. – Вы сами приготовили ее?

Эрни взял стоявшую рядом с его миской бутылку пива.

– Естественно, – ответил он и глотнул пива.

– Просто изумительно. – Для Джорджины всегда было важно нравиться людям, а сейчас тем более. Поняв, что на Джона тратить дружелюбие бесполезно, она обратила свои чары на его деда. – Вы начали с белого соуса? – поинтересовалась она, заглядывая в голубые глаза старика.

– Ну да. Но фишка хорошей похлебки – в соке моллюсков, – сообщил он, продолжая жевать, и стал в подробностях излагать рецепт.

Джорджина сделала вид, будто впитывает каждое его слово, будто все ее внимание сосредоточено только на нем, и через несколько секунд дед Джона готов был есть из ее рук. Она задавала вопросы, комментировала его выбор специй и при этом краем глаза следила за Джоном, который, в свою очередь, наблюдал за ней.

– А Джона вы научили готовить похлебку? – поинтересовалась Джорджина, пытаясь втянуть в беседу и Джона.

Джон откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Нет, – коротко ответил он.

– Когда я здесь не живу, Джон ест в городе. Но когда я здесь, то забочусь о том, чтобы у него был хороший запас продуктов. Я люблю готовить, – сказал Эрни. – А он нет.

Джорджина лучезарно улыбнулась старику:

– Я искренне верю в то, что одни люди рождаются с любовью к готовке, а другие – нет. Вот что я хочу вам сказать. – Она легонько прикоснулась к его морщинистой руке. – У вас талант от Бога. Не каждый способен приготовить настоящий белый соус.

– Я мог бы научить вас, – с улыбкой предложил старик.

Кожа Эрни на ощупь напоминала теплую вощеную бумагу, и прикосновение к его руке всколыхнуло в душе Джорджины милые детские воспоминания.

– Спасибо, мистер Максвелл, но я уже умею. Ведь я же из Техаса. – Она посмотрела на Джона, заметила хмурый взгляд и решила игнорировать его. – Я могу приготовить соус практически из всего. Моя бабушка славилась своим умением готовить. – Джорджина много времени провела среди пожилых людей, поэтому в обществе Эрни она чувствовала себя очень комфортно и ей нравилось разговаривать с ним. Она еще ближе наклонилась к нему, и ее лицо осветилось искренней улыбкой. – И моя тетя Лолли тоже любит готовить, но, к сожалению, ее слава не так велика. Тетя здорово сдала, когда мистер Фишер отправился в свой последний путь. Они все еще говорят об этом в Первой миссионерской баптистской церкви, которую ни в коем случае нельзя путать с Первой баптистской церковью свободной воли, где применялось омовение ног, но я не верю, что они практикуют…

– Бож-же, – перебил ее Джон. – В этом есть хоть какой-то смысл?

Улыбка Джорджины погасла.

– Я как раз к этому и подхожу. – Она изо всех сил пыталась оставаться любезной.

– Тебе придется поторопиться, потому что Эрни с каждой минутой отнюдь не молодеет.

– На этом и заткнись, – предупредил его дед.

Джорджина ободряюще погладила Эрни по руке и, прищурившись, посмотрела на Джона.

– Ты ляпнул чудовищную грубость.

– Это еще не грубость. – Джон в сердцах отодвинул пустую миску и наклонился вперед. – Нам с ребятами хотелось бы знать, встает ли все еще у Вирджила или тут были замешаны только деньги?

У Джорджины от изумления расширились глаза, щеки ее запылали. Мысль о том, что ее отношения с Вирджилом стали пищей для пересудов в спортивной раздевалке, была более чем унизительной.

– Перестань, Джон, – велел ему Эрни. – Джорджи хорошая девочка.

– Да? Хорошие девочки не спят с мужиками ради их денег.

Джорджина открыла было рот, чтобы ответить Джону, но не смогла произнести ни слова. Ей хотелось задеть его так же больно, но не получалось. Она знала, что острый и ехидный ответ найдется потом, позже, а вот тогда, когда она в нем так нуждалась, он не приходил. К сожалению, как она знала, это являлось печальным фактом ее жизни.

– Не знаю, чем я спровоцировала тебя на такие жестокие слова. – Джорджина положила салфетку на стол. – Не знаю, в чем дело – конкретно во мне, в твоей ненависти к женщинам вообще или у тебя просто плохое настроение, – но мои отношения с Вирджилом никого не касаются.

– Я не ненавижу женщин, – заверил ее Джон и намеренно устремил взгляд на вырез ее футболки:

– Верно, – вмешался Эрни. – Твои отношения с мистером Даффи не наше дело. – Он сжал ей руку. – Отлив почти закончился. Почему бы тебе не прогуляться по берегу? Там, у больших камней, после прилива остается множество лужиц. Посмотри, вдруг в них найдется что-нибудь, что ты сможешь увезти с собой в Техас на память о нашем побережье.

Джорджине привили слишком большое уважение к старшим, чтобы она решилась возразить Эрни или подвергнуть его предложение сомнению.

– Мне ужасно неудобно, мистер Максвелл. Но я действительно не хотела никому из вас причинять неприятности.

«Такое ощущение, будто во всем виновата я», – думала Джорджина, вставая и задвигая стул. Проходя через узкую зеленовато-белую кухню к витражной задней двери, она вдруг сообразила, что позволила красивой внешности Джона повлиять на свои суждения. Он не строил из себя ублюдка. Он был им!

* * *

Эрни дождался, когда хлопнет задняя дверь, и сказал:

– Зря ты вымещаешь свое плохое настроение на этой маленькой девочке. – Он видел, как одна бровь внука поползла вверх.

– Маленькой? – Джон поставил локти на стол. – Даже с большой натяжкой Джорджину нельзя назвать «маленькой девочкой».

– Ну, ей не так уж много лет, – продолжил Эрни. – А ты вел себя неуважительно и грубо. Если бы твоя мама была здесь, она бы надрала тебе уши.

Губы Джона тронула улыбка.

– Наверное, – проговорил он.

Эрни всматривался в лицо внука, и у него на душе становилось все тяжелее. В последнее время Джон улыбался одними губами, его улыбка никогда не добиралась до глаз.

– Нехорошо так, мальчик. – Эрни положил руку внуку на плечо и ощутил под ладонью налитые мышцы взрослого мужчины.

В нем сейчас трудно было узнать того счастливого мальчишку, которого он брал с собой на охоту и рыбалку, которого учил играть в хоккей и водить машину, которого просто учил быть мужчиной, отдавая ему все имевшиеся у него знания. Сидевший сейчас перед ним мужчина был очень далек от того мальчишки.

– Ты должен выпустить это наружу. Нельзя держать все в себе и постоянно корить во всем себя.

– Мне ничего не надо выпускать наружу, – заявил Джон, и его улыбка мгновенно исчезла. – Я же сказал тебе, что не хочу говорить на эту тему.

Его лицо приняло отрешенное выражение. Эрни продолжал смотреть на внука. У того были такие же голубые глаза, как у него в молодости, до того как их затуманил возраст. Эрни никогда не принуждал внука вести разговоры о его первой жене. Он считал, что Джон со временем примирится с поступком Линды. И хотя Джон вел себя как упрямый осел и полгода назад женился на той стриптизерше, Эрни не покидала надежда, что у него в голове все уляжется и он справится с собой. Однако и теперь, накануне первой годовщины со дня смерти Линды, внук был так же неспокоен, как и в день ее похорон.

– Думаю, тебе надо кому-нибудь выговориться, – сказал Эрни, решив все же ради блага внука не уходить от темы. – Нельзя держать все в себе. Ты не можешь делать вид, будто ничего не произошло, и пить, чтобы забыть все это. – Он помолчал и добавил: – То, что произошло, словно выело в тебе дырку, и ты вымещаешь свое настроение на невинной девочке.

Джон снова откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

– Я ничего не вымещаю на Джорджине.

– Тогда почему ты с ней так груб?

– Она действует мне на нервы. – Джон пожал плечами. – Она без остановки трещит ни о чем.

– Это потому, что она южанка, – пояснил Эрни. – Тебе нужно просто расслабиться и наслаждаться обществом девушки с юга.

– Как ты? Тебя она своей чепухой просто покорила.

– Никак ты ревнуешь! – засмеялся Эрни. – Ты ревнуешь ее к такой старой развалине, как я! – Он хлопнул ладонями по столу и стал медленно подниматься. – Ну и дела!

– Ты совсем помешался, – буркнул Джон и тоже встал.

– Думаю, она тебе нравится, – сказал Эрни, направляясь в гостиную. – Я видел, как ты смотрел на нее, когда она об этом не подозревала. Может, и против твоей воли, но тебя к ней тянет, и это приводит тебя в бешенство. – Не задерживаясь в гостиной, он прошел в свою спальню и стал что-то складывать в вещевой мешок.

– Чем ты там занимаешься? – спросил появившийся в дверях с бутылкой в руке Джон.

– Думаю пожить несколько дней у Дикки. Я здесь лишний.

– Никуда ты не пойдешь.

Эрни оглянулся на внука:

– Я же сказал, что видел, как ты смотришь на нее.

– А я сказал тебе, что не собираюсь спать с невестой Вирджила.

– Надеюсь, что прав ты, а я ошибаюсь. – Эрни взялся за лямки мешка. Он не знал, правильно ли поступает, уходя. Первым его порывом было остаться и проследить за тем, чтобы внук не натворил чего-то такого, о чем утром будет сожалеть. Но ведь он сделал свое дело, его работа окончена. Он уже вырастил Джона. Теперь ничего не изменишь. Он не может спасти внука от самого себя. – Потому что иначе кончится тем, что ты причинишь боль этой девочке и навредишь своей карьере.

– Я не собираюсь делать ни то ни другое.

Эрни повернулся к нему и грустно улыбнулся.

– Надеюсь, что так, – сказал он, ничуть не убежденный словами внука, и пошел к парадной двери. – Я действительно очень на это надеюсь.

Джон некоторое время смотрел вслед деду, потом вернулся в гостиную и подошел к панорамному окну. Джон владел тремя домами, и два из них находились на западном побережье. Он любил океан, его шум и запах. Монотонное движение волн завораживало его. Этот дом был его эдемом, где он прятался от повседневной жизни. Только здесь ему удавалось обрести покой.

