Гареев Зуфар
ПОКАЗАНИЯ ШЕРОН СТОУН

– Мужские семенники как самый очевидный и первейший гендерный признак, не подлежат реинкарнации, они будут свободно болтаться в пространстве как никчемный артефакт… – говорил я мягко следователю межрайонной прокуратуры Виктору Чепелю в последние минуты его земной жизни.

В прозрачной гондоле цвета вечного сияния солнца и лазури я уже не в первый раз подплывал к Виктору по глади небесных озер с блистающим магическим веслом в руках. И мы не раз пытались прояснить вопрос… гм… кхм… того предмета, чем можно порвать женщину на свастику, как выражаются иногда мужчины.

– А что будет со мной? – иногда спрашивал Чепель, задумываясь о ближайшем будущем.

Обычно я благосклонно указывал на место в золотой прозрачной лодке, куда Чепель скоро должен будет сесть, чтобы лучше видеть гладь бесконечных озер, по которым мы будем вечно плыть втроем – Чепель, Марина и я (ее верный помощник а мастерстве реинкарнации, магические чудеса которой Марина уже освоила).

Да, плыть и петь протяжные вечерние песни цвета золота и заката. Плыть и видеть чудных девушек парящих на берегах озер, которые будут махать нам вслед легко и бескорыстно, имея ввиду, что Чепель нынче реинкарнирован в отрока без признаков пола. И улыбка его, следовательно негендерна.

Я говорил:

– Фактически, твоя улыбка будет легка и очаровательна до нежности, как улыбка одной подружки, предназначенная другой подружке…

Чепель уточнял снова и снова с понятной обидой:

– Мужские семенники не подлежат реинкарнации? А как же я их найду потом?

– На них будет висеть бирка: «Собственность господина Чепеля»

– Почему они не подлежат реинкарнации?

– Они мешают мужчине превратиться в носовой платочек женщины… в преданную помадку, которая всегда в сумочке… в зубочистку, которая всегда с ней… в кипу влажных ароматных салфеточек, без которых она не выходит из дому…

– В кулончик… – бормотал Чепель. – В зубочистку… В салфеточки…

– Ты не хочешь быть кулончиком, который преданно болтается на шее женщины? – удивлялся я.

– Нет.

– Вот видишь, – поучал я. – А когда у тебя не будет семенников, ты легко превратишься в кулончик и будешь счастлив, болтаясь на шее женщины как я.

– Так вот какая дивность случится со мной! – всякий раз изумлялся Чепель то ли счастью опять превратиться в допубертатного малОго, то ли в горе.

– Да, – подтвердил я и на этот раз, отчаливая в свободное плавание до времени.

Гондола, в которой сидели мы с Мариной пока вдвоем, медленно пустилась в путь по глади небесной воды.

Я посмотрел в земное лицо Чепеля, которое при разговорах со мной обычно было слегка тронуто золотом и лазурью ангела (как бы на пробу).

Я подумал: «Только уши у Чепеля, действительно, не ангельские и топорщатся пельменями».

– Ну, это совсем маленький недостаток, – рассмеялась Марина. – Возможно, целесообразный…

Она опустила руки в лазурь, зачерпнула полные ладошки синевы и ополоснула лицо…

И стало оно опять свежим и несколько строгим…

Вы спросите, почему я упоминаю об этих прошлых разговорах, когда Чепеля уже нет в живых?

Разговоры эти имели смысл, ибо следователь межрайонной прокуратуры Виктор Чепель на последних минутах жизни удостоился необыкновенной близости с Мариной Трегубовой в обмен на то, чтобы потом стать именно кулончиком-салфеточкой при ней.

«Он получил ночь любви от Марины, а наутро был реинкарнирован? – изумленно спросите вы. – Не слишком ли высока цена?»

Не знаю, бывает и такое. Из истории мы помним Клеопатру, которая однажды тоже вступила в подобный торг.

Помните?

Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир.

Блистательная царица, скучая в этом пиру, спросила: готов ли кто-нибудь из вас провести со мной ночь любви в обмен на жизнь, которой он лишится наутро?

«Рекла и ужас всех объемлет…»

Тем не менее трое смельчаков нашлось. Воин, Философ и Юноша.

…Пробная лазурь улетучилась с лица Чепеля, она опять стало красным и потным; и опять потекли последние минуты жизни Чепеля – возможно они были самые счастливые…

Разве что контраст довольно мрачного помещения, где нынче пребывал он, немного может смутить непосвященного человека.

Это помещение похоже на казематы 40-х годов 20-го столетия. Тусклое электрическое освещение, с каменных стен слабо течет вода. Все здесь выглядит крайне аскетично.

В центре – старинное металлическое кресло с высокой прямой спинкой.

Это кресло Клеопатры. В нем только что сидела Марина Трегубова – в костюме же Клеопатры.

Первое впечатление, что это застенки для пыток.

На полу – дерюга, на ней – совокупляющиеся мужчина и женщина. Женщина – красива, худосочный мужчина – нет.

