Ксения Духова
Игра в любовь

ТЕНИ НА СТЕКЛЕ

Игра в любовь

Есть ли на свете хоть что-то, кроме желания увидеть море? Люди перемещают себя в пространстве, глотают чужеземную пыль, раздражают жителей некогда тихих приморских городов, движимые лишь одной маниакальной идеей. Увидеть море. Некоторые говорят о пользе целебного йодистого воздуха, кому-то приятно тешить себя мыслью о солнечных ваннах. Вернувшись, все хвастают удачным отдыхом и восстановленным здоровьем. Но все это – не более чем общеизвестные правила хорошего тона. Не надо говорить о суете, разочаровании от грязного прибоя и усталости. Иначе, зачем вы поехали на море? Работали бы себе в душном кабинете, имели бы свой привычный бледный вид и стонали бы дома.

Море – это квинтэссенция летней глупости и бесшабашности, прожигание жизни и хмельная романтика по дешевке. Конечно, еще лучше – океан, но это уже из другого сериала. Ступени роскошной жизни от моря с его чахлыми чайками возносят нас к океану, яхтам и белым штанам Остапа Бендера. Нет, мы и море-то видели по профсоюзной путевке, а океан вообще был синонимом слова «миллионер».

Слова «когда я стоял на берегу океана» обыденно и буднично мог произнести Сенкевич, существующий только в анекдотах мифический капитан дальнего-дальнего плавания и коренной житель Рио-де-Жанейро. Никто из них на моем жизненном пути не попадался, поэтому слово «океан» до сих пор сладкой истомой набрасывается на меня и выкручивает горло счастливым спазмом. Так же, как запах жареной картошки и ландышей.

Самое счастливое время – это с жареной картошкой. Самое несчастное – с ландышами. И то, и другое сохранилось только запахами. Никаких других артефактов нет и быть не может. Потому что и счастье, и несчастье – были ворованные. Начало семидесятых, сравнительно сытые и веселые годы, с заливистыми голосами на праздниках, первомайскими гулянками, сдаванием в ломбард единственных золотых сережек за неделю до зарплаты и радостным возвратом их обратно. И – бараки, бараки, бараки… Ровными рядами – деревянные постройки на заводских территориях. Жизнь даже с деревенской не сравнить по степени открытости. Там хоть в своей избе можно было укрыться, а здесь – только стены, непрозрачные лишь для глухонемых, да длинный-предлинный коридор. Кто с кем сколько спит, кто чем мужа кормит, у кого дети плачут – все по клеточкам разрисовано. Каждая вынесенная за дверь тряпочка обсуждается так легко, словно ее специально напоказ выставили. Чужие мужья ругаются с соседками, как свои, но с оглядкой – как бы жена не заметила. Если чужой муж лучше своего – его ругают жалеючи и подносят стопку с утра. Опять же – с оглядкой. Уже на своего.

По субботам у всех гости. Кто не с гостями тот сам в гостях. Пытаться спать или книжку читать – бесполезно: стены резонируют от голосов со всех сторон, звона бокалов и топота ног чуть позже. Ноги у всех крепкие, рабочие, варикоза еще не знающие – каждую неделю кто-нибудь меняет половицы, хрустнувшие под озорной пяткой.

И на фоне этого – наша студенческая компания – разномастная, бедная, шумная. Коронное блюдо на всех – это картошка жареная. Две чугунные сковороды в наследство от бабушки, деревенского засола огурчики и медицинский спирт в аптекарских склянках. Спирт разводили с точностью до градуса будущие медики, огурчики резали и за хлебом бегали девочки-филологи, а я всегда жарила картошку. Почему-то моя картошка сражала всех наповал с первого раза, и пришлось нести бремя всеобщего кормильца. В это время в комнате накрывали стол, разводили спирт, бренчала гитара, все знакомились, флиртовали, приглядывались, танцевали даже. А я стояла как Наполеон, командовала войсками в лице двух чугунных сковородок и разговаривала сама с собой. Поначалу было обидно: на кухню забегали только спросить – скоро ли? Потом стало привычно, тем более, что обделенной мужским внимание я себя не чувствовала. Его вообще не было. Только если хмельные попытки сказать мне комплимент: «Какая вкусная у тебя картошка получается! Как повезет твоему мужу!»… Я все ждала, что вот-вот и кто-нибудь предложит мне жарить эту картошку до скончания века. Но такая мысль, даже если и появлялась, то быстро проходила при взгляде на моих подруг.

В моде в рабочих районах были девушки табуреточного типа: маленькие, крепкие, с кудряшками, громким заливистым смехом и блестящими икрами. У такой девушки непременно должны быть сильные маленькие руки и горячая выпирающая грудь. Она уверена в себе, крепка бедром и носит лодочки и креп-жоржет. Я же была похожа на девочек-моделей Келвина Кляйна, мода на которых пришла через двадцать с лишним лет. Я могла носить только майки и брюки, потому что во всех платьях у меня некрасиво выпирали костлявые коленки. Мои ключицы смущали даже всеядных студентов политехнического. Стрижка «под мальчика» являлась предметом зависти подруг, спавших на металлических бигудях. И за все мои девичьи двадцать лет у меня был только один мальчик, именовавшийся модным словом «ухажер». Он приходил в гости «на чай» со своими конфетами, долго и обстоятельно рассказывал про свою учебу в университете. Как настоящий физик мальчик был неухожен, невнимателен и вечно голоден. Его денег хватало только на железобетонные карамельки в бумажном кулечке. Даже неизбалованные барачные дети их не ели, звали «дунькина радость» и стреляли ими из рогатки. А я любила плиточный шоколад, выложенный на витрине пластами, ириски «Ледокол» и свежее овсяное печенье продолговатыми брусочками. Поэтому когда мальчик решил, что все приличия соблюдены, время пришло и меня уже можно целовать, я с удовольствием вытолкала его за дверь, кинув вслед мятый кулечек. На вопрос соседки, почему я не выгнала этого зануду раньше, мне ответить было нечего. Как-то неудобно было без повода.