До сегодняшнего дня.

Джон смотрел через окно на девушку, стоявшую у линии прибоя. Ветер трепал ее каштановые волосы. Джорджина определенно нарушила его покой. Джон поднес бутылку к губам и сделал большой глоток.

Он невольно улыбнулся, увидев, как она на цыпочках осторожно входит в холодные волны. Несомненно, Джорджина Ховард – большая фантазерка. Если бы не ее идиотская привычка постоянно трещать без умолку и если бы она не была невестой Вирджила, Джон не считал бы, что ему нужно поскорее избавиться от нее.

Однако Джорджина имеет непосредственное отношение к владельцу «Чинуков», поэтому ее нужно как можно скорее вывезти из города. Джон решил, что подбросит ее до аэропорта или автовокзала утром, а это означало, что ему предстоит провести долгую ночь в ее обществе.

Джон перевел взгляд на двоих детишек, запускавших бумажного змея. У Джона не было опасений, что он окажется с Джорджиной в постели вопреки тому, что считает Эрни, он думает головой, а не членом. Он снова приложился к бутылке. Но в этот момент совесть воспользовалась представившимся шансом и напомнила ему о дурацкой женитьбе на Ди-Ди.

Джон медленно опустил бутылку и снова посмотрел на Джорджину. Он никогда бы женился на женщине, с которой был знаком всего несколько часов, если бы не был пьян. Даже на красавице с великолепной фигурой. А у Ди-Ди фигура действительно была потрясной.

Уголки его рта печально опустились вниз, Он еще некоторое время следил за Джорджиной, отбегавшей от накатывающих волн, затем вдруг в сердцах чертыхнулся, пролетел через гостиную в кухню и вылил в раковину остатки пива.

Ему совсем не хотелось снова проснуться утром с пульсирующей головной болью и женатым на невесте Вирджила.

Глава 3

Джорджина пятилась каждый раз, когда холодная волна поднималась ей до бедер. Она дрожала, но, несмотря на холод, продолжала зарываться ногами в песок и цепляться за огромный обломок скалы, по форме напоминавший ломоть хлеба. Немного наклонившись вперед, она оперлась ладонями о неровную поверхность и несколько мгновений как завороженная рассматривала пурпурных и оранжевых морских звезд, распластавшихся на камне. Затем, как бы читая по системе Брайля, она провела пальцами по твердым и шершавым лучикам одной из них. Пятикаратный солитер на безымянном пальце – подарок Вирджила – поймал луч вечернего солнца и засверкал, усыпав руку девушки радужными пятнышками.

Когда Джорджина шла от дома к океану, мрачные мысли грозили придавить ее. Крах ее жизни, катастрофа со свадьбой и зависимость от Джона – все это тяжелым грузом давило ей на плечи. Но еще хуже было осознание собственного одиночества в огромном мире, где все было ей чужим. Она привыкла к деревьям, горам, к яркой зелени. Здесь же все было другим: песок – грубее, вода – холоднее, а ветер – резче.

Джорджина стояла и смотрела на океан, ощущая себя единственным живым существом на земле, и старалась справиться с поднимавшейся в ней паникой. В конечном итоге битву она проиграла. Как в небоскребе, в котором вырубился свет, у нее в голове прозвучало знакомое «щелк», и мозг отключился. Сколько она себя помнила, у нее в голове всегда образовывалась пустота, когда в ее жизни происходили какие-нибудь потрясения. Она ненавидела эти явления, но не могла предотвратить их. События дня наконец-то настигли ее, и случилась перегрузка. Почему-то на то, чтобы мозг снова включился, потребовалось чуть больше времени, чем это бывало обычно. Когда ее сознание прояснилось, она прикрыла глаза, вдохнула чистый воздух полной грудью, а затем выпихнула из головы все мысли о сегодняшних проблемах.

Джорджина хорошо овладела мастерством очищения сознания и концентрации на одном определенном вопросе. На это у нее ушли годы практики. Много лет она училась ладить с миром, который танцевал в совершенно другом ритме – в ритме, который она либо не знала, либо не понимала. Джорджина научилась делать вид, будто этот ритм ей тоже не чужд. С девяти лет она изо всех сил трудилась над тем, чтобы создать видимость идеального попадания в такт вместе с остальными танцорами.

С того дня – двенадцать лет назад, – когда Джорджина узнала о своей мозговой дисфункции, они с бабушкой старались скрыть ее неполноценность от всего мира. Джорджина посещала школы обаяния и кулинарии, однако курс общеобразовательной школы ей окончить так и не удалось. Она прекрасно понимала принципы дизайна и могла с закрытыми глазами создать красивую цветочную композицию, но в своем умении читать не поднялась выше уровня четвертого класса. Она прятала свои проблемы за шармом и кокетством, за красивыми лицом и телом. И хотя сейчас Джорджина понимала, что страдает скорее дислексией, чем задержкой в развитии, она все равно скрывала это. Она испытала громадное облегчение, сделав это открытие, и все же никак не могла решиться обратиться за помощью.

Неожиданно набежавшая большая волна намочила Джорджине шорты. Девушка пошире расставила ноги и поглубже зарыла ступни в песок. Где-то в верхней части ее списка жизненных правил, примерно под необходимостью нравиться людям и над умением быть хорошей хозяйкой, шло требование казаться такой же, как все. Для этого она старалась заучивать и запоминать по два новых слова в неделю. Она брала напрокат видеокассеты с экранизацией классических произведений литературы. Лучшим фильмом она считала «Унесенные ветром». У Джорджины была и книга, по которой был снят фильм, но она так и не прочитала ее. При виде огромного количества страниц, испещренных множеством слов, у нее опускались руки.

Джорджина провела пальцем по зеленому, как лайм, морскому анемону. Клейкие щупальца тут же сомкнулись. Девушка испуганно отдернула руку и отскочила. Еще одна сильная волна ударила ее по ногам, и Джорджина шлепнулась в воду. Волна тут же потащила ее прочь от берега, а затем отбросила обратно. От неожиданного погружения в холодную океанскую воду у Джорджины перехватило дыхание. И тут ее накрыло следующей волной. Она отчаянно пыталась удержать голову над поверхностью, но ей это плохо удавалось, в рот заливалась соленая вода, смешанная с песком. Наконец, когда очередная волна откатилась, Джорджине удалось встать на ноги, и она заковыляла прочь от линии прибоя. Удалившись на безопасное расстояние, она опустилась на четвереньки и сделала несколько судорожных вдохов, выплевывая изо рта песок. От холода ее зубы выбивали дробь. Все тело зудело от набившегося под одежду песка. Джорджина оглянулась на дом, надеясь, что ее злоключение осталось незамеченным. Не тут-то было.

Глаза Джона были скрыты за солнечными очками. При каждом шаге из-под его сланцев вылетали комочки мокрого песка. Он шел не спеша и выглядел таким уверенным в себе и красивым, что Джорджине захотелось тихонько отползти обратно в океан и там утонуть.

Сквозь шум волн и крики чаек она расслышала его громкий смех. И тут же забыла и о холоде, и о песке. Забыла о том, как выглядит, и о желании утонуть. Безмерная ярость разлилась по всему ее телу и как факел паяльной лампы сожгла дотла ее самообладание. Джорджина всю жизнь старалась избегать ситуаций, в которых она могла бы стать посмешищем, и больше всего на свете ненавидела, когда над ней смеялись.

– Давно я не видел ничего забавнее! – заявил Джон, обнажая в улыбке ровные белые зубы.

От бешенства у Джорджины так грохотало в ушах, что она перестала слышать шум океана. Ее пальцы, зарывшись в мокрый песок, непроизвольно сжались в кулаки.

– Черт, ты бы видела сейчас себя! – качая головой, сказал он и снова расхохотался.

Выпрямившись на коленках, Джорджина швырнула в него горсть песка и удовлетворенно хмыкнула, когда увесистый комок попал в грудь. Пусть она никогда не отличалась завидной координацией движений и легкостью походки, зато она всегда была отличным стрелком.

Смех Джона тут же оборвался.

– Какого черта! – возмутился он и, опустив голову, стал оглядывать свою майку.

А когда поднял голову, то поймал лбом еще один плотный шарик мокрого песка, запущенный Джорджиной. В голубых глазах, мелькнувших над черной оправой, появились угроза и обещание мести.

Джорджина улыбнулась и потянулась за новой горстью песка. Она пребывала сейчас в том состоянии, когда никакие угрозы Джона ее не страшили.

– Эй ты, недоумок, что ж ты перестал смеяться?

Джон снял очки и указал ими на песок в руке девушки.

– Я бы не стал это бросать.

Джорджина поднялась на ноги и, дернув головой, откинула за спину намокшие волосы.

– Боишься испачкаться?

Одна бровь Джона приподнялась, однако этим все его движения и ограничились.

– И что же ты сделаешь? – продолжала Джорджина издеваться над тем, кто неожиданно стал для нее олицетворением всех когда-либо нанесенных ей обид и всех когда-либо случившихся с ней неприятностей. – Что-нибудь в духе истинного мачо?

Джон улыбнулся и, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, подсек ее и повалил на песок. Джорджина даже вскрикнуть не успела. Ее пальцы сами разжались, и песчаный шарик откатился прочь. Потрясенно хлопая глазами, она устремила взгляд на лицо Джона, которое вдруг оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица.

– Да что, черт побери, с тобой такое? – спросил он, и в его голосе звучала отнюдь не злость, а непонимание.

Темная прядь, упавшая ему на лоб, слегка сдвинулась и приоткрыла светлый шрам, пересекавший бровь.

– Слезь с меня, – потребовала Джорджина и ударила его по плечу.

За это короткое мгновение она ощутила под кулаком тепло его кожи и упругость мышц. Это ощущение ей понравилось, и она снова ударила его, давая выход ярости. Она нанесла этот удар за то, что он смеялся над ней, намекал, будто она собралась за Вирджила только ради денег, за то, что он в общем-то был прав. А еще один удар она нанесла за бабушку, которая умерла и оставила ее в одиночестве делать выбор – неправильный выбор.

– Господи, Джорджи! – Джон схватил ее за запястья и прижал руки к песку над головой. – Прекрати!

Джорджина смотрела в его красивое лицо и ненавидела его. Она ненавидела себя, ненавидела влагу, которая вдруг затуманила глаза. Она глубоко вздохнула, чтобы не заплакать, но все же не смогла сдержать всхлип.

– Я ненавижу тебя, – прошептала она и провела языком по солоноватым губам. Грудь давило от рвавшихся наружу рыданий.

– Между прочим, – заявил Джон, чье лицо было так близко, что Джорджина щекой чувствовала теплое дыхание, – я тоже не могу утверждать, что люблю тебя всем сердцем.

Тепло его тела проникло сквозь ее гнев, и Джорджина осознала сразу несколько вещей. Она осознала, что правая нога Джона лежит у нее между ног и что пахом он прижимается к ее бедру, что широкая грудь закрывает ее почти полностью и что, однако, ощущение на себе его тяжелого тела ей не неприятно.

– Проклятие, ты наводишь меня на всякие мысли, – сказал Джон, улыбаясь уголком рта. – На плохие мысли. – Он кивнул, как будто хотел в чем-то убедить самого себя. – Очень плохие. – Он провел большим пальцем по ее запястью и посмотрел ей в лицо. – Хотя выглядишь ты неважно. У тебя грязь на лбу, волосы превратились в черт-те что, и ты мокрая, как выловленная из воды кошка.

Впервые за последние дни Джорджина почувствовала себя в своей тарелке. Ее губы дрогнули в едва заметной удовлетворенной усмешке. Как бы Джон себя ни вел, она явно нравилась ему. В этом не было никаких сомнений. Если приложить чуть-чуть усилий и применить правильную тактику, он, вероятно, сам загорится желанием оставить ее у себя до тех пор, пока она не решит, как дальше строить свою жизнь.

– Пожалуйста, отпусти мои руки.

– Ты опять будешь пихаться?

Джорджина помотала головой, мысленно прикидывая, какую долю из своего немалого обаяния ей стоит направить на Джона.

Он приподнял одну бровь:

– А песком кидаться?

– Не буду.

Он выпустил ее руки, но с нее не слез.

– Я сделал тебе больно?

– Нет.

Джорджина положила руки ему на плечи и почувствовала, как под кожей у него перекатываются мышцы. Это напомнило ей о том, что он очень силен. Она не причисляла Джона к тому типу мужчин, которые могут силой овладеть женщиной. Однако она находилась у него в доме, а это могло любого мужчину навести на определенные мысли. Раньше, когда она считала, что вызывает у него отвращение, ей в голову не приходило, что Джон может ожидать от нее чего-то большего, чем простой благодарности. А сейчас лришло.

Тут она вспомнила об Эрни, и у нее непроизвольно вырвался смешок.

Не думает же Джон, что она будет спать с ним, когда в соседней комнате находится его дед. Джорджину окатила волна облегчения.

Встав на колени, Джон внимательно посмотрел на нее.

Джорджине сразу стало холодно, и она поспешила сесть.

Джон протянул ей руку и помог подняться.

Джорджина принялась отряхивать песок. Джон разглядывал ее. Волосы Джорджины спутались, на коленках налип песок. Накрашенные красным лаком ногти на ногах резко контрастировали с грязными ступнями. Мокрые шорты прилипли к бедрам, а старая черная футболка плотно обтянула грудь. От холода соски Джорджины набухли и торчали под мокрым трикотажем, как крохотные ягодки. Джону было хорошо, когда она лежала под ним. Слишком хорошо. Он дольше, чем следовало бы, подминал под себя ее мягкое тело и вглядывался в красивые зеленые глаза.

– Ты связалась с теткой? – спросил Джон, наклоняясь, чтобы поднять с песка свои солнечные очки.

– Э-э… пока нет.

– Позвони еще раз, когда придем. – Он выпрямился и пошел по берегу к дому.

– Я попробую, – сказала Джорджина, догоняя его и подстраиваясь под его широкий шаг. – Но сегодня у тети Лолли вечер «Бинго», и я сомневаюсь, что в ближайшие часы застану ее дома.

– И сколько же длятсй ее розыгрыши?

– Ну, это зависит от количества купленных билетов. Если она решает играть в зале на старой ферме, то долго там не задерживается, потому что игроки курят, а тетя Лолли люто ненавидит сигаретный дым, и еще, естественно, потому что на ферме играет Дорали Хофферман. Между Лолли и Дорали с 1979 года идет кровавая война. Дело в том, что Дорали украла у Лолли рецепт арахисовых пирожных и выдала его за свой. Они, как ты понимаешь, когда-то были близкими подругами, пока…

– Опять двадцать пять, – вздохнул Джон, перебивая ее. – Послушай, Джорджи. – Он остановился и повернулся к ней. – Мы не переживем сегодняшний вечер, если ты не прекратишь.

– Чего не прекращу?

– Трещать.

У Джорджины от изумления отвисла челюсть.

– Я трещу? – прижав руку к груди, спросила она.

– Да, и действуешь мне на нервы. Черт побери, мне плевать с высокой колокольни на то, что твоя тетка любит готовить, на баптистов с их омовением ног, на арахисовые пирожные. Неужели ты не можешь разговаривать, как все нормальные люди?

Джорджина потупилась, но Джон успел заметить в ее взгляде боль.

– А ты считаешь, что я говорю не как нормальный человек?

Джон почувствовал угрызения совести. Он не собирался причинять ей боль, но в то же время у него не было ни малейшего желания часами выслушивать ее бесконечную болтовню.

– Ну не совсем. Просто когда я задаю тебе вопрос, который предполагает короткий ответ на три секунды, я получаю три минуты полнейшего дерьма, не имеющего никакого отношения к заданному вопросу.

Джорджина прикусила нижнюю губу и на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Я не тупая, Джон.

– А я и не говорил, что ты тупая, – возразил тот, хотя у него и возникли сомнения по поводу того, что она действительно окончила тот университет, о котором упоминала. – Послушай, Джорджи, – добавил он, не выдержав ее обиженного взгляда, – я тебе обещаю: если ты не будешь трещать, я не буду вести себя как последняя задница.

На лице девушки отразилось сомнение.

– Ты не веришь мне?

Джорджина помотала головой и грустно усмехнулась.

– Я же сказала тебе, что я не тупая.

Джон рассмеялся. Черт, а она начинает ему нравиться.

– Пошли. – Он мотнул головой в сторону дома. – Ты, наверное, замерзла.

– Ужасно, – призналась Джорджина и пошла за ним. Они молча шли по мокрому пляжу, слыша шум океана и крики чаек. Когда они добрались до потемневшей от дождей и ветров лестницы, ведущей к задней двери дома, Джорджина, поднявшись на первую ступеньку, вдруг повернулась к Джону.

– Я вовсе не трещу, – сказала она, скосив глаза на заходящее солнце.

Джон тоже остановился. Их лица оказались на одном уровне. Ветер уже успел подсушить ее волосы и теперь весело подбрасывал отдельные пряди.

– Нет, Джорджи, ты трещишь. – Он спустил очки на середину носа. – Но если ты сможешь контролировать себя, мы отлично поладим. Думаю, на один вечер мы даже сможем стать, – он замолчал и надел очки ей на нос, – друзьями. – Он понимал, что дружба между ними невозможна, но другого подходящего слова просто не нашел.

– Я бы с радостью, Джон. – На губах Джорджины появилась обольстительная улыбка. – Но по-моему, ты предупредил меня, чтобы я не рассчитывала на твою доброту.

– Именно так. – Она была так близко, ее груди почти касались его груди – почти, – и он спросил себя, а не принялась ли она вновь поддразнивать его?

– Но как же мы можем быть друзьями, если ты не будешь со мной добр?

Джон устремил взгляд на ее губы. Он испытывал искушение показать ей, как «добр» он может быть. Ему очень хотелось слегка наклониться вперед и коснуться губами ее губ, проверить, сладки ли они на вкус, и выяснить, что сулит ее обольстительная улыбка. Он испытывал желание взять ее за бедра и прижать к себе, узнать, как далеко она позволит ему зайти, прежде чем остановит его.

Им владело искушение, но не безрассудство.

– Запросто. – Он взял ее за плечи и отодвинул в сторону. – Я еду в город, – объявил он и прошел мимо нее наверх.

– Возьми меня с собой, – попросила Джорджина, торопясь вслед за ним.

– Нет, – покачал он головой.

Нельзя допустить, чтобы его увидели в обществе Джорджины Ховард. Ни в коем случае.

Теплая вода лилась на замерзшую грудь Джорджины, пока она намыливала шампунем волосы. Пятнадцать минут назад, прежде чем она пошла в ванную, Джон попросил ее поторопиться, так как тоже хотел принять душ перед отъездом в город. У Джорджины же были иные планы.

Закрыв глаза, она откинула назад голову и, смывая пену, стала размышлять о насущных проблемах.

Итак, Эрни решил провести вечер вне дома, и Джон собирается последовать его примеру. Но если его не будет дома, ей не удастся уговорить его оставить ее у себя хотя бы на несколько дней. Когда Джон объявил, что они могут подружиться, она ощутила облегчение, но всего лишь на мгновение, потому что сразу после этого он объявил, что собирается в город.

Прежде чем снова встать под струи теплой воды, Джорджина тщательно втерла кондиционер в волосы. Ей в голову пришла мысль, а не стоит ли на вечер удержать Джона сексом, однако она тут же отказалась от нее. И вовсе не потому, что считала эту идею аморальной. Просто ей не нравился секс. В те несколько раз, когда она позволяла мужчинам такую близость, она не получала никакого удовольствия.

Наконец Джорджина вылезла из-под душа. Она быстро вытерлась и надела комплект из изумрудных кружевных трусиков и бюстгальтера. Это изящное белье она купила в предвкушении медового месяца, однако сейчас не очень сожалела о том, что Вирджил не увидит ее в нем.

Вентилятор гнал в вытяжку пар, наполнявший ванную. Джорджина надела шелковый халат, позаимствованный у Джона. Тонкая ткань сразу прилипла к ее влажному телу, не спустившись вниз на полную длину, и когда девушка завязала пояс, халат доходил ей до коленей. Сшитый из шелка, он, однако, не производил впечатления женского наряда, к тому же от него пахло коньяком. На спине был вышит какой-то красно-белый японский символ.

Джорджина расчесала волосы и приказала себе забыть о лосьоне для лица и пудре фирмы «Эсти Лаудер», оставшихся в багажнике у Вирджила.

Нахмурившись, она принялась рыться в своем чемоданчике. Отодвинула в сторону пластмассовый тубус с противозачаточными таблетками, которые начала принимать три дня назад, и достала косметичку. Ей казалось ужасно несправедливым, что Джону не требуется прилагать усилий для того, чтобы выглядеть красивым, в то время как она должна тратить сотни долларов и массу времени на свою внешность.

Джорджина протерла полотенцем круг на запотевшем зеркале и оглядела свое отражение. Затем почистила зубы, накрасила ресницы и наложила румяна.

Стук в дверь ванной так напугал ее, что она, вздрогнув, едва не размазала по лицу помаду цвета «сочный персик».

– Джорджи?

– Да, Джон?

– Ты не забыла, что мне тоже надо туда?

Естественно, она помнила.

– Ой, действительно забыла.

Она пальцами взбила волосы вокруг лица и критически осмотрела себя.

– Ты выйдешь наконец?

– Еще секундочку! – попросила Джорджина и побросала косметику в чемоданчик, стоявший на закрытом крышкой унитазе. – Куда мне повесить мокрые вещи? На полотенцесушитель? – спросила она, собирая одежду, разбросанную по полу.

– Да, – ответил Джон через дверь. – Скоро ты там?

Джорджина аккуратно развесила свои мокрые трусики и бюстгальтер на полотенцесушителе, поверх них повесила шорты и футболку.

– Все, закончила, – объявила она, открывая дверь.

Джон обреченно вздохнул.

– Странно, что твоя кожа не сморщилась, как калифорнийский изюм, – так долго ты там проторчала.

После этих слов он сделал то, на что Джорджина рассчитывала с того момента, как открыла дверь, – оглядел ее с ног до головы и остановил взгляд на лице. В его глазах мелькнул явный интерес, и Джорджина успокоилась. Она нравится ему.

– Ты вылила всю горячую воду? – спросил Джон, неожиданно нахмурившись.

Глаза Джорджины удивленно расширились.

– Наверное.

– Хотя сейчас это уже без разницы. Проклятие! – чертыхнулся он, посмотрев на часы. – Даже если бы я выехал сию же минуту, устрицы в баре закончатся до того, как я доберусь туда. – Джон повернулся и пошел по коридору к гостиной. – Придется мне питаться орешками к пиву и залежалым поп-корном.

– Если ты голоден, я могла бы приготовить что-нибудь. – Джорджина шла за ним, не отставая ни на шаг.

Он посмотрел на нее через плечо.

– Сомневаюсь.

Джорджина понимала, что нельзя упускать шанс произвести на него впечатление своими кулинарными способностями.

– Я прекрасно готовлю и могу накормить тебя вкуснейшим ужином. Поешь и уедешь.

Джон остановился на середине гостиной и повернулся к Джорджине.

– Нет.

– Но мне тоже хочется есть, – жалобно сказала Джорджина, хотя это было неправдой.

Губы Джона изогнулись в подобие улыбки.

Джорджина приняла этот намек на улыбку как знак молчаливого согласия и прошла мимо Джона на кухню. Для молодого мужчины, который утверждает, что не любит готовить, кухня бьша оборудована слишком современно. Джорджина открыла холодильник и внимательно изучила его содержимое. Эрни, заявивший, что заботится о том, чтобы в доме всегда был хороший запас продуктов, не шутил.

Джорджина закрыла холодильник. Она отточила свое мастерство на многочисленных кулинарных курсах и сейчас горела желанием поразить Джона.

– Что ты скажешь насчет мясного соуса с сухариками? – предложил Джон.

Джорджина разочарованно спросила:

– Ты шутишь? – Она даже не помнила, чтобы ее учили готовить это блюдо. Ей казалось, что она знала его рецепт всегда. Вероятно, даже родилась с ним. – Я думала, что ты захочешь какие-нибудь морепродукты.

Джон пожал плечами:

– Я бы предпочел что-нибудь сытное. Типично южное. То, что способствует образованию холестерина в сосудах.

Джорджина покачала головой и снова открыла дверцу холодильника.

– Тогда мы поджарим свинину.

– Мы?

– Ага. – Она вытащила из холодильника окорок. – Порежь свинину, пока я буду готовить сухарики.

Джон улыбнулся, и на его щеке появилась ямочка.

– Это мне по силам, – кивнул он.

Тепло его улыбки отозвалось в Джорджине сладким трепетом. Она подумала, что с такой улыбкой для него не составляет труда заставить женщин делать то, что ему нужно, и тогда, когда ему нужно.

– У тебя есть девушка? – поинтересовалась Джорджина, доставая с полки муку.

– Сколько мне резать? – вместо ответа спросил Джон. Она повернулась к нему. В одной руке у Джона был окорок, а в другой – грозного вида нож.

– Столько, сколько ты сможешь съесть, – сказала она. – Так ты намерен отвечать на мой вопрос?

– Нет.

– Почему? – Она на глаз насыпала в миску муку, добавила соль и пекарный порошок.

– Потому, – начал Джон и отрезал здоровый ломоть окорока, – что это не твое дело.

– Но разве мы не друзья? – напомнила ему Джорджина, умирая от желания узнать подробности личной жизни. Она влила в муку ложку масла и добавила: – А друзья многое рассказывают друг другу.

Джон прекратил резать окорок и устремил на нее взгляд своих голубых глаз.

– Я отвечу на твой вопрос, если ты ответишь на мой.

– Ладно, – согласилась Джорджина, решив прибегнуть к капельке невинной лжи, если понадобится.

– Нет, у меня нет девушки.

По какой-то причине его ответ вызвал в теле Джорджины новую волну трепета.

– А теперь твоя очередь. – Джон отложил нож. – Как давно ты знакома с Вирджилом?

Джорджина обдумывала ответ, пока ходила к холодильнику за молоком. Солгать, сказать правду или выдать немножко того, немножко другого?

– Чуть больше месяца, – честно ответила она и налила молока в миску.

– А-а, – протянул Джон с усмешкой, – значит, любовь с первого взгляда.

Его покровительственный тон вызвал у Джорджины желание огреть его деревянной ложкой.

– Разве ты не веришь в любовь с первого взгляда? – Она села, поставила миску на левое колено и принялась мешать тесто, как это всегда делала ее бабушка и как бессчетное количество раз делала она сама.

– Нет. – Джон помотал головой и снова взял нож. – Особенно между женщиной вроде тебя и стариком типа Вирджила.

– Что значит «женщина вроде меня»?

– Ты отлично понимаешь, что я имею в виду.

– Нет, – возразила Джорджина, хотя отлично поняла его мысль. – Я не знаю, о чем ты.

– Да ладно тебе. – Джон нахмурился. – Ты молода, привлекательна, и фигура у тебя, как у… как у… – Он замолчал и указал на нее ножом. – Есть только одна причина, почему девчонка вроде тебя выходит замуж за мужика, который зачесывает волосы от левого уха к правому, чтобы прикрыть лысину.

– Мне нравился Вирджил, – ощетинилась Джорджина, вынимая из миски тесто, которое превратилось в тугой шар.

Джон скептически хмыкнул.

– Ты хочешь сказать, что тебе нравились его деньги?

– Это не так. Временами он мог быть очень милым.

– Он с таким же успехом мог быть настоящим сукиным сыном, хотя вряд ли ты об этом знаешь, если вы знакомы всего месяц.

Стараясь держать себя в руках, чтобы не запустить в него чем-нибудь увесистым, лишив тем самым себя шанса на получение приглашения пожить у него еще несколько дней, Джорджина поставила миску на стол.

– И что же заставило тебя сбежать с собственной свадьбы?

Естественно, она не собиралась открывать Джону истинные причины своего поступка.

– Я просто передумала, вот и все.

– А может, до тебя наконец-то дошло, что тебе придется всю оставшуюся жизнь спать со стариком, который тебе в деды годится?

Джорджина сложила на груди руки и сурово посмотрела на Джона.

– Ты уже во второй раз поднимаешь эту тему. Почему тебя так заинтересовали мои отношения с Вирджилом?

– Вовсе они меня не заинтересовали. Мне просто любопытно, – поправил ее Джон и, отрезав еще пару кусков окорока, отложил нож.

– А тебе не приходило в голову, что я не спала с Вирджилом?

– Нет.

– Так вот, я с ним не спала.

– Брехня.

Пальцы Джорджины непроизвольно сжались в кулаки.

– У тебя грязные мысли и поганый язык.

Джон лишь равнодушно пожал плечами и привалился боком к холодильнику.

– Вирджил Даффи сделал свои миллионы только потому, что ничего не пускал на волю случая. Он не стал бы платить за сладкую молодую партнершу по постели, не проверив ее способностей.

Джорджине ужасно хотелось крикнуть ему в лицо, что Вирджил не платил за нее, но она не могла. Потому что Вирджил платил. Просто он не получил дохода от своих вложений. А если бы она осталась на свадьбу, то получил бы.

– Я с ним не спала, – продолжала настаивать Джорджина. К ее гневу добавилась боль. Гнев на то, что Джон взял на себя право судить ее, и боль оттого, что он считает ее такой дрянью.

Усмехнувшись, Джон покачал головой. Прядь каштановых волос упала ему на лоб.

– Послушай, солнышко, мне плевать, спала ты с Вирджилом или нет.

– Тогда почему ты об этом постоянно говоришь? – спросила Джорджина и напомнила себе, что нельзя терять самообладание, как бы Джон ее ни раздражал.

– Потому что мне кажется, ты не понимаешь, что натворила. Вирджил очень богатый и могущественный человек. А ты его унизила.

– Знаю. – Джорджина опустила взгляд. – Я собиралась позвонить ему завтра и извиниться.

– Дурацкая идея.

Она снова посмотрела Джону в глаза.

– Нужно выждать?

– Можешь выжидать хоть целый год – все равно это ничего не даст. Будь я на твоем месте, я бы убрался из этого штата. И как можно скорее.