Мужчина – в белой расстегнутой рубашке, галстук ослаблен. Как вы догадываетесь, это Виктор Чепель.

С другой стороны, это похоже на эротический театр, т. к. на влюбленных – металлические ошейники (дорого инкрустированные), кроме того влюбленные соединены друг с другом цепями (по запястьям).

Вокруг разбросаны наряды из гардероба Клеопатры (помните их из фильма, в котором царицу играла Моника Белуччи?)

На Трегубовой – яркий топик; он задран поверх грудей.

– Я хочу сбросить рубашку… – глухо говорит Чепель, прерывая тяжелое дыхание и делает попытку. – Она мешает.

– Нельзя. Ты пока не труп, дорогой. Ты пока еще следователь, ты должен быть в форме.

Если уж быть откровенным до конца, ни фига ее не прикалывает по большому счету этот парнишка Чепель – ну ни фига!

Уж я-то знаю о чем думает Марина, лежа под обезумевшим от страсти Чепелем.

Вообще-то ей видится другое. Видится, что она лежит одна – щекой вниз на траве. Голова ее как будто бы простреляна. Дырка с запекшейся кровью. Из дырки нервически бьет струйка пара. Ей видится, что рядом ходят две вороны. Одна приносит завалявшуюся куриную ножку, вторая – замызганный кусок колбасы. Начинают есть, строго поглядывая на Трегубову…

А я слышу ее голос, как будто она надиктовывает свой роман:

– Знаешь, Чепель, раньше на земле было пусто, был вечный июль, была вечная середина лета. Пробегали быстрые серебристые дожди и клубился пар в парках и садах. И на чисто вымытой траве лежала я – щекой к земле. И волосы мои были длинные – и я волосами и телом слышала…

Марина сделала паузу и продолжает:

– Вокруг меня ходили две или три строгие вороны. Вдалеке пробегали древние собаки без породы и названия… Поодаль от птиц ходили древние кобылицы и громко писали, и жгучие струи кобылиц били в землю… И было это в никаком году никакого числа никакого месяца… И только струйка пара билась и свистела в голове дырявой моей… в голове дырявой моей…

Вот что представляла себе классная молодая женщина, дочь известного высокопоставленного чиновника в аппарате федерального правительства, модная писательница Марина Трегубова, которая в эти дни писала роман «Показания Шерон Стоун».

Конечно, она прикончит Чепеля как и задумывала, согласно роману, а сама превратится в ворону, чтобы поприсутствовать на его похоронах.

Произойдет это совсем скоро, собственно говоря, сегодня, буквально через десять минут, а похороны Чепеля, вкусившего сладость элитарного женского тела, состоятся через несколько дней – теплым сентябрьским днем…

Вот он, кстати, наступил.

Вокруг гроба родственники, среди них мать Виктора и его девушка Вика (тоже с мамой).

Здесь же и сослуживцы Чепеля в штатском. Это начальник отдела полковник Кузнецов (мужчина в предпенсионном возрасте), его заместитель – капитан Кундеев, и молодые коллеги: глуповатый Жуликов и простодушный доверчивый Санек Соловьев.

…Мертвое лицо Чепеля. Высокие ели.

На одной из них сидит крупная ворона, поглядывая на гроб. О чем могут говорить ворона и мертвец?

Я, как посвященный, слышу бурные дебаты.

– Я уже потусторонний, Марина Сергеевна, а Вы живы…

– Я жива? Может быть…

– Ты жива… – нервно переходит на «ты» Чепель. – Какому мужику ты теперь отдаешься?

Вдруг раздается его пронзительный крик, оглашая всю округу.

– Я хочу к тебе, Марина! Маришка! Хочу к тебе!

Марина смеется:

– Я же ветер, ворона и ель… Ты видишь ель и ворону на ней?

– Да.

– Это я, Чепель. В никаком году.

– Нам так хорошо было с тобой… в твоих этих гребаных казематах … Ну, там где Клеопатра, блин…

– Клеопатра… – задумчиво повторяет Марина. – Я была похожа на нее?

– Не знаю… Скоро черви отгрызут мне яйца и я забуду, как хорошо было нам в твоих казематах…

– Пусть это помнят черви, Чепель… Нам это не нужно…

– Нам так было хорошо… – снова говорит Чепель.

– Дальше будет еще лучше…

Гроб заколачивают, опускают. Летят первые комья земли.

Кузнецов смахивает скупую слезу:

– Ну, Виктор, прощай… И уж прости нас… Знать бы, что так оно обернется…

– Да уж, Витюша … – вздыхает Кундеев. – Знать бы… Наверно не щадили мы тебя на работе…

Он поправляется:

– Да что мы? Родина не щадила… Мы-то что? Мы старались…

«Врет как сивый мерин…» – думает Жуликов.

Ну, Жуликов – молодой, глупый, что с него взять?

Происки Родины против Чепеля легко доказать, если отмотать пленку событий назад. Очень хотели и Кузнецов, и Кундеев, чтобы Чепель, например, женился. Но Родина, – вернее, задание Родины, – пока не пускало. А против Родины не попрешь, это и без Кундеева понятно.

…Из туалетных кабинок одновременно выходят Кузнецов и Кундеев, облегчившись.

– Там Вика опять пришла… – озабоченно вздыхает Кундеев. – Ну, которая девушка Чепеля…

Кузнецов сначала вроде обрадовался:

– Ну что ж, дело молодое, нужное…

Потом испуганно отступил в кабинку, спрятался от наваждения:

– Какая Вика?

– Ну, это… сексопатология…

– Опять, екарный бабай! А где Кундеев?

– Да вот он я!

– Отставить хамство! Сам вижу – пока не слепой. Какой план?

– В Управление собираюсь, к Корнейчуку…

– Срочно обработать девушку, а потом в Управление!

Кундеев, вздохнув, направляется в кабинет. Вика уже комкает мокрый носовой платочек. Начинается разговор.

Кундеев для себя записывает содержание беседы в блокнотик. Дел-то много, разве все упомнишь в деталях, если что… А так, вот она запись, кто чего говорил, потом не отопрешься.

– Итак, психологическая девственница… Я правильно вопрос сформулировал?

– Да. Так сказал психолог. Я должна сохранить себя для Виктора на первую брачную ночь.

– А когда будет первая ночь?

– 29 сентября.

Кундеев, присвистнув, ставит жирный знак в блокноте:

– … сентября… Долго ему еще!

У девушки на глазах – новые слезы.

– Но это не обозначает, что можно с куклой, не обозначает! Вы его можете отстранить от следственных действий с этой?

Кундеев задумчиво записывает:

– С этой…

– Ну, которая как Шерон Стоун показывает ему все… В его положении ему нельзя показывать это, вы понимаете? Он становится извращенцем! Сегодня он полез на куклу, а завтра… завтра на кого?

Кундеев записывает:

– А завтра на кого… Правильно я вопрос сформулировал?

– Да.

Кундеев резюмирует:

– Итак, что имеем налицо, если коротенько и глобально, без деталей. Никаких кукол! А как же моряки в плаваниях без жэпэ, то есть, без женского пола? Буровики на вахтах без жэпэ? Пусть потерпит, ему еще не время предаваться интимным утехам. Молодой еще, пусть подождет до свадьбы, правильно я поставил вопрос?

– Вот и я говорю ему!

– А то развел, понимаешь, сексопатологию… До чего докатился… с куклой! Тьфу!

– Мама тоже говорит: тьфу! Кукла – это не женщина, а кусок пластмассы!

– Правильно говорит мама. В общем, с куклой разберемся.

– Скажите, он действительно выполняет важное государственное задание? Он говорит, что идет беспощадная борьба против доступа олигархов в Кремль.

– Да. Они могут сменить политический курс страны.

– Виктор говорит, что это страшно.

– Да, страшно. И работа у следователя Чепеля Виктора Геннадьевича очень сложная и ответственная на данном этапе.

Вика вдруг робеет:

– Значит, его нельзя заменить кем-нибудь женатым? Мама говорит, что мне нельзя выходить замуж с бухты-барахты. Вдруг он за это время превратится в извращенца?

– Насчет бухты-барахты мама говорит правильно, но отстранить нельзя. Он крупный специалист своего дела.

– А если найти… помельче?

– Помельче нельзя. Работу завалит.

М-да, день сегодня такой – все шишки валятся на Чепеля. Пунцовая плешь полковника Кузнецова просто горит от негодования. Чепель смущенно топчется около стола.

Начальство гремит:

– С куклой! Тайком от невесты! А ведь стыдоба, Виктор! Я тоже был молодой, понимаешь…

Он тихо добавляет:

– И с одной, бывало, и с другой…

Поднимает палец вверх:

– Но как женился – ни-ни! Тем более с куклой! Тьфу! Ты не мужик, что ли?

– Да Вы сами говорили, товарищ полковник: и магнитолой от нее получали, и сковородкой…

Кузнецов растерянно оправдывается:

– Когда я такое говорил? Так, где Кундеев?

Гремит:

– Кундеев где, Света? Сейчас он разберется, где я и чего говорил. Да мало ли что я говорил? Ты всякую брехню не слушай, а слушай только то, что нужно, понял? Если сказал, что не было ничего – значит, не было!

Запыхавшись, подтягивается Кундеев; еще не успел войти, а уже поддакивает:

– Вот именно!

Кузнецов доволен:

– Вот и Кундеев говорит. Так… О чем я, Кундеев?

– О сковородке.

Кузнецов расхаживает, бросив руки за спину:

– О сковородке.

Остановился, по памяти цитирует вопросник кроссворда:

– «Она бывает и тефлоновая, и чугунная», так? Все было, но без сексопатологии! Чтоб до куклы скатиться, так низко пасть! Да за это расстрел на месте в наши годы! Правильно, Кундеев?

Кундеев сомневается:

– Ну, кукол тогда не было, допустим…

– Как не было? Да у сестры моей штук двадцать точно было!

– Это не те куклы. Это куклы с человеческий рост. Со специальными дырками.

Он, хихикнув, показывает жестом:

– Ну чтоб… Ых-ых…

– Екарный бабай! Что ж вы сразу мне сказали?

Садится за стол, шандарахнул кулаком:

– Почему я все узнаю в последнюю очередь?

Молчание.

Кузнецов, поглядев на портрет Президента, испуганно крестится.

– Вот услышал бы он сейчас ваши слова… Все свободны.

Чепель понуро выходит.

– Кундеев, с куклой разберись, коротенько мне доложи. Позор!

– Есть, товарищ полковник.

– Да ладно тебе, заеськал…

Тихо спрашивает:

– Скажи мне как Штирлиц Мюллеру – он что, в самом деле, с куклой… того…

– Чих-пых? Ну да. Вика его застукала, когда он из квартиры выходил…

– Из какой квартиры? Из борделя, что ли?

– Из квартиры дружка своего Макса, там они куклу прячут. А расследование провела теща – и дозналась.

– И как ему в голову взбрела такая сексопатология?

– Чепелю? Он оправдывается: обращался к сексопатологу он лайн – вот и посоветовал сексопатолог.

– Ну а с ней-то он чего? С Викой своей – не может, что ли?

– Нельзя. Она психологическая девственница…

Кузнецов с пониманием кивает:

– А-а… Психологическая… А это как?

– Ну, так, вообще… – Хихикнув. – Ну… Так-то она давно уже дырявая… Но с мужем до свадьбы – ни-ни. Девственница. Психологическая.

– Вот какая девушка пригожая! Кроссвордик мне сообразил?

– «Казацкий перчик»!

Выходят вместе, пора на обед. Кузнецов увлеченно проглядывает новую книжицу кроссвордов. Толкают дверь кабинета следователя Жуликова.

Соловьев и Жуликов прямо приклеились к записи веб-камеры с очередным допросом.

Изображение на мониторе влечет: Марина Трегубова в очень коротком черном платье.

– Так я могу воспользоваться диктофоном? – спрашивает Трегубова. – Мне разрешил прокурор.

– Какой прокурор? Ах, да… – Чепель пожимает плечами. – Пожалуйста. Но я надеюсь, что эта запись до времени никуда не уплывет.

– Я понимаю, тайна следствия. Так Вы видели, что показала Шерон Стоун следователям?

– Нет.

– Почему? Вы же следователь. Это видели все. Или, по крайней мере, слышали.

– Да, я слышал… Я слышал… что некоторые этот фильм, так сказать, видели…

– Я Вас не про фильм спрашиваю, а про то, что показала Шерон Стоун следователям.

– Там еще много чего показывали.

– Много чего Вы там увидели, а то, что показала Шерон не увидели?

– Послушайте, Марина Сергеевна. Так нельзя. Мы с Вами на работе. Вы должны ответить на мои вопросы. Вы обязаны ответить на мои вопросы!

– Вы хотите это увидеть, я знаю. Я готова.

– Вы что – Шерон Стоун?

Марина Трегубова с вызовом раздвинула ноги:

– Да, я Шерон Стоун, благодаря чудесам реинкарнации. Вы видели?

– Нет.

– Дай крупнее, Соловьев! – кипятится Жуликов, потирая руки.

Кузнецов, наблюдая все это, хватается за голову.

– Соловьев, выключай!

Соловьев нехотя жмет на стоп.

– Да мы просто глянуть! – возмущен Жуликов. – Чепелю можно, а нам нельзя? Живые же люди…

Кузнецов зловеще шевелит пальцами, наступая на Жуликова:

– А вот не знаю! Это с какой стороны посмотреть. Может и мертвые! Кундеев, логично?

– Логично. Может и мертвые.

– Смотри у меня Жуликов, доиграешься. Много больно знать хочешь!

– Да всего-то…

– Вот покажи ему ЖПО – и все! Хлебом не корми, а ЖПО давай!

Старик хватается за сердце:

– Кундеев, ну-ка мне лекарство! Поднесь быстрее.

Кундеев лезет в сейф Жуликова, наливает стопарик, подносит.

Кузнецов нюхает налитое.

– Да не то! Тут чего покрепче надо! Насмотришься, понимаешь, такого! Взяла и показала – тут никакого здоровья не хватит.

Кундеев опрокидывает стопку в себя, потом в этот же стопарь наливает корвалол.

Жуликов прикрывает сейфик, в который нагло вторгся Кундеев.

– Кундеев, должен будешь. Я деньги не рисую.

– Не Кундеев, а товарищ капитан!

Он украдкой показывает Жуликову кукиш, подносит стопку Кузнецову. Кузнецов оглядывается, чтобы перекреститься перед приемом. Его глаза лезут на лоб.

– Где портрет Президента, Жуликов? Где портрет Президента, я сказал?

– Дык Вы сами сказали в прошлый раз – снять отсюда портрет Президента.

– Как я такое сказал? Кундеев, мог я такое сказать?

– Так точно, Иван Макарович! Сказали, что Жуликов и Соловьев недостойны сидеть в компании Президента.

– Точно, недостойны! Ты только на рожи их посмотри! Одна фамилия чего стоит – Жуликов! Да узнай Президент, что у нас тут есть следователь с такой фамилией… Ой, чего будет, мать честная! Сразу всех на сто первый километр! Иди, принеси портрет Президента.

Кундеев приносит портрет, вешает. Кузнецов, испуганно перекрестившись, пьет, морщится.

– Ты чего мне подал, Кундеев? Ты какой мне дряни налил?

Кундеев обиделся:

– Лекарство я налил, сами же сказали, чего покрепче…

– Когда я сказал? Сроду я такой дряни не пил! Ну-ка, налей чего посерьезней.

– Нашего? Так бы и сказали сразу.

Кузнецов берет стопарь, хочет перекреститься перед портретом, но рука его останавливается в полужесте. Совестно Иван Макаровичу стало, совестно как мальчишке.

– Кундеев, унеси портрет.

Перекрестив стопку, выпивает.

Продвинутый Жуликов нахально спрашивает:

– Ну, чего, так и будем смотреть в черный монитор? Детский сад. Мы что, вообще, ЖПО не видели никогда? Чепелю можно, а нам нельзя?

– Потому что Чепель на работе находится! У него ЖПО – рабочий материал.

Жуликов кипятится:

– Ух бы я сейчас! Свезло Чепику! Лохам везет, а правильным пацанам – когда?

– Смотри у меня, Жуликов, доиграешься!

Примерно в эти дни случилось превращение с одним товарищем, который ну совершенно точно не был посвящен ни в какую магию реинкарнации по определению.

Ну, подумайте сами, как могло коснуться это красивое утонченное учение некого лысого и толстого мужика под 50, который в некоторых сомнительных кругах был известен как Борман.

Не так давно этот Борман в родной деревеньке Вяльцы отгрохал церквушку, чем заслужил уважение в округе.

Тем не менее, мы с Мариной рады всем вновь пребывающим. Правда, далеко не всех сажаем в лодочку, не всем обещаем, что отныне они превратились в кулончик на ее шее… в ананасовую важную салфеточку… зубочистку для ковыряния в белоснежных зубах…

Наш товарищ вышел из церквушки им. Бормана солнечным полднем с тяжелым золотым крестом на шее, который наверняка когда-то являлся экспонатом Эрмитажа.

…Борман направляется к своей машине, которая за оградой. По пути он вежливо кланяется местным старушкам и каждой щедрой подает. Его сопровождают охранники.

Бандюго, повернувшись, к церквушке, широко крестится – от души, с поклоном. Потом шумно вздыхает всей грудью.

– Ну вот, с чистой совестью, так сказать, в дорожку дальнюю… – говорит Борман охранникам. – Он заметно веселеет. – Бог, значит, попускает…

– Попускает… – улыбаются охранники. – А чего ж нет…

Все садятся, машина трогается.

Через тридцать секунд красивый мощный взрыв сотрясает округу. От авто – только клочья. Все крестятся, вышедший из церквушки священник тоже. На байках и скутерах подъезжают восторженные местные тинейджеры, вытаскивая мобильники, чтобы заснять.

– Класс!

– Леха, круто?

– А то!

Один парнишка выхватил из огня барсетку, сел на скутер и дал газу.

А золотой крест унесло куда-то к ебеням… Возможно, в Эрмитаж.

В общем, чудны твои дела, Господи…

Мысли Чепеля по поводу того, что на него как на последнего лоха спихнули это идиотское дело, с каждым днем становились все мрачнее и мрачнее. А следствие по делу убийства мужа Марины Трегубовой – богатого банкира и сенатора Шалымова – шло своим ходом.

Чепель вроде бы не торопился (бандитом больше-бандитом меньше), но какая-то странность обстоятельств его настораживала.

Да, Марина Трегубова была богата, умна и независима, могла чудить сколько угодно, воображая себя героиней Шерон Стоун…

Но разве наша жизнь похожа на «Основной инстинкт»? Это в кино может быть куча трупов, а в нашей жизни…

Виктор вышел из лифта (сколько раз говорил себе: мог бы и пробежаться на четвертый этаж, дыхалку поддержать для формы) – и у дверей кабинета поймал себя на мысли: «Дело не в этом, в конце концов…»

Он вошел в кабинет, бухнулся на стул и честно впервые признался самому себе:

«Я не могу проводить допросы, это факт. Меня колотит от желания, от ночных или дневных фантазий, сопровождаемых поллюциями. Мне надо выбрасывать сперму и до, и после допросов, – иначе я могу сойти с ума. Я никогда не думал, что женщина-стерва так может возбуждать…»

М-да, откровенные признания в излишествах мастурбации никакого мужчину не радуют. Горько и пусто обычно становится на душе…

Вздохнув, Чепель выходит на сайт журнала «Форбс», кликает видеоблог журналистки Авы Хитли.

На мониторе – сухая миниатюрная лысая девушка.

– Привет! С вами как всегда в среду я, Ава Хитли в видеоблоге журнала «Форбс». Я продолжаю серию репортажей о новом приветливом современном лице российского делового человека. Я уже рассказывала, что русские деловые люди исправно молятся Богу…

В кадре появляется плотный мужчина 40–50 лет, известный в определенных кругах как Темик. Он входит в какую-то небольшую церквушку, крестится.

– … они прекрасно осведомлены в вопросах гигиены тела…

Кадры: упитанный мужчина 40–50 лет, известный в определенных кругах как Воняла, принимает услуги молоденькой педикюрщицы.

– … и даже носят маленькие элегантные трусики-стринги для сексуальной привлекательности…

Семик (Семен Сергеевич, толстячок 40–50 лет, как брат-близнец Темика) стоит в стрингах, в руках – бокал вина.

– Но вчера московские деловые круги были потрясены.

На экране монтаж – кадры Яндекса с пестрыми анонсами. Их вслух зачитывает Ава.

– Поход олигархов на Кремль откладывается!

– Убийство Владислава Юрьева снова сделало вдовой знаменитую кремлевскую невесту Марину Трегубову!

– Марина Трегубова – дважды вдова! В деревне Вяльцы убит второй по счету муж Марины Трегубовой!

– Бог любит троицу – кто следующий? Владислав Юрьев помолился перед смертью!

Чепель оперирует движком, снова в кадре Ава Хитли.

– … Досье. Первый муж – банкир и сенатор Шалымов – оставил госпоже Трегубовой несметное финансовое состояние… это убийство никогда не будет раскрыто… второй муж – Владислав Юрьев – удвоил ее богатство… на сегодняшний день дочь одного из высокопоставленных чиновников в аппарате Правительства – лакомый кусок для любого супербогатого жениха России…

Чепель движется дальше.

– …интервью Марины Трегубовой, спустя всего лишь час после убийства! Только для журнала «Форбс» – с вами Ава Хитли!

Чепель слушает и внимательно смотрит. Это кабинет Трегубовой в ее доме.

– Так что же самое интересное в муже? – спрашивает Ава. – Деньги, красота или…

– Самое интересное в муже – его убийство. Как ни странно, мне приятно быть вдовой… После похорон я чувствую особую остроту жизни.

– Что это за острота, Марина?

– Неужели тебе не знакомо это ощущение, подружка? Дышать, смотреть на солнце сквозь деревья, ежиться на ветру… или просто пить чай, а за окном ненастная погода… И думать, Господи, как долго еще мне это все ощущать, в то время, как иных уже нет… Ты это понимаешь?

Через три дня в кабинете Чепеля повторяется невыносимое испытание.

Марина с вызовом раздвигает ноги и стягивает черные трусики до обольстительных щиколоток.

– Кстати, у Вас такие нежные интересные уши, хотя и пельменями. Они трепетные, тонкие и красные…

Она думает: «Блондинко… Кажется, я совсем неплохо ее играю, совсем неплохо… Итак, что у нас по плану… Сорок шестая страница – второе раздвигание… Третье – на восьмидесятой… Или позже? Не обосрался бы раньше времени…»

– Вы слышали, что я сказала про Ваши уши, Виктор?

Она записывает в тетрадь: «И мне хотелось прикоснуться к ним… нежно, до тихого, незаметного оргазма… Это было такое ощущение… ощущение матерого гомосексуалиста, который… который…»

– Это было ощущение матерого гомосексуалиста, который… Подскажите, который что?

– Не понимаю о чем вы.

– Я – матерый гомосексуалист, а вы – молодой солдат-первогодка. У вас боязливые уши… прядающие, понимаете? Что Вы слышали этими ушами?

– А что я должен слышать?

– Вы услышали, что я сделала приглашение посмотреть.

– Речь не об этом, Марина Сергеевна. Поймите, убили человека. Понимаете, че-ло-ве-ка.

– Какого человека?

– Вашего мужа. И первого! И второго!

– Не надо меня учить, Чепель! Я сама пишу детективные романы и прекрасно все знаю. Убийство было запланировано по сюжету. Кстати, Вы знаете, что мой роман называется «Новые показания Шерон Стоун».

– Послушайте, Вы не Шерон Стоун!

Зря он так, зря! Судя по последним минутам жизни Чепеля (а мы опять возвращаемся к ним), она оказалась самой настоящей Шерон Стоун.

– Почему ты больше ничего не спрашиваешь про мой член? – шепчет Чепель.

– Не знаю.

– Это сводит с ума любого мужчину.

– Он во мне. Здравствуй, член следователя Чепеля. Как долго я тебя ждала. Разорви меня на части, член господина Чепеля. Порви меня в клочья!

Чепель убыстряет темп.

– Да. В клочья! В клочья!

– Ты что в самом деле собрался меня порвать в клочья, Чепель! – вдруг трезвея, говорит Трегубова. – Тебе надо будет сильно потрудиться. И совсем не членом. Да и вообще: разве членом разрывают на части женщину?

Чепель вдруг плаксиво спрашивает:

– А чем?

Молчание Марины. Шевеление цепей…

– Я рождена тебя убить, – говорит Трегубова. – Такой хитрый эксперимент реинкарнации. Я богата и независима, чтобы это сделать беспрепятственно. Ты беден и бесправен. Так получилось.

– Мы будем вместе? – ничего не понял Чепель.

– Конечно. Убийцы любят убитых. В каком-то смысле они им даже завидуют.

– Убийцы попадают в ад.

– Туда попадают и убитые… Ты устал, Чепель. – Она усмехается. – Видишь, как много надо сил, чтобы порвать меня… – И она строго добавляет. – Отдохни…

Чепель не слышит.

– Прекрати долбить меня как отбойный молоток, это ни к чему не приведет.

Чепель не прерывает:

– Врешь! Ты врешь все! Ни слова не сказала правды!

– Да и куда ты торопишься? Учти, как только твой яэкулят окажется во мне, все будет кончено, Чепель. Ты не забыл, что сказала Клеопатра?

– Плевать на эту Клеопатру! На все плевать!

– Прекрати… Эй, козлик! Нам надо покурить!

Она резко, за волосы, оттягивает его лицо от себя; на лице Чепеля – гримаса боли.

Чепель наконец остановился:

– Я не курю…

Трегубова закуривает:

– Значит, Богу угодны дети, животные и птицы, сказала Клеопатра.

– А все остальные?

– Безразличны в целом. На всех остальных поставлен крест. Дай мне попить.

Чепель наливает ей воды, пробует закурить, как Трегубова, но закашлялся. Отшвырнул сигарету.

«Почему именно мне в голову приходят эти мысли? – Пожимает плечами Марина. – Так получилось. Всего лишь так получилось».

В эти минуты я снова посмотрел в земное лицо Чепеля, несколько тронутое золотом и лазурью ангела (как бы на пробу).

И снова подумал: «Уши у него, действительно, не ангельские и топорщатся пельменями».

Марина лишь улыбнулась и опустила руки в лазурь, зачерпнула полные ладошки синевы и ополоснула лицо…

В боулинг-зале шумно. По дорожкам катятся шары, грохочут кегли. За стойкой приема-выдачи обуви – ленивая девушка. Трое ребят. Обычный вопрос:

– Какие размеры?

Обычный ответ:

– Всем сорок третий.

К стойке подходят Вика и Чепель.

– Кто тебе сказал, что у тебя уши – пельменями? Она?

– Нет. Я сам заметил.

– У принца Чарльза тоже – и ничего. Его принцесса любила.

– Еще бы. Принц.

– Что еще она сказала?

Чепель вздыхает:

– Смотреть на писю.

– Как всегда. А ты?

– Не смотрел.

– Правильно.

Вика уходит принимать душ, Чепель томится в холле перед раздевалками. На удивление быстро освежившись, Вика через десять минут выходит. Из своей спортивной сумки она достает несколько журналов с фотографиями Марины Трегубовой – на светских вечеринках, в фитнес-клубе, на яхт-пати и т. п.

– Посмотри – и ты поймешь, что там смотреть не на что. Она слишком высокого мнения о себе.

Чепель с любопытством разглядывает.

– Хватит смотреть, это понятно и так. У нее слишком короткие руки. Не слишком аппетитная задница. И взгляд – ни рыба-ни мясо. Она не секси, понимаешь?

– Понимаю.

– Она не секси, понимаешь? – повторяет Вика в кафе.

– Да. Не секси.

– И потом – она не натуральная блондинка.

– Да? Ну и что?

– Как это «ну и что»? Зачем ты это сказал? Отвечай – зачем?

– Ты сама сказала.

– Что я сказала?

– Что она не блондинка.

– Но я ничего не имела ввиду! А ты ведешь себя со мной как скот!

И пальцы Вики впиваются в чуб Чепеля. Вика трясет Чепеля и повторяет: «Как скот! Скот! Скот!»

– Пошляк! Прежде думай, что говоришь. Закажи мне воды.

– С газом или без? – официант вежлив.

– Без газа, – приглаживает вихры Чепель.

– Почему без газа? Она, что – тоже пьет без газа? Тогда с газом. Я не хочу, как она.

– Прекрасно, – воодушевлен официант. – Это удачный выбор.

– Или тебе нравится, что мы обе пьем без газа? Отвечай. С газом!

– Я не знаю, что пьет она.

– Почему же ты не спросил? Это слишком интимно?

– Так что – с газом или без газа?

– Пожалуйста, сбавьте обороты. Зачем Вы повышаете голос?

– Я просто уточнил: с газом или без.

– Ах, так! Спасибо. Тогда не надо ничего.

– Отличный выбор! Зубочистки на столе.

Вечера в Летнем театре загородном доме Марины Трегубовой полны музЫкой. Это играет камерный оркестр. Тропинки сада освещены и фонарями, и иллюминацией…

Ах, эти разноцветные фонтаны, шелест стихов, шуршание театральных нарядов на дамах, пленительная атмосфера искусства и чародейства! Кто увлечен старинной русской забавой по имени домашний летний театр, тому объяснять ничего не надо.

Одно смущало…

Кузнецову продолжали докладывать ребята из оперативного отдела, что вокруг Трегубовой по-прежнему крутятся так называемые уважаемые люди.

Тем нее менее все это не портило в целом картину прекрасных вечеров, не портило репетиций восхитительных, томных и таинственных «Египетских ночей» Пушкина.

Репетиции, между прочим, уже идут второй месяц.

…В центре сцены – ложе Клеопатры, вокруг – пышные столы (снедь, кувшины с вином, бокалы) и музыканты.

И как же хороша молодая женщина Марина Трегубова в образе царицы!

Среди прочих выделяются уважаемые люди. Это Амфитамин (Флавий в одежде воина), Темик (Критон – в белой одежде) и Семик (он в роли юноши). В роли чтеца – Воняло.

Кстати, нередко на этих домашних театрализованных представлениях присутствует и закадычная подружка Марины – корреспондент Ава Хитли. Она обычно с оператором.

Режиссер дает знак Клеопатре. Клеопатра поднимает руку – наступает тишина. Режиссер кивает.

Трегубова читает:

В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить…
Внемлите ж мне: могу равенство
Меж нами я восстановить.
Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите: кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?
Клянусь, о матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наемницей всхожу.

Взлетели руки дирижера, запонки, палочка, дернулись фалды сюртука, камерный оркестрик вскипел смычками в разные стороны и выдал несколько тактов тревожной музыки, – потом снова тишина.

Трегубова продолжает:

Внемли же, мощная Киприда,
И вы, подземные цари,
О боги грозного Аида,
Клянусь – до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь – под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет.

И снова играет музыка… В ней первые страхи счастливцев, первый томительный зов ночных оргий – и даже холодный пассаж в конце. То вечный блеск взошедшей Авроры упал на потные ягодицы избранника; Аврора как бы ущипнула счастливую задницу и шепнула: «Парниша, пора! Теперь тебе кирдык…»

– Стоп! – останавливает режиссер. – Я бы хотел видеть, что сейчас выражает лицо Артема Федоровича.

– Мне кажется, – отвечает Трегубова, – мы не должны видеть, что выражают лица Флавия, Критона и безымянного молодого человека.

– Почему?

– Эти трое просто стыдливо опускают головы.

– Вы так замечательно понимаете Пушкина, Марина Сергеевна! Итак, господа, все ясно. Попробуйте опустить головы.

Амфитамин, Темик и Семик опускают головы.

– Прекрасно! Тогда еще раз снова весь эпизод!

Очередная репетиция закончена.

Актеры удаляются в уборные, осветители убирают свет и т. д. Многие закуривают. Ава с оператором – чуть поодаль. Рядом с Авой – Амфитамин в костюме Флавия, с Амфитамином две дамы – личная помощница и личный психолог.

Ава негромко говорит на камеру.

– Жизнь русских деловых кругов по вечерам в Москве вертится вокруг салона очаровательной Марины Трегубовой. К ее домашним театрализованным представлениям привлечены лучшие режиссеры и музыканты, а сама госпожа Трегубова считает, что возрождает русские культурные традиции середины семнадцатого века – традиции графов Шереметовых, графа Воронцова, князя Юсупова…

Помощница тычет в бок Амфитамина.

Амфитамин подхватывает:

– И не только семнадцатого века, кстати. В советские времена при каждом заводе, при каждой фабрике существовали театры… А почему они не могут существовать при домах современных деловых людей?

В гримерной Марины прохладно. Две гримерши удаляют с лица Трегубовой макияж. Режиссер стоит в дверях, задумчиво глядя на отражение Трегубовой в зеркале.

Трегубова дотягивается до пачки сигарет.

– Спасибо, девочки, остальное я сама.

Она закуривает, вытягивает ноги, расслабившись.

– Странно, почему это нужно было Клеопатре? Почему Пушкину? Зачем нужен секс на границе с запредельной опасностью?

Режиссер молчит.

– Роман, скажите Вере, чтобы она принесла нам наверх чего-нибудь выпить…

Девушка Вера неспешно ввозит в большую комнату на втором этаже столик с напитками. Режиссер разливает в два бокала.

В окно Марине виден внутренний двор. Асфальт после дождя. Розовые вечерние лужи, разъезжаются последние машины. По краю одной ходит ворона, забавно пытаясь почесать лапой ухо…

– Ой, ты моя матушка… – нежно говорит Марина.

Она подражает вороне, как бы помогая ей почесться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.