А вообще-то – много было веселого, несмотря на отсутствие личной жизни. Зато я могла наблюдать ее у других. Я смотрела, как приходили и уходили мальчики и девочки, и иногда мне казалось, что это и есть судьба – стоять вот так у плиты со сковородками и картошкой, пока кто-то там устраивает жизнь в барачных комнатах. А потом приехал за моей однокурсницей мальчик, с которым у них была «бешеная любовь! Ну прямо как Ромео и Джульетта мы были, пока он не уехал в мореходку учиться. Аж в Ленинград!». Да, был тогда такой город – Ленинград. Откуда присылались фотографии и открытки, от которых замирало сердце. Иногда Ромео присылал фотографии их курсантской жизни – чаще всего увольнительные походы на выходные. Как это не было похоже на все прочие фотографии из армии с блатной дембельской романтикой. Письма Ромео были сухи и сдержаны – никаких тебе клятв в вечной любви и стихов «не гуляй допоздна, девчонка, пока солдат на боевом посту…». Рассказы о городе, друзьях и музеях. Однокурсница иногда зачитывала мне по странице, не боясь конкуренции, и спрашивала: «Как ты думаешь, он меня еще любит?» Я даже завидовать не могла такому счастью и только кивала головой.

И тут он приехал в конце ноября. Зашел на кухню в форме, вежливо поздоровался и спросил Настю.

– Мне ее мама сказала, что она сюда в гости зашла. Я, Даниил. Я могу ее увидеть?

А я и не знала, что Ромео так зовут. Мне и в голову не пришло за год с лишним спросить имя Настиного мальчика. Ромео, он и есть Ромео. Оказался бы каким-нибудь Васей – и все, можно уступать балкон следующей паре. Но тут такое совпадение – Даниил. Самое морское имя, ничуть не хуже Грея, по-моему. Очнувшись, я поняла, что неотрывно смотрю на уставшего мальчика, картошка горит, а он молча стоит и ждет ответа на заданный вопрос. Комкано объяснила, что Настя пошла за подругой и будет через полчаса, а я вот, собственно – хозяйка жилплощади и единственной свободной табуретки. Повернулась к своим сковородкам и зажмурилась. Вот он – первый и единственный мужчина всей моей жизни, а я стою и жарю картошку. Мне бы броситься к нему, увести под любым предлогом прочь, и прижиматься к нему на морозной улице. А я стою и жарю картошку. И даже повернуться не могу. Такого приступа почти материнской любви-жалости у меня больше никогда в жизни и не было. Я не могла даже смотреть в сторону его идеально вычищенных ботинок – боялась разреветься. И тут он сказал странным голосом:

– Как вы жарите картошку…

И эта фраза спасла меня от позорных рыданий – я быстро-быстро начала рассказывать, как сначала нужно разогреть чугунные сковородки, а это совсем не простая задача, мелко нарезать соломкой картошку и складывать в холодную воду, чтобы соломка не темнела, а потом жарить картошку на шкварках, если нет под рукой хорошего сливочного масла (а его никогда нет), и как потом, когда уже вся картошка покрыта хрустящей корочкой…

– Нет, я не о том… Вы так это делаете – как будто не для гостей, которые все съедят через пять минут, а для своего удовольствия…

И я повернулась. И увидела, КАК он на меня смотрит. Так и разревелась. Не успев даже убрать глупую улыбку. Картошка сильно подгорела, конечно, пока я рыдала, а он меня по волосам гладил. И это было самое огромное в моей жизни счастье. Плакать у него на груди в картофельном дыму. Но я этого счастья тогда испугалась и в него не поверила. Поэтому сказала:

– А сейчас Настя придет…

Мальчик в лице изменился, но меня не отстранил:

– Я завтра приду. Ты будешь дома?

И ушел, не дождавшись ни Насти, ни картошки на ужин. А я сразу начала ждать завтра и счастье в себе растить. К утру оно уже могло весь барак затопить, но пока сидело смирно. Я смотрела на бабушкины сковородки и даже брала их в руки, чтобы вес счастья стал осязаемым. И ведь не было ни одной мысли о будущем, как не было вообще ни одной мысли. Было только СЧАСТЬЕ, смывающее все, что было до. Я даже вспомнила рассказ одной знакомой девочки из мединститута про такой случай помешательства. В начале войны одна женщина получила похоронку на мужа, но ждать его не перестала. Так его любила, что ждала пять лет. И дождалась – он оказался жив, хотя и покалечен в плену. Когда произошла встреча, она от счастья чуть не помешалась. Все пять лет без мужа из памяти исчезли, словно их и не было никогда. Профессор потом сказал, что сработал защитный механизм и лечить такую амнезию бесполезно: ну как возвращать человеку память, если она ему – такая – совсем не нужна.

У меня было чувство, что и мне мои двадцать лет вдруг стали не нужны. У меня жизнь только началась вчера. А до этого были только ровно нарезанные картофельные дольки, которые съел – и не вспомнил.

Потом все закончилось очень странно. Оказалось, что мальчика в форме больше нет, потому что его между бараками зарезали, когда он домой возвращался. Кому-то из заводских его морская форма не понравилась, решили проучить. Настя плакала, в полной уверенности, что он ее пошел встречать, только они разминулись. Я не плакала, потому что на похороны не ходила и ничему не верила. Но картошку долго не жарила, хотя мой первый муж ее очень любил.

Жить, чтобы ждать

Если тебя называют белой мышью – есть два варианта: обижаться или принимать это как комплимент. Вот если – серой мышкой – обидно любой женщине, даже действительно невзрачной. С моей точки зрения, всегда лучше быть страшненькой слегка, чем никакой. Я бы лучше согласилась иметь характерный еврейский профиль или кривые ноги вне национальной принадлежности, чем быть пресной и незаметной. Но насмешка в том, что ноги у меня достаточно ровные, нос небольшой, глазки средние, волосы среднерусские, фигура сорок восьмого размера. То есть – глазу совершенно не за что зацепиться.