Джорджина подошла почти вплотную к Джону и подняла к нему лицо, на котором изобразила испуг, хотя на самом деле она ни капельки не боялась Вирджила Даффи. Ей было мерзко оттого, как она поступила с ним, но она знала, что Вирджил переживет это. Потому что он не любил ее. Он просто хотел ее. И сегодня у нее не было желания обсуждать эту тему. Особенно сейчас, когда ее волновали более важные проблемы, например, как вытянуть из Джона приглашение немного пожить у него.

– А что он может сделать? – серьезно спросила Джорджина. – Наймет кого-нибудь, чтобы прикончить меня?

– Вряд ли он зайдет так далеко. – Джон устремил взгляд на ее губы. – Однако ему по силам сделать из тебя несчастную маленькую девочку.

– Я не маленькая девочка, – прошептала Джорджина. – Или ты этого не заметил?

Джон оторвался от холодильника.

– Я не слепой и не умственно отсталый – сказал он, обнимая ее за талию. – Я многое заметил. И если ты сбросишь этот халат, то сможешь на долгие часы сделать меня веселым и счастливым. – Он провел ладонью по ее спине.

Хотя Джон был так близко, Джорджина не ощущала никакой угрозы. Широкие плечи и сильные руки свидетельствовали о его недюжинной силе, однако она знала, что он не будет удерживать ее, если она захочет уйти.

– Дорогой, если бы я сбросила этот халат, твоя ухмылка тут же исчезла бы с лица навсегда, – растягивая слова, произнесла она.

Джон взял ее одной рукой за шею, а другой накрыл попку. Его взгляд как бы говорил: «Попробуй останови меня!» Он проверял Джорджину, желая увидеть, как далеко она позволит ему зайти.

– Черт, может, ты и стоишь того, – сказал он, прижимая ее к себе.

Джорджина замерла на несколько мгновений, вслушиваясь в свои ощущения. Хотя Джон гладил ее по попке, а сосками она прикасалась к его груди, у нее не возникло впечатления, будто он грубо лапает ее. Поэтому она позволила себе расслабиться и положила руки ему на грудь. И опять почувствовала, как под кожей перекатываются упругие мышцы.

– Но ты не стоишь моей карьеры, – вдруг заявил Джон, продолжая ласкать ее через шелк халата.

– Твоей карьеры? – Джорджина приподнялась на цыпочки и поцеловала его в уголок рта. – О чем ты? – спросила она, приготовившись выскользнуть из его объятий, если он сделает что-то, что ей не понравится.

– О тебе, – ответил ей Джон. – Ты отличная девчонка, с тобой можно весело провести время, но ты не подходишь для такого, как я.

– Как ты?

– У меня сейчас такие времена, когда я говорю «нет» всему чрезмерному, солнечному и греховному.

Джорджина улыбнулась:

– А я именно такая?

Джон негромко рассмеялся:

– Джорджи, малышка, я действительно верю, что все это относится к тебе, и был бы рад выяснить, на что ты способна. Но этому не суждено случиться.

– Чему? – осторожно поинтересовалась Джорджина. Он отстранил ее от себя и заглянул ей в глаза.

– Сумасбродству.

– Чему?

– Сексу.

Джорджина испытала непередаваемое облегчение.

– Наверное, сегодня не мой день, – проговорила она, не в силах скрыть широченную улыбку.

Глава 4

Джон посмотрел на фигурно свернутую салфетку рядом с вилкой и покачал головой. Он не мог определить, что это – шляпа, лодка или какой-то колпак. Но так как Джорджина предупредила его, что намерена сделать темой сервировки стола встречу Севера и Юга, он решил, что это шляпа. В двух пивных бутылках с узкими горлышками стояли желтые и белые полевые цветы. Тонкая полоска песка и битых ракушек извивалась между четырьмя подковами, уложенными в центре стола. Раньше эти подковы висели над камином. Джон знал, что Эрни спокойно отнесется к тому, что Джорджина воспользовалась его подковами, однако он никак не мог взять в толк, зачем она приволокла сюда все это барахло.

– Тебе передать масло?

Джон поднял голову, заглянув в чарующие зеленые глаза, и положил в рот сухарик, пропитанный теплым мясным соусом. Пусть Джорджина Ховард и любительница подразнить, но вот в умении готовить ей нет равных.

– Нет.

– Как душ? Вода была нормальной?

Джон сел за стол десять минут назад, и все это время Джорджина изо всех сил старалась вовлечь его в беседу, но он не был расположен разговаривать.

– То, что надо, – ответил он.

– Твои родители живут в Сиэтле?

– Нет.

– В Канаде?

– Только мама.

– Твои родители разведены?

– Нет. – У Джорджины на груди слегка разошлись полы халата, и это привлекло внимание Джона.

– А где же твой отец? – спросила она и потянулась за стаканом с апельсиновым соком, при этом одна пола халата оттопырилась, и взгляду Джона предстала узкая полоска зеленого кружева.

– Умер, когда мне было пять.

– Прости. Я знаю, что значит потерять родителей. Я лишилась обоих, когда была совсем маленькой.

Джон никак не прореагировал на эти слова. Он смотрел на Джорджину. Она действительно великолепна. У нее роскошная фигура, в меру пышная и настолько соблазнительная, что захватывает дух. У нее стройные ноги, и она принадлежит к тому типу женщин, которых Джон предпочитал видеть обнаженными и в постели. Днем он смирился с тем, что ему не суждено обладать Джорджиной. Этот факт его не особенно беспокоил. Зато его чертовски раздражало то, что она только притворяется, будто сгорает от желания заполучить его в свои горячие маленькие ручки. Когда он сказал ей, что секс между ними невозможен, ее губы произнесли положенные слова сожаления, а вот в глазах отразилось облегчение. Признаться, Джон впервые видел, чтобы женщина испытывала такое огромное облегчение.

– Они катались на лодке и утонули, – сообщила Джорджина так, словно отвечала на вопрос Джона. Сделав глоток апельсинового сока, она добавила: – Это случилось у побережья Флориды.

Джон сунул в рот кусок окорока и потянулся к чашке с кофе. А ведь он всегда нравился женщинам. Они тайком запихивали ему в карманы свое нижнее белье и бумажки с номерами телефона. Они не смотрели на него так, будто секс с ним был для них столь же мучителен, как рытье канала.

– Меня чудом не оказалось с ними. Родители не любили путешествовать без меня. Но в тот раз я подхватила ветрянку, и им пришлось оставить меня с бабушкой, Клариссой Джун. Я помню, как…

Отключившись от ее болтовни, Джон размышлял совсем о другом. Он не был тщеславным, во всяком случае, таковым себя не считал. Но то, что Джорджине он явно не показался неотразимым, разозлило его сильнее, чем он ожидал. Сделав глоток, Джон поставил чашку на стол и сложил руки на груди. После душа он переоделся в чистые джинсы и белую футболку. Он все еще не отказался от идеи поехать в город. Ему оставалось только надеть ботинки и выйти за порог.

– Но миссис Ловетт была холодна как лед, – продолжала Джорджина, предоставив Джону гадать, как разговор с ее родителей перешел на какую-то миссис Ловетт. – И липучей… чтоб мне провалиться… ужасно приставучей. Когда Луанн Уайт выходила замуж, она подарила ей, – Джорджина сделала паузу, и ее глаза оживленно блеснули, – крохотную электрическую машинку для разрезания сосисок!

Джон сидел, покачиваясь на задних ножках стула. Он хорошо помнил их разговор насчет болтовни. Вероятно, решил он, Джорджина просто не может справиться с собой. Похоже, она любительница не только подразнить, но еще и потравить всякую ерунду.

Джорджина отодвинула в сторону свою тарелку и наклонилась вперед. Полы халата разошлись еще немного.

– Бабушка, – не унималась она, – часто повторяла, что у Маргарет Ловетт липучести больше, чем у скотча.

– Ты специально это делаешь? – поинтересовался Джон. Джорджина опешила:

– Что?

– Хвастаешься передо мной своим бюстом?

Отодвинувшись от стола, Джорджина оглядела свое декольте и запахнула халат до шеи.

– Нет.

Передние ножки стула со стуком опустились на пол. Джон встал. Заглянув в огромные зеленые глаза Джорджины, он не удержался и уступил безрассудству. Подняв руки, он приказал:

– Иди сюда. – Когда Джорджина подошла, он обнял ее за талию и прижал к груди. – Я уезжаю, – сказал он, зарываясь лицом в ее волосы. – Поцелуй меня на прощание.

– Ты надолго?

– Нет, – ответил он, чувствуя, как тяжелеет тело. Движением кошки, потягивающейся на подоконнике, Джорджина обняла его за шею.

– Я могла бы поехать с тобой, – промурлыкала она. Джон покачал головой:

– Хватит об этом. Просто поцелуй меня.

Джорджина приподнялась на цыпочки и сделала то, о чем он просил. Она целовалась как опытная женщина. Ее приоткрытые губы прижались к его губам. Джон ощутил на них привкус апельсинового сока и обещание чего-то еще более сладкого. Ее язык стремительно ворвался ему в рот. Она запустила пальцы в его волосы и ногой обвила голень. Джоном овладела самая настоящая похоть, опалив огнем все тело. Член тут же встал.

«А она профи», – подумал Джон и слегка отстранился, чтобы заглянуть Джорджине в лицо. Ее губы блестели, дыхание было прерывистым. Если бы в ее глазах отразился хотя бы намек на тот голод, который испытывал он сам, он бы повернулся и ушел. Удовлетворенный.

Джон перевел взгляд на ее каштановые с красноватым отливом волосы, вившиеся тугими спиралями, и ему безумно захотелось взять их в руки. Он понимал, что надо уйти. Просто повернуться и выйти за дверь. Но вместо этого он решился заглянуть ей в глаза.

Нет, до удовлетворения далеко. Пока. Положив руку ей на затылок, он слегка отклонил ее голову и впился ей в губы. Не отрываясь от ее рта, он стал подталкивать ее. Джорджина пятилась, пока не уперлась спиной в буфет. Губы Джона переместились на ее щеку, на подбородок, на шею. Чтобы волосы не мешали, он отбросил их ей за спину. Она пахла цветами и теплой женственностью. Он стащил халат с ее плеч. Сразу почувствовав, как она напряглась в его объятиях, он приказал себе остановиться.

– Ты вкусно пахнешь, – сказал ей в шею Джон. Он поддел пальцами изумрудную бретельку бюстгальтера и поцеловал Джорджину в ямочку под шеей.

Джорджина накрыла его руку своей.

– Кажется, мы не собирались заниматься любовью.

– А мы и не будем.

– Тогда что ты делаешь, Джон?

– Дразнюсь.

– Разве это не прелюдия к занятиям любовью?

Джорджина натянула халат на плечи и сложила руки на груди.

– Не на этот раз. Так что успокойся.

Джон обхватил ее за попку и слегка приподнял. Прежде чем Джорджина успела возразить, он усадил ее на стол и протиснулся между ее ногами.

– Джон!

– М-м?..

– Дай слово, что не сделаешь мне больно.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Ее лицо было серьезным.

– Я не причиню тебе боли, Джорджи.

– И не сделаешь ничего, что мне бы не понравилось.

– Ни за что.

Она улыбнулась и положила руки ему на плечи.

– Тебе приятно? – спросил Джон, гладя ее по бедрам и одновременно сдвигая вверх подол халата.

– М-м-м, – промычала Джорджина и кончиком языка лизнула его мочку. – А тебе приятно? – спросила она и неожиданно втянула мочку в рот.

– Очень, – с тихим смешком ответил Джон. Он продолжал гладить ее бедра, постепенно перемещаясь к преграде из кружевных трусиков. – В тебе все приятно.

Он склонил голову набок и закрыл глаза. Он не помнил, чтобы когда-либо у него была женщина с такой нежной кожей, как у Джорджины. Сунув ладони ей между ног, он пошире раздвинул ее бедра, а затем, пока она губами делала нечто до невозможности приятное с его шеей, подсунул руки под халат и обхватил ее ягодицы.

– У тебя нежная кожа, потрясные ноги и отпадная попка, – сказал он, рывком придвигая ее к себе и прижимаясь к ней пахом.

Его тут же окатила волна жара, и он понял, что нужно соблюдать осторожность, потому что еще чуть-чуть – и овладеет Джорджиной.

Она внимательно посмотрела на него.

– Ты смеешься надо мной?

Джон открыто встретил ее взгляд.

– Нет, – ответил он, Выискивая на ее лице отблески своего желания и не находя их. – Я бы никогда не стал смеяться над полураздетой женщиной.

– И я не кажусь тебе толстой?

– Не люблю костлявых, – сообщил он и стал водить ладонями по внутренней поверхности ее бедер.

Его действия привели к тому, что сначала в ее глазах появилась искорка интереса, а потом зажегся огонь желания.

Джорджина же вглядывалась в его лицо в поисках признаков того, что он обманывает ее. С подросткового возраста она вела непрерывную борьбу с лишним весом и перепробовала бесконечное количество диет.

Взяв его лицо в ладони, Джорджина поцеловала его. Не тем идеальным поцелуем опытной женщины, который она применила вначале, а дразнящим и искушающим. Ей хотелось показать Джону, как много его слова значат для девочки, которая всегда считала себя толстой. Она дала волю своим чувствам и позволила себе раствориться в горячем головокружительном желании. Руки Джона гладили, ласкали, мяли ее и заставляли ее тело трепетать от макушки до кончиков пальцев. Джорджина почувствовала, что Джон развязывает шелковый пояс халата. В следующую секунду она ощутила на ребрах его горячие ладони. Когда он приподнял ее тяжелые груди, Джорджину сотрясла дрожь. Впервые в жизни она не воспринимала мужское прикосновение к груди как нападение. От восторга и удивления Джорджина резко выдохнула, и ее дыхание смешалось с дыханием Джона.

Джон отстранился и заглянул ей в глаза. Он улыбнулся, как будто увидел нечто, что порадовало его, а затем сбросил халат с ее плеч.

Джорджина опустила руки, и черный щелк стек вниз. Прежде чем она догадалась о его намерениях, Джон расстегнул ей бюстгальтер. Потрясенная его ловкостью, она поспешно прижала руки к груди, чтобы удержать бюстгальтер на месте.

– Она большая, – ляпнула Джорджина, и тут же ей захотелось провалиться сквозь землю от стыда за то, что она говорит такие очевидные и глупые вещи.

– Да и я не маленький, – лукаво усмехнувшись, предупредил ее Джон.

Джорджина издала нервный смешок, и одна бретелька свалилась с ее плеча.

– Ты собираешься сидеть здесь всю ночь? – осведомился Джон, просовывая руки под зеленое кружево.

От его нежного прикосновения у нее по телу пробежали мурашки. Ей нравилось то, что он говорит, и то, какие эмоции это в ней вызывает, и ей совсем не хотелось, чтобы он останавливался. Он и сам ей нравился, и ей хотелось, чтобы и она нравилась ему. Несколько мгновений она смотрела ему в глаза, а потом опустила руки. Бюстгальтер упал на колени, и Джорджина затаила дыхание в ожидании какого-нибудь непристойного комментария насчет ее груди, хотя в душе у нее теплилась надежда, что замечания не последует.

– Господи, Джорджи! – выдохнул Джон. – Ты говорила, что она большая. Но ты не предупредила, что она само совершенство.

Он взял обе груди в ладони и поцеловал Джорджину в губы долгим настойчивым поцелуем. Потом стал водить большими пальцами по соскам – вверх и вниз, вправо и влево. Никто никогда не ласкал ее вот так. Нежные прикосновения Джона заставляли ее чувствовать себя чем-то изящным и хрупким. Он не дергал ее за соски, не выкручивал их и не щипал. Он не лапал ее грубыми руками, ожидая, что она будет получать от этого удовольствие.

Желание, признательность, любовь – все это разлилось по ее венам и сконцентрировалось в сердце. Целуя Джона, Джорджина стиснула его коленями и стала подтаскивать к себе, пока пахом не почувствовала его набухший член. На мгновение она оторвалась от его губ, чтобы снять с него футболку. Темные курчавые волоски покрывали его мускулистую грудь, широкой полосой спускались к животу и исчезали за ремнем джинсов. Отшвырнув в сторону футболку, Джорджина провела руками по его груди и животу. Кожа Джона была горячей, волоски приятно щекотали ладони. Она ощущала мощное биение его сердца и слышала его учащенное дыхание.

Джон со стоном прошептал ее имя, прежде чем снова завладеть ее губами. Каждый раз, когда ее соски касались его груди, Джорджину пронзала сладкая боль. На каждое прикосновение Джона ее тело отзывалось новым всплеском страсти, которой она от себя не ожидала. Казалось, будто всю жизнь ее тело знало, что должен появиться Джон, и ожидало его. Джорджина погладила его по спине, опустила руки на талию и добралась до ремня. Джон судорожно выдохнул, когда она потянула на себя пряжку, чтобы вынуть штырь из дырочки, и схватил ее за запястья. Оборвав поцелуй, он отступил на шаг и устремил на нее тяжелый взгляд. Между бровей у него появилась складка. Даже сквозь загар было видно, как запылали его щеки. Он напоминал изголодавшегося человека, который совсем не рад тому, что ему предлагают его любимое лакомство. По его виду можно было предположить, что он намерен отказаться.

– А-а, к черту все это, – наконец проговорил он и потянулся к ее трусикам. – Я все равно уже мертв.

Опершись на стол, Джорджина приподнялась, чтобы позволить ему снять с нее белье. Раздевшись, Джон встал у нее между ног. Он действительно оказался большим. Он не шутил, когда сказал ей об этом. Джорджина обхватила рукой его член. Джон взял ее руку в свою и сдвинул ее к головке. Член был невероятно твердым и очень горячим.

Джон несколько мгновений смотрел, как ее рука движется вверх-вниз по его члену.

– Ты принимаешь противозачаточные таблетки? – спросил он, просовывая руку к ее лобку.

– Да, – выдохнула Джорджина, почувствовав, что его пальцы пробрались внутрь, к клитору.

– Обхвати меня ногами, – велел Джон.

Джорджина так и сделала, и он вошел в нее. Его взгляд был прикован к ее лицу.

– Боже, Джорджи, – хрипло прошептал он.

Выйдя чуть-чуть, он в следующее мгновение вошел в нее со всей силой, обхватил ладонями ее ягодицы и стал двигаться в ней, постепенно увеличивая темп. Призы в верхней полке буфета зазвенели. Джорджину неудержимо повлекло к краю бездонной пропасти. Огонь, опалявший ее тело, с каждым рывком Джона разгорался все сильнее, ее желание отдаться ему становилось все неистовее. Каждый раз, когда он вонзался в нее, она проходила одновременно через муку и блаженство.

Неосознанно шепча его имя, она привалилась головой к полке и закрыла глаза.

– Не останавливайся! – выкрикнула она, почувствовав, что приблизилась вплотную к краю.

Огонь охватил ее всю, мышцы непроизвольно напряглись, и она рухнула в долгий горячий оргазм. То, что срывалось с ее губ, шокировало бы ее, будь она в нормальном состоянии. Но сейчас это ее не волновало. Джон заставил ее испытать нечто такое, о чем она даже не догадывалась, и сейчас все ее мысли и чувства были сконцентрированы на мужчине, подарившем ей эти невероятные ощущения.

– Господи, – произнес Джон, уткнувшись лбом ей в шею. Его руки сильнее сжали ее, и он, с горловым стоном вонзившись в нее в последний раз, кончил.

Тьма, окутывавшая обнаженного Джона, вполне соответствовала его мрачному настроению. В доме было тихо. Слишком тихо. Если бы он прислушался, то, возможно, смог бы различить ровное дыхание Джорджины. Но Джорджина спала в его спальне, так что прислушиваться было бесполезно.

Стояла ночь. Темная и очень тихая. Мрак и тишина, будто сговорившись против него, дышали ему в затылок и насылали на него воспоминания.

Джон поднес ко рту бутылку пива и отпил почти четверть. Подойдя к панорамному окну, он устремил взгляд на большую желтую луну, заливавшую серебристым светом волны.

Неожиданно перед ним возник образ его жены Линды. Такой, какой он видел ее в последний раз, – сидящей в ванне в воде, смешавшейся с кровью. Она разительно отличалась от той девушки со свеженьким личиком, с которой он познакомился в школе.

Сознание Джона сделало резкий поворот и вернуло его к тому короткому периоду в школе, когда он встречался с Линдой. После окончания школы он уехал за сотни миль, чтобы играть в хоккей в юниорской лиге. Спорт был смыслом его жизни. Он играл много и к двадцати стал первым игроком, взятым торонтским клубом «Мейпл лифе» на отборочных играх 1982 года. Благодаря росту он стал доминирующим игроком и вскоре приобрел прозвище Стена. Способности, проявленные на льду, сделали его восходящей звездой. Способности же, проявленные за пределами катка, превратили его в кумира женской части околохоккейной тусовки. Джон отыграл в клубе четыре сезона, прежде чем нью-йоркские «Рейнджеры» предложили ему контракт на крупную сумму. Он стал одним из самых высокооплачиваемых игроков НХЛ. К этому моменту он напрочь забыл Линду.

Они встретились снова только через шесть лет. Ровесники по годам, они имели разный жизненный опыт. Джон успел уже многое повидать. Он был молод, богат и успел испытать то, о чем большинство мужчин могли только мечтать. За эти шесть лет он изменился очень сильно. Линда же почти не изменилась. Она осталась той же девчонкой, которую он катал в машине Эрни.

Он случайно столкнулся с Линдой в перерыве между сезонами. Он повез ее в город. Он привел ее в гостиничный номер и через три месяца, когда она сообщила ему, что беременна, женился на ней. Его сын Тоби родился пятимесячным. Следующие четыре недели, наблюдая, как сын борется за жизнь и возможность дышать, Джон представлял, что будет учить его всему, что он сам узнал о хоккее и жизни. Его мечты о мальчишке-сорванце умерли вместе с сыном.

Джон скорбел молча, скорбь же Линды была видна всем вокруг. Она плакала, не переставая, и вскоре у нее появилась навязчивая идея родить другого ребенка. Джон знал, что стоит за ее одержимостью. Ведь он женился на ней, потому что она была беременна, а не по любви.

Ему следовало бы уйти тогда. Бежать прочь. Но он не смог оставить ее. Потому что она страдала и потому что он чувствовал себя ответственным за ее скорбь. Он оставался с ней, пока она ходила по докторам. Он оставался с ней, пока она переживала один выкидыш за другим. Он оставался с ней, потому что в глубине души тоже хотел ребенка. Он оставался с ней и видел, как она все глубже погружается в отчаяние.

Он был с ней рядом, но хорошего мужа из него не получилось. Ее стремление родить ребенка превратилось в манию. В последние месяцы ее жизни он не мог преодолеть нежелание прикасаться к ней. Чем сильнее она за него цеплялась, тем упорнее он отталкивал ее от себя. Его связи с женщинами стали многочисленными и скандальными. Подсознательно он хотел, чтобы Линда сама ушла от него.

Но она предпочла покончить с собой. Джон сделал большой глоток пива. Она хотела, чтобы именно он обнаружил ее. Так и произошло. Даже спустя год Джон точно помнил, в какой цвет кровь окрасила воду в ванне. Он видел белое как мел лицо Линды, обрамленное мокрыми светлыми волосами. Он ощущал запах ее шампуня и видел разрезанные почти до локтя запястья. И до сих пор ощущал жуткий спазм в желудке.

Весь год он жил со страшным ощущением вины. Он старался убежать от своих воспоминаний об этой трагедии.

Джон прошел в спальню и посмотрел на страстную девушку, спавшую в его постели. Свет, падавший из коридора, освещал темные кудри, разметавшиеся по подушке. Одна ее рука лежала на животе, другую она откинула в сторону.

Джон не сожалел о том, что сделал. Он получил огромное удовольствие, к тому же, если кто-нибудь узнает, что она провела ночь в его доме, то все равно подумает, что он переспал с ней. Тогда какая разница?

Ее тело создано для секса, однако, как он обнаружил, ее опыт в этой области совершенно не соответствует тому, на что она намекала своими поддразниваниями. Он мог бы научить ее, как дарить и получать наслаждение. Она чувственна и наивна, и это делает ее невероятно эротичной.

Джон приблизился к кровати и откинул с Джорджины одеяло, открыв ее до талии. Казалось, она лежит в белоснежной пене взбитых сливок. Он снова ощутил возбуждение и лег рядом. Ладонями приподняв с боков груди, он принялся нежно, едва прикасаясь, целовать ложбинку между ними. Мягкое, теплое тело девушки отвлекло его от всех мыслей. Услышав, как застонала Джорджина, он посмотрел ей в лицо. Взгляд зеленых глаз был устремлен на него.

– Я разбудил тебя? – спросил он.

Джорджина увидела, как углубляется ямочка на его правой щеке, и ее охватила нежность.

– А разве ты не специально сделал это? – поинтересовалась она.

Сердцем она уже любила этого мужчину, и хотя он ничего не сказал ей о своих чувствах, она знала, что он тоже неравнодушен к ней. Ведь он не испугался гнева Вирджила, не побоялся рискнуть своей карьерой. То, что Джон пошел на эту авантюру ради нее, приводило Джорджину в восторг и наполняло их отношения романтикой.

– Я могу убрать руки и дать тебе спать дальше. Хотя это будет и нелегко, – заявил Джон, просовывая руку ей между ног.

– У меня есть выбор? – спросила Джорджина, касаясь ладонью его волос.

Он подтянулся повыше, чтобы их лица были на одном уровне.

– Я могу снова заставить тебя кричать от наслаждения.

– Гм… – Джорджина сделала вид, будто обдумывает его предложение. – И сколько у меня времени на размышления?

– Уже нисколько.

Джон был молод и красив, и в его объятиях она чувствовала себя в безопасности, под защитой. Он был потрясающим любовником и мог позаботиться о ней. И, что самое важное, она уже безумно любила его.

И ей захотелось сделать Джона счастливым. С пятнадцати лет, когда у нее был первый роман, Джорджина, словно хамелеон, старалась подстроиться под своего кавалера. В прошлом ради этого она шла на все – от перекрашивания волос в ярко-рыжий цвет до катания на механическом быке, после чего она была вся в синяках. Она всегда старалась делать все возможное, чтобы угодить мужчинам, появлявшимся в ее жизни, и в ответ они дарили ей любовь.

Может, Джон и не любит ее сейчас, но он обязательно полюбит ее.

Глава 5

Джорджина прижала руку к левой стороне груди, где вдруг ощутила ноющую боль. Ее пальцы примяли белый атласный бант, пришитый к корсажу. В душе ее шла отчаянная битва между любовью и ненавистью, битва, разбивавшая ей сердце, а сама она боролась с подступавшими слезами. На ней снова было розовое подвенечное платье и изящные туфельки без задников на высоченных каблуках. Глядя вслед «корветту» Джона, влившемуся в поток машин, Джорджина поняла, что обе битвы проиграла. Хлынувшие из глаз слезы не принесли облегчения.

Видя, как машина Джона удаляется от нее, она все еще не могла поверить, что он бросил ее, высадив перед входом в международный аэропорт Сиэтла-Такомы, и уехал, даже не оглянувшись.

Беспорядочный гул аэропорта, окружавший ее, в полной мере соответствовал неясному гулу в голове Джорджиньт. Она не могла объяснить себе перемены, произошедшей с Джоном. Вчера он неоднократно занимался с ней любовью, и она впервые в жизни ощущала такую невероятную радость от близости с мужчиной. Джорджина была уверена, что и он испытывает то же самое. Если бы он ничего не чувствовал к ней, он не стал бы рисковать своей карьерой у «Чинуков». Но утром он повел себя так, будто они всю ночь пялились в телевизор, а не любили друг друга. Заявление Джона о том, что он заказал ей билет на рейс в Даллас, прозвучало так, словно он сделал ей огромное одолжение. Помогая ей надевать корсет и розовое подвенечное платье, он оставался абсолютно равнодушным, когда прикасался к ней. Как же эти прикосновения отличались от горячих ночных ласк! Втискиваясь в платье, Джорджина пыталась разобраться в собственных путаных эмоциях. Ей хотелось подобрать правильные слова, чтобы уговорить его позволить ей остаться с ним. Она намекнула на свою готовность делать все, что он пожелает, но он никак не прореагировал на это.

По дороге в аэропорт Джон включил музыку так громко, что ни о какой беседе и речи быть не могло. В течение часа пути Джорджина мучила себя вопросами. Она гадала, что послужило причиной такой резкой перемены – ее действия или какие-то события. И только гордость помешала ей выключить магнитофон и потребовать ответа на свои вопросы. Только гордость помогла ей не расплакаться, когда Джон помогал ей вылезти из машины.

– Твой рейс больше чем через час. У тебя куча времени, чтобы зарегистрироваться у стойки и успеть в самолет, – сообщил он, протягивая ей ее чемоданчик.

Грудь сдавил приступ паники. Страх смел все преграды, выставленные ее гордостью, и Джорджина уже открыла рот, собираясь молить Джона о том, чтобы он отвез ее обратно в дом на берегу, где она чувствовала себя в безопасности. Однако ее остановили слова Джона:

– В этом платье ты получишь как минимум два предложения о замужестве еще до того, как долетишь до Далласа. Я не хочу учить тебя, как строить свою жизнь – Господь свидетель, что я свою испортил, – но все же советую тебе хорошенько подумать, когда будешь выбирать следующего жениха.

Она так любила его, а он был равнодушен к тому, что она выйдет за другого. Ночь, которую они провели вместе, ничего для него не значила.

– Был очень рад познакомиться с тобой, Джорджи, – сказал он, отходя от нее.

– Джон! – Его имя сорвалось с ее губ вопреки настояниям гордости.

Он обернулся. Вероятно, на лице Джорджины отразилось все то, что бушевало у нее внутри. Джон вздохнул и покачал головой:

– Я не хотел причинить тебе боль, я с самого начала предупреждал, что не намерен ради тебя рисковать своим положением в «Чинуках». – Помолчав, он добавил: – Не ищи здесь своей вины.

С этими словами он пошел к машине прочь из ее жизни.

Джорджина почувствовала боль в руке и, посмотрев вниз, обнаружила, что сжимает ручку чемоданчика с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

От вони выхлопов ее начало тошнить, и она наконец решилась пройти в здание аэропорта. Надо выбираться отсюда. Джорджина нашла нужную стойку, сообщила представителю компании, что у нее нет никакого багажа, кроме ручной клади в виде чемоданчика, и отошла.

Она проходила мимо магазинов сувениров, ресторанов и информационных табло. Горе окутывало ее плотным черным туманом и давило на плечи. Она не поднимала головы, предполагая, что душевные страдания отражаются у нее на лице, и люди, если присмотрятся, сразу узнают правду. Они увидят, что на свете нет ни одного живого существа, которому была бы интересна судьба Джорджины Ховард.

Когда Джорджина вошла в зал вылета, ее хрупкое самообладание рассыпалось на мелкие кусочки. Она села на обтянутый винилом диван лицом к окну и устремила взгляд на взлетное поле. Неожиданно перед ней возник образ матери, напоминая ей о первой и единственной встрече с Билли Джин.

Это случилось в день похорон бабушки. Джорджина, стоявшая у гроба, подняла глаза и увидела элегантную женщину с красиво уложенными каштановыми волосами и зелеными глазами. Она бы так и не узнала, кто это, если бы Лолли не сказала ей. Мгновенно скорбь по умершей бабушке смешалась с тревогой, радостью, надеждой и множеством других эмоций. Всю свою жизнь Джорджина с нетерпением ждала момента, когда наконец встретится с матерью.

Пока она росла, ей говорили, что Билли Джин еще молода и что ей не до детей. И Джорджине оставалось только мечтать о том, что в один прекрасный день ее мать передумает.

Однако, достигнув юности, она оставила эти мечты. Она уже знала, что Билли Джин Ховард стала Джин Обершоу, женой члена палаты представителей от Алабамы Леона Обершоу и матерью двоих детей. Значит, решила Джорджина, бабушка лгала ей. Билли Джин хотела детей. Она просто не хотела именно ее, Джорджину.

Она думала, что ничего не почувствует, когда увидит мать. Но на похоронах с удивлением обнаружила, что мечты о любящей маме не умерли, а были спрятаны где-то глубоко в сердце. Руки Джорджины тряслись, а колени подгибались, когда она здоровалась с женщиной, которая бросила ее сразу после родов. Джорджина затаила дыхание… и ждала… ждала. Однако Билли Джин лишь скользнула по ней взглядом и, сказав: «Я знаю, кто ты», ушла в дальний конец церкви. После заупокойной она исчезла. Вероятно, вернулась к мужу и детям. К своей жизни.

Объявление о том, что готовится к вылету ее рейс, вырвало Джорджину из прошлого. Зал вылета стал быстро заполняться пассажирами, и она поставила чемоданчик к себе на колени, освободив место подошедшей пожилой женщине с туго завитыми седыми волосами. Машинально она забрала с дивана и забытую кем-то газету, положила ее на чемоданчик и снова устремила взгляд в окно. Джорджина думала о жизни и о своей привязанности к людям, которые не отвечали ей любовью. Она влюбилась в Джона Ковальского. Эта любовь вспыхнула так быстро, что ей самой не верилось в случившееся. Однако она знала, что это правда. Она вспоминала его голубые глаза и ямочку, которая появлялась на правой щеке, когда он улыбался. Вспоминала сильные руки, обнимавшие ее и дарившие ей ощущение безопасности.

Ни с одним мужчиной она не чувствовала себя такой желанной. И ни одно расставание с мужчиной не приводило ее к столь тяжелым душевным мукам.

Глаза Джорджины опять обожгли слезы. В последнее время она постоянно делает неправильный жизненный выбор. Первым в этом списке стоит ее решение выйти замуж за старика, который годится ей в дедушки. Вторым – трусливое бегство со свадьбы. Но вот когда она влюбилась в Джона, она выбора не делала. Все произошло само собой.

По щеке Джорджины скатилась слеза, и она вытерла ее. Надо забыть Джона. Надо строить свою жизнь.

А как строить? У нее нет ни дома, ни работы. У нее нет семьи, чтобы обсудить это. Единственная подруга, наверное, уже возненавидела ее. Вся одежда осталась у Вирджила, а сам Вирджил презирает ее, в этом можно не сомневаться. Мужчина, которого она полюбила, не ответил на ее любовь. Бросил ее на обочине и даже не оглянулся.

У нее нет ничего и никого, кроме нее самой.

– Внимание! – объявил женский голос. – Через пятнадцать минут начнется посадка на рейс шестьсот двадцать четыре. Пассажиров просят приготовиться к посадке.

Джорджина взглянула на свой билет. Через пятнадцать минут она поднимется на борт самолета, который унесет ее обратно. Никто ее не встретит. У нее никого нет. И никто о ней не позаботится. Никто не научит ее, что делать.

Никто, кроме нее самой. Она сама должна принять решение. У Джорджины опять начался приступ паники. Ее взгляд заметался и случайно упал на газету, лежащую на чемоданчике. Эмоциональная перегрузка грозила вырваться наружу, и, чтобы избежать полного краха, Джорджина сосредоточила свое внимание на тексте. Шевеля губами, она стала медленно читать объявления о найме на работу.

Вывеска над «Херон кейтеринг» висела криво. В четверг ночью шторм безжалостно мотал ее, и сейчас огромная величественная птица, нарисованная на вывеске, выглядела так, будто собиралась пикировать на тротуар. Рододендроны, высаженные по обе стороны от двери, пережили шторм, а вот красная герань, еще недавно красиво спускавшаяся с подвешенных корзин, уже канула в историю.

Внутри маленького домика царил идеальный порядок. В офисе, переделанном из магазина, имелось два стола – письменный и круглый для переговоров. На кухне сверкали промышленные ломтерезка и мельница, ласкали глаз кастрюли и сковородки из нержавейки, поблескивали дверцы холодильников. Противоположный угол занимала двухуровневая плита с вытяжкой.

Сама хозяйка стояла в ванной комнате и держала в зубах голубую резинку для волос. Люминесцентная лампа мигала и трещала, в ее свете лицо Мей Херон казалось сероватым. Она внимательно изучала свое отражение в зеркале над раковиной и одновременно собирала светлые волосы в конский хвост.

Мей никогда не пользовалась ни очищающим лосьоном для кожи, ни тоником, ни кремом. Она ненавидела ощущение косметики на коже. Иногда она накладывала макияж, но из-за отсутствия практики получалось это у нее плохо.

Мей повернулась, чтобы осмотреть себя сбоку, и в это время колокольчик у входной двери возвестил о прибытии ожидаемого клиента. Миссис Кендейс Салливан была постоянной клиенткой фирмы, и она наняла Мей для обслуживания золотой свадьбы своих родителей. Кендейс была женой уважаемого кардиолога и обеспеченной женщиной. Для Мей она была последней надеждой на то, чтобы не распрощаться со своей мечтой.

Мей оглядела себя, проверяя, аккуратно ли заправлена голубая тенниска в шорты цвета хаки, и глубоко вздохнула. Эта сторона бизнеса ей удавалось плохо. Целованием задниц у клиентов и болтовней с ними прежде занимался Рей. В этом он был силен. Мей же была бухгалтером. Хорошим. Она не очень-то умела ладить с людьми. Всю прошлую ночь и часть дня она провела над числами, и сейчас у нее саднило глаза, как будто в них насыпали песок. Но как бы творчески она ни складывала эти числа, все равно выходило, что если бизнес, который они с Реем основали три года назад, в ближайшее время не получит мощного вливания наличных, ей придется закрыть двери. Поэтому ей как воздух была нужна миссис Салливан. Вернее, ее деньги.

Мей взяла с раковины конверт из плотной коричневой бумаги и вышла из ванной. Пройдя через кухню, она увидела в дверях офиса девушку, совсем не похожую на миссис Салливан. Девушка обладала всем, чего не было у Мей: высоким ростом, пышной грудью, темными густыми волосами и ровным загаром. У Мей же отношения с солнцем были неважными. Стоило ей хотя бы подумать о нем, как ее кожа приобретала цвет вареного лобстера.

– Э-э… чем я могу вам помочь?

– Я пришла насчет работы, – с явным южным акцентом ответила незнакомка. – Насчет должности помощника шеф-повара.

Мей устремила взгляд на газету в руке у девушки, затем перевела его на розовое атласное платье с большим белым бантом. Ее брата Рея платье не оставило бы равнодушным.

– Вы когда-нибудь работали на выездном обслуживании?

– Нет. Но я хорошо готовлю.

Оценивающе оглядев незнакомку, Мей искренне усомнилась в том, что та способна хотя бы вскипятить воду. Однако она лучше, чем кто-либо, знала, что нельзя судить о человеке по его туалету. Многие годы ей приходилось защищать своего брата-близнеца от нападок жестоких людей, в том числе и членов семьи, судивших его слишком строго.

– Я Мей Херон, – представилась она.

– Рада познакомиться, мисс Херон. – Девушка положила газету на стол у двери, подошла к Мей и пожала ей руку. – Меня зовут Джорджина Ховард.

– Что ж, Джорджина, я дам вам бланк для заявления, – сказала Мей и направилась к письменному столу.

Она понимала, что, если удастся получить заказ Салливанов, ей понадобится помощник шеф-повара, но она очень сомневалась, что возьмет на работу эту девушку. И не только потому, что предпочитала нанимать опытных поваров. Ей все же трудно было бы считаться с мнением человека, который приходит наниматься на работу в вызывающем платье.

Хотя Мей и не собиралась нанимать Джорджину, она все же решила дать ей заполнить заявление. Она как раз рылась в нижнем ящике стола, когда снова зазвенел дверной колокольчик. Подняв голову, Мей узнала свою богатую клиентку. Драгоценности у этой дамы были настоящими, ногти – искусственными, сама же она была типичной представительницей богатых женщин, с которыми обычно работала Мей. Миссис Салливан ездила на машине за восемьдесят тысяч баксов и в то же время вцеплялась зубами в глотку, когда речь заходила о скидках на цену малины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Курсы искусства одеваться со вкусом, держаться в обществе и т. п., обычно готовят манекенщиц. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться