# Особый случай

Юрий Яровой

Над бескрайними сибирскими просторами терпит бедствие ИЛ-18 – на борту самолета пожар. В этой ситуации – «рядом с катастрофой» – все мысли и чувства людей напряжены до предела. Как поведут себя герои повести, оказавшиеся на пороге между жизнью и смертью, учитывая, что «порог» это находится на высоте несколько тысяч метров над землей?

По мотивам повести снят фильм «Размах крыльев».

[1]


19 час. 35 мин. 2 апреля.

Иркутск, аэропорт


В этом 2884-м рейсе у них все шло кувырком. Даже теперь – сначала привезли багаж, а пассажиры где-то застряли…

Неприятности начались еще в Свердловске, когда выяснилось, что «второй номер» заболела, а заменить ее некем – в городе свирепствовал грипп, и в резерве проводников не было ни одного свободного человека. Полетели вдвоем, но всю основную работу и с пассажирами, и с грузом, и с почтой приходилось выполнять Людмиле самой, ибо Бойко, ее помощница, была переведена из стажеров в «третьи номера» досрочно, все из-за того же гриппа. Ей бы ещё в куклы играть – этой I Танечке с голубыми глазками; что за стюардесса, которая при каждой болтанке бледнеет и глотает таблетки аэрона!.. – Таня! – крикнула Людмила.

– Что-о?

– Давай на багаж! – приказала Людмила. – Пассажиры идут.

Пассажиров оказалось на одного больше. Паренька, оставшегося без места, пришлось посадить на диване.

– Почему не выводили транзитных? – злилась дежурная по посадке, – Кто вам дал право оставлять их на стоянке в самолете?

– Знаешь, дорогая, – не выдержала Людмила, – посидела бы ты в зале ожидания пару ночей!.. Командир приказал не будить! Красноярцев мы вывели, а свердловчан оставили. А если у вас в самолет проскочил «заяц» то мы тут ни при чем. Мы за посадку не отвечаем.

– Ах, вы за посадку не отвечаете? Тогда объявите по радио, чтобы все приготовили билеты.

Дежурная пошла в первый салон, а Людмила обругала себя: «Опять связалась! Теперь задержка обеспечена – полчаса, не меньше», Она догнала дежурную у кухни: – Послушайте, если вы уверены, что все пассажиры прошли в самолет с билетами…

– Уверена.

– Тогда давайте еще раз пересчитаем посадочные талоны. Зачем будить людей?

Дежурная молча прошла кухню, первый салон, открыла дверь в пилотскую кабину… – Послушайте, командир корабля, – сказала она сердито. – Объясните пассажирам, чтобы приготовили билеты – так проверка пройдет быстрее. У вас в самолете заяц.

Селезнев, изучавший расчеты штурмана, повернул голову и сказал:

– Вы хотите нас задержать?

– Я должна найти «зайца».

Полчаса назад, консультируясь с метеорологами Иркутского порта, Селезнев понял, что ненадежен не только Свердловск, дававший твердый прогноз лишь до двадцати четырех, но и сам Иркутск, к которому приближалась волна тумана с Байкала. Задержись в такой обстановке со стартом – «загоришь» в лучшем случае до утра, если не на двое суток, как в Хабаровске.

– А вы знаете, что через час Иркутск закроется по туману? – спросил он дежурную.

– Мне для проверки хватит и пятнадцати минут. Объявите, не тяните время.

Селезнев не спорил, он понимал, что дежурная права, что в подобных случаях, когда количество пассажиров не сходится с ведомостью, она обязана проверить билеты. Но ведь нет же правил без исключений! И ни в какие пятнадцать минут она с этой чертовой проверкой не уложится – дай бог, в полчаса!

Это я виноват, – сказал он. – Дал в порт не – точную радиограмму… Мать! – крикнул он Людмиле (всех бортпроводниц, невзирая на возраст, Селезнев называл только так – «мать»). – Сколько сняли красноярских?

– Двадцать восемь, Семен Андреевич!

Ну вот. А ты сколько передал на землю, Иван Иванович? Двадцать девять? – сердито спросил Селезнев у радиста и, не дожидаясь его ответа, решил: – Вот что, мать…

– Что, дед? – перебила его дежурная, понявшая, что с проверкой у нее ничего не выйдет.

– Ага – усмехнулся Селезнев. – Значит, договорились: я напутал в тексте радиограммы – ты это так и запиши у себя, где полагается, приму такой грех на душу. Мне этот грех обойдется дешевле, чем задержка. Поняла?

– Поняла! – фыркнула дежурная, – Счастливого полета!

Людмила пропустила ее, отступив к двери, она видела, что дежурная задержала взгляд на первом ряду – там с краю, на первом «в», сидел явно иркутский пассажир; выспавшийся, веселый, очень уж разговорчивый, таких она до Иркутска в самолете не помнит, но и на посадке она что-то его не заметила. Видно, этого говоруна не запомнила и дежурная – чего бы она тогда так сверлила его взглядом?

– Командир прав, – сказала Людмила извиняющимся тоном. – Наверное, мы ошиблись в радиограмме и ваши продали лишний билет. Довезем на диване, там ремни есть – привяжется.

Потом Людмила стояла в дверном проеме и смотрела, как дежурная о чем-то говорит со своей напарницей подошедшей, очевидно, с соседней стоянки. Дежурные совещались, и они долго бы еще, возможно, совещались, если бы не гул, донесшийся из хвоста самолета: это командир, потеряв терпение, запустил вспомогательный турбогенератор.

Водитель трапа, услышав гул, крикнул дежурным, те отскочили, трап отъехал, Людмила, налегая всем телом, вытянула дверь из багажника и поставила ее на место, в проем.

– Пристегнись, – сказала она пареньку на диване. Сняла пальто, повесила рядом с чьим-то серым, капроновым, и пошла докладывать командиру.


19 час. 45 мин.

Пилотская кабина самолета № 75410


Командир надел наушники, поправил микрофон, обернулся к радисту, и тот понимающе кивнул: «Есть связь!».

– Иркутск, 75410, прошу запуск двигателей. Услышав привычную скороговорку диспетчера по рулежке – «75410, запуск разрешаю», – выглянул в форточку: на месте ли «земля», контрольный механик, который следит, как запускаются двигатели, и крикнул: – Поехали!

Дальше пошла хорошо знакомая, отрепетированная сотнями полетов, предстартовая проверка. Сначала готовность экипажа:

– Бортрадист готов! – в тон командиру выкрикнул радист Невьянцев.

– Бортмеханик готов! – без задержки повторил за Невьянцевым бортмеханик Дима Киселев.

А штурман молчал. Командир повернулся и удивленно уставился на Витковского, который, прижав ладонями наушники, сидел за своим столиком какой-то грустный, понурый…

– Геннадий Осипович!

Штурман поднял голову, все понял и сказал не «по уставу»:

– Я всегда готов.

– Второй пилот готов! – выкрикнул Никита Сударев.

Затем шла проверка топлива, гидросистемы самолета, радист перечислял штыри, заглушки, струбцины… И опять Витковский пропустил свою очередь, не подтвердил рапорт бортмеханика, сколько должно быть заправлено керосина по заданию. По расчету. За него ответил Дима:

– По заданию – семнадцать тонн.

Потом пошел запуск двигателей, и Невьянцев отсчитывал секунды: «Десять… двадцать… сорок…» А Геннадий Осипович совершенно машинально повторял отсчет про себя: «Десять… двадцать… сорок… Второй двигатель… третий… первый…»

Самолет содрогался от рева моторов, радист начал уже вторую часть проверки – перед выруливанием. Сейчас, словно в каком-то полусне, понимал Витковский, дойдет очередь до него, штурмана, а он еще не согласовал приборы… «В последний раз», – вдруг осознал он так отчетливо, что повторил это вслух:

– Последний раз…

– Что? – опять повернулся к штурману командир. – Что у тебя с курсовой системой?

– Все в порядке, командир. Согласованно.

Геннадий Осипович был одесситом. До сих пор, хотя большую часть жизни прожил на Урале, советуя жене, он говорил: «Ты сделай сначала овощной, а потом уж прошвырнись на гастроном…»

Но дело, если разобраться, все же не в Одессе. Куда они теперь уедут из Свердловска? Поздно… Нет, дело было не в Одессе, а в жене, в ее странной бессоннице. Понять жену, конечно, можно. Был полон дом – он у Витковских большой, свой, куплен сразу после войны, когда Геннадий Осипович демобилизовался и разыскал жену с четырехлетним сыном, а теперь в доме остался один пес Гешка. Но, с другой стороны, кто мешает ей сесть на сто первый автобус, доехать до города? А там две остановки на трамвае – и к твоей радости внук. В конце концов, внука на субботу и воскресенье можно брать к себе, в Кольцово. Так что, если разобраться, на скуку пожаловаться жене нет причин. Все дело в этой странной бессоннице.

Однажды ночью проснулся – словно под бок кто толкнул. Дотянулся рукой до торшера, включил свет: Вера лежала с открытыми глазами.

– Ты что? – испугался Геннадий Осипович, – Почему не спишь?

Ответ жены его озадачил:

– А ты разве по ночам спишь?

– Это как понять? Конечно, сплю.

– Неправда, – сказала жена, – Вчера ты не слал, «Вчера» как раз выпало на хабаровский рейс. С хабаровскими рейсами дело обстояло скверно; вылет из Свердловска вечером, а прилет в десять по-местному. И ночи как не бывало, не станешь же ложиться спать в полдень! Полежать, конечно, часик-другой можно, но чаще едешь с Невьянцевым куда-нибудь на Амур ловить карасей – Невьянцев навострился удить на Амуре и летом и зимой. И если разобраться да подсчитать, то таким образом он за эти хабаровские и прочие ночные рейсы потерял сотни две – три ночей, не меньше. Но такова летная жизнь, что поделаешь?

– А я спал днем, – сказал Геннадий Осипович. – Пока Иван рыбачил, я отсыпался – эта ночь не в счет.

– И я утром уснула, – сказала жена.

– Утром? – удивился Геннадий Осипович, – Это когда же?

– Часов в семь.

– В семь? – Геннадий Осипович прибавил к свердловскому разницу в поясном времени и крякнул от удивления; – Кхм! Верно, я в это самое время тоже, значит… Постой, а в прошлый рейс ты как?

Прошлый рейс был ленинградским, сели в Кирове, по расписанию сели, да так и просидели в этом Кирове до следующего утра.

– Так же, – ответила жена, – Тоже утром уснула.

Геннадий Осипович внимательно поглядел на жену – теперь ему стали понятны я синие круги под глазами, и задумчивый вид, и односложные скучные ответы…

– И давно это у тебя так? – спросил он.

– Давно.

– Что же ты молчала? Надо было сходить к врачу, выписать снотворное.

– Ходила, выписала снотворное.

– Не помогает?

– Не помогает.

– Кхм…

Командир вырулил к стартовой зебре, развернул самолет точно по осевой линии полосы, и радист зачастил последнюю перед стартом проверку:

– Рули?

– Свободны, – покачал штурвал командир.

– Курсовые приборы?

Этот вопрос относился уже к нему, штурману, и Геннадий Осипович, чуть помедлив, назвал курс и режим.

– Красные сигналы?

– Не горят! – почти хором прокричали второй пилот, механик и сам радист.

«Красные сигналы» – это аварийные табло. Раз не горят, значит, можно взлетать, и командир нажал на штурвале кнопку радиопередатчика:

– Иркутск, 75410, прошу взлет.


21 час 30 мин.

Салон самолета № 75410


– Вам? Лимонад или нарзан? Пожалуйста, пожалуйста, берите!

Тане смешно: четвертый стаканчик берет и каждый раз спрашивает: «А у стюардесс есть имена?» Ему, понятно, хочется поговорить, может, и познакомиться, а ей некогда стоять на одном месте – у нее еще первый салон. Но Таня терпеливо, с улыбкой ждет, когда лейтенант выпьет очередной стаканчик нарзана. Можно, конечно, уйти и забрать стаканчик потом, но зачем огорчать пассажира?

В стюардессы Таня попала случайно. Провалила вступительные экзамены в иняз, что оказалось неожиданным не только для родителей, но и для нее самой, ибо английским она владела почти свободно. Пробовала Таня устроиться в Центр научно – технической информации – без диплома не приняли. Куда податься? Кто-то из знакомых отца сказал, что знание английского языка может пригодиться в авиации, он, разумеется, имел в виду международные авиалинии, но откуда вчерашней школьнице знать, что международный аэропорт в стране один – Шереметьево?..

– Спасибо, – глубоко и с чувством вздохнул лейтенант, возвращая стаканчик. – Такая, знаете, вода отличная!

– Пожалуйста – улыбнулась Таня, поспешно отходя к следующему ряду – не попросил бы чересчур внимательный лейтенант пятый стаканчик…

– Ну, – сердито встретила ее на кухне Людмила Николаевна. – Если ты будешь болтать с каждым пассажиром!..

– Нас учили бать вежливыми, – быстро вставила Таня.

– А пол вытирать вас учили? Бери тряпку и вытирай!

При наборе высоты раза два тряхнуло и из неплотно прикрытого кипятильника пролилась вода, потом на пол просыпался рис, затем зеленый горошек…

– Ну! – прикрикнула Людмила на Таню, – не знаешь, где тряпка? И я не знаю. Возьми пачку салфеток. – Она металась по кухне, растаптывая рис и горошек. Пришла пора. Наконец, накормить пассажиров, а бортпитание, загруженное еще в Хабаровске, застыло, но самое главное – из восьмидесяти семи порций нужно было выкроить все девяносто шесть!

– Ничего не получается, – швырнула Людмила пакет со столовым набором на стол. – Ладно, курицу я поделила, а что делать с вафлями? Их же съели! И колбаса… Где я возьму девять порций колбасы? Разворачивать пакеты? Придется.

Когда вылетели из Хабаровска, ее вызвал командир.

– Как пассажиры? Спят?

– Спят, командир.

– Вот и не буди.

– То есть?

– То есть, кто захочет – того накорми. А остальных не тревожь.

Людмила с недоумением посмотрела на командира.

– А что я буду делать с питанием в Красноярске?

В Красноярске должны были загрузить новый комплект бортпитания, а куда неиспользованный? Шутка ли – столько порций возвращать! А если кто из пассажиров напишет жалобу в министерство? Ему-то что, командир за питание не отвечает.

– Ладно, – отмахнулся Селезнев, – Иди, занимайся своим делом. До Красноярска еще надо долететь.

И вот, оказался прав: вместо Красноярска посадили в Иркутске. А в Иркутске, естественно, никто для них питания не готовил. Тут таких варягов, сбившихся с трассы, полный порт – хорошо хоть керосином быстро заправили. И, таким образом, у нее на восемьдесят девять пассажиров оказалось всего восемьдесят семь завтраков: пять у Магдагачи выдала летчикам, два завтрака они с Татьяной прикончили сами… Да еще два потребовала эта, в красных штанах. «Вот бог послал на мою голову! – вспомнила она девицу с приятелем – морячком, прохихикавшую все пять часов от Хабаровска до Иркутска. – То воды, то пакет, то она проголодалась… Спят все до единого, а этой хоть бы хны. И вот что поразительно: обязательно в дальнем рейсе попадется какая-нибудь…»

– Ну, подтерла пол? – спросила она Таню, возящуюся у нее под ногами. – Да не жалей ты салфеток, быстрей, быстрей! Бортпроводники – не стюардессы, а домашние хозяйки, в белых перчатках летают только москвички, и то до Свердловска.


21 час 35 мин.

Свердловск, командно – диспетчерский пункт (КДП) аэропорта Кольцово


Инструктаж, как обычно, начался с обзора синоптика. Докладывала Роза Силантьева – ее диспетчеры любили за «лирически комментарии». Другая отбарабанит скорости ветров, давления, температуры, особые явления – запомни всю эту снежно – дождевую арифметику! А Роза…

– Метеообстановка по стране, как вы сами догадываетесь, – говорила она, – не очень приятная. Апрель, товарищи диспетчеры, «а за окном – то дождь, то снег», как поется в одной песне.

Роза подошла к крайней справа карте и ткнула указкой.

– Двое суток Дальний Восток был закрыт «ныряющим циклоном».[2] Сейчас там метеообстановка выровнялась, трассы открылись, но зато… – ее указка поползла по карте. – Но зато очень тяжелая обстановка сложилась в Центральной и Западной Сибири. Баренцевский циклон, пришедший к нам из Скандинавии… – указка переметнулась к левому верхнему углу карты, – …продвигаясь в направлении Мурманск – Сыктывкар – Ивдель, перевалил через Уральский хребет, и его теплый фронт сейчас проходит вот здесь.

Синоптик прочертила линию от Серова к Петропавловску.

– Влияние этого фронта мы ощущаем уже на себе – сюда, на КДП, вы добирались под моросящим дождем… Не многим лучше, – сделав небольшую паузу, продолжала обзор Силантьева, – обстановка и в Северном Казахстане – Высокое барическое давление в районе Павлодара – Семипалатинска должно было бы обусловить малооблачную морозную погоду, однако дыхание баренцевского циклона вызвало в этом районе густые туманы… Должна вас огорчить, товарище диспетчеры: на Северный Казахстан тоже не питайте иллюзий – не «летает» сегодня Казахстан.

Затем обстановку уточнял руководитель полетов района – Виктор Афанасьевич Крылов.

– Сегодня у всех тяжелое дежурство. Но тяжелее всего на восточном секторе. На востоке работает практически один порт – Иркутск, до Читы «туполевы» не доходят. К тому же, как уверяют синоптики, Иркутск вот-вот закроется по местным метеопричинам – у них там своя погода, байкальская… Обращаю внимание «восточного» диспетчера… Витковский?

– Да, Виктор Афанасьевич, – откликнулся Виталий.

– Роза тебе ясно обрисовала ситуацию? Уловил, что на трассе Тобольск – Артемовский и ближе к Кольцову ниже шести тысяч обледенение!

– Уловил.

– Поэтому так расставляй по эшелонам, чтобы не загонять в зону обледенения.

Последним выступал руководитель полетов в зоне порта.

– Хочу предупредить; Кольцово, видимо, мы закроем по нулям. Будем только выпускать. По нулям, Роза?

– Возможно, с часу, – откликнулась синоптик. – Но, кажется, с нуля.

– Так вот; не теряя времени, утрясайте вопросы переадресовки самолетов на запасные – Тюмень, Челябинск, Пермь, хотя в Тюмени тоже несладко…

Витковский немного задержался – записывал указания руководителя полетов. «Первое – выяснить, какие идут из Иркутска и Читы». И бросился наверх, к своему пульту.

– Еще раз приветик!

– Привет, Виталий. Веселая у тебя ночь, а? – откликнулся явно обрадованный подсменный.

– Ладно, ладно… – Витковский нашел на пульте нужный тумблер, щелкнул, поднял трубку селектора… – КДП, Витковский. Давайте сведения по трассе Иркутск – Свердловск.

Он записывал, уточнял…

– Рейс 2884? За какое число? За тридцатое марта? Когда вышел из Иркутска? Девятнадцать пятьдесят? Вас понял…

Карандаш бегал по бумаге, записывая данные по остальным рейсам, а натренированный мозг сам собой рассчитывал: «Значит, отец уже идет домой. Пошли, очевидно, через Енисейск – что им делать на южной трассе? Три с половиной тысячи… Если за среднюю путевую скорость взять шестьсот пятьдесят километров, до Кольцова они доберутся за пять с половиной… Хм, Час двадцать…»

– Спасибо, вас понял.

Виталий вернул тумблер и трубку на место, достал сигареты, закурил, глянул на часы… «Без пяти двенадцать. Успею».

– Потерпишь, старик?

– Валяй! – махнул рукой диспетчер.

Телефон в коридоре первого этажа, рядом со штурманской. «Только бы никто не занял!..»

У телефона не было никого. «Пять… семь… один…»

– Мама?

Мать, как он и предчувствовал, ждала его звонка.

– Да, Виталий.

– Опять не спишь?.. Да брось ты! Проглоти пару таблеток… Где отец? Летит, сам буду принимать, я в ночь на восточном. Где сейчас? – Виталий подбородком оттянул рукав пиджака, глянул: без двух двенадцать, – Да где-то над Максимкиным Яром… Чего смеешься? Папкина Аркадия… Слушай, мама, давай летом махнем в этот Максимкин Яр? Представляешь: тайга, дичь на сотни верст вокруг… Когда сядут? Да около часа, я думаю… Позвонишь? Ну зачем, мама?.. Ну и что, если вылетели из расписания? У нас сейчас половина рейсов идет вне расписания – весна!.. Да ничего страшного – циклончики всякие… Да брось, мама! Чего ты со своими предчувствиями… Вот тебе мой приказ – немедленно в постель, две таблетки снотворного! Выполнишь приказ – позвоню. Даю слово – позвоню. Спи! Побежал на пульт.


21 час 43 мин.

Пилотская самолета № 75430


Над Енисейском предстоял поворот, в Геннадий Осипович занялся расчетами: время прохода, курс на Максимкин Яр…

Сколько раз он летал над этим загадочным Максимкиным Яром! Днем, в ясную погоду, он пытался через плечо Селезнева разглядеть, что же это такое – Максимкин Яр. Самый глазастый – Никита – утверждал; что видит две улицы и даже белую церквушку, но врет, конечно, Никита, какая там церквушка с восьми тысяч метров!

У каждого летчика есть, наверное, свой желанный город, куда он стремится попасть, и правдами – неправдами выклянчивает у командира эскадрильи рейс в этот город. Никита влюблен а Адлер, вернее, в море. Иван Невьянцев – в Хабаровск, в Амур с его бесчисленными старицами. Дима Киселев – в Москву, Дима – автомобилист, ему нужны запчасти, а где найти запчасти к «Москвичу», как не в Москве? Командир любят летать в Ташкент: он, хоть скрывает, сладкоежка, от ароматных дынь пьянеет словно от хорошего коньяка. А его вот, штурмана, всю жизнь, сколько он летает над Сибирью, манит этот загадочный Максимкин Яр, над которым ему сегодня придется пройти последний раз…


Командир отряда принял его незамедлительно. – Рад видеть, Геннадий Осипович. Что привело ко мне?

Геннадий Осипович пожал руку, грузно опустился на стул у окна и протянул командиру рапорт. Тот прочел сначала стоя, потом сел за стол, еще раз пробежал и надолго замолчал.

Не далее как на прошлой неделе решился, наконец, вопрос о выдвижении Геннадия Осиповича Витковского на звание заслуженного штурмана СССР, и сейчас все необходимые документы как раз находились на подписи у начальника управления. Но это же нелепо – присваивать высшее летное звание Аэрофлота штурману на пенсии!

– А мы после Хабаровска по графику на учебу сядем, – ответил, помедлив, Геннадий Осипович. – На Хабаровск – три дня, два дня – отдых, четыре – учеба. Сколько получилось? Девять.

– Н – да… Ты, выходит, все обдумал серьезно, – сказал командир отряда.

И опять замолчал, обуреваемый сомнениями. Дело было даже не в том, что начальник управления за уход Витковского, безусловно, устроит ему, начальнику отряда, «промывание» – не мог, мол, уговорить подождать. Жалко, чертовски жалко было терять такого работника – попробуй, найди в управлении, а может, и во всем Аэрофлоте, штурмана, который бы за двадцать пять лет не получил ни одного взыскания, ни разу не сбился с трассы, имел бы столько благодарностей и чистое, без единого прокола, свидетельство! Свидетельство штурмана первого класса!

– Ладно, Геннадий Осипович, – вздохнул командир. – Чего нам с тобой играть в прятки, мы, слава богу, знаем друг друга… Сколько лет?

– Да лет пятнадцать, – ответил, подумав, Витковский.

– Вот, вот. Какие от тебя могут быть секреты? Слышал, поди, что документы на тебя готовим?

Геннадий Осипович поднял голову, встретился взглядом с командиром…

– Неужели не слышал? – Удивился командир. – Такие новости утаить трудно.

– Слышал, – сказал Витковский.

– И что? Все же подал рапорт?

– Подал, – сказал Витковский, и по голосу слышно было, что ему этот разговор крайне неприятен.

– Понял, – сказал командир, вставая. – Жаль.

Но для тебя я сделаю все, как ты хочешь. Не говори пока Селезневу – пусть летает спокойно. Вернетесь из Хабаровска, я ему сам объясню ситуацию. Договорились?

– Договорились, – с облегчением поднялся Геннадий Осипович и крепко, по-медвежьи, двумя руками пожал протянутую руку…


Заплясали стрелки радиокомпасов – признак, что самолет подходит к проводной радиостанции. Радиокомпасов на самолете два: один настраивается на аэропорт удаления, а второй – на порт приближения. Вести самолет по радиокомпасам, казалось бы, проще пареной репы – Добивайся только, чтобы стрелки сливались одну, а это значит, что самолет летит точно по прямой, между приводными станциями. Однако капризней радиокомпаса на самолете прибора не найдешь: то ночной фон, заставляющий стрелки выплясывать черт те что, то закатные помехи, то магнитные бури… Самое верное, конечно, локатор: им можно определять и снос самолета боковым ветром, и нащупывать в грозовых облаках проход, уточнять курс и расстояние до какого-нибудь приметного места на земле – вершины горы или излучины реки. А еще надежнее – диспетчерский локатор: запроси данные по определенному месту, диспетчер даст угол и расстояние, нанеси все это на карту – вот тебе и место, где летишь.

Правда, на этой хабаровской трассе есть несколько районов, где диспетчер, будь даже семи пядей во лбу, не поможет. Тайга на сотни километров вокруг, ни одного жилого поселка, ни одной радиостанции… Тут уж вся надежда на штурмана – выкручивайся как знаешь! Днем еще ничего – астрокомпас можно включить, а вот ночью – только локатор. И сидит штурман от Могочи до Бодайбо, до рези в глазах, вглядываясь в экран локатора: тут озерко знакомое, там Олекма изогнулась кольцом, там Витим завилял… И с каким наслаждением слышишь голос бодайбинского диспетчера: «75410, вы на трассе»!

Но сейчас впереди – Енисейск. Расчетное время пролета – 21.40. Геннадий Осипович прикинул по навигационной линейке и вписал в правую часть штурманского журнала: «21.43».

Иван Иванович полистал справочник, нашел нужную частоту и включил коротковолновую радиостанцию. Через пару минут он протянул командиру листок из блокнота, исписанный цифрами.

– Да-а, – протянул командир. – Невеселая погодка. Того и гляди повернут на Челябинск. – Вспомнил разговор в штурманской Иркутского порта: «Чего вы рветесь? На Урале „твердый“ порт один – Челябинск». Селезнев тогда отшутился: «Челябинск уже, считай, дома… Не Сибирь». – А по сибирским портам что?

– Везде «шторм»,[3] – ответил Невьянцев. – До трех Москвы.

– Понятно. До трех Москвы у нас и керосина не хватит. А Семипалатинск?

– То же самое.

– А когда, Осипыч, рассчитываешь добраться до Кольцова?

– В час двадцать, – ответил, помедлив, Витковский. – На участке Васюган – Тобольск ветер в лоб. Километров по пятьдесят будем терять.

– И никак не нажать? – спросил командир. – Может, попросить другой эшелон? Пониже спустимся. Не хочется в Челябинске садиться.

– Послушай эфир – все эшелоны забиты машинами. Да и что толку? Везде ветер в лоб – фронт циклона…

Тут зазвенел зуммер – вызывали на связь бортпроводники. Командир включил динамик, перевел на абонентском щитке переключатель в положение БП и поднес микрофон к губам:

– Что, мать, стряслось у тебя там?

– Командир, – разнеслось на всю кабину, и летчики в удивлении повернулись к динамику – голос Людмилы клокотал от злости. – У нас на борту читинский пассажир.

– Да ты что, мать, в уме? – воскликнул командир. – Как он оказался?

– Перепутал самолет. Секунду – две летчики в недоумении смотрели на динамик, а потом пилотская загремела от хохота.


22 часа 18 мин.

Салон самолета № 75410


Вся жизнь, считал Петр Панфилович, состоят из пустяков – «Достать комплект резины для „Жигулей“? Раз плюнуть – надо только знать, где она может лежать эта резина… Вакуум – фильтр? А что это такое? Виноват, кто выпускает? Свердловский химмаш? Вот, понимаете! нашли проблему! Командировочку – и будет вам фильтр. У вас болит голова о фондах? Есть экспедитор, пусть у него и болит голова, как обойти, виноват, раздобыть эти фонды… Так это не нам фильтр? На обмен? А что Байкальский бумкомбинат имеет для нас? Ха, конечно, бумагу! Вот это операция, я понимаю. Высший уровень!»

Петр Панфилович любит работать по «высшему уровню». И на себя в том числе. Когда у него на заводе спрашивали: «Как ты умудрился отхватить в центре города трехкомнатную квартиру, если вас только двое с женой? Какой идиот тебе выдал ордер?», Петр Панфилович искренне обижался: «Почему идиот? Разве в обменном бюро сидят идиоты? Совершенно нормальные советские граждане!..» И после подробно, пункт за пунктом излагал суть дела: сначала нужно иметь комнату, пусть даже тещину. Потом надо найти старушку – одиночку, у которой после смерти старика осталась однокомнатная полнометражка. Потом эту полнометражку – на двухкомнатную малогабаритную. И так далее. Разумеется, кое-какие доплаты.

– Счастливый вы, Петр Панфилович, – завидовали ему – Это точно! Мне всю жизнь везет!

Повезло ему и в этот раз: потеряв уже всякую надежду вылететь из Иркутска домой, куда его вызвали долгожданной телеграммой, Петр Панфилович вдруг услышал:

– Пассажир Веселов! Пассажир Веселов на Читу!

Вообще-то он был не Веселовым, а Веселым. Но какое это имело значение? Важно, что нужен пассажир на Читу, а ему туда как раз и надо, и ради этого он готов был превратиться хоть в Барабашкина – только бы посадили в самолет.

– Я по телеграмме! – расталкивал он очередь локтями. – Заверено врачом! Место забронировано!

Он так размахивал в воздухе телеграммой и так напирал, что ни у кого из «резерва», образовавшегося еще два дня назад, не повернулся язык остановить Веселого, а тем более – прочесть его телеграмму. Когда регистратор еще раз поторопила, крикнув, что посадка в самолет уже закончена, кто-то из очереди предложил Веселому не толкаться, оторвать контрольный талон и передать на регистрацию по рукам, а самому бежать к самолету. Начальник смены было запротестовала, однако не успела она сказать и двух слов, как в руках у пассажиров «резерва» замелькал оторванный талон.

– Багажа нет! – крикнул Петр Панфилович. – Я побежал!

Петр Панфилович знал, куда бежать. В Иркутске он бывал часто, в аэропорту знал все ходы и выходы, поэтому не стал тратить времени на поиски дежурного по посадке, а бросился прямо к павильону выдачи багажа – там был проход на летное поле.

– Читинский! – закричал он. – Где читинский? У меня дополнительный билет! Вот посадочный, гражданка красивая, сказали бегом, посадки закончена, Куда бежать?

Самолет он нашел без расспросов; только у одного из Илов не было народу. Не было на трапе и дежурных. «Значит, пассажиры в самолете», – сообразил Петр Панфилович.

Он прошел через весь салон и заглянул в следующий – там была кухня. Кухня его не интересовала, он лишь извинился перед молоденькой бортпроводницей:

– Я, понимаете, люблю летать впереди. Рядом с пилотами надежней, верно? – и рухнул в кресло первого ряда.

– Летим? – сказал он соседу моряку и удивился: – Эге! Да вы, я вижу, воздушный моряк!

Моряк, занятый разговором с соседкой, обернулся и сказал:

– А вы, я вижу, из морских летчиков?

– Точно! – рассмеялся Петр Панфилович, – Всю жизнь летаю, моряк, угадал! Такая уж у меня профессия.

– Толкач? – осведомился моряк.

– Ну, зачем… – обиделся Петр Панфилович, – Экспедитор – снабженец. Удостоверения не требуется? Тогда будем знакомы: Веселый Петр Панфилович.

– А точней? – энергично пожал протянутую руку моряк.

– Петя, – обрадовался Петр Панфилович. – Люблю на брудершафт.

– А ты и впрямь веселый!

– Ага, фамилия под характер! А с вами можно на брудершафт? – протянул Петр Панфилович руку соседке моряка.

Та натянуто улыбнулась, поколебалась, Петр Панфилович собрался было уже сделать повисшей нелепо в воздухе рукой какой-нибудь замысловатый жест, но тут соседка смилостивилась и ладошку все же протянула:

– Инна, – И добавила с усмешкой: – А мой друг забыл вам представиться, Звать его Федором, а вот фамилия у него тоже, неверное, под характер.

– Нет! У него фамилия по форме, – рассмеялся Петр Панфилович, – Верно, капитан?

– Ну уж… – усмехнулась опять девушка. – До капитана ему еще лычек пять не хватает, Пока он лишь четвертый помощник, А может, и седьмой – кто их там знает, на море! Разве акулы…

– Штурман, а не помощник, – поправил Инну моряк.

– Во! – обрадовался Петр Панфилович. – Угадал! Одного определенно назову Федей. Федя – моряк, а? Звучит! Хотя, – согнал он с лица улыбку, извлекая из нагрудного кармана телеграмму, – может, она всех трех девчонок принесла? Как понять, Нина, что это значит…

– Инна, боже!

– Виноват, Инна. Так как понять; «Люблю, целую, поздравляю тройней мушкетеров».

– Мушкетеров! – рассмеялась девушка, – Так у вас родилось трое парней? Какое счастье!

– Вот! – воскликнул Петр Панфилович, – Угадал. Я знаешь, Инночка, что им купил «на зубок»? Каждому по бутылке армянского коньяка! Без звездочек! Высший класс! А достал – знаешь как? Э – э! Было дело…

Рассказывать Петр Панфилович и умел и любил Особенно когда аудитория подходящая – а тут такой случай! Инна даже про своего моряка забыла. И Петр Панфилович рассказывал: сначала о близнецах, одного из которых он твердо решил назвать Федей, потом о квартирных обменах, потом о неудачной женитьбе, по том о молодой женушке, которая родила ему сразу трех сыновей…

Петра Панфиловича оборвал голос бортпроводницы:

– Товарищи пассажиры первого салона! Кто хочет принять завтрак, прошу приготовить столики. Столик вы найдете в кармане сиденья.

Веселый глянул на Людмилу и просиял:

– Столик? Будет столик! – воскликнул он, – Приглашаю и вас в ресторан. Прямо в аэропорту. У меня знаете, какое событие? Три мушкетера! Пусть вся Чита лопнет от зависти – такой мы пир закатим!

– Где? – насторожилась Людмила. – Где вы собираетесь пировать?

– Как где? – переспросил Петр Панфилович. – В ресторане аэропорта Чита. Когда мы туда прибываем?

– Так он летит в Читу! – воскликнула Инна. – Ой, подохнуть можно. Он летит в Читу! – зашлась она от смеха. – Он летит в Читу!


22 часа 35 мин.

Москва. Центральная диспетчерская (ЦДС) Аэрофлота


К началу ночной смены голубовато-зеленый небо скреб Аэрофлота, где сосредоточены все основные производственные службы, затихает, гасит свои бесчисленные огни, и освещенными остаются только помещения магистрального телеграфа и Центральной диспетчерской службы – второй и восьмой этажи.

В комнатах ЦДС курить запрещено, и все диспетчеры по очереди выходят в небольшое фойе перед шахтами лифтов, здесь всегда открыты форточки, а с наступлением теплых дней и окно. Днем здесь вечно снуют курьеры, уборщицы, да и начальство нет-нет, а заглянет в «курилку». Зато вечером – тихо, спокойно, хотя тоже, конечно, курить приходится, как говорится «на ходу»: о времени, долге и обязанностях напоминают огромные настенные часы и плакаты: «Диспетчер службы движения несет ответственность…» И дальше – длинный перечень.

И все же ночные смены Владимир Павлович не любил. Вроде все, как говорится, данные «за» – и тишина, и Москвой можно в перекур полюбоваться, и начальства нет за спиной, да я рейсов ночью поменьше. Конечно, если порыться в справочнике-расписании, то ночных рейсов по стране наберется немало. Однако то, что по расписанию, – ЦДС не касается: летят и пусть летят, для контроля за их полетом и проводкой есть районные диспетчеры. Но если рейс из расписания выбился – туг уж, согласно наставлениям; ЦДС должна держать его под контролем до последнего пункта посадки. И такова уж, очевидно, закономерность: большинство задержанных рейсов выпадает почему-то на ночные смены. Не успеешь в 21,00 принять смену, как на электронной карте начинают мигать цифры – пошли задержанные… «Ладно, – затянулся в последний раз Владимир Павлович, – надо заняться сибирской трассой, там эти чертовы циклоны такое натворили!» Притушил окурок, бросил в урну, сверил часы с настенными и быстрым шагом направился на свой КП.[4]

У двери со стандартной табличкой «Посторонним вход воспрещен» задержался, набрал, нажимая кнопки, нужный шифр, замок щелкнул, в дверь мягко подалась вперед. В огромном кабинете два стола – его, руководителя полетов, и старшего диспетчера. Между ними не большой столик с белыми телефонами прямой связи, среди которых выделялся с надписью «Министр ГА».[5] Электронная карта внутрисоюзных линий на одной стене, а другая – сплошное стекло, за которым лицом к руководителю полетов сидели диспетчеры по зонам, переводчики, дежурные сектора инженерно-технической службы, сектора радиосвязи. Каждый из них был отделен друг от друга такой же стеклянной стеной, но отсюда, с поста руководителя полетов, они были видны все и с любым можно было мгновенно связаться по селектору. Слева от поста руководителя полетов – щиты с картами, на которых отмечены трассы, зарубежные диспетчерские пункты и их радиотелеграфные коды для связи.

Все, что было развешено и установлено в этом кабинете, напоминающем зал, так или иначе связано с полетами: карты, схемы, графики с данными самолетов и посадочных полос портов, светящийся макет московского воздушного узла со всеми коридорами входа и выхода, черный экран дисплейта,[6] на который цифровым кодом выдавалась погода по нужным портам, многочисленные телефоны с номеронабирателями – кнопками и клавишами, электронная карта… «Так, – задержал взгляд Владимир Павлович на карте, – с югом все в порядке, север тоже в норме… Свердловск… Двенадцать рейсов!»

На карте под названием каждого порта светились три глазка индикатора: верхний, красный, сигнализировал о закрытии, причем цифра на нем говорила о причине. 1 – ремонт ВПП,[7]2 – низкая облачность, ниже посадочного минимума, а он сейчас для большинства портов установлен в 80 метров, 3 – плохая видимость, туман, 4 – шквальный ветер, 5 – гроза… А ниже, под красным индикатором, – сигнализаторы задержанных рейсов.

На селекторе вспыхнула лампочка – сектор международных линий.

– Париж выпустил. Расчетное время приземления в Шереметьеве – два пятьдесят.

– Понял. Доложите о проходе государственной границы.

Владимир Павлович поднял взгляд – над стеклянной стеной висели двое часов – на одних время московское, а на вторых – по Гринвичу. «Два пятьдесят по Гринвичу. Значит, в Шереметьеве сядет в четыре пятьдесят».

Парижский рейс тоже был из числа задержанных, хотя и не по метеоусловиям. Владимир Павлович отметил в журнале расчетное время прибытия – 4.50 и нажал на кнопку «Восточный сектор».

– Сколько в Свердловске осталось задержанных?

Через стекло он видел, как «восточный» поднял голову и перевел взгляд на электронную карту – у него была точно такая, только «половинка», восточная часть страны.

«Восточным» диспетчером в эту ночь был Александр Иванович Козырев – в прошлом летчик-истребитель. Дослужившись до полковника и отстраненный от полетов врачами, Александр Иванович еще год прослужил на КП руководителем полетов, а потом ушел в запас – слишком тоскливо было смотреть из застекленной вышки на самолеты, на товарищей, которые в шнурованных высотных костюмах и гермошлемах усаживались в кабины, докладывали о готовности…

Вопрос руководителя полетов о задержанных рейсах в Свердловске его удивил: «В чем дело? У него же своя электронная карта!» Александр Иванович повернулся к оператору, которая принимала радиограммы и по их данным вносила коррективы в показания карты с помощью переключателей на пульте.

– Девять, – шепнула оператор, производя переключения.

– Девять, Владимир Павлович, – доложил Коз рев, и тотчас на карте цифра 12 сменилась на 9.

– А сколько на подходе с востока?

– Семь. За тридцать первое марта и первое апреля.

– Так. Ясно. Разберитесь, почему на карте была неправильная информация, – приказал руководитель полетов и отключился.

«А чего разбираться? Опять зазевалась оператор, – нахмурился Козырев. – А попробуй укажи ей, опять за свое: „Я же не машина! Радиограмма на пульте и трех секунд не пролежала“. Ей, никогда не сидевшей за штурвалом, так и не понять, что в воздухе дело решают даже не секунды, а мгновения». Правда, если разобраться, работа в ЦДС больше бумажная – все «на карандаш», главное твое дело – «Рабочий журнал диспетчера ЦДС». И не так уж часто, конечно, требуется твоя реакция и мгновенность действий летчика-истребителя, когда пускается в ход пароль «самолет», открывающий перед диспетчером все каналы связи, включая и правительственные, и приводящий в действие гигантский механизм Аэрофлота, дремлющий до поры до времени, до особого случая…

Но именно в такие минуты, как бы они ни были редки и драматичны, а порой трагичны, Александр Иванович испытывал то самое, почти забытое чувство, когда самолет, пробивая звуковой барьер, оказывается как бы в совершенно другом мире, где часы спрессовываются в минуты, минуты в секунды, а секунды в мгновения, и летчик ощущает себя всемогущим божеством, способным заставить вращаться вокруг себя весь шар земной…

– ЦДС! – загремел динамик громкой связи. – Вызывает КДП Толмачево! Вызывает КДП Толмачево!

«КДП?! Прямой выход в ЦДС?..» – Александр Иванович щелкнул тумблером…

– ЦДС на связи.

– КДП Толмачево докладывает: в двадцать два сорок один на траверсе Колпашева пожар третьего и четвертого двигателей, самолет Ил –18, рейс 2884. Самолет идет на снижение. Ближайшие пункты посадки: Томск, Кемерово, Красноярск. Примите меры. Примите меры!


22 часа 41 мин

Пилотская самолета № 75410


Над Максимкиным Яром Геннадий Осипович простился с енисейским диспетчером. Невьянцев переключил рацию на частоту Колпашевского РДП, и Геннадии Осипович доложил:

– Колпашево, экипаж 75410 приветствует вас. Вошел в вашу зону двадцать два восемнадцать, высота восемь четыреста.

Обычно диспетчеры на такую вежливость, как «добрый день», «здравствуйте» и «приветствуем», просто не имеют времени, и переговоры с экипажами ведут в «телеграфном стиле»: номер самолета и указания по курсу и высоте. Однако ночью, и особенно на рассвете, когда загрузка поменьше, «телеграфное» правило нарушается, и диспетчеры разговаривают по-человечески. Отклонился от нормы и колпашевский диспетчер:

– Отлично, счастливого полета, 75410, следуйте своим эшелоном – вы у меня на ладони. На траверсе[8] доложитесь.

– Вас понял, – подтвердил Геннадий Осипович и принялся за расчет траверса. Траверс Колпашева они должны были пройти в двадцать два сорок один.

В двадцать два сорок в кабину вернулся командир, ходивший разбираться с читинским пассажиром, и послал на кухню Диму – У бортпроводниц не включался один из кипятильников.

– Дуй, Димка, на помощь Кнрьяннхе – не хочет нас кормить, говорит: «Холодным чаем напою». А я терпеть не могу холодца. Заодно полюбуйся на «зайца»– веселый, сукин сын! «Никогда, – говорит, – не был в Свердловске, посмотрю, что это за дыра».

– С чего это он такой веселый? Надеется и обратно «зайцем» проехать? – спросил Никита.

– Видимо, – сказал командир, усаживаясь в свое кресло и надевая на голову наушники. – Но вообще-то у него фамилия такая – Веселый! – Повернулся к штурману и спросил: – Где едем, Осипыч?

– На траверсе Колпашева.

– Доложился?

– Нет еще.

– А ну, покажи твой журнал – укладываемся в расчет?

Геннадий Осипович подвинул командиру штурманский журнал, глянул на самолетные часы, которые отсчитывали полетное время, – он их пустил точно над Максимкиным Яром, когда входили в зону Колпашевского РДП, – часы показывали двадцать три минуты, значит, они точно на траверсе, что подтверждал в радиокомпас, и нажал на кнопку передатчика:

– Колпашево. 75410. прохожу…

И в это мгновение в кабине раздался крик: «Пожар!» Геннадий Осипович оборвал доклад на полуслове, повернулся. На щите второго пилота горело табло «Пожар 3-го двигателя». Тотчас, глянув на приборный щит, командир чисто механическим движением ухватился за штурвал – тот был намертво зафиксирован автопилотом, и первое, что Селезнев сделал, – нажал пальцем на кнопку аварийного отключения автопилота. Штурвал обрел мягкость и послушность, и вместе с мыслью, что самолет слушается, управляется, из глубины памяти выплыли пункты инструкции, отработанные и закрепленные бесчисленными тренировками в кабине тренажера: прежде всего – удар левой рукой по кнопке радиоблока аварийной сигнализации, теперь все центральносибирские посты наблюдения за воздухом будут точно знать, где, на какой высоте и какой самолет терпит бедствие.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

В истории гражданской авиации был такой особый случай, однако в описании его автор изменил – по вполне понятным причинам – рейс, номера самолетов, имена действующих лиц.

2

«Ныряющий циклон» движется со скоростью до пятидесяти километров в час, сопровождается ураганными ветрами, шквальными метелями и ливнями.

3

Радиограммы аэропортовских метеостанций о нелетной погоде начинаются со слова «штормовая».

4

Командный пункт.

5

Гражданской авиации.

6

Дистанционный демонстратор.

7

Взлетно-посадочная полоса.

8

Направление, перпендикулярное курсу самолета.