Мама всегда меня любила, одевала по моде, ярко и дорого. Тем самым делая из меня даже не белую мышь, а безликую вешалку для стильных тряпочек. Идешь по улице – все смотрят, и мужчины, и женщины. А ты – ногу от бедра, голову вверх, руки расслаблены и легки, каблуки дорогущих туфель впечатываются прямо в сердца местных красавиц. И никто не видит тебя.

Приятно чувствовать себя человеком-невидимкой – прямо как секретный шпион в тылу врага. С подругами не раз проделывали такой фокус: со мной на танцах знакомились, до дома провожали, а на следующее свидание шла другая девушка. Встречу всегда назначали в людном месте. С одной стороны шла я, с другой – подруга в той же самой одежде, в которой я была вечером. И хоть бы кто усомнился – что это я… Радостное: «Как ты сегодня здорово выглядишь!» – и мальчики облегченно вздыхали (а как боялись не узнать!), даря дежурный букетик. Потом подходила я…

В общем, как сказал один мой близкий приятель: «У тебя офигительная походка, замечательный голос, но запоминать тебя можно только по деталям». Целостности во мне нет. Может, это отражение внутренней разворошенности: комната моего Я заставлена маленькими ящичками, коробочками, загромождена кучками ценных воспоминаний. Я не могу навести там порядок, потому что боюсь потерять какую-нибудь мелочь безвозвратно.

Белая мышка – это даже хорошо, наверное. Это безопасно, и никаких вопросов тебе про личную жизнь не задают. Потому что всем понятно – никто со мной жить не сможет. Любой мужчина забудет о моем существовании на следующий день после свадьбы (если до нее дойдет). А я буду сидеть с книжкой в уголке и не напомню конечно же. Я не умею о себе напоминать, ведь если человек сам не помнит, то – зачем? Статьи же под названиями «Как заставить себя полюбить», которые мама периодически мне подсовывает, я уже давно не читаю. Маме я объясняла – не надо заставлять, надо комфортно существовать в пространстве другого человека, чтобы от тебя тепло было. Счастье – это когда ты живешь сам по себе, ничего не меняя, а другой – так же – рядом. А потом вы ложитесь в одну постель, а там так же тепло и уютно. И можно повернуться к нему спиной, чтобы тебе в шею уткнулись и засопели сонно. А другой рукой тебя сверху накрывают от всего – штормов, землетрясений, падающих метеоритов, и можно спать. Когда я найду такого человека, чтобы лечь и спать рядом – тогда и он меня заметит. И даже по деталям запомнит. У меня на левом ухе, три родинки, я ему сразу покажу, чтобы ни с кем не спутал. А на правой руке – прямо на локте – след от ожога (это я в двенадцать лет на утюг налетела).

По выходным я хожу в гости к бабушке, ем пирожки с печенью и легким. Она меня каждое воскресенье в детстве ими кормила. А если зима и пост, она варит щи с кислой капустой и килькой в томатном соусе. Щи получаются в меру кислые, густые и с разваренной картошкой. Я сначала переодеваюсь в пижаму, которую мне бабушка сшила лет семь назад. Раньше у каждой хорошей хозяйки было в шкафу много разного материала на всякие нужды. А бабушка, хозяйка очень ответственная и предусмотрительная. И закупила как-то по случаю пять метров нежно-розовой фланельки с утятами, чтобы внукам и правнукам пижамы шить. Но тут как раз эпоха дефицита кончилась, а началась эпоха китайско-турецкого ширпотреба. Фланелька лежала-лежала, пока я случайно на нее не наткнулась и не усадила старушку за машинку. Теперь я, счастливый обладатель длинных-предлинных штанов, кофты с кармашком и отложным воротничком. А из остальной фланельки бабушка мне сшила еще и ночную рубашку с длинными рукавами и атласными розовыми ленточками вместо завязок.

Вот я надеваю пижамку, сажусь в уголок огромной сталинской кухни и начинаю ждать пирожков. Попутно ворую сухари, которые сушатся на большой чугунной батарее. Там же лежит самодельная яблочная пастила – смерть зубам! – и коробка с нитками. Между кухонными рамами у бабушки – ватные сугробы с блестящим елочным дождиком, а на них – лимонные дольки в картонных коробках. Картонные коробки – раритет моего давнего детства, а лимонные дольки – свежие. Они покупаются вразвес, перекладываются в коробки и укладываются между рамами. Сколько себя помню, всегда внутри окон лежат какие-нибудь сладости, но бабушка не может объяснить – почему именно там. Чтобы все видели? Чтобы было веселей? Спасение от маленьких детей, которые не могут открыть огромные рамы? Так надо, и все.

Бабушка по поводу моей невзрачности не переживает – говорит, что я потом расцвету, поскольку я в дедушкину родню. И приводит в пример каких -то деревенских теток, которые «уж совсем страшнее кобыл были, однако ж потом выправились и расцвели. Даже одна замуж вышла! Потом…» Тетке в первом замужестве, как выясняется, было уже хорошо за сорок, так что у меня времени – целый железнодорожный состав. Поскольку маму мою бабушка не любит, то ее стремление «пристроить девку за кого попало» тоже не одобряет. И – в пику – рассказывает, как они с дедушкой жили.

Бабушка всегда считалась красавицей, поэтому отбоя от женихов не было. Но она совсем замуж не планировала, а хотела уехать в Ленинград, постричься, начать курить и работать в театре костюмером. В нашем родном городе таких блестящих перспектив у нее не было, потому что жалко родителей. Из всего перечисленного удалась только поездка в Ленинград, поскольку от сигарет ее тошнило, а стрижка быстро надоела. В Ленинграде бабушка влюбилась безответно, пыталась отравиться, потом вернулась обратно в свой город ухаживать за больной мамой. Потом была война, бомбежки, разруха, гепатит, смерть родителей и прочие малоприятные моменты. В двадцать лет бабушка была худой, больной, смертельно уставшей и постаревшей женщиной. В двадцать девять вышла замуж за первого попавшегося, как она тогда думала. В первую брачную ночь молодой и красивый муж завернул бабушку в одеяло, напоил чаем со свадебным тортом и всю ночь просидел у ее кровати. В сущности малознакомый мужчина вместо клятв любви и страстных объятий до утра гладил мою взахлеб рыдающую бабушку по голове. А утром принес ей теплого молока и ушел на работу. Бабушка рассказывала, что весь день просидела у окна, периодически вскакивая и пытаясь уложить чемодан. Потом вернулся муж и принес ей в подарок котенка, с которым она и уснула на не разобранном диване. В этот ли момент бабушка полюбила своего супруга или чуть позже, не совсем понятно. Но эпизод с первой брачной ночью поразил меня еще в детстве. При том, что я помню деда ослепительно красивым, статным мужчиной, ради которого женщины готовы были на любые глупости. Но шансов ни у кого не было. Вообще никогда. Это понимала любая женщина, хоть раз видевшая их с бабушкой вместе.

За сорок лет совместной жизни бабушка настолько отвыкла спать одна, что целый год после смерти деда спала с плюшевым медведем, которого они вместе дарили мне на день рождения. Медведь был огромный и тяжело набитый настоящими опилками. Бабушка одевала его в пижаму деда, укладывала рядом и долго разговаривала, рассказывая все новости дня. Потом так же долго плакала и засыпала. Мама все порывалась вызвать врача, но потом бабушка немного привыкла к одиночеству, и медведь вернулся на место.

Если тебе к человеку хочется подойти со спины и обнимать долго-долго, то ты можешь смело с ним жить. Нежность – вот что самое главное в любви. Зачем ему нужна будет твоя внешность и твои модные одежки, если он тебя на ощупь помнит? Это как со своим ребенком – один раз к груди прижмешь, и уже ни с кем не спутаешь. И плевать тебе на его глаза, руки и ноги.

Бабушка в вопросах личной жизни чрезвычайно убедительна, и я ей верю. Поэтому я спокойно грызу сухари около батареи и жду. То самое – свое, родное.

Точечка зреньица

Интеллигентность, как мне кажется, самое главное качество в мужчине, после хорошей потенции и отсутствия склонности к алкоголизму. Потому что интеллигентный человек никогда не позволит себе два дня подряд носить одни и те же трусы и сплевывать на асфальт при даме. Конечно, дама должна соответствовать и не ковыряться зубочисткой в ресторане, всегда следить за запахом и не говорить: «Не лежите мне руку на коленку!»

Мне на интеллигентов везло. Всегда, еще в молодости, когда я в кузнице работала, ко мне такие мужчины приставали, что девки бледнели и пакостили всячески из зависти. Однажды даже новые голубые рейтузы стащили, пока я в душе мылась. Рейтузы мне было жалко, но не очень – уж больно они скользкие оказались. Я их как купила, так сразу в примерочной и надела, а потом домой поехала. Ну в троллейбусе, значит, чтобы новое платье не мять, я юбку аккуратно поднимаю и – сажусь на заднее высокое сиденье. А сиденья новые – набитые, выпуклые, мягкие… А троллейбус на дороге, аж подпрыгивает и взлетает. Кругом – весна, солнышко, лужи и ямы на дорогах. И я в новых голубых рейтузах над дорогой возвышаюсь гордо, только держаться приходится очень уж крепко. Рейтузы синтетические – холодные и скользкие. Если холод еще по молодости переживаешь легко, пока цистита нет, то скольжение по сиденью быстро надоедает. Руки у меня уже сводить начало, но тут троллейбус остановился, и в дверь зашел такой мужчина!!! У меня судороги сразу из рук в ноги переметнулись. В шляпе, в плаще, в ботинках… Нет, не то, чтобы остальные мужики по улицам совсем раздетые и разутые ходили, но этот… В общем – интеллигент в моем понимании. То есть – приличный и с деньгами. Я сразу поняла: не зря я за этими рейтузами очередь выстояла, это мне знак был. Что отныне моя жизнь станет гладкой и в голубых тонах. Мужчина от двери развернулся и в мою сторону пошел. И тут троллейбус решил поехать дальше, не учтя моего возвышенного состояния. И пока я трепетно руки к груди прикладывала, якобы оборочки поправляя, он, сволочь, как дернется! Соответственно – голубые рейтузы стремительно заскользили по сиденью, и я вылетела торпедой прямо на мужчину моей мечты. Мужчина оказался не готов к моему падению и тоже упал. Так, благодаря новым панталонам, не случился очередной многообещающей роман в моей жизни. Поэтому я даже ни капельки не расстроилась от потери.

Вообще, благодаря вещам у меня много чего в личной жизни не сложилось. Вот я уже почти замуж выходила за одного вполне себе ничего товарища. Он с портфелем ходил, но в старых ботинках. А я была уже тогда женщина хоть в годах за сорок, но все еще разборчивая. И прямо плешь ему проела требованиями не позорить меня и купить себе пару приличных башмаков. Мужчина меня любил, разумеется, поэтому купил обувь модную, к моей красоте вполне подходящую. Ботинки на «манной каше». Если кто хоть раз это чудо чешского производства видел – тот навеки поражен в самое сердце. Я тоже поразилась, тем более, что из-за такой подошвы брюки оказались гораздо короче. И между новыми ботинками и брюками со стрелками виднелись носочки с ослабленной резинкой. Резинка собиралась гармошкой на щиколотках, требуя женского внимания к такому мужчине. Но пока мой ухажер добирался до моего дома, ноги он промочил в местной луже. Поэтому я ему велела ботинки около батареи поставить, а самому на диван усаживаться. И вот у нас был вечер с вином и конфетами, как положено. И всякие трогательные держания за руки и предложения «ах, навеки, навеки!»…

И вот уже мужчине уходить, а ботинок – нет. Но тут он хлопает себя по лбу и говорит: «Я же их на батарею поставил!» И мной овладевают нехорошие предчувствия. Поскольку я помню, какие у нас батареи! Чугунные! Шпарят так, что занавески на зиму только до подоконника можно вешать! На метр не подходи!

И я несусь как торпеда в комнату и начинаю хохотать как сумасшедшая. Потому что вся моя батарея залита «манной кашей», а сверху надежно прикипели язычки со шнурками! Ну, у мужчины – шок, у меня – истерика от смеха, а «личная жисть» в очередной раз идет ко дну.

И вот лет через пять безуспешных попыток у меня на горизонте опять претендент-камикадзе. А я уже женщина суровая и в теле. И мне уже ближе к пятидесяти скорей, а вовсе не за сорок. Поэтому – последний шанс и предпоследняя попытка. Претендент радует меня всем, кроме излишне интеллигентной речи. От его деепричастных оборотов у меня повышается давление, и приходится пить коньяк. Но хуже всего то, что когда мужчинка волнуется, то он переходит на уменьшительно-ласкательные варианты. Я еще могу понять, когда мне говорят – Клавочка, милочка, не позволите ли мне сахарочку в чаечек?… Но после предложения – «Женщинка и мужчинка созданы для наслажденьица друг друженькой – такова моя точечка зреньица» – я бы его убила!.. Слава богу, до предложения мне «слиться в экстазике» дело не дошло.

Нет, мужа надо было искать с самого начала глухонемого! Слепого! И идиота!

Хотя – и так все мужчины такие, если правильная женщина рядом. Вот такая моя точечка зрения.

Вирус нелюбви

Вот сейчас опять весна: апрель, потом май – все как всегда, и даже лучше. Весну с каждым годом все раньше начинаешь чувствовать. Как будто боишься не дожить, боишься не дотерпеть до первой зелени. Я зеленый цвет не люблю – он какой-то слишком природный, что-ли… А я всегда себя урбанисткой считала и любимым городом называла Нью-Йорк. Нет, в Нью-Йорке ни разу не была, зато помню, как Лайза это пела… ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк… Я глаза закрывала и видела эти небоскребы, суету и пересечение Пятой авеню с чем-нибудь. Я даже духи с таким названием потом купила, когда они у нас появились, – только из-за названия, конечно. Запах, признаюсь, не в моем вкусе. Я все больше диоровские люблю. Мисс Диор, Диориссимо…

Первый муж у меня по дипломатической линии был, так он мне эти духи с первого дня дарил. Говорил, мне такие нежные ландышевые запахи очень идут. Он из командировок приезжал, меня в коридоре обнимал и стоял, в волосы уткнувшись. А я его к тому времени уже полюбить успела, хотя сама от себя такого не ожидала. Все-таки вышла я замуж от безысходности и совершенно не представляла, как это с чужим мужчиной спать в обнимку и каждый день ему ужин готовить. Так ничего этого и не пришлось делать: муж был постоянно в командировках, а ужинать одна я не очень-то и хотела. Тем более что всегда можно было заказать судочки из ресторана.

После барака большая квартира была гулкой и холодной. По паркету босиком ходить было холодно, а тапочки я терпеть не могла. Хорошо, что муж сразу сказал – получишь диплом, и будешь ходить на МИДовские курсы языки учить. Потому что никакой международной карьеры без языков не сделать. И я училась как проклятая три года, ничего вокруг не замечая, думая о том, что надо успеть хоть этим воспользоваться, пока он со мной не развелся. Я так и не поняла, почему он на мне женился. Единственный раз, когда я его спросила – а почему именно я? – был как раз после нашего первого похода в театр. Он меня в ресторане кормил после спектакля, а сам сидел и разглядывал как в лупу. Кусок в горло не лез, но я ела, потому что до стипендии – целая неделя, а денег уже не было. Между куском пирожного «Прага» и кофе со взбитыми сливками он мне замуж предложил выйти. И очень понятно все объяснил:

– Я когда домой приезжаю, мне одиноко очень. Мне надо, чтобы там человек жил. Ты меня встречать и провожать будешь, а я тебе дам возможность жить своей жизнью. Жена как женщина и как хозяйка в полном варианте, мне не нужна. Меня чужие женщины раздражают. А ты в мою жизнь лезть не будешь, болтать всеми вечерами и личную территорию метить – тоже. Спать со мной не обязательно, у меня для этого другие варианты есть. Денег тебе давать буду. Ну как?

Но я так и не поняла – почему именно я.

Так мы и жили. Из командировок он мне всегда что-нибудь необычное привозил, но никогда с собой поехать не предлагал. Не то, чтобы меня это сильно обижало, но иногда хотелось побыть мужней женой. Хотя я быстро понимала, что у меня все не как у людей.

А однажды я просыпаюсь, а у меня на подушке – ландыши лежат. Он раньше прилетел и купил по дороге домой. И такой сильный запах, что, кажется, он по комнате волнами расходится. Я лежала с этим букетиком как молодая покойница и думала, что на живого человека я не похожа совсем. Ни тепла от меня, ни любви, ни страстей безумных. Внутри все тихо-тихо, как в Мертвом море. Все плавает на поверхности – и тонуть не может, и к берегу не пристает. И всегда я мерзну, противно так, липко. Как собачонка какая-то бездомная. И по паркету шаркаю своими носочками шерстяными, сижу всегда в уголке, молчу и улыбаюсь. Только бы меня не трогал никто. Ко мне мужчины пристают, а я так рада, что объяснять не надо – почему нет… Да ну замужем же я! И некоторые так недоверчиво косятся, мол, кто ж на тебя такую квелую позарился? А мне даже не обидно – лишь бы не трогали.

Я на кухню вышла с этим букетом, а муж сидит, курит и кофе перед ним уже льдом покрылся.

– Хочешь, я тебе горячего сварю? – спрашиваю я.

А он посмотрел на меня так издалека и говорит:

– Моя любимая женщина уехала.

Так я и сидела на кухне с этими ландышами, пока он мне рассказывал. И думала – если бы меня так хоть кто-нибудь любил. Я бы ни о какой эмиграции не думала. Я бы только одного боялась – с ума от счастья сойти. Но ничего такого со мной не было. И мы сидели с мужем на кухне как спасенные твари с ковчега. Все твари – по паре – вышли и пошли размножаться и жить в любви и согласии. А мы твари непарные оказались почему-то. Жить вместе можем, а больше никакой радости. Он ничего со своей любовью сделать не мог, потому что сначала думал – она подождет, а потом не верил, что – уедет. А я со своей нелюбовью – тоже ничего. Потому что это – вялотекущее заболевание, которое не лечится.

Когда его любимая женщина ждала несколько лет, пока он карьеру сделает, он на ней жениться никак не мог по причине ее национальности. А потом до нее уже дошло, что его карьера – это навсегда. Как и ее национальность. И она уехала. Хотя при расставании плакала и в обморок падала. Но все же уехала. Оставив как напоминание – запахи от Диора и ландыши.

А я ведь на кухню шла, чтобы сказать, что я его, кажется, люблю. И что, наверное, нам пора с семьей как-то определиться уже. И даже, может быть, раз я два языка знаю, ребенка завести. И шла я с этими ландышами как на плаху – осчастливить чужого мужчину своим запоздалым признанием. А он смотрел в окно и плакал из-за любимой женщины.

Через пять лет он тоже уехал, только вот не знаю, получилось ли у него с ней все заново решить? Перед отъездом мы развелись, квартиру продали, а мне купили поменьше, но в центре. И он мне сказал, гладя меня по волосам в аэропорту:

– А я все ждал-ждал – может ты меня полюбишь… у нас ведь могла хорошая семья получиться… ну, да видно, не судьба.

– Ты же знаешь – у меня любовный вирус в организме отсутствует, – это была наша семейная шутка.

Так я его и проводила. Говорить все надо вовремя или вообще никогда. Я потом все духи выкинула. Ненавижу этот запах. И ландыши по весне у метро – тоже ненавижу.

Старая дева с кошками

Никакой жизни без животных нет – только вырванные годы. Что животные лучше всяких там цветков-переростков в нашей жизни – это всегда скорее да, чем нет. Эти самые цветочки-лютики сначала долго просят есть, пить, менять им памперсы, а потом уходят к себе подобным и забывают руку, их взлелеявшую. Конечно, при неудачном раскладе ваша киска тоже может пойти за Вискасом и не вернуться, но все же это случается реже. Вот я долго уже живу с животными, я знаю, какое это отдохновение и наслаждение для души. Нет, были и в моей жизни нелепые эпизоды, когда мужчины уговаривали меня бросить некормленых кошек на произвол судьбы и заняться одухотворенной стиркой носков в тазике. Только это, мол, может символизировать высокую нечеловеческую любовь, дорогая! Ну и на что мне эти носки, если тот же загулявший кот, прежде чем лечь на диван, полночи будет себя вылизывать, а потенциальный муж после дружеской попойки даже до душа не доползет! Нет, нет и нет!

Про детей я уже и не говорю! Животному дверь закроешь, грозным голосом скажешь МЕСТО! – и оно ждет терпеливо. А дефективный переросток лет пятнадцати уже никаких команд не понимает, и ошейник тут не поможет. Особенно по весне, особенно в марте. Вот кошечки – милое дело, когда они домашние. У меня их две, и обе такие трогательные. Так весне радуются! Высунут мордочки в оконные решетки и поют хором – мол, весна пришла, весна пришла! Коты на улице им подпевают с надеждой в голосе, но зря, конечно. Ничего у них не выгорит. Останутся кошечки мои старыми девами, сколько ни ори. Я сижу вместе с ними на подоконнике и издеваюсь над котами. Ко мне, не скрою, много раз приставали коты разного уровня. Да и женщины стороной не обходили… ну вы понимаете, про каких я женщин – из тех, из самых…

Уж сколько я удовольствия получала, когда видела, как глаза горят в мою сторону. Когда постарше стала – поняла, что эта моя холодность всех и разжигала. Прямо иной раз, до сумасшествия доходило. Один мой поклонник думал, что я себе цену набиваю, так чуть меня не изнасиловал, когда с цветами до дома провожал. Я ему этот букет в ширинку -то и засунула. Он долго кричал, пока пытался пять роз вынуть – шипы цепкие оказались.

В общем, все они ходили за мной селедочными косяками и предлагали-предлагали-предлагали: замуж, гвозди прибить, на даче помочь, в Египет съездить, ребенка сделать. А вот ребенка мне вообще зря навязывали. Мужики почему-то думают, что если тебе повезло женщиной родиться, то у тебя целых три преимущества: бриться каждый день не надо, в армию в нашей стране не заберут, и можно детей плодить сколько хочешь. А то, что у женщин проблем больше, чем привилегий, это их хилый умишко не догоняет. Но как только ты прямо так говоришь, что детей тебе не хочется и спать ты с ним не собираешься – все! Шок! Ужас в глазах! Крики в темноте! Ты, мол, подруга, неполноценная! Потому что ему мама в детстве говорила, чтобы он женщин боялся! Каждая женщина, говорила ему мама, меняя мокрые штанишки любимому сыночку, мечтает с тобой переспать, забеременеть и захомутать любимого крошку! И вырастает такой никчемушний кривоногий лысоватый неудачник, свято уверенный в том, что все женщины видят во сне не Алена Делона и Филиппа Киркорова, а его сморщенный член и рыхлое брюшко.

И тут ему – отказ! А он уже приготовился снимать свои трусики в ромашку на синем фоне, купленные ему мамой, и спрашивать тебя сурово – надеюсь, ты понимаешь, что ты должна предохраняться?! (ах, он сам-то не может! В киоске не было презервативов его размера!.. Конечно не было – нулевой размер и не выпускают…)

Но трусики в ромашку остаются на месте, как и сморщенное достоинство героя-любовника, а сам герой потом брызжет слюной в компании таких же героев. И они долго думают – то ли я женщина холодная, то ли у меня есть тайное извращение типа зоофилии, а может, я и лесбиянка.

Нет, просто все объясняется. В юности я очень низкого о себе мнения была (спасибо маме!). И все думала, что если с кем переспать, то меня засмеют, и дальше жить будет невозможно. Конечно, если бы я влюбилась, то наплевать мне было бы на маму, грудь первого размера и шрам на коленке. Но я не влюбилась. Как-то не пришлось. С девушками тоже не сложилось – те, кто приставали, были одного образца и от мальчиков мало чем отличались. В общем, к тридцати моя девственность была прочна и устойчива. И – никаких шансов в будущем. Даже с кошками и собаками (я брезглива). А мама все причитала и причитала о моей испорченной судьбе.

– О боже! Я возложила на тебя все надежды! Я положила тебя на алтарь моей жизни! – трагически восклицала мама, попутно вставляя не такие патетические замечания. – Тебе надо носить длинные юбки, закрывающие щиколотки, раз у тебя некрасивые ноги.

– Мама, если бы с детства не твердила про мои кривые ноги, глупое лицо и плохую фигуру, может быть, я, в конце концов, нашла свое счастье. Но мое счастье испугалось твоих криков и пробежало мимо.

– Дочка, но тебе еще не поздно! У нас в банке есть чудесный набор мужчин! Все, как один, любят свою работу и матерей! Мужчина, любящий мать, не может быть плохим мужем! Ах, если бы ты была мальчиком!

– Мама!!! Мужчина, любящий либо мать, либо работу – не может быть ХОРОШИМ мужем! Мама! В его жизни нет места для другой женщины!.. тем более, что я не хочу выходить замуж…

– Может быть, ты лесбиянка?! Это сейчас очень модно, поверь мне, но это плохо. У лесбиянок совершенно нет будущего! А ты должна родить. Непременно. Я так с тобой намучалась! Почему же ты должна жить в свое удовольствие?! Ты никогда не поймешь, от чего я отказалась, родив тебя! Ты должна это прочувствовать на своей шкуре!

Мама пикирующим бомбардировщиком заходит на второй круг многолетней истерики, и я сбегаю. Пойду кормить кошек. Передразнивать их крики, писать письма друзьям, готовить омлет с сыром, курить на подоконнике. Старая дева с двумя кошками разного цвета.

Тени на стекле

Сестра замечательно печет пироги и варит варенье. Может, поэтому ей кажется, что смысл жизни – вкусно кормить мужа и жить летом на даче. У нас есть дача, куда мы выезжаем как тургеневские барышни, каждое лето. Едем и в этом году. Хотя в этом году совершено не до дачи. У сестры – диплом, несчастная любовь и лишние два килограмма из-за пирогов. У меня – школа, новые ролики, которые на даче не обкатаешь, и мамины планы взять меня в Италию. К счастью, мы с сестрой понимаем, что диплом все равно напишется, ее любовник от жены не уйдет, а мама в очередной раз уедет без меня.

Дача досталась нам от дедушки, хотя, правильней сказать – от бабушки. Но дело в том, что бабушка была нам не совсем бабушка, поэтому – все же – от дедушки. Когда дедушка овдовел, он долгое время жил на даче один, не возвращаясь в город. Но потом наступило лето, мы с сестрой затеяли грандиозный субботник, переставили мебель и привычно поменяли занавески. Странным образом наша суета дедушку взбодрила, вернула к жизни, а потом он вдруг женился. Поехал наш дедушка-профессор на конференцию в Ленинград и встретил там старушку в кружевных митенках и шляпке. И влюбился как трепетный студент.

Новая жена на даче читала в гамаке, к завтраку готовила сладкие гренки из батона и носила тяжелый литой браслет на левом запястье. Потом мы подружились, и она учила нас: ходить в юбках, правильному французскому прононсу, взгляду а-ля Грета Гарбо и курить с достоинством. С собой Вера Игнатьевна привезла из Ленинграда коллекцию старых немецких кукол, коробочку с обрывками кружев, три шляпные картонки и любовь к заветренному сыру. Она говорила нам, качаясь в гамаке:

– Девочки, не будьте банальными…

– Девочки, счастье надо придумывать, иначе оно будет скучным…

– Люди – это не все, что мы можем увидеть в этой жизни…

– Женщина должна обладать тонкими запястьями, даже если она моет полы в общественном туалете…

– Где-то в Белоруссии есть город Мир. Забавно было бы жить там и называть себя «гражданкой мира»…

Они прожили вместе четыре счастливых года, а потом умер дед, оставив жене все имущество. Мы с сестрой огорчились, ибо как нормальные практичные люди рассчитывали хотя бы на трехкомнатную квартиру. Через месяц умерла и Вера Игнатьевна, оставив завещание в нашу пользу. За этот месяц две разочарованные девочки навестили ее всего два раза, все еще переваривая последнюю дедову волю и прикидывая – сколько у старушки наследников. А она нас ждала. Ждала тем сильнее, что, как выяснилось на похоронах, никого из родственников у нее не осталось. Конечно, говорила мне потом сестра, глядя в сторону, мы бы обязательно ее потом навещали. Это просто после смерти деда у нас дел накопилось. Мы же нормальные люди – неужели бы мы бросили вдову нашего любимого дедушки? Да-да, – говорила я, – столько дел, а тут еще экзамены на носу. Мы бы летом все вместе поехали бы на дачу…

Но перед дачей мы, согласно завещанию, раздавали кукол, шляпки и кусочки кружев. На похороны приехали ее лучшие подруги. И оказалось, что не было никакой дворянской родословной, никаких фамильных сервизов и бабушки-эмигрантки. Как не было в жизни Веры Игнатьевны Парижа, Венеции, отточенных балетных движений и няни с Летним садом. А было рождение в лагерном бараке, амнистия для матери, война, ленинградская блокада, «Дорога жизни», изматывающий труд ради куска хлеба. И были вечерние курсы французского, без надежды побывать хоть когда-нибудь в Париже, жизнь впроголодь ради покупки очередной шляпки или кусочка антикварного кружева. Была потребность превратить свою жизнь в то, чем она могла бы быть, но не стала. А любовь к заветренному сыру оказалась не прихотью избалованной потомственной аристократки. Просто несколько лет дочь политзаключенной никуда, кроме как посудомойкой в ресторан, не брали. А после банкетов на тарелках оставался только такой сыр.

Мой дед знал абсолютно все о придуманном прошлом. Антикварный браслет, кстати, тоже был его подарком. И мы только теперь поняли значение его ироничных взглядов в нашу сторону, когда я и сестра небрежно рассказывали по телефону подругам о «дворянских корнях Веры Игнатьевны». Он смеялся над нашим недозрелым снобизмом, но две столичные девушки были победительно глупы и слышали только себя. А как они оба веселились, когда мы включили Веру Игнатьевну в наше генеалогическое древо! И я с гордостью носила его в школу, как и коллекционных кукол с потертыми саксонскими личиками. Вы же понимаете – происхождение – это очень, очень важно. Кровь, порода и все такое. Ну вы же понимаете?

Солнечные пятна

А у меня все хорошо. Ни писать, ни рассказывать особенно не о чем. У всех как ни посмотришь – комплексы, переживания, рефлексия, трагедии или, на худой конец, драмы. А у меня ничего такого нет – все хорошо. Ни конфликта с матерью, ни комплекса Электры, ни несчастной первой любви, ни проблем с профессией. Даже проблем с подругами нет – у них тоже все относительно хорошо. «Секс в большом городе» смотрим иногда и все удивляемся – чего они там так мучаются? Деньги есть, мужиков полно, не дуры и не уродки – обычные женщины без особых проблем. А счастливыми быть не хотят. Когда вдруг хотят – то могут, конечно же. Перестают прислушиваться к своим глупым капризам и начинают жить широко и счастливо.

Я в детстве была заворожена Гогеном. Сейчас понимаю, что жизнь свою нужно малевать так же щедро и ярко, иначе за мелкими тусклыми деталями ты ее не разглядишь. Будешь смотреться в пыльное зеркало по утрам, покупать с получки баночки с кремами, натирать ими ранние морщинки и тихо вздыхать в ванной. Потом начнешь спать с кое-какими мужчинами, уговаривая себя сосредоточиться на оргазме, не обращая внимание на кустики волос у него на плечах. По выходным – нырять в бассейн с хлоркой, чтобы восстановить утраченную упругость мышц. Только вот от хлорки портится кожа и волосы, а твои стройные ноги на фиг никому не нужны, кроме тебя самой.

И окажется, что никакого восхождения на горы, ни одной поездки автостопом, головокружительного романа с женатым мужчиной или свободной женщиной – не было. И устриц с шампанским ты не пробовала. Чтобы сказать потом легко и не жалея собственных денег – какая гадость эти ваши скользкие устрицу! И поехать с бухты-барахты в другой город на последние деньги, чтобы просто там погулять одной – тоже не случилось. Размеренно и спокойно шла ты к своему счастью, которое было наградой за правильную жизнь. Как два поезда – по одной колее мчащиеся навстречу друг другу – и никогда не встретившиеся. Потому что не судьба.

А я почему-то счастлива. Потому что всегда любила Гогена, наверное.

Найти десять отличий

Влюбленность у меня объясняется просто – недостаток тепла в организме. А тут – раз – весна! Теплая, сырая, запахи – как животное – все телом вдыхаешь. Нужен только подходящий объект для влюбленности. Или не подходящий, но чтобы в поле зрения присутствовал. Чтобы гормональные скачки были обусловлены наличием объекта вне досягаемости, а падение работоспособности объяснялось бы внезапным появлением рядом. Поэтому весной удобно влюбляться в друзей, старых знакомых и коллег по работе. Главное – чтобы месячник влюбленности не перерастал в квартальные катаклизмы. Чем хорошо влюбиться в коллегу: на работу – как на праздник! Любую бумажку несешь на согласование, по почте пересылаешь сухие отчеты с фатальными опечатками, стараешься не краснеть и все вспоминаешь школу. Приятно хоть раз в год, как насморком, заболеть старыми воспоминаниями. Руки дрожат, уши краснеют, в желудке плещется раскаленная лава, а ты мечтаешь о взаимности. Сидишь перед монитором, закрыв глаза, и мечтаешь… А потом вдруг твоя влюбленность как вирус расползается по рабочим помещениям и – начинает всех лихорадить. Самое смешное, что чем быстрее взаимность, тем меньше срок заболевания. Так ты можешь весь март и апрель сладко мучиться – все равно потом станет скучно и все сойдет на нет. Но если у объекта нет иммунитета и он тоже заразился…

Словом, влюбленность – вирус нестойкий, и любое «да» ее губит. Конечно, когда вообще никакой взаимности не ожидается, чувство переходит в хроническую стадию. Но это уже зависит от выбора объекта. Я каждый раз думаю – нет, в эту весну обойдемся без сладкого яда и недоступных мужчин. С зимы строю планы, составляю расписание, загружаю себя по полной. Работа, друзья, поездки, ремонт на кухне (четыре года уже планирую!), машину обновить… Потом все в один день летит к чертям, и я радостно забываю про синий ежедневник и наполеоновское расписание. И накатываю ночные километры по третьему кольцу, и накручиваю вечерние бульварные круги… Замечали, что в таком состоянии мы все время стремимся бегать по кругу? Тысячи зашоренных лошадей бегают по кольцевым маршрутам, все еще надеясь их выпрямить и достигнуть цели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания