# К новому берегу

Вилис Тенисович Лацис

В романе «К новому берегу» показан путь латышского народа к социализму. В 1950-е годы Лацис написал эту книгу, в которой пытался объективно показать судьбу латышского крестьянства в сложных условиях советских социально-экономических экспериментов. Роман был встречен враждебно советскими ортодоксальными критиками, обвинившими Лациса в «сочувствии к кулачеству». Однако в 1952 году в «Правде» было опубликовано «Письмо группы советских читателей», инспирированное И. В. Сталиным и бравшее писателя под защиту, хотя сам вождь, по словам К. М. Симонова, этот роман не любил, но считал его выход нужным по политическим мотивам. Постановлением Совета Министров СССР Лацису Вилису за роман «К новому берегу» была присуждена Сталинская премия первой степени за 1951 год.

## Часть первая[1]

### Глава первая

#### 1

Добравшись до опушки леса, где большак круто поворачивал направо, Ильза Лидум остановилась и в последний раз окинула взглядом окрестность. Равнина эта, окаймленная дугой большого Змеиного болота и старым Аурским бором, темневшим на горизонте подобно гигантскому частоколу, не была ни родиной Ильзы, ни вообще чем-то близким, своим. И все же какая-то странная, теплая грусть наполнила ее сердце, когда она оглянулась на эту бесконечно знакомую картину: как бы там ни было, а шесть лет своей двадцатипятилетней жизни она провела здесь. Никакие счастливые воспоминания не связывали ее с этими местами – тяжелая работа, горькие разочарования, унижения… и тихая, робкая надежда, которую человек лелеет в глубине души, – вот и все. Но сейчас Ильза никак не могла оторваться от этого маленького мирка и вглядывалась в него с таким напряжением, будто хотела целиком вобрать в себя. Шесть лет… А вот сегодня она уйдет и никогда не вернется в эти места. И жизнь здесь потечет по-прежнему: будет шуметь на ветру Аурский бор, летними вечерами над Змеиным болотом стелиться туман, большие и малые страсти будут тревожить людей, оставшихся там, в серых домах, но никому из них не будет дела до Ильзы. Разве только сплетницы иногда вспомнят молодую батрачку да по вечерам посудачат о ней старухи.

«Живите себе… – мысленно сказала Ильза оставшимся. – Мне от вас ничего не надо и не понадобится никогда».

Она вздохнула, выпрямилась и, больше не оглядываясь, вошла в лес, волоча маленькие санки, на которых среди узлов сидел закутанный в пеструю попону сын Ильзы – пятилетний Артур. Он сладко дремал, прислонив голову к мешку с вещами. Ильза старалась выбрать дорогу поровнее, когда же путь преграждали ухабы и бугры, она замедляла шаг и осторожно, почти на руках, перетаскивала санки через препятствия.

Вскоре мальчик проснулся. Его разбудила сорока, со звонким стрекотанием перелетевшая дорогу. Артур удивленными глазами смотрел кругом и, если что-нибудь привлекало его внимание, спрашивал мать: «Что это, мамуся?»

Пестрый дятел сердито стучал длинным клювом по трухлявому пню.

– Посмотри, какая красивая птичка! – воскликнул Артур.

– Да, Артур, это дятел… – ответила Ильза, оборачиваясь и улыбаясь сыну. – Ножки не мерзнут?

Артур покачал головой и ответил с улыбкой;

– Не мерзнут. А почему дятел живет в лесу? Разве он не боится зверей?

– Здесь нет никаких хищных зверей, – сказала Ильза. – В этом лесу живут только зайчики да козули.

– Козули не кусаются?

– Нет, детка, козули хорошие. Зайчики тоже хорошие.

– И зубов у них нет? – не унимался малыш. – А если встретят волка, как они спасутся от него?

– У них быстрые ноги. Они убегут, и волку их не поймать. Не хочешь ли покушать?

– Хочу. Дай хлебушка.

Ильза на минутку остановилась, достала из мешка хлеб и отломила кусочек.

– Бери хлебушек в ручки.

Артур взял хлеб обеими ручонками, откусил и стал жадно жевать. На некоторое время Ильза избавилась от его вопросов. Задумавшись, она тащила санки, все дальше углубляясь в лес. По обеим сторонам дороги стояли старые ели, ветви их сгибались под тяжестью снега, а внизу, на дороге, царил синеватый холодный сумрак. И такая тишина стояла в этом лесу, что было слышно, как падает в мягкий снег оторвавшаяся от ветки шишка, как бегает по стволу дерева маленькая красногрудая пташка. Шаги Ильзы и однообразный скрип полозьев казались в этом царстве тишины пронзительно громкими.

Через несколько километров чаща поредела, ее сменили обширные заросли молодняка. Молодые елочки были чуть повыше человеческого роста, и лучи холодного декабрьского солнца, касаясь земли, заставляли ослепительно сверкать снег. Маленький Артур, сощурив глаза, смотрел, как мать шагает по дороге, перекинув через плечо веревку санок. На ногах у нее сапоги – такие же, как у мужчин, голенища исчезают под зеленой шерстяной юбкой. На матери серое пальто из домотканого сукна, голова окутана белым вязаным платком Бахрома платка покрывает плечи. Когда мать, улыбаясь, оглядывается, ее раскрасневшееся от холода и напряжения лицо с темными бровями, ласковыми голубыми глазами и темной прядью волос на лбу кажется удивительно прекрасным, прямо как у той принцессы из книжки с картинками, которую мать привезла с осенней ярмарки. Нет, мать еще красивее, она самая красивая и лучшая из всех мам в мире, – Артур это твердо знает.

– Куда мы едем, мамуся?

– К дяде Яну, сынок… – ответила Ильза. – У него есть такой же мальчик, как ты. Будете вместе играть.

– А скоро мы приедем к дяде Яну?

– Нет. Нам еще далеко идти.

– А вечером мы поедем домой?

Губы Ильзы сжались, что-то сдавило ей горло, и прошло несколько секунд, пока она опять смогла заговорить.

– Нет, детка, домой мы больше не вернемся.

– Почему не вернемся?

– У нас больше нет дома, сыночек.

– Почему нет?

– Просто так. Ведь не у всех людей есть дом. У нас его тоже нет. Спрячь ручки под одеяло, будет теплее.

– Мне тепло.

И снова они замолчали. Снег скрипел под полозьями. Медленно скользили мимо Артура елки. Скоро молодая поросль кончилась и дорогу с обеих сторон обступила чаща старых деревьев. Вдруг откуда-то из-за поворота послышался нежный высокий звук. Артуру показалось, что это запела красногрудая птичка. Но радостный звук все усиливался – теперь это был уже не одинокий звук, а хор звонких, веселых голосов; каждый из них старался петь громче другого.

На дороге, шагах в двадцати от них, показалась упряжка, разукрашенная гирляндами из брусничника и бумажными флажками, за ней другая, третья, четвертая… целый обоз. На оглоблях висели колокольчики, на уздечках – бубенцы. В разукрашенных санях по двое, по трое сидели люди.

Ильза оттащила санки к обочине дороги, а сама отступила в сугроб.

Это был свадебный поезд. Наследник усадьбы Сурумы – Антон Пацеплис – с молодой женой Линой, дочерью богатея Мелдера, возвращались из церкви, где их только что обвенчал пастор Рейнхарт. Антон Пацеплис – плечистый и статный светлоусый мужчина, недавно отпраздновавший тридцатилетие, – важно сидел в санях рядом с молодой женой. Лина Мелдер не могла похвастаться ни стройностью, ни красотой, но отец ее был одним из самых богатых людей волости, а Лина – его единственной дочерью. Нетрудно представить, какое она получила приданое.

С миртовым венком поверх фаты, с застывшей смущенной улыбкой сидела она в санях посаженого отца, богатого Кикрейзиса. Молодой муж заглядывал ей в глаза и весело улыбался, и что-то похожее на насмешку мелькало в его взоре. С других саней раздавались звонкие голоса, задорные выкрики и визг девушек; только гости постарше сидели в санях степенно и прямо, будто аршин проглотили.

Когда сани молодой четы поравнялись с Ильзой Лидум, стоявшей по колени в снегу, гнедой Кикрейзиса испугался и, тревожно зафыркав, остановился. Вслед за ним остановился и весь поезд. Заиндевелая морда лошади коснулась шеи Лины. Она вскрикнула и испуганно втянула голову в плечи.

– Не бойся, Линит, – успокоил ее Антон. – Это же наш Анцис, он смирный.

– Я не боюсь… – пробормотала Лина. В этот момент она заметила стоящую в снегу молодую женщину и мальчика на санках.

– Какой красивый мальчик! – вырвалось у нее. – Глазенки – как незабудки. Подождите немного, господин Кикрейзис, мне хочется поговорить с ним.

Ильза, стоя по колени в снегу, мрачно смотрела в глаза Лины. И были в этом взгляде и гордость, и вызов, и приглушенная боль.

Только на одно мгновение встретились взгляды Ильзы и Антона Пацеплиса, но Антон вздрогнул, как ужаленный, покраснел до ушей и, смутившись, отвернулся.

– Линит, надо ехать… – тихо проговорил он. – Чего нам стоять здесь.

– Одну минутку, Антон… – возразила Лина. – В такой день хочется каждому человеку доставить радость. Ну взгляни же, разве не красивый мальчик?

Но Антон будто боялся смотреть в сторону Ильзы и ничего не ответил молодой жене. Лина раскрыла сумочку, нащупала какие-то деньги и с благожелательной улыбкой протянула бумажку Ильзе.

– Возьмите… берите же. Купите своему малышу конфет.

Ильза отступила к самому краю канавы. Она и не подумала протянуть руки к деньгам. Темная краска негодования горела на ее щеках с такой силой, что казалось, вот-вот они воспламенятся.

– Какая вы странная… и гордая… – сконфуженно прошептала Лина. – Ведь я даю это вашему ребенку. Такой милый мальчик, хочется его порадовать…

Поняв, что незнакомая женщина подарка не примет, Лина скомкала деньги и бросила их в санки, на колени Артура.

– Скажи маме, пусть купит тебе конфет! – крикнула она мальчику.

Ильза быстро нагнулась, подняла деньги и швырнула их обратно Лине.

– Клочком бумаги не откупитесь, – резко сказала она. – Приберегите его. Пригодится вашим детям.

Гости смущенно переглянулись. Кикрейзис дернул плетеные кожаные вожжи. Конь пошел быстрой рысью, и снова колокольчики и бубенцы зазвенели на всех санях.

Насупившийся и раздосадованный сидел рядом с женой Антон Пацеплис.

– Вот чего ты добилась, – прошипел он тихо, чтобы не расслышал Кикрейзис. – Теперь вся волость будет смеяться.

Когда за поворотом дороги исчезли последние сани свадебного поезда, Ильза вытащила санки на середину дороги и отряхнула снег с сапог, с подола юбки.

– Мамуля, тот дядя с усами… – заговорил Артур, – это хороший дядя?

– Нет, сынок, это плохой человек, – ответила Ильза. – Ты запомнил его?

– Да, такой с усами… большой дядя.

– Это не дядя. Это был… твой папа. Он тебя не любит, поэтому и тебе не следует его любить.

– Почему?

– Ты еще маленький и не поймешь, почему. Когда вырастешь большой, поймешь.

Поправив одеяло на ногах Артура, Ильза погладила щечки сына, поцеловала его в лоб и, взявшись за веревку, зашагала по дороге.

Снова среди леса, на затихшем большаке, они остались совсем одни…

#### 2

Весь день Ильза тащила за собой санки. За лесом потянулись открытые места, где крестьянские усадьбы стояли у самой дороги и прохожих, встречал неистовый лай собак. У каждой корчмы были привязаны лошади; они грызли от скуки столбы коновязи, пока их хозяева подкреплялись пивом и водкой. В таких местах Ильза ускоряла шаг, стараясь скорее пройти мимо. Как собаки не пропускали ни одного прохожего, не залаяв, так пьяные гуляки, заметив молодую женщину, считали своей обязанностью задеть ее пошлыми остротами.

Ильза делала вид, что не слышит их.

Когда дорога снова углубилась в лес, Ильза облегченно вздохнула.

Время от времени она разговаривала с Артуром, которому становилось скучно, но как только мальчик засыпал, она погружалась в свои думы. Одна за другой сменялись в воображении Ильзы картины ее нелегкой жизни.

Ясно вспомнилась грозная ночь, когда за старым парком баронского имения взвихрились клубы дыма, прорезанного языками яркого пламени… Красное зарево охватило небосвод, и ночь стала светлой, как день. Горел баронский замок. Батраки издали молча глядели, как свершалось возмездие. Лица их озарялись трепещущими отблесками пожара. А когда наступило утро, на пригорке, где вчера еще кичливо возвышалось разбойничье гнездо барона, виднелась черная груда закоптелых развалин.

Смелые, полные вызова песни звучали тогда в городах и деревнях Латвии, красные знамена сверкали на солнце. На собраниях гремел бесстрашный голос Петера Лидума – отца Ильзы:

– Долой насильников и кровопийц! Долой царя и черных слуг его! Мы свободные люди и возьмем власть в свои руки!

В то время Ильзе было десять, а ее брату Яну – четырнадцать лет. Еще не все понимая, они с гордостью и восторгом прислушивались к мужественному голосу отца. Отец им казался таким сильным, что был способен один перестроить жизнь – сделать ее новой, счастливой, красивой. Буря девятьсот пятого года, как весенняя гроза, проносилась над Видземе и Курземе, над всей необъятной Россией.

…Затем вспомнился мрачный вечер в батрацкой избе имения. В простом дощатом гробу лежал расстрелянный карательной экспедицией Петер Лидум. Плакала мать. Помрачневший, без единой слезинки в глазах, смотрел Ян в мертвое лицо отца. Ильза тихо стояла у изголовья гроба. Приходили и уходили люди. Их было много, они хотели отдать последний долг покойному. На следующий день за кладбищенской оградой – на «кладбище нечестивых» – без колокольного звона, без напутствия пастора похоронили Петера Лидума. И после этого начала скитаться по свету молчаливая батрачка с двумя сиротами. Ильза пасла хозяйский скот. Ян работал за полубатрака.[2] Тяжелый труд рано сгорбил стройную фигуру матери. И вот наступил день, когда Ильза с Яном остались на свете совсем одни…

– Мамусенька, скоро приедем домой? – прерывает Артур нить мыслей Ильзы.

Дорога из кустарника снова вышла в поле. На пригорке стояла мельница с неподвижными крыльями.

– Да, сынок, скоро будем в тепле, – отвечает Ильза. – Когда стемнеет, мы зайдем в избу, погреемся.

– Что это? – спрашивает мальчик и показывает на мельницу.

– Это мельница, Артур. Там мелют хлебушек.

– Мне хочется хлебушка…

Ильза отламывает от каравая кусочек, протягивает сыну. И снова санки скользят по гладко накатанной дороге. В морозной мгле плывет огромный тускловатый шар заходящего солнца. Предчувствуя наступление темноты, вороны спешат устроиться на верхушках берез, – они спорят, шумят, выбирая удобное место для ночлега.

Другая картина проплывает перед Ильзой.

Она – молодая красивая девушка – с Юрьева дня[3] нанимается батрачкой в усадьбу Кикрейзиса – одного из самых богатых землевладельцев волости. Усадьба расположена на высоком месте, и накопившаяся за многие поколения вода Змеиного болота не заливает полей и лугов Кикрейзиса. Урожай здесь ежегодно снимают лучший, чем у соседей. Внизу, рядом с болотом, расстилаются голые поля и кочковатые, изрытые кротами луга усадьбы Сурумы. Со всеми пастбищами, полянами и болотным клином там наберется около шестидесяти пурвиет[4] – двухлошадная земля, как говорят крестьяне. Половина этой земли негодная, поэтому владелец усадьбы Сурумы всегда боролся с нуждой, а крупные землевладельцы при встречах подавали ему лишь кончики пальцев и, сказав два-три слова, поворачивались спиной. Сын хозяина усадьбы, Антон Пацеплис, красивый статный парень, в то время еще не принял от отца хозяйство. Он хорошо пел, любил потанцевать и выпить, а если где-нибудь на вечеринке затевалась потасовка, в ней неизменно одна из главных ролей принадлежала Антону. Он не мог спокойно пройти мимо Ильзы. Случалось как-то так, что Антон ежедневно появлялся на ее пути. Увлечение его было так велико, уто, казалось, даже изменило к лучшему парня, за которым во всей округе утвердилась слава забулдыги и пустомели. Однажды летом, провожая Ильзу с вечеринки, Антон много говорил о своих чувствах, которые он будто бы питал к девушке. И Ильза, поверив ему, согласилась делить с ним все радости и горести будущих дней, сообща поливать потом скудную землю Сурумов и вместе прожить жизнь.

В начале весны уже для всех стало ясно, что ее дружба с сыном сурумского хозяина не обойдется без последствий. Это знал и Антон. Сообразив, что дело зашло далеко и ему, возможно, придется кое за что отвечать, он стал избегать Ильзы. Встречаясь с девушкой на людях, Антон делал вид, что незнаком с нею. Более месяца длилось это трусливое увиливание. Ильза поняла истинный смысл внезапного равнодушия Антона, и он сразу стал в ее глазах ничтожеством. Оскорбленная гордость заставила ее отвернуться от Антона. Поговорив с глазу на глаз со старым Кикрейзисом, отец Антона Пацеплиса добился того, что Ильзе за две недели до Юрьева дня предложили подумать о новом месте. Беременную работницу ни один хозяин не хотел нанимать. В Юрьев день Ильза, покинув Кикрейжи, переселилась в другой конец волости; в одной из усадеб ей отвели темный угол в людской комнате, за это она должна была отрабатывать хозяину по нескольку дней каждый месяц.

Когда родился Артур, все советовали ей отдать ребенка в сиротский дом, но она оставила его у себя.

Тяжелое это было время, особенно в первый год после рождения Артура. Когда малыш начал ходить, она стала брать его с собой на работу. Постепенно все привыкли к нему и не считали помехой.

Ильза твердо решила воспитать сына сама, хотя бы это потребовало от нее величайших жертв, вырастить его настоящим человеком, достойным деда, Петера Лидума.

Не будь она такой красивой, ее жизнь, наверно, шла бы гораздо ровнее и спокойнее и она была бы избавлена от многих унижений.

Не случилось бы и того, что произошло несколько дней тому назад. Богатей Стабулниек, в доме которого она жила, давно засматривался на нее. И вот однажды, когда Ильза сбрасывала с сеновала сено коровам, кулак взобрался к ней и нагло заявил: «Живи со мной – и тебе будет неплохо…» Уверенный, что его предложение не может быть отвергнуто, Стабулниек попытался обнять Ильзу. По его понятиям, девушка, которая прижила ребенка, не имела права строить из себя недотрогу, и он думал, что ничем не рискует, предлагая ей столь выгодные условия.

Хозяйка, для которой проделки мужа не составляли секрета, следила за каждым его шагом. И в этот раз она появилась на сеновале именно тогда, когда ее присутствие, по мнению мужа, было менее всего необходимо. Она видела, как Ильза наградила оплеухой хозяина.

– Прочь с моих глаз, бесстыжая потаскуха! – закричала Стабулниеце. – Вешайся на шею парням, чего пристаешь к женатым!

Спорить и оправдываться не имело смысла. Ильза собрала скудные пожитки, какой-то сердобольный батрак отдал ей старые санки – и вот она очутилась с сыном зимой на большаке.

Ни разу в эти годы не вспомнил о ней Антон Пацеплис, не пытался помочь. Впрочем, если б и попытался, Ильза отказалась бы от его помощи. Встреча свадебного поезда только всколыхнула в сердце Ильзы ненависть и презрение к этому человеку.

#### 3

Поздно вечером Ильза дошла до какой-то корчмы. Здесь прохожие и проезжие могли останавливаться на ночлег. Она заказала самое дешевое – чайник чаю. Покормив Артура, съела ломоть хлеба с соленым творогом и, выбрав укромный угол, приготовила на широкой скамье постель для сына. Артур сразу уснул. Ильза примостилась рядом и так провела всю ночь. Она долго не могла заснуть. По углам и у стен устраивались на ночлег возвращавшиеся домой крестьяне и возчики бревен; они ездили на дальние лесные вырубки. За столом долго играли и громко смеялись картежники. Какой-то старичок рассказывал, как он судился с хозяином из-за невыплаченного заработка: начал с волостного и кончил окружным судом, но ничего не добился.

– Не было деньжат, чтоб заплатить адвокату. А ведь я не знаю ни статей, ни законов, ни всех этих высоких порядков. Поэтому и не высудил. А если написать прошение самому президенту, еще неизвестно, как повернется.

– Почему ж не напишешь? – спросил кто-то.

– У меня вот с почерком не ладится, некрасив он, – ответил старичок. – Такое прошение, пожалуй, не положат ему на стол.

– А если и дадут прочесть, ты думаешь, он лучше твоих судей? – мрачно усмехнулся какой-то возчик. – Все одним миром мазаны. У президента тоже большое поместье с батраками и батрачками. Ты думаешь, он станет другому кулаку глаза выклевывать? Как же, дожидайся…

Несколько раз Ильзу охватывала легкая дрема, но стоило кому-нибудь громче заговорить, шумно двинуть скамейкой или, бросая карты, стукнуть по столу – она просыпалась. Лишь под утро, когда кругом все спали, она тоже задремала. Как только в окне забрезжил серый рассвет, все постояльцы поднялись, развязали дорожные сумки и принялись закусывать. Вскоре на большаке заскрипели полозья и зафыркали лошади. Ильза разбудила Артура и отправилась дальше.

Весь день шла она по большаку мимо кабаков, церквей и незнакомых усадеб, а к вечеру свернула на проселочную дорогу и несколько километров брела по ней. Стало смеркаться. Налево от дороги стояла замшелая батрацкая избенка с полуразвалившейся трубой и двумя оконцами. По другую сторону на пригорке кичливо возвышался двухэтажный деревянный дом с верандой, застекленной цветными стеклами; позади дома был разбит большой фруктовый сад. Новый каменный коровник, конюшня и клеть находились несколько поодаль, по обе стороны пригорка. К хозяйскому дому вела аллея из старых ив.

Ильза остановилась и сказала Артуру:

– Слезай-ка, сынок, разомни ножки. Сегодня мы дальше не поедем.

В окне батрацкой избушки показалась растрепанная женская голова; несколько мгновений женщина глядела на прибывших, затем исчезла за старой, рваной занавеской. Артур выбрался из санок. От долгого сидения ноги у него онемели, он, съежившись, жался к матери и удивленно озирался кругом.

– Вот мы и приехали к дяде Яну, – сказала Ильза. – Сейчас ты увидишь маленького мальчика Айвара. Побегай немножко.

Артур смотрел на большой дом и молчал. За последние два дня он наслушался столько хорошего и заманчивого о дяде Яне, о маленьком Айваре и о тете Ольге, что сейчас, когда долгожданный момент наступил, его охватила робость. Обеими ручонками ухватился он за юбку матери, прижался щекой к ее руке и молчал.

С другой стороны избушки скрипнула дверь. Накинув на плечи шаль, вышла Ольга Лидум и издали наблюдала за прибывшими.

Тогда Ильза взяла за руку Артура и направилась к невестке.

– Добрый вечер, Ольга… Не ждала гостей?

Как всегда унылая и замкнутая, невестка тревожно посмотрела на Ильзу, на Артура и тихо вздохнула.

– Добрый вечер… – ответила она. Лицо ее осталось таким же озабоченным. Она не протянула Ильзе руки, не расцеловалась с ней, не нашлось у нее и ободряющего слова для Артура. Ильза понимала, что у жены батрака не было никакой причины радоваться их появлению, – они могли принести только новые заботы, стать лишней обузой, сделать ее жизнь, и без того полную лишений, еще тяжелей.

– Далеко ли путь держите? – спросила Ольга, и глаза ее, обращенные к санкам, осторожно ощупали каждый предмет: ясно – они пустились в путь со всеми пожитками. Наверное, опять что-нибудь случилось. Взгляд Ольги подозрительно скользнул по фигуре Ильзы.

– Не знаю, Ольга… – ответила Ильза. – Посмотрим. Хочу поговорить с братом, спросить совета, как быть.

– Яна нет дома, – сказала Ольга. – Хозяин послал вывозить из лесу бревна.

– Вот как… – тихо отозвалась Ильза. Наступило неловкое молчание. Сдержанность и холодность невестки не удивили Ильзу – Ольга всегда была такой, и Яну жить с ней нелегко. Неизвестно, долго ли простояли бы они посреди двора, если бы Артур не заметил большого серого полосатого кота; вынырнув из дровяного сарайчика, он стоял в снегу, сердито помахивая хвостом.

– Киска! – крикнул мальчик и дернул мать за рукав. – Посмотри, мамуся, какая большая киса! Как у нас дома!

– Да, сынок, красивый кот… – отозвалась Ильза и погладила сына по головке. – Только не напугай его – киски боятся незнакомых детей.

– Чего ж мы стоим здесь, – спохватилась наконец Ольга. – Идемте в избу. Ян вернется не так скоро, а вы на ночь глядя все равно никуда не поедете. Придется переночевать у нас.

Ильза вернулась к санкам и подвезла их к дверям. Вещи сложила в сенях, санки прислонила снаружи к стене и вошла с Артуром в избу. Пользуясь случаем, за ними шмыгнул серый кот.

В комнату можно было попасть только через кухоньку, где в плите потрескивали дрова. Ильза повесила пальто на крюк у двери, раздела Артура и, обтерев сапоги, вошла в комнату. Потолок был так низок, что приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой о почерневшую балку.

Ольга засветила маленькую керосиновую лампочку, и сразу стала видна вся нищета батрацкой семьи. В углу за печкой стояла старая деревянная кровать, до половины закрытая самодельным коричневым шкафом. У окна – стол, покрытый скатертью из пестрых лоскутков. Два стула, скамья, в углу – зеленый сундук, на стене – полочка с книгами и несколько выцветших фотографий в самодельных рамках, вот и все. Да еще малыш – Айвар; он спрятался в углу за печкой и исподтишка наблюдал за вошедшими. Когда Ильза его заметила, Айвару пришлось покинуть свое убежище и поздороваться за руку с Артуром. Они оба были одного роста и очень походили друг на друга: прямой нос, голубые глаза, только волосы у Айвара были темнее.

Оглядев друг друга, они быстро освоились и ушли в угол за печку, где Айвар хранил игрушки: глиняную уточку-свистульку, сделанный отцом лук и надутый свиной пузырь с горошинами внутри, которого так боялся старый кот. Сначала из угла доносился только приглушенный шепот, затем загрохотал пузырь, засвистела уточка, и ребята разразились веселым смехом. Прислушиваясь к возне детей, несколько повеселела и Ольга. Она вышла в кухню, собрала ужин и пригласила гостей к столу. Поев, дети снова исчезли за печкой, а женщины стали мыть посуду.

– Как же это случилось с тобой? – наконец поинтересовалась Ольга. Она была всего года на два старше Ильзы, но казалась гораздо старше золовки. Маленький, слегка вздернутый нос, сжатые губы выражали упрямство, а карие глаза глядели на мир холодно и равнодушно. Красавицей она не слыла, но и некрасивой ее нельзя было назвать, – просто одна из тех обыкновенных, не бросающихся в глаза женщин, мимо которых люди проходят равнодушно и редко оглядываются. Только один – Ян Лидум – оглянулся, и она стала его женой.

– Случилось так, что надо было уйти, – ответила Ильза. – Хозяин в Стабулниеках стал слишком наглеть… начал приставать. Я не могла больше там оставаться…

– Где же ты думаешь найти честного хозяина? – в голосе Ольги задрожал холодный смешок. – В твоем положении… с ребенком без отца…

– Не знаю… – сказала Ильза, задумчиво глядя в одну точку. – Неужели не найдется на свете ни одного честного человека? Может, Ян что-нибудь посоветует.

– Тебе не следует быть слишком гордой, вот и все, – ответила Ольга. – Кто раз в жизни поскользнулся, тот должен научиться ходить по краешку дороги.

– Разве я так не поступаю? Держусь обочины, и все равно многие стараются затоптать. И, конечно, затоптали бы, если бы я не противилась.

– Ты говоришь так, будто это еще не случилось. Выплеснутую воду не соберешь. А теперь твоя гордость становится только бременем и мешает жить.

– Что ты этим хочешь сказать? – Ильза выпрямилась и пристально посмотрела невестке в глаза.

– Только то, что не надо быть такой привередливо – ответила Ольга.

– Но я ведь ничего не ищу, не привередничаю. Я хочу жить честно и растить своего ребенка.

– Так ты ничего не добьешься. Будешь батрачить и бродяжничать до конца своих дней, – внезапно выпрямилась и Ольга, с нее как бы спали путы равнодушия, сдерживавшие ее. Злой огонек мелькнул в глазах, а голос зазвучал резко: – Ну, посмотри, что здесь? Нищета! Или ты думаешь, что быть женой батрака веселей, чем сделаться любовницей какого-нибудь богатого хозяина? Тогда тебе хоть что-нибудь перепадет в жизни.

– Ольга… ты это всерьез? – спросила Ильза. – Ты жалеешь, что вышла замуж за Яна? Мне всегда казалось, что вы… счастливы… довольны своей жизнью.

– Не про нашу жизнь разговор, а про твою, – возразила Ольга. – Твое положение с моим не равняй. Моя жизнь устроена, в ней все правильно. Я только хотела тебе сказать, как поступила бы на твоем месте, вот и все. Но вижу, что ты это поняла совсем по-иному.

Разговор оборвался и не возобновлялся до самого прихода Яна Лидума.

#### 4

Ян Лидум с другими батраками и крестьянами вывозил из Айзупского леса к железнодорожной станции бревна. От вырубки до станции было километров двенадцать, и больше двух концов за день сделать не удавалось хоть и вставали до зари, а возвращались домой ночью.

Когда Ян в тот день во второй раз появился на вырубке, был уже третий час дня. Для погрузки он выбрал Два основательных сосновых бревна, лежавших по обе стороны проложенного возчиками санного пути. Через несколько минут воз был готов, но Ян Лидум не торопился уезжать. Взяв кол, он пошел к товарищам и добрых полчаса помогал им нагружать сани. Выехав на большак, возчики закурили трубки.

– Ну и силища у тебя – медвежья, – удивлялся сухопарый возчик. – Что мы втроем, то ты один. Я б на твоем месте не батрачил, а пошел в цирк борцом. Думаешь, какому-нибудь Луриху[5] мало платят?

Ян Лидум добродушно улыбнулся. Да, от отца он унаследовал большой рост, силу и могучие руки, в которых была такая железная хватка, что кости трещали, если он за кого-нибудь брался.

– С сильным можно бороться не только в цирке, – ответил Лидум, усмехнувшись, и на мгновение в его голубых глазах сверкнул озорной огонек. – Если бы когда-нибудь удалось положить на обе лопатки всех кулаков и других кровопийц, это было бы куда ценнее, чем победить сотню цирковых борцов. Уж мы-то тогда не дали бы им подняться, пусть лежат до самого страшного суда.

– Они удивительно живучи… – пробормотал средних лет мужчина, Гравелис, новохозяин с другого конца Айзупской волости. – В пятом году ведь некоторых уложили, в восемнадцатом тоже, но что поделаешь с сорняком, – дай только волю, он тебе полезет даже из камней. А те, кто осмелился пойти против них, теперь лежат в могилах. – Лежат не все, – сказал Ян, пристально посмотрев на Гравелиса. – Народ нельзя зарыть в яму. И последнее слово все же скажем мы.

Видя, что его попутчики уже закурили, он направился своему возу и взялся за вожжи.

Гладко наезженная дорога шла под уклон. Когда воз двинулся, Ян уселся на бревна и дал коню волю идти мерным шагом, наблюдая лишь за тем, чтобы его сани, идущие в голове обоза, не слишком отрывались от остальных. Лошади новохозяев и испольщиков с трудом поспевали за крупным жеребцом кулака Лавера.

Лицо Яна Лидума еще горело от недавнего напряжения. Чтоб не простудиться, молодой батрак потуже затянул вокруг шеи шерстяной шарф, застегнул на все крючки поношенный полушубок и оббил кнутовищем набравшийся в постолы и прилипший к онучам снег.

Яну Лидуму было двадцать девять лет, но он не отпускал ни бороды, ни усов, поэтому казался моложе. С четырнадцати лет он работал, как взрослый, но больше чем на хлеб да на кое-какую одежонку заработать не мог. Да и как заработаешь, если плоды твоего труда достаются хозяину, а тебе лишь перепадают крохи, несколько медных грошей, на которые и не живешь и не умираешь… Вот и сейчас: Ян высчитал, что он зарабатывает в день меньше, чем стоит корм лошади. «Но ведь это хозяйский конь, – с горечью думал Ян, – имущество и гордость Лавера, а я…»

Если бы остальные возчики могли сейчас увидеть Яна Лидума, они удивились бы, каким мрачным стало его лицо, которое все привыкли видеть или добродушно улыбающимся, или спокойно-задумчивым и ласковым.

«Сила… да, этим ты наделен с детства. По всей округе – от Змеиного болота до больших Айзупских лесов – рассказывают чудеса про твои дела. Поднять на прилавок бочку с пивом тебе ничего не стоит, ухватить лошадь за хвост и одним рывком повалить ее ты можешь хоть десять раз подряд. Ты свободно поднимаешься с десятипудовым мешком зерна по мельничной лестнице; это очень нравится хозяину, но он не платит тебе за эту сумасшедшую работу ни одного сантима больше, и, если через сорок лет все останется по-старому, к концу жизни тебя ждет волостная богадельня и больше ничего.

«Через сорок лет? Нет, нет!.. – Ян Лидум тихо засмеялся. – Гак долго это не протянется, ведь мы не будем ждать вечно… Мы – Ян Лидум и сотни тысяч таких, как я».

Когда дорога шла в гору, Ян слезал с воза и шагал рядом, помогая лошади.

Бревна принадлежали Тауриню из Пурвайской волости. Каждую зиму он приобретал на торгах небольшую вырубку и понемногу торговал лесом, прибавляя хорошую деньгу к доходам от усадьбы. В ту зиму в Аурском бору не рубили, поэтому Тауринь приобрел на торгах две вырубки в большом Айзупском лесу. Сам он редко появлялся на вырубках – там за работой наблюдал браковщик, – зато у станции его можно было видеть часто. Когда возчики в сумерках подъезжали к лесному складу, Ян Лидум издали узнал серого в яблоках жеребца и новые сани Тауриня. Тауринь вышел навстречу возчикам, махая рукой, чтобы они остановились.

Немного старше тридцати лет, среднего роста, сухопарый, со светлыми усиками, одетый в полушубок темно-зеленого сукна с высоким овчинным воротником, в черной ушанке, в фетровых сапогах, он больше походил на торговца или волостного писаря, чем на крестьянина. Холодным взглядом маленьких серых глаз встретил он Яна Лидума.

– Подъезжайте к путям, – сказал Тауринь спокойным, мягким голосом. – Бревна можно сразу же грузить на платформу.

Ян повернул воз влево и съехал с дороги. На запасных путях стояла почти пустая железнодорожная платформа, на которую только недавно был нагружен первый ряд бревен. Остановив лошадь у платформы, Ян развязал веревки и огляделся. У запасного пути и на складе не было ни одного человека.

– Господин Тауринь, а где же грузчики? – спросил он.

– Какие грузчики? – удивился Тауринь.

– Да те, которые будут грузить лес… – ответил Ян.

– Каких вам еще грузчиков? – переспросил Тауринь. – Разве вы сами, вшестером, не накатите бревна на платформу? Друг другу подсобите, вот и все.

– Ах вот как? – усмехнулся Ян. – А вы заплатите нам за погрузку?

Возчики, столпившись в стороне, прислушивались к их разговору. Тауринь сжал губы и о чем-то задумался, затем, пожав плечами, сказал, глядя в землю:

– Не все ли вам равно, куда сгрузить – на платформу или на штабель? Ведь все равно надо закатывать наверх. О лишней доплате не может быть и речи.

– Не о лишней, нет, а о той, которая полагается, – ответил Ян. – За те деньги, что вы платите Лаверу, я должен привезти бревна только на склад. До платформы мне нет никакого дела.

– Договор заключен с Лавером, а не с вами, – продолжал Тауринь в том же спокойном, вежливом тоне. – Ваше дело сделать, что от вас требуют, мое дело заплатить Лаверу сколько полагается. Лошадь принадлежит хозяину, а не вам, и мне нет нужды с вами пререкаться.

– Лошадь, верно, хозяйская, но руки мои, – возразил Ян. – С ними я делаю то, что мне нравится.

Тогда Тауринь тихо рассмеялся.

– Ошибаетесь, лошадь принадлежит хозяину и эти руки тоже. Все принадлежит хозяину, потому что он платит вам. Ну, а теперь довольно разглагольствовать. Делайте, что я велю. У меня нет времени возиться здесь до полуночи.

Возчики подмигивали Яну, чтоб он бросил спорить.

– Да что там… в два счета накатим сообща… – подал голос новохозяин Гравелис. – Неужели уж господин Тауринь не даст на водку?

Ян махнул рукой.

– Ну, ладно, пусть подавится. Приступим!

Вытаращенными глазами посмотрел Тауринь на Лидума, хотел что-то сказать, но сдержался. Отойдя в сторону, он наблюдал, как возчики накатывают бревно за бревном на платформу. Когда был разгружен последний воз, Тауринь достал кошелек, вынул две кредитки, немного подумал, сунул одну обратно, а другую подал айзупскому новохозяину.

– Вы там сами поделите между собой… Как захотите. Ну, разве от вас отвалился кусок? С полчаса поработали – и готово. Не стоило рот студить. Только некоторые горлопаны пусть поостерегутся, когда-нибудь им вставят затычку. Знаем мы, как утихомирить таких крикунов.

Холодно и насмешливо взглянув на Яна, он направился к своим саням.

– Теперь придется заехать в кабак, – сказал Гравелис, когда Тауринь ушел. – Выпьем по бутылке пива. Иначе деньги не разменять.

Одна за другой выехали пустые подводы на большак. Возчики, понукая лошадей, проехали рысью до самого трактира, который находился в километре от станции. У трактира засуетились, привязывая лошадей к коновязи, – хотелось скорее очутиться в тепле.

В трактире было людно и шумно.

– Полштофа и дюжина пива для меня – все равно что плюнуть! – бахвалился пьяный кулак, направляясь к двери. – Могу пить, когда захочу, могу ущипнуть трактирную мамзель, а вам – голи перекатной – нет до этого никакого дела. Мои двести пурвиет все выдержат.

Это был один из тех, кто не пахал и не косил. А у трактирной стойки толпилась кучка мелкоты – испольщиков, батраков и бобылей.[6] Их заплатанная одежда была залита пивной пеной. Они посоловевшими глазами глядели на захватанные стаканы и упрашивали трактирщика дать им несколько бутылок в долг.

Выпив свое пиво, Ян Лидум вышел из трактира и уехал. А возчики еще остались: они вывозили бревна на собственных лошадях, заработали сегодня сносно и могли позволить себе пол-литра водки на троих. Иначе не стоило и в лес ехать. Батраку Лавера такая роскошь была недоступна, да он и не тосковал по ней.

#### 5

Был уже поздний вечер, когда Ян Лидум добрался до усадьбы Лавера. Яркая луна освещала притихшую землю, придавая всей окрестности таинственный, призрачный облик. Блестел гладкий лед пруда. То тут, то там под навесом клети и перед каретным сараем как бы вспыхивали маленькие белые огоньки, когда на какую-нибудь отшлифованную часть машины падал луч луны.

Ян распряг лошадь и повесил сбрую на крюк под навесом, затем дал жеребцу поваляться в снегу. Покатавшись с боку на бок и освежив натертые седелкой и хомутом разопревшие места, жеребец поднялся и пошел вслед за Яном в конюшню.

Привязав коня, Ян вышел из конюшни. От дома по пригорку спускался человек. Ян издали узнал своего хозяина – Лавера. Приземистый толстяк, сопя и пыхтя, катился по снегу, точно шар. При свете луны было ясно видно круглое лицо со старомодной бородкой, выбритая верхняя губа была прикушена. Ян понял – хозяин не в духе.

– Добрый вечер… – поздоровался он.

– Вечер добрый, вечер добрый… – точно сыпал горохом, ответил Лавер. – Сколько кубических футов сегодня вывез?

– Семьдесят два, хозяин, – ответил Ян. – Думаю, что неплохо. Можно было еще с десяток выжать, но не хотелось мучить коня, – на Козьей дамбе дорога совсем оголена.

– Гм, да… больше не надо, мне конь дороже, чем весь заработок от возки. Но скажи, что ты там наговорил этому господину Тауриню? Звонил по телефону… жаловался.

– А, даже позвонил? – Ян усмехнулся. – Так и знал. Такой клещ разве успокоится. По мне – пускай он идет к черту.

– Кто пускай идет к черту? – переспросил Лавер, словно не веря своим ушам.

– Да ваш господин Тауринь, – ответил Ян, начиная раздражаться. – Пусть командует своими работниками. Он мне не отец и не хозяин, наплевать мне на него.

– Слушай, ты… – вдруг заговорил Лавер тихим, угрожающим голосом и, поднявшись на цыпочки, попытался приблизить свое лицо к лицу Яна, но его нос еле достиг подбородка батрака. – С этим Тауринем будь поосторожней и повежливей. Из-за твоего горлопанства я не намерен терять дружбу с другими хозяевами. Тауринь – человек уважаемый, и я запрещаю тебе поносить его при мне. Чтоб я больше не слышал такого. Времена большевиков прошли, ты это заруби себе на носу.

– Придется запомнить, – проворчал Ян. – Но вам, хозяин, советую не забывать, что времена барщины тоже кончились и баронов прогнали в тартарары. Покойной ночи.

Ян повернулся и пошел к батрацкой избенке. Потрясенный Лавер долго глядел ему вслед.

– Ах ты, разбойник этакий… – прошипел он, когда Ян уже не мог расслышать его слов. – Перечит хозяину! Как такого не лупить? Ну, кабы ты не был таким работником, я б тебе показал. В наши времена быстрехонько можно получить билет в каменные хоромы…

Сопя и почесывая желтую бороду, он направился обратно к дому: «Одно спасенье – вступить скорее в айзсарги.[7] Когда у меня будет мундир да винтовка, в усадьбе воцарится строгий порядок и истинное послушание. А так – это не жизнь. Батрак перечит хозяину – где такое видано! Эхма… но работник он отличный, другого такого не сыщешь».

Подойдя к своей хибарке, Ян Лидум сразу заметил прислоненные к стене чужие санки. Он сбил снег с постол и, оправив одежду, вошел в дверь, напрасно пытаясь угадать, кто так неожиданно явился к ним.

В кухне у плиты сидела Ильза и штопала детские чулки. На скамеечке у окна примостилась Ольга и что-то вязала. Ян широко улыбнулся и сказал:

– Гляди, какой дальний гость… – и крепко пожал сестре руку.

Они не виделись с позапрошлого Юрьева дня, почти два года, и теперь с волнением вглядывались друг в друга, будто желая установить, какие перемены внесло время в их внешность. Впрочем, перемен не было: прошло два года, но ни тот, ни другой не постарели. Как и раньше, сердечно и ласково смотрела Ильза в обветренное лицо брата, и так же добродушно и дружески улыбался Ян. Пока он раздевался и вешал в углу полушубок, Ольга за спиной золовки шепнула Яну на ухо:

– С ребенком… наверно, надолго… – и выразительно покачала головой.

– Ребята уже спят? – поинтересовался Ян, не отозвавшись на беспокойный шепот Ольги.

– Да, уложили обоих в углу за печкой, – ответила Ольга. – Тебе придется ужинать одному. Мы уже поели вместе с детьми.

Ян поужинал. Ольга убрала со стола, потом, сказав, что хочет спать, ушла в комнату, оставив дверь в кухню полуоткрытой. Прежде чем начать беседу с сестрой, Ян на минутку вошел в комнату, взял с полки какую-то книгу и, возвращаясь, плотно затворил дверь.

– Ну, Ильзит, как ты поживаешь? – спросил он, усевшись на скамеечку у плиты.

И Ильза спокойно, не торопясь, начала свою повесть. Когда все было сказано, она взглянула на брата и добавила:

– Не везет мне в жизни. Всегда получается так, что я кому-нибудь в тягость.

Ян грустно улыбнулся и медленно покачал головой. Прядь густых темных волос упала на глаза. Он рукой отвел их назад и ответил:

– Мне ты никогда не была и не будешь в тягость. Что есть у самих, тем и поделимся, и у меня ты всегда найдешь приют.

– Все же, братец, разве я не понимаю… Хотя у тебя плечи и широки, но и на них нельзя наваливать непосильную тяжесть.

– Еще немножко можно, – улыбнулся Ян. – Иначе куда же я дену свою медвежью силу?

Чем больше глядела Ильза на своего статного, красивого брата, тем острее становилась боль в сердце. Каким он был одаренным, способным парнишкой, на удивление всей школе, но больше трех лет ему не удалось проучиться. Старый учитель приходской школы даже заплакал, когда Ян ушел к хозяину работать за полубатрака.

– Бросить на ветер такие дарования… – сокрушался учитель. – Нет справедливости на свете.

А Ян, впрягшись в борьбу за существование, продолжал учиться. Сколько было книг в окрестных библиотеках, он все прочел. Позже он уже не брался за всякую книгу, читал с выбором, только то, что, по его мнению, могло обогатить новыми познаниями. Когда началась первая мировая война, его мобилизовали и услали на австрийский фронт. Дома осталась молодая жена. Через некоторое время он вернулся в родные края и был зачислен в один из латышских стрелковых батальонов. Остров смерти, Тирельское болото, Пулеметная горка[8]… легендарный бой в рождественскую ночь и ранение в ногу… По выходе из госпиталя Ян получил трехмесячный отпуск, но работать еще не мог. Ольга, у которой в то время уже кричал в люльке сынок Айвар, самоотверженно ухаживала за мужем. Когда немцы заняли Ригу и половину Видземе, нога Яна еще не зажила, и он никуда не мог уйти.

1918 год… В Латвии установилась Советская власть. Первый раз после великой бури 1905 года трудовой народ Латвии всколыхнулся до самых недр своих и стал строить новую, свободную жизнь. Положив конец власти помещиков, он по-хозяйски оглядел свою страну и взялся за работу. Это был могучий порыв навстречу свободе и вековым мечтам, которые наконец-то можно превратить в действительность. Дали бы ему время – несколько лет, – и показал бы он, на какие богатырские подвиги способен свободный народ, но в 1919 году белый террор потопил в крови молодую, еще не окрепшую Советскую Латвию. Ян мог бы эвакуироваться с красными латышскими стрелками, старыми боевыми товарищами, но партия приказала ему остаться на месте и в подполье продолжать борьбу с угнетателями рабочего люда. Ян уже тогда был членом великой партии и, ни на мгновение не усомнившись, не испугавшись опасностей, взялся за ответственные обязанности коммуниста.

«Сильный, добрый Ян, – думала Ильза. – Придет ли такое время, когда ты сможешь жить по-человечески?»

– Значит, договорились… – внезапно промолвил Ян и, взяв Ильзу за локоть, легонько потряс ее руку. – Ты здесь дома и пробудешь столько, сколько потребуется. Неужели все вместе ничего путного не придумаем? А теперь иди спать, Ильзит, после такой утомительной дороги тебе надо хорошо отдохнуть.

– А ты… ты еще не идешь спать? – спросила Ильза. – Тебе больше нужен отдых, чем мне.

– Мне еще надо сделать одну маленькую работенку, – ответил Ян и лукаво сощурил глаза. – Надо прочесть несколько глав из этой книги. Тогда будет о чем сказать другим людям.

Он показал Ильзе обложку книги – это был какой-то роман из великосветской жизни XVIII века.

– Ты и впрямь думаешь читать это? – удивилась Ильза, хорошо знавшая вкус брата. – Ведь это дрянь…

– Смотри-ка сюда, – сказал Ян, раскрыв книгу где-то в середине, – о каких аристократах здесь идет речь!

Ильза прочла один абзац и поняла, что это совсем не роман, а научный труд о государстве и революции. Страницы запретной книги, за одно хранение которой грозили долгие годы каторги, были вплетены в бульварный роман; один печатный лист о графах и маркизах, другой – научной работы, которая давала людям возможность познавать самые сложные исторические процессы и предвидеть события будущего.

– Знаешь ли, кто это написал? – шепнул Ян.

Ильза отрицательно покачала головой. Тогда Ян приблизил губы к самому ее уху и прошептал:

– Ленин…

Восхищение и гордость слышались в его словах.

– Только никому ни слова об этом… – предупредил Ян и шутливо погрозил пальцем.

– И Ольге нельзя? – спросила Ильза.

– И ей ни слова… – ответил Ян.

– Запомню, – сказала Ильза. Она еще немного постояла рядом с братом, погладила его по плечу и ушла в комнату. В углу, на старом сундуке с приставленным к нему стулом, была приготовлена для Ильзы постель. В другом углу, у печки, прижавшись друг к другу, сдали Айвар и Артур, а старый кот, свернувшись калачиком, сладко мурлыкал у них в ногах.

#### 6

Узнав, что в батрацком домике поселились новые жильцы, Лавер вначале немного поворчал, но в конце концов разрешил Ильзе и Артуру остаться при условии, что сестра Яна будет помогать в работах по усадьбе. На скотном дворе и в кухне женских рук хватало, поэтому хозяин предложил Ильзе ездить на второй лошади с Яном в лес за бревнами.

Каждое утро, лишь только занималась заря, они запрягали лошадей и уезжали в лес, а домой возвращались поздно вечером, когда Артур с Айваром уже спали. Убедившись, что сейчас ничего не изменишь, Ольга смирилась и вооружилась терпением – нечего было думать, что Ильза до весны найдет себе постоянное место.

Проходили дни.

Айвар и Артур играли вместе. Днем Ольга выпускала их часа на два погулять; они сразу же направлялись к замерзшему пруду, с радостными криками бегали по льду, катались на доске с косогора, лепили снежную бабу.

По субботним вечерам, когда семья Лавера и работники из хозяйского дома уже успевали побывать в бане, обитатели батрацкой избенки тоже шли попариться. По воскресеньям возчики леса разрешали себе поспать несколько дольше обычного.

В середине прошлой недели Ян сказал, что ему нужно отдать в починку старые рабочие сапоги, иначе в весеннюю распутицу он не сможет выйти из дому. В воскресенье утром, позавтракав и побрившись, он завернул сапоги в старую мешковину и ушел к сапожнику, жившему в центре бывшего имения, километрах в четырех от усадьбы Лавера.

Сдав в починку сапоги, Ян не спешил возвращаться домой, а прошел через центр имения и, обогнув старую водяную мельницу, направился к старинному баронскому кладбищу. За кладбищем Ян свернул с дороги и по узкой тропке, протоптанной в снегу, углубился в рощу. В чаше ее, на пригорке, была небольшая поляна с замшелыми деревянными скамьями и павильончиком для оркестра – летом здесь устраивали деревенские гуляния. С поляны были видны и та дорога, по которой пришел Ян, и другая, огибавшая рощу с севера.

С полчаса Ян в одиночестве прохаживался по роще, тщательно наблюдая за обеими дорогами.

Но вот на тропке показался молодой парень Мартын, дорожный рабочий. Немного погодя пришел пожилой мужчина, батрачивший в соседней волости, – он проделал дальний путь, выйдя из дому еще задолго до рассвета. По другой тропинке, со стороны второй дороги, пришла девушка Зента – прошлым летом она окончила среднюю школу. Скоро к собравшимся присоединился учитель начальной школы и руководитель местного хора Улуп, высокого роста моложавый мужчина с чахоточным румянцем на щеках. Всего собралось восемь человек. Каждый из этих людей представлял какую-нибудь подпольную группу, а Ян Лидум, знавший всех их, руководил партийной организацией всего района. Из присутствовавших только двое – учитель Улуп и Мартын – знали его настоящее имя, для остальных он был известен только как руководитель организации, товарищ Акот.

– Можем начать, – сказал Ян, поздоровавшись с пришедшим после всех молодым парнем, музыкантом оркестра местной пожарной команды; его можно было встретить на всех вечерах с танцами, устраиваемых в округе. – Больше никто не придет.

Они сели рядом, на скамейках справа от павильончика. Один из мужчин стал за караульного и, медленно прохаживаясь по полянке, не спускал глаз с тропинок и обеих дорог, в то же время стараясь не пропустить ни одного слова своих товарищей.

Участники собрания сообщили о положении на местах. Деревенские кулаки с каждым днем все больше и больше наглели. Они спешили стать наследниками прогнанных баронов, занять их место. Организация айзсаргов вбирала в себя активнейшую часть реакционеров и успешно соревновалась с полицией. На шею народа вместо прибалтийского дворянства старались сесть доморощенные господа – в умении эксплуатировать, в гнусности они не отставали от своих предшественников. Самая ценная прослойка народа – революционеры, закаленные в открытых боях, – понесла большие потери и была слишком ослаблена, чтобы в ближайшее время развернуть более широкую деятельность: многие ушли с красными полками в Россию и участвовали теперь в великой борьбе за укрепление молодой Советской власти, а те, кто остался на месте, тысячами гибли в тюрьмах. Интеллигенцию старались отравить ядом дювинизма и всякими националистическими иллюзиями. Прожорливый и ненасытный кулак прочно уселся на грудь народа и душил его, убежденный в том, что нет такой силы, которая может его прогнать и уничтожить.

– Трудно что-нибудь сделать при таких обстоятельствах, – сказал музыкант. – Товарищи начинают терять веру в успех борьбы. Та малость, которую нам удается осуществить, несоразмерна с жертвами. Ничего мы не добьемся, только злим своих противников, а на большее мы сейчас не способны. Выловят нас по одному и сгноят в тюрьме.

– А что ты предлагаешь? – спросил Ян Лидум.

– Надо сохранить оставшиеся силы, – ответил парень. – Вы сами видите, что сейчас слишком неблагоприятное время для активной борьбы. Если мы будем продолжать борьбу, то все погибнем. Но через несколько лет обстоятельства могут измениться; народ убедится, какое ужасное ярмо приготовила для него национальная буржуазия, настроение масс станет революционным, – тогда понадобится партийный актив, чтобы руководить борьбой и довести массы до победы. Надо подождать – вот самое разумное.

– За такую услугу ты можешь получить от буржуазного правительства орден, – сказал Ян. – Того, что ты нам предлагаешь, больше всего добиваются наши враги. Допустить, чтобы у рабочего пропала вера в необходимость борьбы, в возможность победы, жалобно вздыхать, сложить оружие и сдаться, признать, что наши враги непобедимы… Дорогой товарищ, да что ты говоришь? Именно теперь, когда положение самое трудное, когда даже иной член партии начинает терять веру в победу революции, нам надо делать все, чтобы в сердцах людей не погасло пламя борьбы. Большими и малыми делами мы должны ежедневно доказывать, что есть сила, которая продолжает расти и зреть в недрах народа, что у рабочего класса всегда жива его великая цель и борьба кончится только тогда, когда будет одержана окончательная победа. В огромном море лжи должен гореть и пламенеть наш маяк правды, его яркие лучи – проливать свет на каждую гнусность, на каждое преступление угнетателей. Это ускорит пробуждение классового самосознания масс, ускорит рост новых отрядов борцов.

– Товарищ Акот прав, – заговорил учитель Улуп. – Не замолкнуть и сдаться, а собрать все силы для более напряженной работы, для более острой борьбы – вот что нужно.

– С дезертирами нам не по пути! – страстно воскликнула Зента. – Кто бросает товарищей на поле боя, тот предатель, и партия должна судить его.

– Я совсем не собираюсь дезертировать, – смущенно оправдывался музыкант. – Я только рассказал, какое настроение начинает появляться у некоторых товарищей. Что касается меня, – я буду действовать, как решит организация.

Ян взглянул на учителя.

– Товарищ Яков, тебе придется поработать с этими товарищами, – сказал он. – Освети им правильно создавшееся положение и задачи нашей партии. Когда они освободятся от этой куриной слепоты, им будет стыдно вспоминать о своих теперешних настроениях.

– Хорошо, товарищ Акот, – сказал учитель. – Я это сделаю.

Слово взял Мартын.

– Айзсарги издеваются и всячески угнетают простых людей. Мы это переносим стиснув зубы, а наши враги думают, что мы их боимся и только поэтому молчим. Местный начальник айзсаргов Олинь – настоящая кровожадная собака – до потери сознания избил позавчера какого-то пожилого человека на дороге только потому, что тот не поклонился ему. Если организация одобрит, я готов хоть через неделю уничтожить Олиня.

– Организация не может с этим согласиться, – ответил Ян. – Индивидуальный террор – не наш метод.

– Но проучить этого мерзавца все же следовало бы, – заговорил пожилой батрак, пришедший на сходку из соседней волости. – Если такую подлость оставить безнаказанной, их бесчинству не будет конца. Если уж нельзя застрелить, то как следует поколотить обязательно надо.

Этот вопрос вызвал горячие споры. Авторитет Яна Лидума был настолько велик, что участники сходки в конце концов согласились с его предложением постращать Олиня, но от террористических актов воздержаться.

В этот день на сходке решали вопросы о подготовке к празднику Первого мая, о том, каким путем привлечь к подпольной работе новых товарищей. Затем подпольщики бесшумно, по одному и по двое, разошлись.

В роще остались лишь Ян Лидум и молодой рабочий с паровой мельницы, которая находилась километрах в двенадцати отсюда. Он только несколько месяцев тому назад вернулся из Советского Союза, где воевал в рядах латышских стрелковых полков против белогвардейцев и интервентов.

– Товарищ Акот, мне надо поговорить с тобой… – начал он, когда остальные уже разошлись. – Нужен совет.

– Я слушаю, товарищ Лаунаг, – ответил Ян.

Лаунаг (это была подпольная кличка рабочего с мельницы) подошел вплотную к Яну и заговорил вполголоса:

– Я, как дурак, приехал сюда, в Латвию, думал, что здесь меня ждут не дождутся. Тьфу! Задыхаюсь. Разве это жизнь? Если бы еще можно было сотворить что-нибудь такое, что принесло бы пользу рабочему делу, тогда бы другая статья, а такое положение мне осточертело. Не лучше ли вернуться в Россию и помогать строить там государство трудящихся? Я совсем одинок, никого близких нет. Здесь от меня пользы мало, а там…

– Знаю, что ты хочешь сказать, – прервал его Ян. – Но я не согласен с тобой.

– Почему?

– Здесь ты нужнее. Можешь не сомневаться, что наши русские товарищи, вместе с другими советскими народами, построят социализм и без твоей помощи, но что будет, если все, кто может активно бороться за дело трудящихся, убегут из Латвии? Кто же будет бороться за нашу победу? Конечно, сейчас здесь очень трудно, но именно поэтому нам нужны люди, которые не боялись бы этих трудностей и с огромным терпением работали бы долгие годы в подполье, выковывая победу над темными силами.

– Я не ищу, товарищ Акот, легкой жизни. И там, в Советской стране, я работал бы много, упорно.

– Здесь твоя работа нужнее, чем там. Никогда не забывай об этом, в особенности, когда тучи реакции совсем низко нависли над землей и не хватает свежего воздуха. Вот когда важно выдержать. И уж если станет совсем невмочь, думай о прекрасной стране свободы и справедливости, о России – она наша надежда, великий пример для нашей борьбы и работы. Придет время – и мы зашагаем в ногу с нею. Только не сдавайся и не теряй надежды – нам надо дождаться, надо завоевать победу.

– Ладно, Акот… – сказал Лаунаг. – Придется выдержать. – Ян крепко пожал его руку, ободряюще похлопал по плечу, затем они расстались и ушли из рощи, каждый в свою сторону.

Медленно прошел Ян через центр бывшего имения. У лавки потребительского общества он немного задержался и перекинулся несколькими словами со знакомыми крестьянами, стоявшими на улице. Распрощавшись с ними, Ян направился домой, размышляя о своей маленькой жизни и великой борьбе. Его сердце всегда трепетало от счастья, когда он вспоминал о сыне, маленьком Айваре. Ян был готов пожертвовать всем, отдать все силы, чтобы завоевать счастливую, светлую, достойную человека жизнь для всех детей, которые сегодня росли в горькой нужде и чье детство походило на детство его Айвара.

Ольга встретила его с заметным недовольством:

– Обед давно остыл. Где ты так долго пропадаешь?…

Ян пожал плечами и спокойно ответил, выдержан пытливый взгляд жены:

– Сапожника не было дома. Мне пришлось подождать.

### Глава вторая

#### 1

Четыре месяца прожила Ильза в усадьбе Лаверов. Пока держался санный путь и хозяин отряжал на заработки двух лошадей, Ильза не только зарабатывала на пропитание себе и Артуру, но кое-чем могла помочь и семье брата. Выбрав в лавке потребительского общества дешевый вязаный костюмчик для Артура, она купила такой же и Айвару; маленькие друзья, шагу не ступавшие друг без друга, обрадовались обновкам.

Когда все бревна были вывезены, Ильза несколько недель пряла лен для хозяйки усадьбы, потом села за станок и наткала целый тюк простынного полотна. Пока у Ильзы была работа, Ольга не показывала и вида, что ее тяготит присутствие золовки. Случалось, по вечерам женщины беседовали о своей юности, вспоминали общих знакомых. Особенно разговорчивой Ольга никогда не была, только теперь ее сдержанность уже не проявлялась так подчеркнуто, а в иных словах звучало что-то похожее на задушевность. Но были минуты, когда Ильза чувствовала, что невестка ревнует к ней брата за то, что Ян в свободное время любил поговорить с сестрой. Иногда Яну удавалось урывать время и для детей, он усаживал их на колени, рассказывал им сказки, учил новым играм. Хотя он делил свое внимание и ласку поровну между обоими, Ольге казалось, что Ян как-то особенно привязался к Артуру и что каждая даже сдержанная ласка, которую он дарит племяннику, отнята у их собственного сына, а он имел право на всю любовь отца – без остатка. Если Ян и впредь намерен делить заботы между своим сыном и ребенком от неизвестного молодца, то Айвару и в детские годы придется от многого отказаться. Кроме того, жить в маленькой батрацкой избе впятером было тесно.

Когда Ильза снова осталась без работы, Ольга уже не скрывала, что ей надоела эта теснота. Все чаще случалось, что при входе в комнату Ильзы Ольга умолкала на полуслове и, повернувшись к ней спиной, начинала делать что-нибудь такое, в чем не было никакой надобности. Артур все чаще вертелся под ногами, Ольге приходилось покрикивать на него и отталкивать в сторону. Тогда Ильза поняла: больше так жить нельзя.

Как только наступила теплая погода, Ильза стала искать работу. Однажды ее не было два дня. А когда она вернулась, ее приподнятое настроение яснее всех слов говорило, что на этот раз поиски увенчались успехом: Ильза нашла работу в небольшом местечке, километрах в тридцати от Лаверов, на предприятии, которое объединяло лесопилку, мельницу и шерстечесалку, и уже сняла небольшую комнату недалеко от места работы. Можно было перебираться туда хоть сегодня.

Лицо Ольги сразу точно просветлело, весь вечер она была суетлива, со всеми любезна и необыкновенно разговорчива. Эта внезапная перемена еще больше убедила Ильзу, что они с Артуром были здесь в тягость. На другой день Ильза попрощалась с невесткой и Айваром. Ян попросил у Лавера лошадь, чтобы отвезти сестру в местечко.

Когда весь скарб Ильзы погрузили на телегу и можно было трогаться в путь, Ольга с Айваром вышли проводить их.

Чувствуя, что скоро придется расстаться, ребята все утро ни на шаг не отходили друг от друга. Они обошли все знакомые места, где играли вместе, взобрались на земляную крышу погреба, чтобы в последний раз кубарем скатиться с нее, пили березовый сок, собранный отцом Айвара в роще. За эти четыре месяца они так привязались друг к другу, что не могли и представить себе, как будут жить врозь.

– Мамочка, почему Артуру надо уезжать? – грустно спросил Айвар. – Пусть он останется у нас.

– Нельзя, сынок, – ответила Ольга. – Артур должен жить у своей мамы. На новом месте им будет лучше, чем у нас.

– А мне не хочется, чтоб Артур уходил… – не унимался сын.

– Пускай Айвар едет с нами, – в свою очередь настаивал Артур. – Мне жаль, что он остается здесь.

– Летом ты можешь приехать в гости к Айвару, – успокаивала Ильза. – Приедем оба. И Айвар с мамой тоже когда-нибудь приедут к нам.

Только так удалось их немного успокоить.

До конца аллеи все шли пешком. Выехав на дорогу, Ян остановил лошадь. Яркое апрельское солнце ласково сияло над черными полями. Снег уже сошел, и на подсохших участках крестьяне пахали. В рощах и придорожных кустах весело чирикали птички.

– Напиши, как устроишься на новом месте… – сказала на прощание Ольга.

– Ян тебе расскажет, – ответила Ильза. На мгновение она задержала руку Ольги, застенчиво и вопросительно посмотрела ей в глаза. Но невестка сделала вид, что не понимает этого взгляда, натянуто улыбнулась и, освободив руку, спрятала ее под передник. Тогда Ильза отошла от Ольги, и они расстались, не поцеловав друг друга. Айвар с Артуром подали друг другу руки и сказали: «До свидания…» В последний момент, уже сидя в телеге, Артур, что-то вспомнив, вскрикнул:

– Подожди, дядя Ян, не езжай еще!

Он вынул из кармана пальто две переводные картинки и протянул Айвару:

– Возьми, я тебе дарю.

Тогда и Айвар в свою очередь вытащил из-за пазухи ивовую свирельку, сделанную вчера отцом, и, встав на спицу колеса, отдал Артуру:

– Возьми себе. Мне папа сделает другую.

Телега тронулась. Артур все оглядывался на стоявшего в конце аллеи друга, махал ему рукой и вдруг заплакал:

– Мне жалко, что Айвар останется здесь.

Увидев это, не удержался и Айвар. Глотая слезы, он побежал за телегой и с плачем кричал:

– Подожди меня… Я хочу… Я хочу…

Но ждать было некогда. Ольга догнала Айвара и взяла его за руку.

– Глупенький, чего ты, – успокаивала она сына. – Найдешь других друзей. Они будут не хуже Артура.

Но мальчик не слушал ее, вырывался и громко плакал. Ему было горько, что в этот весенний солнечный день увозят неизвестно куда его лучшего друга. Айвару казалось, что он никогда не увидит Артура и не будет больше с ним играть… это было страшно. Почему взрослые этого не хотят понять?

#### 2

После отъезда Ильзы и Артура Яну Лидуму казалось, что дом вдруг опустел. Ему не хватало сестры, с которой он мог свободно и откровенно поговорить почти обо всем; с Ольгой он пока что так разговаривать не мог. Может, позднее, когда ему удастся поднять жену до своего уровня, Ольга станет разделять с ним его убеждения и стремления, – тогда прекратится теперешнее духовное одиночество, которое иногда угнетает человека больше, чем самая тяжелая работа.

Свободные минуты, редко выпадавшие на его долю, он посвящал сыну. Он учил его читать и писать, простыми, чудесными рассказами знакомил Айвара с природой и жизнью людей. Ему рано удалось пробудить в сыне любознательность, а когда мальчик все чаще стал приставать к отцу со своими многочисленными «а что это?» и «почему?», Ян никогда не оставлял этих вопросов без ответа, терпеливо объяснял непонятное Айвару. Поэтому не удивительно, что сын всей душой привязался к отцу. Мать он любил – к ней можно было приласкаться, откровенно поведать свои чувства, а отец был самым сильным, умным и самым замечательным человеком на свете, каждому его слову следовало верить.

В жизни батрака все времена года одинаково тяжелы. Когда на полях и лугах нечего было делать, Лавер находил работу для Яна по дому, а когда там все было переделано, посылал выполнять гужевую повинность или заставлял, с большой выгодой для себя, заниматься извозом. Вся эта работа проходила на глазах у людей, этим трудом Ян зарабатывал на жизнь семье. А вот о другой работе, которая была несравненно тяжелее, больше, ценнее, знали только немногие. И именно ей Лидум посвящал весь остаток своего времени и сил. Что эта незримая работа приносит зримые плоды, чувствовалось к по возрастающей нервозности властей, опирающихся на кулаков и айзсаргов, и по ожесточенной возне полицейских в соседних волостях, и по резким разговорам батраков при заключении с хозяевами договоров, и по смелым, «еретическим» вопросам учеников в школе, и по тому, как уменьшались в церковных приходах группки молодежи на конфирмации.

Подпольная организация, руководимая Лидумом, хотя и медленно, но заметно росла: когда поздней осенью созвали районную конференцию, он убедился, что, невзирая на полицейский террор, число членов за год удвоилось.

Все это оставляло очень мало времени на заботы о семье и на личные дела. Ян переписывался с Ильзой, но побывать у нее в местечке так и не удалось, хотя Айвар постоянно напоминал про обещание отца отвезти его к Артуру в гости. Мальчик часто вспоминал своего двоюродного брата и общие игры прошлой зимой. Прошло лето, и вновь наступила зима, но встречи все не было, от Артура он только получал приветы, собственноручно приписанные им в конце писем Ильзы. Такие же приветы в каждом письме отца Айвар посылал Артуру, но ведь этого было мало.

С тех пор как уехала Ильза с Артуром, прошло полтора года. Осенью Айвару исполнилось семь лет; в тот день отец подарил ему сказки с красивыми картинками и такими большими и четкими буквами, что мальчик смог сам довольно бойко прочесть ее. Это был последний подарок, который Айвар получил в детстве от отца. Через несколько дней темной, ненастной осенней ночью батрацкую избушку в Лаверах окружила толпа айзсаргов и полицейских. Несколько незнакомых мужчин вошли в комнату и принялись рыться по всем углам, а толстый Лавер, приглашенный понятым, строя невинное лицо, сидел на табуретке и все время, пока продолжался обыск, сладко позевывал. Грубые голоса полицейских и айзсаргов разбудили Айвара. Он испугался, заплакал, и мать не знала, как его успокоить. Он перестал плакать, только когда отец издали ласково улыбнулся ему.

Айзсарги перевернули все вверх дном, перетрясли и разбросали по полу всю одежду, белье, книги Яна Лидума, но ничего запрещенного не нашли.

Когда полицейский чин уже приступил к составлению протокола, в комнату вбежал начальник айзсаргов Олинь и, ликуя, показал две винтовки:

– Вот что мы нашли на чердаке! Готовились к вооруженному восстанию! Хотели нас всех перестрелять! Расскажи, разбойник, откуда у тебя оружие?

– Мне нечего рассказывать, – спокойно ответил Ян – Винтовки не мои, я вижу их впервые. Не знаю, где вы их взяли.

– Может, ты скажешь, что мы принесли их с собой? – побагровев, закричал Олинь.

– Иначе быть не может, – сказал Ян. – Вам это лучше знать.

Потом Айвар видел, как айзсарги колотили рукоятками револьверов и кулаками отца, а отец не мог защищаться, руки у него были связаны.

Ольга мрачно молчала и смотрела на Яна с укором и тревожным удивлением. Когда был написан протокол обыска и Яна Лидума собирались уводить, она не удержалась и истерически крикнула:

– Вот ты какой! Понимаешь ли ты, в какую беду вогнал семью?

– Успокойся, Ольга… – сказал Ян. – Тяжело будет вам обоим… я это знаю. Думай об Айваре, делай все, что в твоих силах, вырасти его настоящим человеком. Когда-нибудь я верну тебе все сторицей – до последней капли пота, до последней слезинки. Думай о нашем ребенке, милая…

– Почему ты не думал? – опять закричала Ольга, исступленно ударяя себя в грудь. – Теперь ты беспокоишься о своем ребенке! Где была твоя любовь раньше?

Ян тяжело вздохнул.

– Я хотел добра… тебе и ему… – прошептал он. – Всем людям хотел добра…

Яна увели. Уходя, он посмотрел на Айвара глубоким, полным нежности взглядом, затем собрал всю силу воли и в последний раз подмигнул, состроил смешную гримасу, но вызвать улыбку на лице сынишки ему уже не удалось.

Широко раскрытыми глазами, полными страха и удивления, смотрел Айвар вслед отцу. Когда стукнула наружная дверь и все на дворе затихло, мальчик спросил:

– Мамочка, куда ушел папа?

Ольга не ответила. Она нервно гладила голову сына и тихо всхлипывала. Вдруг, будто что-то вспомнив, она поспешила к окну и, отдернув занавеску, долго вглядывалась в ту сторону, куда увели Яна Лидума. В темноте ничего нельзя было разглядеть, только где-то вдали, за дорогой на пастбище Лаверов, блеснул на мгновение огонек – наверно, кто-нибудь из полицейских закуривал. – Мамочка почему ты ничего не говоришь? – снова раздался голос ребенка. – Куда ушел папа? Я хочу знать…

И опять мать ничего не ответила.

#### 3

Учитель Улуп узнал об аресте Яна Лидума уже на следующий день. После уроков, когда часть учеников разошлась по домам, а те, кто жил в школьном интернате, готовили уроки, к Улупу явилась пожилая женщина и передала ему письмо от члена их партийной организации – дорожного рабочего.

> «Дорогой Яков… Я должен сообщить тебе плачевное известие: Акот, наш славный друг, тяжело захворал, и ночью пришлось отвезти его в больницу. Кажется, это не случайное заболевание, а мы здесь имеем дело с эпидемией: в одно время с Акотом заболели и отправлены в больницу еще двое из наших близких друзей – Зента я Лаунаг. Не иначе, как их заразил человек, который соприкоснулся с очагом заразы. Думаю, что это наш юркий музыкант, – в последнее время он выглядел очень вялым. Не исключено, что эпидемия может перекинуться еще на кого-нибудь. Очень хочется поговорить с тобой об этом. Если можешь, приходи сегодня попозже. Буду ждать тебя там же, где и в прошлый раз. С приветом. Мартын».

Прочитав письмо, Улуп нахмурился.

– Скажите ему, что приду, – сказал он женщине – это была мать Мартына. – Большое спасибо за то, что принесли письмо.

Когда женщина ушла, Улуп прочитал еще раз письмо и, обдумав каждое слово, сжег его, потом положил в портфель документы, деньги и две смены белья. Ничего компрометирующего его и товарищей в квартире не было, поэтому сборы в дорогу заняли немного времени. В соседнем уездном городке жила старушка швея – мать Улупа, – больше близких родных у него не было.

«Как хорошо, что она не перебралась осенью ко мне… – подумал Улуп, поздно вечером навсегда покидая школу. – Тяжело было бы оставить ее одну среди чужих людей».

Моросил дождик. Улуп не спеша зашагал по дороге, подняв воротник демисезонного пальто и настороженно, насколько это позволяла темнота, наблюдая за окрестностью. С полкилометра надо было идти полем. Дул встречный ветер. Временами Улуп останавливался и прижимал ко рту носовой платок, пока не проходил приступ кашля. Минут через десять он достиг леса. Здесь идти стало легче, не было ветра. Вскоре Улуп сошел с дороги и несколько минут простоял в тени молодых елок: навстречу ехали две повозки, судя по доносившимся голосам, они были полны людей. В темноте вспыхивали огоньки папирос. Когда первая подвода поравнялась с деревцами, где стоял Улуп, один из седоков сказал:

– Улуп рассердится, когда мы потревожим его первый сон, ха, ха, ха!

– Ничего, – ответил кто-то, и Улуп узнал голос начальника айзсаргов Олиня. – В каменном дворце он отоспится до одурения. А вот когда его водворят туда, наш сон по ночам будет спокойнее.

На телеге весело расхохотались. Подождав, пока затихнет шум колес, и удостоверившись, что никто за ним не следит, Улуп снова вышел на дорогу.

«Опоздали, мерзавцы… – пронеслась в мозгу горькая и вместе с тем радостная мысль. – Облизнетесь, цепные псы Ульманиса. Вам нужен безмятежный сон – погодите, мы вам покажем такую безмятежность, что своих не сыщете. А ты, Мартын, просто золото. Подумать только, что могло произойти, если бы ты не предупредил меня». И Улуп ускорил шаг, насколько позволяли ему силы.

…Они встретились в кустарнике у дороги. Мартын – крепкий парень с огромными и сильными руками каменотеса – так сжал пальцы Улупа, что тот чуть не вскрикнул от боли. Узнав о встрече Улупа и услышанном разговоре, Мартын негромко выругался и поспешно заговорил:

– Мерзавцем, Яков, оказался музыкант. Это вне всякого сомнения. Позавчера один из моих товарищей видел его вместе с Олинем на опушке леса за кладбищем. Как влюбленная парочка на свидании. Какие могут быть тайны у музыканта с начальником айзсаргов? Ясно, какая-нибудь мерзость. Жаль, что я сразу же не предупредил Акота, Зенту и Лаунага…

– Ты уверен, что они арестованы? – спросил Улуп.

– Совершенно точно. Своими глазами видел, как их увезли полицейские и айзсарги… наверно, в город. Что нам теперь делать, Яков?

– Будем продолжать борьбу, Мартын. Только теперь нам придется работать в иных условиях. Мне придется уйти в подполье. Тебе тоже надо быть готовым ко всему… Некоторое время не ночуй дома. Надо предупредить товарищей: с музыкантом прекратить всякие отношения, не подпускать за версту.

– До утра я навешу нескольких наших. Они смогут предупредить тех, кто живет далеко.

– Правильно, Мартын…

Улуп опять закашлял. Мартын, подождав, пока товарищ откашлялся, спросил:

– А как же теперь будет с нашей организацией, Яков? После ареста Акота тебе придется руководить.

– Согласно прежним установкам, так оно и будет, – ответил Улуп. – Только плохо – здоровье у меня никуда не годится. Год, самое большее два, а потом нужна будет смена, но думать об этом надо уже сейчас. Не исключено, Мартын, что когда-нибудь тебе придется возглавить организацию.

– Да что я… – смущенно пробормотал Мартын. – Нет никакого опыта… знаний тоже маловато.

– В работе накопишь.

– Какие будут указания на ближайшее время?

– Надо сделать все, чтобы больше не потерять ни одного члена организации и не распылить сил. Еще больше конспирации и бдительности. Но работа ни на день не должна прекращаться. С этого момечта я уже буду не Улупом, а… Цинисом. На лесных лугах есть небольшой крестьянский хуторок, зовется он Терце. На первых порах я буду встречаться только с тобой. Первый раз придешь на хуторок через две недели. Я буду ждать тебя у старого сарая. Если случится что-нибудь непредвиденное, чрезвычайное или тебе придется спасаться, – приходи туда, на хуторок Терце. А если ты мне понадобишься, к тебе – на работу или домой – придет человек с приветом от двоюродного брата Циниса. Ты ответишь: «Как его здоровье?» Запомни это, Мартын.

– Запомню, Яков.

– А теперь вот какое дело… – сказал Улуп. – Лаунаг был одиноким человеком, у него родных не осталось. Родители и братья Зенты трудоспособны и продержатся без материальной помощи, а вот у Акота остались без кормильца жена и маленький сын. О них надо будет позаботиться. Кто-нибудь из наших должен их навестить и передать им хоть немного денег. Без нашей поддержки им будет трудно.

Улуп достал бумажник и дал Мартыну несколько кредиток.

– Только имей в виду: жена Акота не была вовлечена в нашу организацию, Акот скрывал от нее свою подпольную деятельность, она отсталый человек, с мещанскими взглядами и разными там предрассудками, к ней нужен особый подход.

– Если у тебя, Яков, не будет возражений, я попрошу об этом мою мать. Ей легче сговориться с женой Акота, да и ее посещение не бросится в глаза людям.

– Верно, Мартын, так будет лучше.

Крепко пожав друг другу руки, они расстались. Улуп окольной дорогой направился к лесным лугам, где уже загодя, на всякий случай, было приготовлено конспиративное убежище, а Мартын ушел предупреждать товарищей. До утра ему предстояло пройти много километров, но он не унывал: разве считаешься с трудностями, когда дело касается великой борьбы?

#### 4

Через день после ареста Яна Лидума в батрацкой избушке Лаверов снова появился начальник айзсаргов Олинь вместе с полицейским надзирателем и каким-то агентом охранки. Целых полдня допрашивали они Ольгу о родных и знакомых Яна Лидума, обо всех, кто за последнее время навещал его и с кем он встречался вне дома.

– Вам же будет лучше, если вы чистосердечно расскажете обо всем, что видели и слышали, – старался внушить Ольге агент охранки. – Ваш муж обвиняется в весьма тяжких государственных преступлениях, но мы не хотим вести следствие односторонне, поэтому делаем все, чтобы найти таких людей, которые могли бы показать что-нибудь в пользу Лидума.

В подобных делах у Ольги не было опыта, но она догадывалась, что ее хотят обмануть – напасть на новые следы, по которым найдут товарищей Яна. В сущности она и не знала, с какими людьми он встречался на стороне.

Убедившись, что эта женщина не откроет им ничего нового, следователи попытали счастья у Айвара: ласково разговаривали с мальчиком, угощали его конфетами, спрашивали, какие дяди и тети приходили в гости к отцу. Но Айвар прятался за спину матери и смущенно молчал.

Наконец они ушли, заметно рассерженные и разочарованные. В тот же вечер в батрацкую хижину пришел Лавер. Без всякого приглашения он уселся на стул и, почесывая бородку, скороговоркой выпалил:

– Выходит, нам следует расстаться. Твоему коммунисту придется долго сидеть, а мне ждать, пока он выйдет из тюрьмы, нет резона. Мне нужен работник, семейный, а работнику нужно жилье. Даю неделю сроку, после этого тебе придется отсюда убраться. Ты пока подумай, куда переселяться. Ничего страшного в этом нет, где-нибудь угол найдешь. Значит, через неделю.

Сказав это, Лавер ушел, а Ольга в ту ночь до самого утра не сомкнула глаз.

Куда ей деваться? К кому обратиться за советом и помощью? Родители Ольги умерли от тифа, и нет у нее сейчас ни одного близкого человека… только Ильза. Но у той свои беды и заботы. Ольга не сомневалась, что Ильза приютила бы ее, но именно к Ильзе ей не хотелось обращаться: с первого дня замужества у Ольги сложилось убеждение, что золовка в глубине души считает выбор Яна роковой ошибкой. И эта мысль превратилась потом в предубеждение, от которого Ольга не могла освободиться даже сейчас, в самую трудную пору своей жизни. Если не будет уже никакого другого выхода, только тогда она постучится в Ильзины двери, но не раньше.

Ольга ожесточилась и с гордым упрямством решила идти навстречу всем испытаниям. В поисках работы и крова она исходила всю округу, побывала во всех крупных усадьбах. Одну ее соглашались принять на работу, но когда узнавали, что есть ребенок и ему семь лет, хозяева отказывали ей. Наконец ей посчастливилось зайти в какую-то усадьбу, где недавно, бросив работу и не полученный за два месяца заработок, ушли в город две батрачки. В Кукажах – так называли эту усадьбу – позарез требовалась еще хоть одна батрачка, поэтому хозяин без лишних слов отвел Ольге угол в людской комнате и послал батрака с подводой в усадьбу Лаверы за ее домашним скарбом. Назначенный Лавером срок еще не прошел, а Ольга с Айваром уже покинули батрацкую избушку. Когда Лавер и кое-кто из батрачек стали интересоваться, куда она переезжает, Ольга гордо сказала:

– К богатым родичам, подальше от этого мерзкого места, где честным людям жить не дают.

– Вот как, у тебя, оказывается, есть богатые родичи? – удивился Лавер.

– А вы думали, они могут быть только у вас? – насмешливо спросила Ольга. – Иногда случается, что у бедных тоже находится богатый дядюшка или двоюродный братец.

Когда через несколько дней в Лаверы завернула мать Мартына и спросила об Ольге, сам хозяин ответил ей совершенно серьезно:

– Позавчера уехала со всеми пожитками. У нее нашлись состоятельные родственники. Раньше, наверное, из-за мужа не знались с ней, а сейчас, когда этого коммуниста посадили, они взяли ее к себе. Теперь она заживет на славу.

Мать Мартына поговорила с батрачками и батраками Лавера, они тоже подтвердили слова хозяина:

– Оказывается, у Ольги Лидум есть важные родственники. Какой-то там двоюродный брат или дядя – так заявила сама Ольга. Прислали за ней батрака с повозкой.

– А куда она уехала? – спросила мать Мартына.

– Точно не знаем. Верно, поближе к городу, в ту сторону поехали.

Богатые родичи… дядя или двоюродный брат… Это казалось вполне правдоподобным. Когда вечером мать Мартына рассказала об этом сыну, тот задумался.

– Если это правда, Ольга Лидум сейчас в нашей помощи не нуждается, – решил он. – Может, позже. Надо думать, Ольга скоро даст знать Яну, куда она перебралась. Тогда и мы узнаем, где она живет, и кто-нибудь сможет проверить, как ей с сыном живется.

– А что делать с деньгами? – спросила мать.

– Их мы перешлем Яну Лидуму, – ответил Мартын. – Они ему очень пригодятся.

– Как же вы это сделаете? Ведь он в тюрьме.

Мартын улыбнулся.

– Не беспокойся, мама. В тюрьме или на воле, мы никогда не забываем о товарищах и не оставляем их без помощи. Ну, а теперь я пойду.

Мартын уже несколько ночей не был дома.

– Если меня кто будет спрашивать, говори, что вызван к дорожному мастеру. Кстати, завтра я должен быть у него с отчетом.

#### 5

Жилой дом в Кукажах был разделен на хозяйскую и батрацкую половины. Дверь хозяйской половины выходила в сторону фруктового сада, а в батрацкую попадали через общую кухню. Мимо кухонной двери проходила дорога.

Приехав в Кукажи, Ольга Лидум поставила свою кровать в углу большой людской комнаты. Старый платяной шкаф теперь отгораживал пожитки Ольги и Айвара от остальных обитателей людской. Это был работник Судмал с женой и тремя детьми; младший еще лежал в люльке, подвешенной к тонкому концу гибкой еловой жерди, прикрепленной к почерневшей потолочной балке. Был еще старый, слабоумный батрак – хромой Микель, он прожил здесь лет двадцать и работал на хозяина лишь за еду и одежду. В отдельной избушке по другую сторону проезжей дороги ютился пожилой бобыль с женой.

Уже в первый вечер Ольга убедилась, что настоящим хозяином в усадьбе была властная и энергичная хозяйка. Ее муж был примаком и боялся в чем-либо перечить жене. Дебелая, высоченная и грубая, хозяйка Кукажей, даже не дав Ольге устроиться, отправила доить коров, и, пока Ольга доила, она стояла и наблюдала, как новая батрачка справляется с работой. За этим последовали другие дела: Ольга нарубила картофель и кормовую свеклу, наполнила водой большой котел для варки пойла скоту, затопила печку на хозяйской половине и притащила из клети мотовило и веретено.

Со следующего дня рабочее время Ольги начиналось до зари и кончалось глубокой ночью. Мучная болтушка на завтрак, синеватая похлебка на снятом молоке с кусочком селедки и ломтем черствого ржаного хлеба в обед, вареная картошка, немного соленого творога и кружка простокваши на ужин – вот каково было питание Ольги и Айвара. К вечеру Ольга так уставала, что у нее не хватало даже сил поболтать с Айваром, но, ложась в постель, она подолгу не могла уснуть. Мрачные, полные отчаяния мысли мучили ее. Временами хотелось плакать, чуть ли не выть, или наложить на себя руки; удерживал Айвар.

Однажды вечером Айвар, набегавшись на дворе с детьми Судмала, подошел в кухне к матери, варившей пойло для скота, приласкался, а потом так грустно и долго глядел на огонь очага, что сердце Ольги чуть не разорвалось от жалости.

– Что с тобой, сынок? – спросила она. – Отчего ты такой грустный?

– Где сейчас папа? – тихо заговорил Айвар. – Почему он не приходит домой?

Кровь отхлынула от лица Ольги, и она дрожащими руками принялась гладить голову, плечи и руки сына, глядя затуманенными глазами куда-то вдаль.

– Он не может, сыночек, прийти к нам… – шептала она. – Твой папа в тюрьме. Возможно, он навсегда оторван от нас. Тебе придется самому заботиться о себе… тяжелое у тебя будет детство.

– А почему он не пришлет письма? – не успокаивался Айвар.

– Наверно, нет возможности написать, – ответила мать. – Ведь он не знает, где мы живем.

– А почему ты ему не напишешь, где мы с тобой живем?

Вопрос Айвара, высказанный с детской непосредственностью, словно заставил Ольгу очнуться: и вправду, почему она до сих пор не написала Яну? Как это она не догадалась известить его о своем уходе из усадьбы Лаверы, попытаться что-нибудь выяснить о его судьбе?

– Я обязательно напишу, Айвар, отцу… – пообещала мать. – И от тебя передам привет. Только ты никому не говори, что папа сидит в тюрьме, иначе хозяин нас прогонит отсюда.

– Не скажу, мамочка, – обещал Айвар. – А письмо папе ты напишешь сегодня?

– Нет, мой сыночек, времени сегодня не будет, – ответила Ольга. – Напишу в воскресенье. Ведь еще надо купить бумагу и конверт.

– И папа тогда получит письмо и напишет ответ, правда? Он скажет, когда вернется к нам?

– Конечно, сыночек, может, и об этом напишет… – прошептала Ольга и тайком от Айвара смахнула рукавом слезы. – Только ты никому ничего не говори… ни детям, ни взрослым… Иди теперь в комнату, посмотри книжку с картинками. Сейчас понесу скотине пойло.

Айвар ушел, а Ольга опять принялась за работу. Она много раз выходила из кухни в хлев, отнесла коровам пойло и все время думала про Яна: что-то сулит ему судьба? Она любила Яна по-прежнему, только одного не могло простить ее сердце: как это он тайно от нее занимался такими делами, которые довели его до тюрьмы.

«Ах, Ян, милый, зачем ты так поступил? – мысленно корила она его. – Разве тебе было плохо со мной и Айваром?»

Не будучи в состоянии по своему развитию подняться до Яна, она не могла понять ни смысла, ни величия его борьбы. В ее представлении Ян в лучшем случае был мечтателем, вообразившим, что, безумно дерзая, человек может изменить незыблемый порядок жизни, установившийся испокон века. Понятно, что из этого ничего не выйдет, – ведь тогда люди могли бы заставить воду потечь вверх на гору. Почему Яну надо было подвергать себя опасности? Разве его совсем не беспокоило, что будет с семьей, если случится беда? Теперь эта беда пришла, а все остальное на свете осталось неизменным. Так не лучше ли Яну и тем, кто поступал так, как он, забыть мечты и жить тихо, смирно, довольствуясь тем, что у них есть, как большинство людей? Может, со временем посчастливилось бы приобрести небольшой клочок земли, свой уголок, и на старости лет своей семьей спокойно закончить жизненный путь…

Только такую малость требовала она от жизни и за эту малость готова была бороться неистово, упорно.

В воскресенье Ольге не удалось сходить в лавку за бумагой и конвертами, потому что к хозяину приехали гости и она весь день проработала на кухне. Хозяйка не осталась в долгу: за эту работу она принесла Ольге и Айвару мисочку куриного супа с клецками, недоеденного на хозяйской половине. Вечером, подоив коров, Ольга вырвала из тетрадки Айвара листок и написала Яну письмо. Она рассказала о переменах в ее жизни, спросила про его здоровье и в конце добавила:

«Айвар постоянно вспоминает Тебя, каждый день спрашивает, когда вернешься. Трудно ребенку расти без отца. Другие дети спрашивают, где папа Айвара, но мы не хотим, чтобы они узнали правду, тогда они станут дразнить и высмеивать Айвара. Милый Ян, не можешь ли сделать так, чтобы Тебя освободили и Ты мог бы снова жить с нами? Повинись от всего сердца, обещай больше такими делами не заниматься – может, тогда они простят и выпустят на свободу. Ты ведь можешь жить так же, как все честные люди. Тогда никто Тебя не тронет и Твоему сыну не придется расти без отца. Я Тебя очень прошу подумать об этом.

Жду от Тебя хоть несколько строчек. Если что нужно, напиши, я сделаю все, что будет в моих силах. Сердечный привет от меня и Айвара. Не забывай, что мы очень ждем Твоего возвращения домой. Ольга».

Листок она сложила вдвое и спрятала в одну из немногих книг, привезенных из Лаверов. На днях она пойдет в лавку, купит конверт и заодно опустит письмо в почтовый ящик – тогда в Кукажах никто не узнает, что она посылала письмо в тюрьму.

#### 6

В понедельник утром, сразу же после того как Ольга подоила корову, хозяин велел ей ехать в лес, помогать батраку Судмалу. Кукажа недавно купил на торгах несколько кубометров пней, их надо было привезти домой, тогда хромому Микелю хватит работы на несколько недель, пока он их расколет.

Судмал и Ольга поехали в лес на двух подводах. Около полудня они достигли вырубки, где на краю дороги были сложены пни.

– Попробуй, взвали таких чертяк на подводу! – сердился Судмал. – Подохнешь, пока справишься с ними.

Он все время чертыхался, накладывая воз. Если бы только Кукажа слышал, какими словами честил его батрак!

– Скупердяй, хоть бы разок купил для людской настоящих дров. За десять сантимов готов черту душу продать. В прошлом году навез в усадьбу трухи да мокрой ольхи, сейчас – набросился на пни. В будущем году разыщет еще какую-нибудь дрянь. Сам только пухнет от нашего пота. До тех пор будет пухнуть, пока не лопнет.

Ольга хотела помочь, но Судмал не дал ей дотронуться до пней.

– Это не бабье дело. В два счета надорвешься, и тогда уж ты больше не человек – покойник. Я и один как-нибудь справлюсь.

Прошло больше часу, пока нагрузили обе подводы. Поев хлеба и немного передохнув, они поехали домой – Судмал впереди, за ним, шагах в двадцати, Ольга. На пнях сидеть было нельзя, поэтому весь путь пришлось пройти пешком. Шагая рядом с возом, Ольга задумалась.

«Вот так и проходят лучшие мои годы – в одних мучениях и тяготах. Незаметно подойдет и старость, и не останется у меня радостных, хороших воспоминании. Всю жизнь только тяжелый труд, нужда да вечные издевательства хозяев. А когда Айвар вырастет, разве его ждет лучшая доля? Чего может ждать от жизни сын батрака? Три-четыре зимы школа, а потом впрягайся в ту же лямку, которую тянули твой отец и дед. Чужие люди будут распоряжаться тобой, выматывать твои силы, а платой за это будет скудный кусок хлеба. Стоит ли тогда жить? Нет, не стоит. Ян тоже думал, что не стоит, но он вообразил, что можно изменить эту жизнь. Ах, если бы все эти тяготы были только сном и можно было утром проснуться в довольстве и счастье… Если бы произошло чудо…»

Нет, ни в какие чудеса Ольга больше не верила. Сердце постоянно переполняли мрачные предчувствия: ей казалось, что со времени ареста Яна жизнь превратилась в непрестанное страдание.

«Только бы Ян попросил прощения и обещал господам исправиться… Это совсем не так трудно, надо только превозмочь свою гордость. Из-за одного Айвара стоит это сделать. Завтра обязательно надо отнести письмо и бросить в почтовый ящик… обязательно».

Так размышляла она, меся холодную грязь и совсем не чувствуя, что начинают мерзнуть ноги.

До усадьбы оставалось еще около полутора километров, когда Судмал услышал за своей спиной отчаянный крик. Остановив лошадь и оглянувшись, он увидел накренившуюся набок подводу, а под ней, в придорожной грязи, придавленную пнями Ольгу. Судмал бросился на помощь, но прошло несколько минут, прежде чем удалось откатить в сторону тяжелые пни и освободить Ольгу.

Она лежала, не открывая глаз, в груди ее что-то страшно хрипело и из уголков рта текли струйки крови.

– Что с тобой? – встревоженно спросил Судмал. – Ты сильно разбилась? Наверно, лошадь чего-нибудь испугалась и бросилась в сторону?

Но Ольга была в глубоком обмороке. Судмал тяжело вздохнул:

– Ох, беда, ох, несчастье…

Он откатил пни к придорожным кустам, поднял телегу, уложил на нее Ольгу, подсунув под голову мешочек с овсом; Ольга даже не стонала, только в груди хрипело по-прежнему да из уголков рта тоненькой струйкой бежала кровь. Судмал снял пиджак, накрыл им Ольгу и, взяв лошадь под уздцы, повел ее по раскисшей дороге, стараясь избегать рытвин.

– Ох, несчастье, ох, беда… – все время повторял батрак. – Что теперь будет?

Управляясь с обеими подводами, он через полчаса достиг Кукажей. На пустой подводе лежала неподвижная и безгласная Ольга. Ехать за врачом не было смысла – каждому было ясно, что никакой помощи ей уже не надо.

– Едут, как скоты! – закричал хозяин, узнав о случившемся. – Сами себе ломают шею, а мне теперь отвечать!

Старого бобыля сразу же послали за полицейским. Надо было составить акт о смерти Ольги. Покойницу внесли в каретник и временно, пока не были оформлены все нужные в таких случаях документы, никого туда не пускали.

Айвар узнал о смерти матери только поздно вечером, но и ему не разрешили войти в каретник. Растерянный и испуганный, сидел он на кровати и долго-долго плакал. Старшие дети Судмала старались успокоить своего товарища.

На следующий день, когда судебный врач осмотрел покойницу и были закончены все формальности, Судмала послали к столяру за гробом. Судмалиене с женой бобыля обмыли и одели покойницу в лучшую одежду, какую нашли среди ее вещей, затем гроб внесли в батрацкую клеть, и обитатели этой половины побыли несколько часов с покойницей. Айвару в тот вечер тоже разрешили посидеть у гроба матери.

В среду под вечер гроб с телом Ольги Лидум вынесли из клети и поставили на телегу, покрытую пестрой попоной. Батрак Судмал отвез гроб на кладбище, несколько работниц и жен батраков проводили покойницу до могилы и вместе со старым причетником, заменившим пастора, пропели заупокойные псалмы. Айвара оставили дома с детьми Судмала, чтоб он хоть сегодня не чувствовал себя одиноким и брошенным.

#### 7

Мрачным и озабоченным был хозяин усадьбы Кукажи. Жена сердилась и не давала ему покоя ни утром, ни вечером.

– Как на беду привез чужого ребенка. Заботься теперь о нем, будто своих не хватает.

– Что ты все ворчишь? – возражал хозяин. – О нем позаботится волость…

– Волость… волость… – кипятилась жена. – Где ж у тебя эта волость? Видишь, никто и знать его не хочет. Если сам не позаботишься, никто тебя искать не станет. Но имей в виду: кормить я его не буду и ухаживать за ним не стану. Я не прислуга для чужого ребенка. Постарайся скорее убрать его из дому.

– Дай мне подумать и посоветоваться с волостным писарем Друкисом, – сказал он. – Тот знает все законы.

На следующее утро он запряг лошадь в рессорную тележку и поехал в волостное правление. Почти час совещался Кукажа с волостным писарем Друкисом, который по всей округе славился как «подпольный» адвокат и большой мастер по составлению всяких прошений. Когда хозяин возвращался домой, настроение его было гораздо бодрее. От радости, что неприятное дело можно будет уладить в ближайшие дни, он по дороге завернул в трактир, подкрепился и домой вернулся только поздно вечером в таком состоянии, что не было никакого смысла разговаривать с ним о результатах поездки.

Жена сейчас же уложила его спать, стащив с него только сапоги и вынув из кармана кошелек.

– Свинья свиньей… – сердилась она. – Ты его весь день ждешь, думаешь, что все выяснит, а он нажрался, что боров. Теперь до утра будет дрыхнуть, как мертвец.

Айвар чувствовал, что хозяйка его ненавидит, и поэтому боялся попадаться ей на глаза. С утра он забивался в угол за шкаф, молча, как мышонок, просиживал там целыми часами и выходил лишь тогда, когда сердобольная Судмалиене звала к столу. Разливая крупяную похлебку, сваренную на снятом молоке, она никогда не забывала маленького сироту и делила ее всем поровну.

– Ах ты, бедный цыпленочек, – приговаривала она, гладя заскорузлой рукой голову ребенка. – Тяжело тебе будет жить теперь. Не дай бог, чтобы моим детям выпала такая доля. Ешь, мальчик, ешь, тебе нужно много сил.

Судмалиене стирала штанишки и рубашку Айвара, а по вечерам, постелив ему постельку, сидела рядом, пока он не засыпал. Айвар ждал отца с утра до вечера, но никому о своих надеждах ничего не говорил. Но шли дни, а отец так и не приходил. На сердце у Айвара становилось все грустнее, иногда его охватывала такая тоска, что он, забившись в укромный уголок, тихо плакал.

Стояла поздняя осень. Дорогу затопила непролазная грязь, а дождь все лил и лил под завывание холодного ветра. В такую пору нечего было и думать о прогулке: Айвар целыми днями сидел в избе вместе с детьми батрака. Когда до его слуха доносился скрип колес проезжающей повозки, Айвар бросался к окну и взволнованно глядел, не приехал ли отец.

Как-то утром в людскую вошли двое мужчин; один был хозяин Кукажей, другой – член волостного суда. Они осмотрели оставшиеся после Ольги вещи и составили акт.

– Пока пусть все остается на месте, – сказал член суда. – Только смотрите, чтобы ничего не пропало, а то вам придется отвечать перед судом, потому что это имущество сироты. На аукционе каждый сможет приобрести то, что ему понравится.

Дня через два, рано утром, в людскую вошел хозяин и велел одеть Айвара потеплее, а жене Судмала сказал, чтобы она вещи мальчика связала в узел и снесла на телегу.

Когда все было сделано, Кукажа вывел Айвара во двор.

Моросил дождь, и дул сильный ветер. Посадив Айвара на телегу, хозяин уселся рядом, закрыл колени кожаным фартуком, и лошадь тронулась. Дети Судмала. взобравшись на подоконник, смотрели, как увозят Айвара, и на прощание махали ему рукой. Но он так растерялся, что забыл ответить друзьям. Айвар боялся хозяина, поэтому не осмелился спросить, куда они едут.

Через некоторое время телега остановилась у большого двухэтажного каменного дома. Во дворе уже стояло много повозок. К головам лошадей были подвязаны торбы с овсом или мешки с сеном; привязанные к коновязи, животные дрожали от холода. Поставив свою лошадь и накинув на нее попону, Кукажа сказал Айвару:

– А теперь слезай. Дальше не поедем.

Он помог мальчику слезть с телеги, взял его за руку и повел в дом. В большой комнате, где толпилось много людей, их встретил тот же член волостного суда, который два дня тому назад описывал вещи покойной Ольги Лидум. Поздоровавшись с хозяином Кукажей, он увел Айвара в другой конец комнаты и посадил на скамью рядом с четырьмя другими детьми. Самому старшему можно было дать лет десять, рядом с ним сидела сестренка, года на два моложе его, и еще два мальчика: один лет семи, другой – девяти. Притихшие и взволнованные, глядели они на чужих людей. Когда подошел Айвар, они немного потеснились, чтобы дать ему место на скамье. Справа стоял большой стол с письменными принадлежностями и деревянным молотком.

Довольно молодой человек в пенсне, сидевший за столом, писал в толстой конторской книге. Член волостного суда что-то тихо спросил у писавшего. Тот так же тихо ответил. После этого член волостного суда повернулся к собравшимся.

– Господа, кто желает участвовать в аукционе, прошу сесть ближе. Мы скоро начнем. Пока еще есть время, прошу осмотреть детей. Если будут какие-нибудь вопросы, господин писарь даст пояснения.

Люди зашевелились. То были местные крестьяне, главным образом кулаки, явилось также несколько середняков, которым нужен был даровой пастух. Некоторые приехали с женами. Один за другим они подходили к скамье, на которой сидели дети, и бесцеремонно осматривали их. Какой-то хозяин велел старшему мальчику подняться и повернуться к нему спиной, а на его сестренку он бросил лишь мимолетный взгляд. Какая-то кулацкая супружеская чета долго обследовала мальчика, наконец жена велела ему раскрыть рот и показать зубы.

– Кажется, здоров, – пробормотала она, видимо довольная результатами обследования. – А вшей нет?

Паренек отрицательно покачал головой и смущенно опустил глаза.

Айваром пока никто не интересовался. Промокнув в дороге, он сидел, сжавшись в комок, и весь дрожал, исподлобья рассматривая чужих людей.

Вскоре начался сиротский аукцион. Член волостного суда велел брату и сестре встать, чтобы их лучше могли разглядеть, и, назвав имена, сказал, сколько кому лет.

– Дюжий парень, он скоро сможет ходить за плугом, а лучшего пастуха и желать нечего. Сестра его тоже девочка сильная – ей восемь лет. Может пригодиться в подпаски и на легкие работы по дому. Желательно, чтобы оба попали в одну семью. Есть ли желающие? Наивысшая сумма, которую можем платить их воспитателям, – тридцать латов в месяц за обоих. Кто желает взять за меньшую сумму?

– Двадцать пять латов! – раздается голос в зале.

– Двадцать пять латов – первый раз! – выкрикнул аукционер, член суда.

– Двадцать латов!

– Восемнадцать!

– Пятнадцать!

– Пятнадцать латов – раз! – снова выкрикнул член суда. – Пятнадцать латов – два! Кто меньше? Такого крепыша можно взять даром и еще приплатить.

– Двенадцать латов и ни сантима меньше!

– Десять латов!

За десять латов брата и сестру приобрел какой-то крупный кулак, владелец самого большого стада в волости, которому нужны были пастух и подпасок.

Девятилетний мальчик довольно быстро перешел за десять латов в месяц к супружеской паре, которая при первом осмотре велела ему показать зубы. Какой-то хозяин за двенадцать латов взял себе семилетнего мальчугана. После этого большинство крестьян разошлось.

Дети, точно пойманные зверьки, смотрели на чужих людей, во власть которых их теперь отдали. Старшие старались прочесть на лицах чужих, добрые ли они люди, друзья или враги? Во взгляде младших были откровенный страх и глубокое, неудержимое отчаяние. Они жались друг к другу, а маленькая девочка ухватила своими судорожно сжатыми пальчиками руку брата и не отступала от него ни на шаг.

Подошла очередь Айвара. Он ничего не понимал в этой странной игре, у него не было даже туманного представления о смысле происходящего. Когда член волостного суда велел ему встать, он медленно поднялся со скамьи и, как бы ища спасения, с отчаянием оглянулся кругом.

– Айвар Лидум… – начал член суда. – Семи лет. Мать умерла, отца… нет. Высшая плата – пятнадцать латов в месяц. Кто меньше?

Некоторое время в помещении царила тишина. Мальчик был слишком мал. Пройдет год, прежде чем его можно будет использовать в хозяйстве; это казалось слишком долгим сроком для собравшихся здесь людей, которых занимало только одно – выгодная сделка.

– Ну, если желающих нет, за пятнадцать латов в месяц я готов его взять! – произнес наконец какой-то бородач. Лицо его раскраснелось и язык слегка заплетался. На ногах он держался нетвердо. – Пятнадцать латов и ни сантима меньше. Иначе не стоит.

– Пятнадцать латов – раз!.. – объявил член суда и, словно нехотя, продолжил: – Пятнадцать латов – два! – Затем внезапно, точно испугавшись, как бы охмелевший крестьянин не передумал и не отказался от своего предложения, крикнул: – Пятнадцать латов – три! – и громко ударил деревянным молотком по столу. На этом детский аукцион закончился.

– Господин Коцинь, подойдите расписаться! – Друкис жестом подозвал бородача. Тот, шатаясь, подошел к столу и трясущимися пальцами нацарапал свое имя.

– Ну, теперь все? – спросил он.

– Пока все, – ответил писарь. – Удостоверение получите через несколько дней вместе с первым платежом.

– Быть по сему! – Коцинь ударил кулаком по столу с такой силой, что подскочила чернильница. Член волостного суда неодобрительно покосился в его сторону, но ничего не сказал: с пьяным связываться не стоит. – Значит, я этого молодчика могу сразу забирать домой?

– Да, можете… – сказал писарь.

Крестьянин подошел к Айвару, поглядел на него с минуту, потом громко рассмеялся и, положив свою тяжелую руку на плечо мальчика, слегка встряхнул его.

– Небось, испугался. Ну, соберись с духом и подыми повыше нос. Я неженок не люблю.

Подталкивая идущего впереди Айвара, он вышел из комнаты, держа в руке узелок с одеждой ребенка. Немного погодя они уже сидели в телеге и ехали по грязной дороге. Лошаденка была малорослая, худая и еле вытягивала повозку из попадавшихся на дороге рытвин. Коцинь нещадно колотил ее кнутовищем и обзывал бранными словами.

И снова, как утром, когда Кукажа вез его к дому волостного правления, Айвар не осмелился спросить у этого чужого, от которого за версту разило водкой, куда они едут. А бородач только икал да иногда, ухмыляясь, поглядывал на своего маленького спутника. Раз он спросил:

– А что, мать тебя порола?

Айвар вздрогнул, с ужасом посмотрел на бородача и отодвинулся. Но тот только посмеялся и тыльной стороной ладони вытер себе нос.

– Значит, ты все-таки не знаешь, что такое розги. Ничего, парень, скоро познакомишься. У нас, в Коцинях, порядки строгие – слушаться надо с первого слова. Если что-нибудь не так, розги тут как тут. У моей старухи удивительно легкая рука на это. Да что я тебе рассказываю, сам скоро увидишь.

Всю дорогу не переставал дождь, и ветер бросал в лицо путникам холодную изморось. Айвар начал мерзнуть.

#### 8

У Коциня была большая семья и старая, запущенная усадьба, арендованная его отцом у барона и перешедшая после мировой войны во владение крестьянина. Вся земельная площадь не превышала пятидесяти пурвиет. Коцинь с женой, пока были молоды, бились изо всех сил, чтобы поднять доходы своего хозяйства, но из этого ничего не получилось: слишком уж скудная была земля – валуны, камни, кустарники. С каждым годом Коцини все больше залезали в долги и часто не знали, как свести концы с концами. Убедившись, что никакой раоский труд не поможет выбиться из горькой нужды, Коцинь махнул на все рукой и запил с горя.

Хозяйские дети – их было с полдюжины – ходили грязные и неопрятные; мальчикам по полгода не стригли волос, их головы полны были насекомых. С утра до вечера в Коцинях раздавались брань, сердитые окрики и плач детей.

В ненастный, ветреный вечер привез хозяин Айвара.

– Ну, старуха, иди встречай приемного сына! – закричал он, остановив лошадь у самого порога избы. Дверь была раскрыта настежь и походила на огромную дыру, ведущую в темную дымную пещеру, которую называли кухней. Вход сейчас же загородили косматые детские головы. Ребята толкали друг друга, стараясь протискаться вперед. Старшие наделяли младших тумаками, а те отвечали такими словцами, которые не принято печатать в книгах. Наконец откуда-то из тьмы кухни показалась высокая худощавая Коциниене, с закоптелым лицом и в облепленных грязью мужских сапогах. Как ледокол, она рассекла толпу детей и протиснулась вперед, напоминая растрепанную наседку, которая, завидя тень ястреба, собирает под крылья цыплят. Она долго и пристально разглядывала чужого мальчишку, дрожавшего на телеге – не то от холода, не то от страха. Лицо Айвара было мокрое и синее; он съежился и казался меньше и тщедушнее.

– Куда нам такого заморыша… – заговорила хозяйка суровым голосом. – Разве там поздоровее детей не было?

– Он совсем не такой заморыш, – пробасил в ответ Коцинь и с оханьем стал выбираться из телеги. Его сапоги по щиколотку погрузились в липкую грязь. – Ну, молодчик, давай слезать. Иди в избу, согрейся и покажись другим.

Он снял мальчугана с телеги и опустил на землю у самого порога, затем подал знак старшему, тринадцатилетнему сыну Мике:

– Поди распряги лошадь…

Недовольный Мика пробормотал что-то, но долго мешкать не стал. Босыми ногами он полез в грязь и взялся за вожжи:

– Ну, трогай, дохлятина!

Через минуту Айвар оказался в узкой полутемной комнате с таким низким потолком, что взрослым приходилось наклонять головы. Угол разбитого стекла в маленьком оконце был заткнут тряпкой, и с подоконника на некрашеный грязный пол стекала вода. В комнате пахло плесенью и дымом. В одном углу была печь с широкой лежанкой, по которой бегало множество прусаков. У стены стояла старая кровать с высокими бортами, походившая на ящик. На ней сразу же устроился вошедший в комнату отец хозяина – старый Коцинь, высокий, плечистый старик с длинной седой бородой и огромными костлявыми руками. У наружной стены стоял широкий топчан, на полу лежала солома и разбросанные в беспорядке одеяла, простыни из мешковины и несколько подушек в липких, грязных наволочках.

Хозяйка сняла с Айвара пальтишко. Ее взгляд скользнул по одежде мальчугана. Потом она развязала узелок с его вещами и все осмотрела у окна.

– И все это к нему в придачу? – спросила она у мужа.

– Все до нитки и еще пятнадцать латов в месяц, – поспешил пояснить Коцинь. – На меньшее я не согласился. Зимой эти пятнадцать латов будут нам хорошим подспорьем.

– Подспорьем… – мрачно повторила жена и засмеялась сердито, без улыбки. – Сам пропьешь. Моим глазам их не видать.

– Чего выдумываешь… – пробормотал Коцинь. – Если хочешь, можешь сама ходить в волостное правление за этой доплатой.

– А ты думал, что я тебя пущу! – решительно заявила Коциниене. – Тогда лучше сразу вези мальчишку обратно. Пусть волость девает его куда хочет.

Она подозвала младших детей – семилетнего Карлушку и пятилетнюю Мирдзу – и примерила им одежду Айвара.

– Все как будто сшито на Мирдзу, – решила она. – Карлушке тесновато, но можно выпустить складки, а внизу чем-нибудь надставить.

Всю одежду и обувь Айвара тотчас же распределили между хозяйскими детьми, а вместо нее мальчик получил старые отрепья, которые ему были велики.

– Обойдется, – сказала хозяйка. – Не барчук, на бал не ходить. Если наши дети обходились, этот тоже не умрет.

– Правильно, старуха, – поддакнул Коцинь. – Никто не может требовать, чтобы мы за пятнадцать латов в месяц наряжали его, как барчука.

Обедала хозяйская чета вместе со старым Коцинем в другой комнате, после этого к столу допускались дети. Айвар почти ни к чему не прикоснулся, он был слишком подавлен и расстроен, чтобы думать о еде.

Вечером его вместе с другими детьми уложили спать на широкий топчан, но он долго не мог заснуть. Мальчики баловались, брыкались и дразнили девочек, пока не вывели из себя старого Коциня. Он встал, схватил вожжи и начал стегать по спинам шалунов:

– Вы перестанете? Грызутся, как собаки! Вот спущу с вас шкуру!

После этого наступила тишина. Дети один за другим уснули. Не спали только Айвар да старый Коцинь, у которого ломило кости. Мальчуган прислушивался, как старик со стоном поворачивался с боку на бок и по временам раскачивал больную ногу. Таинственная темнота незнакомой комнаты казалась Айвару угрожающей. Дождь стучал в оконце, а с потолка на спящих падали прусаки и кусали так больно, что дети во сне вздрагивали и стонали.

«Может, теперь скоро приедет отец? – думал Айвар. – И тогда он возьмет меня отсюда». Ему хотелось, чтобы отец скорее явился сюда, – можно будет к нему приласкаться, рассказать обо всем, что он видел и слышал за это время. Тогда не надо будет бояться чужих людей, – они не сделают ему ничего плохого, если огец будет с ним… Он думал об этом большом, счастливом событии, и его сердечко, ободренное надеждами, начинало усиленно биться. Но стоило лежащим рядом детям застонать во сне или коснуться локтем Айвара, как он возвращался к действительности. Все надежды рушились, были только темень, страх и много чужих людей, которые его не любили. Свернувшись калачиком и спрятав голову под тонкое грязное одеяло, он долго плакал, содрогаясь всем телом от сдерживаемых рыданий. Никто не слышал его плача, никто не пришел утешить…

В жизни Айвара настала самая мрачная пора. Суровая пора – без солнца, без дружбы, без ласки. За стол его, правда, сажали вместе с хозяйскими детьми, но Коциниене между завтраком и обедом старалась сунуть своим то кусочек хлеба с творогом, то кружку простокваши. Айвар ел только за столом, поэтому он всегда чувствовал голод. В этом, впрочем, он не был одинок: пастуший пес Дуксис жил тоже впроголодь, довольствуясь только тем, что находил в помойной яме и что удавалось стащить у свиней. Когда хозяйка ставила в углу кухни котел с мелкой картошкой и рубленой кормовой свеклой, Дуксис подбирался к котлу и пожирал горячие овощи. Если его застигали на месте преступления, порка была обеспечена.

Дети Коциня любили дразнить и пугать Айвара.

– Мой папа купил тебя за деньги, – объявлял Карлушка. – Он может с тобой делать все, что захочет, как с Дуксисом или старой лошадью. Моя мама может тебя пороть каждый день, сажать в темный чулан и продать цыганам.

Детские забавы в этой усадьбе были грубы и жестоки. Старшие дети старались одурачить младших, причинить им боль и всячески их унизить. Одетый наподобие огородного пугала, Айвар служил посмешищем для всего семейства. Часто случалось, что другие дети что-нибудь натворят: разобьют посуду, опрокинут ведро со свиным кормом, выбьют стекло в окне, – а вину взвалят на Айвара, и порка доставалась ему. У хозяйки действительно была легкая рука на такие дела, но справедливости ради надо сказать, что и ее собственным детям часто приходилось не слаще, чем Айвару.

Хозяин большую часть времени проводил вне дома, и видеть его трезвым можно было очень редко. Пособие, получаемое на содержание Айвара, Коцинь исправно пропивал, хотя в день выдачи жена всегда ездила в волостное правление сама.

Айвара сразу впрягли в работу: его заставляли носить в кухню хворост, рубить картофель и кормовую свеклу, крутить точило, когда старый Коцинь точил топор. Мальчик честно зарабатывал скудный кусок хлеба, который уделяли ему в этом чужом доме, но угодить хозяевам ему удавалось редко. В глазах этих людей он оставался чужаком, низшим существом, куда более бесправным, чем все они. Единственным другом его стал Дуксис. Пес понимал его без слов и никогда не пытался обмануть или обидеть мальчика. Айвар делился с ним хлебом, часто оставлял в миске немного похлебки, и Дуксис привязался к нему.

Образы отца и матери все еще ясно сохранялись в памяти Айвара, он часто думал о них, но при воспоминаниях тоска больно сжимала сердце.

#### 9

В Коцинях Айвар прожил лишь несколько месяцев. В начале декабря хозяйку разбил паралич, и она больше не вставала с постели. Участковый врач заявил Коциню, что нечего надеяться на выздоровление жены – в подобных случаях медицина бессильна.

Пролежав несколько недель и убедившись в безнадежности своего состояния, Коциниене однажды заговорила с мужем:

– Для тебя лучше, чтобы я скорее умерла. Тогда бы ты привел в дом новую жену, она бы помогла тебе вырастить детей. Трудненько, правда, найти такую, которая согласится выйти за вдовца с полдюжиной ребят, придется, видно, подыскать пожилую работницу.

– Пятнадцати латов в месяц, что мы получаем за Айвара, как раз хватит, чтоб платить работнице, – сказал Коцинь.

– От этих денег придется отказаться, – продолжала Коциниене. – Если нельзя как следует управиться со своими детьми – это еще полбеды, и людям тут сказать нечего. Такова судьба, ничего не поделаешь. Но как мы объясним волости, сиротскому суду, если заболеет, пропадет чужой ребенок? Никак. Все скажут, что мы виноваты, мы довели его до этого. Поэтому, не откладывая, сходи в волостное правление к Друкису, расскажи о нашем теперешнем положении – и пусть забирают мальчишку… чем раньше, тем лучше.

Коцинь пытался было возразить, что зимой пятнадцать латов в месяц будут большим подспорьем, но жена настояла на своем, и ему ничего не оставалось больше, как отправиться к Друкису.

Сообщив о тяжелой болезни жены, он сказал писарю:

– Забирайте его у нас. Своих детей больше чем нужно. В таком положении, как сейчас, мы не можем воспитывать чужих детей. Конечно, жаль, что приходится расставаться с этим мальчуганом… после того, как успели полюбить, словно своего. Прямо-таки за сердце берет, как подумаешь, что он теперь будет жить у чужих! Такую любовь и заботу он найдет не в каждом доме.

И он до тех пор тер большим пальцем глаза, пока они не покраснели; доверчивый человек мог бы и впрямь подумать, что он расплакался от избытка чувств.

Удивительно, что Друкис, узнав, по какому делу явился Коцинь, явно чему-то обрадовался.

– Ладно, господин Коцинь, если уж жизнь у вас так сложилась, то мы попытаемся снять эту ношу с ваших плеч. Пусть мальчуган побудет у вас еще недельку – пособие вам выплачено за весь месяц, – но я думаю, что до конца года вам его держать не придется. У меня есть кое-какие планы. Как только все будет устроено, я дам вам знать и вы привезете мальчугана ко мне.

Не прошло и недели, как Коцинь получил от Друкиса письмо, он просил привезти Айвара в волостное правление. Перед отъездом мальчугана хорошенько вымыли в бане, и сам хозяин ножницами для стрижки овец остриг его. Благодаря этой заботе Айвара снова можно было показать людям.


…За полгода до этих событий в дальней Пурвайской волости, что была расположена у Змеиного болота, бездетная супружеская чета – Рейнис Тауринь и его жена Эрна – после долгого раздумья пришла к выводу, что их богатой усадьбе Урги нужен наследник. Тауриню в ту пору исполнилось тридцать пять лет, а жене тридцать восемь. Уже восьмой год жили они, как говорится, в законном браке, а детей у них все еще не было. Доходы усадьбы умножались с каждым днем, близкие и дальние родичи взвешивали свои шансы на получение богатого наследства, и многие из них желали скорейшей смерти Рейнису Тауриню. Эрна, убедившись, что у нее нет надежды подарить мужу сына, с тревогой, не лишенной оснований, начала замечать недовольство мужа. Все чаще задумывалась она над тем, что Тауринь может возбудить дело о разводе; причина была достаточно веской, суд признает просьбу Тауриня обоснованной и расторгнет брак.

Не дожидаясь, пока дело примет такой оборот, умная женщина принялась действовать. Выбрав удобный момент, когда Тауринь не был занят хозяйственными заботами, Эрна вызвала его на откровенный разговор.

– Годы проходят, скоро мы станем пожилыми, а детей у нас нет… – начала она. Хмурый взгляд Тауриня показал, что она попала в самое чувствительное место. – Если человек не знаб6бет, кто после его смерти будет продолжать начатую им работу, пропадает цель жизни и нет никакой радости что-нибудь строить, предпринимать. Мы оба скоро можем очутиться в таком положении, но я думаю, с этим нельзя мириться.

– Что же ты советуешь сделать? – спросил Тауринь.

– Надо взять на воспитание какого-нибудь мальчика, – предложила Эрна. – Взять малышом и воспитать по-своему. Может быть, среди твоей родни есть подходящий ребенок? Подумай, ты их лучше знаешь.

– Не знаю, – ответил Тауринь. – Разве у меня было время интересоваться ими? Но твоя мысль неплоха.

– Правда ведь? – обрадовалась жена. – Слишком маленького брать невыгодно. Неизвестно, какое у него здоровье и каков он будет собой, когда подрастет. Лучше всего взять лет пяти-восьми, из такого еще можно вылепить все, что хочешь, и не надо возиться с пеленками. Главное, чтобы был здоров, неглуп и приятной наружности.

– Идиота или калеку я воспитывать не собираюсь, – согласился Тауринь. – Если уж брать в дом чужого ребенка, то он должен быть первосортным. Иначе не стоит. Мы можем предъявить самые высокие требования.

– Верно, – согласилась Эрна. – Тогда начнем действовать.

Они перебрали семьи всех родственников, где были дети, но ничего подходящего не нашли. У некоторых родичей дети уже ходили в школу, у других еще кричали в люльке. Иной подходящий по возрасту оказывался таким заморышем, что не хотелось даже смотреть на него, а тех двух или трех, которые понравились Тауриню, родители не соглашались отдавать.

– С родственниками возиться не стоит, – сказал наконец Тауринь. – Этим мы только ограничиваем выбор. Кроме того, если возьмем родича, то полностью, как своего, его воспитать не удастся. Родители постоянно будут лезть, интересоваться и постараются сесть нам на шею – всегда придется им кое-что подбрасывать. Другое дело, если нет ни отца, ни матери. Такого мы можем воспитывать, как нам нравится, и никто не будет беспокоить нас.

– Я подумала об этом с самого начала, – призналась Эрна. – Если мы возьмем чужого, у нас будет возможность усыновить его не сразу. Мы сможем лучше приглядеться, познакомиться с его характером и способностями и, если все будет как надо, тогда только дадим ему свое имя и примем в свою семью.

– Это ты хорошо придумала, – сказал Тауринь, – и риска будет меньше.

Теперь у них был действительно большой выбор, но с каждым днем они становились все разборчивее. Полгода супружеская чета Тауриней объезжала детские приюты: они осмотрели сотни детей, но никак не могли найти ребенка, который бы им понравился. Некоторые не подходили по росту, у иного наружность не отвечала представлениям Эрны о мужской красоте. Случалось и так, что мальчик нравился Эрне, а мужу нет. Тогда Эрна уступала и соглашалась на дальнейшие поиски.

– У него должен быть хороший экстерьер, – сказал Тауринь, а он-то кое-что понимал в породах. Даже лошадь или охотничью собаку он отказывался покупать, если замечал малейший недостаток, а сейчас дело шло о человеке, возможно о приемном сыне, которому придется унаследовать уважаемое имя Тауриней и богатую усадьбу Урги, поэтому надо было проявить усиленную осторожность, чтобы не всучили брака.

В рижских газетах супруги читали объявления: матери, очутившиеся в безвыходном положении, предлагали своих детей.

> «ОТДАЮ НА УСЫНОВЛЕНИЕ В МАТЕРИАЛЬНО ОБЕСПЕЧЕННУЮ СЕМЬЮ ЗДОРОВОГО БЕЛОКУРОГО ТРЕХЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА…»

> «ГОДОВАЛУЮ ДЕВОЧКУ С ГОЛУБЫМИ ГЛАЗАМИ СОГЛАСНА ОТДАТЬ БЕЗДЕТНОЙ ПАРЕ, ЖЕЛАТЕЛЬНО В ЗАЖИТОЧНУЮ СЕМЬЮ».

> «ШЕСТИЛЕТНИЙ МАЛЬЧИК, ШАТЕН, ИЩЕТ СЕБЕ ПРИЕМНЫХ РОДИТЕЛЕЙ».

Таурини откликались на некоторые объявления, и кто-нибудь из них, а то и оба ездили осматривать ребенка, но все их поиски пока оставались тщетными. Цепь неудач уже начала волновать Эрну. Она видела плохо скрытое недовольство мужа, и в ней вновь пробудились прежние опасения.

– Хватит привередничать, – решила Эрна. – Если бы у меня самой родился ребенок, пришлось бы довольствоваться таким, какой есть. Из-за нашей требовательности можно остаться ни с чем.

Она решила впредь не навязывать мужу своего вкуса и позволить ему выбрать приемного сына по своему усмотрению. Домой будет привезен первый мальчик, понравившийся Тауриню, даже в том случае, если ей он не понравится. В конце концов важно, чтобы появился ребенок и положение Эрны укрепилось, а какой ребенок – для нее в сущности все равно.

В середине декабря на лесных торгах Тауринь встретился с писарем соседней волости Друкисом. Зная, что Тауринь давно ищет мальчика в приемыши, Друкис посоветовал приехать к нему.

– У нас есть один мальчик, он вполне подойдет вам. Круглый сирота – мать умерла, отец пропал без вести, других родственников нет. Ни один человек не сможет предъявить претензий. Волостное правление вправе отказать в выдаче каких бы то ни было справок бывшим родственникам такого ребенка. Если желаете, я могу сделать так, что ни один человек не узнает, куда он девался.

Так действовать Друкиса побуждало не столько желание помочь Тауриню, сколько практические соображения: если Тауринь усыновит мальчугана, волости не придется в дальнейшем расходовать ни одного сантима на его содержание. Поэтому он сознательно умолчал о том, что отец мальчика жив и находится в тюрьме.

Они договорились, что Тауринь с женой через несколько дней приедут в волостное правление…

Когда Тауринь с Эрной приехали в правление соседней волости, там не было ни одного лишнего человека – только писарь Друкис, член волостного суда и маленький Айвар. Эрна начала ласково разговаривать с мальчиком и вдохнула в него ту крупинку доверия, какая была необходим а, чтобы хоть немного оттаяла душа ребенка и он мог бы ответить на ее вопросы.

Осмотрев мальчугана и немного поговорив с ним, супруги переглянулись и, отойдя в сторону, посоветовались.

– Не знаю, как тебе, а мне кажется, что можно будет остановиться на этом, – сказал Тауринь.

– Мне тоже так кажется, – призналась жена.

За четверть часа они покончили с формальной стороной дела: с этого дня Айвара отдавали на воспитание Тауриням. Тауринь отказался от волостной приплаты, а Друкис обещал за это ни одному человеку не выдавать справок о мальчике.

– Не думаю, что кто-нибудь станет искать его, – сказал Друкис, передавая Тауриню справку о только что совершенной сделке и метрику Айвара. – А если кто-нибудь полюбопытствует, я скажу, что мальчик уже усыновлен и по закону я не имею права ничего разглашать. Положитесь на меня, господин Тауринь.

– Иначе я и не согласился бы, – напомнил Тауринь. – Если по этому делу кто-нибудь начнет меня беспокоить, я мальчика немедленно привезу обратно. Тогда делайте с ним что хотите.

– Будьте покойны, господин Тауринь, – еще раз заверил Друкис. – Вас никто тревожить не станет.

И через несколько минут Айвар сидел в чужой бричке и двое людей, которых он сегодня увидел впервые, снова увозили его куда-то далеко и, может быть, на долгие годы.

#### 10

В усадьбе Урги – самой крупной в Пурвайской волости – было двести семьдесят пурвиет земли. Поля и луга Тауриня были на возвышенности, и их не заливали воды Змеиного болота. Валуны были убраны, старые пни выкорчеваны и кустарник вырублен. У Тауриня была собственная молотилка, а прошлой осенью он первым в уезде приобрел небольшой трактор. Вместе с усадьбой он унаследовал от отца и водяную мельницу в низовьях реки Раудупе.

В то время как земли окрестных крестьян постепенно заболачивались, скудно вознаграждая тяжелый труд землепашца, Тауринь из года в год снимал хороший урожай и его состояние умножалось. Дом хозяина стоял на краю большого фруктового сада и напоминал настоящий господский дом: двухэтажный, выкрашенный в белый цвет, с красной шиферной крышей, большими окнами, крытой верандой внизу и балконом наверху. Для батраков и батрачек был построен особый, «людской», дом. Над новым коровником был устроен ветряной двигатель, который качал воду, обеспечивал электричеством хозяйство и одним своим видом издали оповещал всю округу о богатстве хозяина усадьбы Урги. Других хозяев Пурвайской волости звали просто Мелдером, Кикрейзисом или Стабулниеком, а владельца усадьбы Урги даже за спиной величали господином Тауринем. Да и как иначе можно было назвать этого почтенного человека, имевшего пять рабочих лошадей, двадцать дойных коров, полный сарай сельскохозяйственных машин, трех постоянных батраков и четырех батрачек? На лето он нанимал еще несколько сезонных работников и пастуха.

На его полях и лугах работали батраки и батрачки, а сам Тауринь только похаживал да распоряжался. Если ему что-нибудь не нравилось в их работе, он не бранился, как другие кулаки, не орал и не топал ногами, а спокойно говорил лишь несколько слов, но этих слов работники боялись больше самых грубых ругательств. Редкий работник или работница выражали желание остаться в Ургах дольше Юрьева дня. Работники и бедняки-соседи прозвали Тауриня кровопийцей и живодером – наверно, эти прозвища были даны не без основания.

Хозяйка, Эрна Тауринь, происходила из зажиточной семьи, ее отцу принадлежал большой магазин возле шоссе, и именно тесть надоумил зятя взяться за торговлю лесом. Окружающие не могли только понять, почему эта женщина, у которой всего было вдоволь, оставалась такой бледной и тощей, будто она голодала.

– Иная жена батрака перебивается с хлеба на воду, а ходит с румяными щеками, а этой не помогает ни пареное, ни жареное – глиста глистой, – говорили про нее люди, – наверно, из породы ненасытных. Только и есть, что богатая одежда да острый горделивый нос.

Лишь один человек жил в Ургах уже пятнадцатый год и не собирался никуда уходить. Это был старый Лангстынь – садовник и пасечник, небольшого роста старичок с густой седой бородой до пояса. Большой знаток своего дела, он знал себе цену и не привык гнуть спину перед хозяином. Придя в усадьбу еще при старом Таурине, Лангстынь вырастил такой фруктовый сад и завел такую пасеку, что они стали не только украшением усадьбы, но и приносили владельцу изрядный доход. По этой причине молодой Тауринь, став хозяином в Ургач, не вмешивался в дела Лангстыня, а предоставлял ему действовать по своему усмотрению. Он даже побаивался этого старика: уж очень он был остер на язык и не раз говорил ему в глаза такие вещи, которые тот не привык выслушивать ни от кого, – о ненасытности хозяев, о выжимании пота, о том, что большинство здешних столпов пустомели. В подобных случаях Тауринь старался поскорее убраться, чтобы не вступать в спор со старым садовником.

Вот в такую усадьбу и к таким людям привезли однажды вечером Айвара. Утомленный дальней дорогой, он захотел спать, как только очутился в тепле. Его повели в кухню. Там было много полок с начищенной до блеска металлической посудой. На белой изразцовой плите в золотистой медной кастрюле варилось что-то удивительно вкусное; от запаха пара Айвар сразу почувствовал голод.

Эрна Тауринь сказала молодой толстушке-прислуге, готовившей ужин:

– Вот тебе еще один жилец, Ирма. Дай ему поесть, а потом приготовь постель в маленькой каморке. Нам с хозяином ужин подай в большую комнату.

– Сейчас, сударыня? – спросила Ирма.

– Не в полночь же! – резко сказала хозяйка и вышла из кухни.

– Тебе придется немножко подождать, пока я подам ужин хозяевам, – заговорила с. Айваром Ирма. – Сними пальтишко и полейся у плиты. Пока закуси вот этим…

Она отломила кусок ватрушки и, положив на стол перед Айваром, стала вынимать из духовки всякую еду: оладьи, жареное мясо, соус, яичницу. Поставив все это на поднос, она понесла ужин в большую комнату. Вернувшись в кухню, Ирма увидела, что Айвар уже съел ватрушку и не знает, куда девать свое старое пальто.

– Давай сюда… – весело сказала девушка. Взяв пальтишко Айвара, она вынесла его в переднюю и повесила подальше от одежды Тауриней. В маленькой каморке рядом с кухней она приготовила постель Айвару, в соседней такой же каморке стояли кровать и шкаф Ирмы.

В ожидании, когда поедят хозяева и остатки еды достанутся ей с Айваром, Ирма стала расспрашивать мальчугана: как его зовут, откуда он, где родители и как он попал в Урги? Осмелев от ласкового обращения девушки, Айвар рассказал ей о себе все, что знал.

– Значит, все равно, что сирота… – заключила Ирма. – У меня тоже нет родителей, только я потеряла их несколько позднее. Ну, ничего, Айвар, здесь ты одиноким не будешь. В Ургах есть ребята, такие же, как ты. Друзей у тебя хватит.

Хозяева наконец поужинали, и Ирма могла убрать со стола.

– Вначале не давай этому мальчишке есть слишком много, – поучала Эрна Тауринь, – а то еще заболеет.

Оставшись одна с мужем, она сказала:

– Я думаю, что пока Ирма одна справится с Айваром. Пусть она на первых порах его одевает и кормит – не такой уж он младенец. Я совсем не знаю, как обходиться с такими детьми. Ирма до нас служила в нянях.

– Понятно, Эрна… – согласился Тауринь. – Если мы его приняли на воспитание, это еще не значит, что мы должны стать его слугами. Баловать не в моем духе.

– Я тоже не признаю этого, – добавила Эрна. – Баловством только испортишь ребенка.

Невзирая на запрет хозяйки, Ирма сразу же разрешила Айвару есть сколько ему захочется, а потом, заботливо укрыв, уложила спать и оставила дверь на кухню полуоткрытой. Айвар моментально уснул.

Ночью он проснулся и вначале не мог понять, где он. Рядом не храпели мальчишки Коциня, не кусали прусаки а кроватка была мягкая и теплая. Он вспомнил поездку в удобной рессорной бричке по окаменевшей от мороза дороге и двух чужих людей, которые привезли его сюда. Тогда он успокоился и, немного поворочавшись в кроватке, снова заснул и уже не просыпался до утра.

В первый день Айвару выходить из дому не разрешили: Тауринь уехал в город, и Эрна посоветовала купить кое-какую одежду и обувь для Айвара.

– Хотя и не свой ребенок, но таким оборванцем его нельзя показывать людям. Ничего особенного не надо, лишь бы был чистым и здоровым.

Как животное, которое хотят приручить, чтобы оно привыкло к новому месту, Айвара в тот день особенно не тревожили. Справившись, как он спал, хозяйка оставила его на попечении Ирмы. Та помогла ему одеться и показала, где и как умыться, затем накормила, ласково поговорила с ним и разрешила осмотреть и потрогать каждую вещь в кухне, поясняя, для чего они нужны. Когда Эрна ушла на прогулку, Ирма показала Айвару все жилые комнаты в доме. Там было много прекрасных вещей: такие гладкие и блестящие столы и шкафы, что в них можно было смотреться, как в зеркало, а на стенах висели картины и большие часы.

В одной из комнат все стены были увешаны рогами оленей и скрещенными ружьями, а в углу стояли чучела птиц.

– Теперь ты видишь, Айвар, как живут господа… – сказала Ирма, когда они вернулись в кухню. – В наших каморках таких вещей нет, а если бы ты пошел в людской дом, то увидел бы сырые клетушки.

– А кто там живет? – спросил Айвар.

– Батраки и работники – те, кто зарабатывает хозяину все это добро, – пояснила Ирма. – У них никогда не будет ни хороших вещей, ни красивой одежды. Твои родители тоже из батраков, – разве у вас было что-нибудь хорошее?

Айвар представил себе старую батрацкую избушку в Лаверах – он еще помнил каждую вещь в кухоньке и в комнате, – действительно, там все было старое, изношенное… но там была мать, маленькая, всегда серьезная женщина, которая одевала и кормила его, и отец… большой, сильный и всегда ласковый. Однажды ночью его увезли чужие люди.

Грусть снова охватила сердце Айвара. Он сжал губы, чтобы не расплакаться, но удержать слезы ему не удалось.

– Почему ты плачешь, Айвар? – спросила Ирма. – С тобой что-нибудь случилось?

– Папа… – ответил он, тяжело и прерывисто дыша. – Мне хочется к нему… домой…

– Теперь нельзя, мальчик, – успокаивала его Ирма. – Когда-нибудь он придет. Ты его жди и не забывай.

Девушка взяла полотенце и вытерла слезы мальчику, потом сказала:

– Не плачь, Айвар. Хозяйка рассердится, если увидит. Она не любит, когда плачут. Лучше погляди в окно, как играют другие дети.

На другой стороне двора, у людского дома, бегали и кричали несколько девочек и мальчиков; один был с Айвара, остальные поменьше. Айвар долго наблюдал за игрой детей и постепенно забыл о своем горе.

– А ты читать и писать умеешь? – спросила Ирма. – Будущей осенью ты пойдешь в школу.

– Меня папа научил, – ответил Айвар. – В Коцинях у Мики были книжки. Иногда и мне разрешали почитать. Там были интересные сказки про зверей и птиц. Писать я умею чуть-чуть.

– Ничего, Айвар, до весны я тебя научу, – обещала Ирма. – Скоро я тебе принесу красивую книгу с картинками. Тогда ты сможешь читать.

Ласковое отношение Ирмы быстро расположило к ней мальчика, и с первых же дней он привязался к девушке. Хозяин с хозяйкой ему тоже ничего плохого не делали, но они никогда не говорили с ним так ласково и задушевно, как Ирма, поэтому он немного побаивался их и не умел разговаривать с ними так свободно и смело, как с Ирмой.

Вечером из города вернулся Тауринь и привез Айвару простой полушерстяной костюмчик с короткими штанишками, ватное пальтецо и две пары обуви – резиновые туфли и резиновые сапожки. На следующее утро его одели в новую одежду, и Эрна позволила ему погулять.

Робко ходил Айвар вокруг дома, не осмеливаясь подойти к детям, которые катались на замерзшем пруду, хотя ему и очень хотелось поскользить по льду. Таким расстроенным увидел его старый Лангстынь, который направлялся в сад закутывать тряпками молодые деревца. Вначале Айвар испугался бородатого старика, но когда тот состроил смешную гримасу и дружески улыбнулся, страх его пропал.

– Нравится тебе у нас? – спросил Лангстынь.

– Не знаю, дедушка… – застенчиво ответил Айвар.

– Яблоки любишь?

Айвар утвердительно кивнул головой и потупил глаза.

– Тогда приходи ко мне в мастерскую, вон туда, в конце конюшни. Я тебя угощу такими сладкими яблоками, каких ты еще не едал. А почему ты не играешь с ребятами?

– А может быть, им не хочется со мной играть.

– Ну и пустяки ты говоришь! – засмеялся Лангстынь. – Почему же им не играть с тобой? – он повернулся в сторону пруда и крикнул: – Инга! Поди сюда!

И сейчас же светловолосый мальчуган подбежал к Лангстыню.

– Зачем звали, дядя Лангстынь? – спросил он, внимательно оглядывая Айвара.

– Вот тебе еще один товарищ, – ответил Лангстынь. – Веди его на пруд и прими в свою ватагу, а после, когда вдосталь набегаетесь, приходите ко мне в мастерскую.

Инга взял Айвара за руку.

– Пойдем.

За каких-нибудь полчаса Айвар перезнакомился и подружился со всеми детьми. У Инги была маленькая сестра, моложе его на два года. Отец Инги – Регут – работал у Тауриня батраком. Другие дети тоже были детьми батраков Тауриня – Ансис и Лида Риекстыни и Робчик Иесалниек, еще совсем малыш, с ним таким «парням», как Инга и Айвар, даже и не пристало водиться. А вот Айвар и Инга, как только познакомились, сразу и подружились, у обоих сразу же нашлись общие интересы.

Побегав некоторое время по льду вместе с ребятами, Инга и Айвар убежали. Инга показал своему новому другу все, что в Ургах казалось ему достойным внимания: каретник, машинный сарай, конюшню и коровник, полный коров. После этого он повел его в людскую избу и показал комнату Регутов. В ней было одно окно, сырые стены, покрытые плесенью; в углу, за печью, стояла старая кровать, а на почерневшей кирпичной лежанке сушилось несколько пар носков и зачиненные варежки. Воздух был тяжелый, пахло дымом. Все остальное напоминало Айвару их комнатенку в батрацкой избушке в Лаверах.

– Ты заходи когда-нибудь ко мне, – сказал Инга. – К тебе в хозяйский дом я приходить не могу.

– Почему? – удивился Айвар.

– Хозяину с хозяйкой не нравится, когда в дом заходят батрацкие дети, – объяснил Инга. – Они нас прогоняют. А сюда ты можешь приходить смело.

Инга показал Айвару свою книгу для чтения и тетрадь, половина страниц ее была исписана большими корявыми буквами.

– Ты это сам писал? – спросил Айвар.

– Ну конечно, я, – не без гордости ответил Инга. – Айна еще не умеет писать. А ты умеешь?

– Немного умею.

– Тогда будущей зимой мы с тобой вместе в школу пойдем.

Когда они снова вышли во двор, у конюшни какой-то молодой плечистый мужчина распрягал лошадь. Заметив ребят, он весело кивнул им головой, внимательно взглянул на Айвара, но ничего не сказал.

– Кто это? – спросил Айвар у Инги.

– Мой папа…

Айвар еще раз внимательно взглянул на мужчину. «Какой он большой и широкоплечий… такой же, как мой папа… Нет, мой папа был еще больше…»

Они посмотрели, как Регут отвел лошадь в стойло, потом пошли к старому Лангстыню: его мастерская находилась тут же, возле конюшни.

Старик стоял у столярного верстака и строгал доску. Пол мастерской был устлан свежей стружкой, а в углу стояло несколько полуготовых ульев.

– Ну что, набегались? – встретил их старик. – Теперь не вредно будет полакомиться.

Лангстынь открыл ящик, разворошил сухое сено и вытащил два больших румяных яблока.

– А ну, закусите.

Ребята жадно принялись за яблоки, наблюдая, как Лангстынь, попыхивая маленькой глиняной трубочкой, строгал доску. Потом он распилил конец одной доски на мелкие разной формы кусочки и показал ребятам, как строить из них разные фигурки и сооружения. Так же, как вчера Ирма, Лангстынь не спеша спрашивал Айвара про его прежнюю жизнь, по временам покрякивая и глубокомысленно ворча себе в бороду:

– Так, так, вот как… Вон как…

Наконец старик сказал:

– Тогда ты нашего поля ягода, кость от нашей кости. Если только не испортят тебя господские харчи… Ну, ничего, держись ближе к нам, тогда тебе жить будет теплей. От тех клещей… – он кивнул в сторону хозяйского дома, – ты никакой любви не дождешься. У них в голове одна дума: как бы побольше нажить добра чужими руками.

Айвар тогда еще не понял, что хотел сказать Лангстынь, осмыслил он эти слова гораздо позднее.

Поиграв с Ингой и поболтав с Лангстынем, Айвар пошел домой. Он пообедал вместе с Ирмой в кухне, и только под вечер ему удалось снова выскользнуть из дому. Он сразу же разыскал в людском доме нового друга. В тот вечер Инга научил Айвара игре в «ричу-рачу».

Перед сном Эрна Тауринь сказала Айвару:

– Ты во всем должен слушать меня и хозяина. Если ты куда-нибудь хочешь пойти, надо раньше попросить у нас разрешения. Мне не нравится, что ты водишься с этим мальчишкой – Ингой: он грубый и озорной.

Айвар кивнул головой в знак того, что понял, чего от него хотят, но об Инге Регуте у него сложилось совсем иное представление, чем у хозяйки.

#### 11

Только через полтора года Ильза Лидум узнала, что случилось с братом. За это время она ни разу не отлучалась из местечка, а люди Айзупской волости здесь появлялись редко. Ян и раньше, бывало, не писал по нескольку месяцев, и его молчание не удивляло Ильзу – не любил брат писать письма.

Вернувшись однажды вечером с работы, она увидела в газете сообщение о суде над Яном.

«СПРАВЕДЛИВОЕ ВОЗМЕЗДИЕ ПОДРЫВАТЕЛЮ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ОСНОВ», -

гласил жирный заголовок Дальше следовало краткое описание судебного процесса. Яна Лидума обвиняли в принадлежности к «антигосударственной» террористической организации, которая якобы ставила своей целью подорвать существующий государственный строй с помощью вооруженного восстания. Хотя суд и не мог ничего доказать, но все же, основываясь единственно на агентурных сведениях, присудил Лидума к десяти годам каторжных работ.

– Десять лет… – с отчаянием прошептала Ильза, перечитывая статью. – Все лучшие годы пропали… Несправедливый и жестокий приговор… но разве впервые такой приговор выносится в белой Латвии… Как же будут жить Ольга с Айваром? Бедные, несчастные… И так никакого счастья они не видели, а теперь новая беда.

В тот же вечер Ильза написала Ольге письмо, от первой до последней строчки полное участия и любви. От чистого сердца она предлагала невестке помощь, сообщала, что готова взять Айвара к себе и заботиться о нем, – Артуру и Айвару будет лучше расти вместе.

Ильза послала заказное письмо в усадьбу Лаверов. Через неделю оно вернулось с пометкой, что адресат выбыл. Ильза не успокоилась, написала второе письмо в адрес Айзупского волостного правления с просьбой сообщить местожительство невестки, даже марки приложила для ответа. Через несколько недель пришел краткий стереотипный ответ: «Ольга Лидум вычеркнута из списков жителей волости, несколько месяцев тому назад выехала отсюда, и ее теперешнее местожительство неизвестно».

Тогда Ильза поместила в газете краткое объявление: «Если кому известно что-нибудь об Ольге Лидум и ее сыне Айваре, проживавших до прошлой осени в Лаверах Айзупской волости, прошу сообщить сестре ее мужа Ильзе Лидум по адресу…»

Никто не откликнулся на это объявление. Молчал и Ян – ему, по всей вероятности, была запрещена переписка. В конце зимы к Ильзе явился один из товарищей Яна, это был дорожный рабочий Мартын, и рассказал, что ему было известно об Ольге и Айваре.

– Из Лаверов их выгнали сразу после ареста вашего брата. Вначале у нас были сведения, что они уехали к каким-то богатым родственникам, но позднее, когда удалось наладить связь с Яном, стало известно, что никаких богатых родственников у них нет. При помощи товарищей мы установили, что некоторое время они жили в соседней волости у какого-то кулака. Там ваша невестка погибла при несчастном случае – на нее опрокинулся воз и задавил ее. Мальчика волость отдала на воспитание в семью какого-то крестьянина, а несколько месяцев спустя его усыновила бездетная пара и увезла к себе в другую волость. Куда именно – этого мы еще не узнали, – волостное правление отказывается выдать справки. Может, вам, как близкой родственнице, они что-нибудь и скажут. Что вы думаете делать? Не можем ли мы чем-нибудь помочь вам?

– Спасибо, пока никакой помощи не надо, – сказала Ильза. – При первой возможности я направлюсь туда и не отстану до тех пор, пока мне не скажут, куда девался Айвар. Я своего племянника не оставлю у чужих, кто бы они ни были.

Вскоре Ильза получила отпуск и, оставив Артура на попечение одной из работниц их предприятия, отправилась в путь. В Кукажах ей рассказали про смерть Ольги. Судмалиене показала и могилку Ольги, обещала весной убрать ее. В усадьбе Коцини Ильза убедилась, что обитатели этой усадьбы знают о дальнейшей судьбе Айвара столько же, сколько она сама, а писарь Друкис, к которому она обратилась в последнюю очередь, отказался вступать с ней в какие бы то ни было разговоры.

– Ребенок усыновлен, и делу конец, – грубо заявил он. – По закону мы не имеем права выдавать какие-либо справки родственникам усыновленного ребенка, таков закон, и нарушители его строго караются. Будьте здоровы…

– Я обращусь в суд, – попыталась пригрозить Ильза.

– Хоть к самому президенту – никто вам не поможет, – ухмыльнулся Друкис – Или тогда надо изменить закон.

Ничего не добившись и ничего не выяснив, Ильза вернулась в местечко. Адвокат, к которому она пошла на следующий день, посоветовал ей примириться, так как здесь ничем помочь нельзя.

В глубоком отчаянии Ильза написала письмо Яну и рассказала все, что знала о судьбе Ольги и Айвара, но ответа не получила. Ян, по всей вероятности, содержался в особо строгих условиях. Прождав недели две, она послала второе письмо. А месяцем позднее, не дождавшись ответа, с большим трудом выбралась в Ригу и, приготовив передачу, понесла в Центральную тюрьму. Там она узнала от помощника начальника тюрьмы, что сейчас Ян Лидум лишен права на передачи и свидания; единственное, что она может сделать, – это внести несколько латов на имя брата: когда закончится его «черный месяц», он сможет их получить.

Огорченная и подавленная, вернулась Ильза в местечко и решила через месяц снова попытаться встретиться с братом. Возможно, ей и удалось бы осуществить свое решение, если бы внезапно в их жизнь не ворвалось непредвиденное обстоятельство, которое принесло Ильзе и Артуру новые трудности…

#### 12

Артур быстро рос и все больше походил на мать. В шесть лет он уже научился читать, и для него не было большей радости, более увлекательного занятия, чем читать сказки и узнавать все, что там рассказывалось про зверей, гномов и красавицу-принцессу, которую злые люди заставляли страдать, а храбрый принц освобождал. Мальчик придумывал разные игры и часами играл один, а если, случалось, вечером после работы и Ильза играла с ним, радости Артура не было предела.

Мать не хотела, чтобы сын ее рос дичком, поэтому советовала ему играть с другими детьми. Товарищей по играм у него в местечке хватало, но ни с одним мальчуганом или девочкой он не мог подружиться так, как в свое время дружил с Айваром. Долго не забывал он зиму в Лаверах и не терял надежды, что когда-нибудь к ним приедет Айвар. Как они весело будут бегать по полям и лугам, сколько расскажут друг другу!

Мать и сын жили простой, скромной жизнью. Ее нельзя было назвать легкой, были в ней трудности и заботы, но света и тепла тоже хватало. Самоотверженная любовь Ильзы солнцем озаряла детство Артура, он рос жизнерадостным, и характер его под влиянием ласковой матери складывался светлым и ровным.

Кроме работы на лесопилке, Ильза кое-что прирабатывала на стороне: собирала ягоды, грибы, стирала белье, а в длинные зимние вечера занималась рукоделием – вязала для жен местных богачей всякие замысловатые вещи. Это давало возможность кое-как перебиваться.

Ни трудная работа, ни тяжелые жизненные испытания ничего не могли поделать с румяными щеками и стройной фигурой Ильзы. К двадцати семи годам она только по-настоящему расцвела, и редкая женщина в местечке не смотрела ей вслед с завистью, когда она, накинув на плечи платочек, всходила по воскресеньям погулять с Артуром. Но еще меньше было мужчин, способных равнодушно пройти мимо нее, и один из тех, кто воспылал к ней страстью, был владелец лесопилки, мельницы и шерстечесалки – Блумберг, самый богатый человек в местечке и в ближайшей округе. Весною ему стукнуло пятьдесят лет; его юбилей высшие слои местного общества отметили пышным банкетом и всевозможными чествованиями. Сын его учился в университете, дочь была замужем за старшим лесничим, что, конечно, не вредило лесопилке, а жена каждое лето лечилась в Кемери. Когда весной на деревьях и кустах начали распускаться почки, расцвело и сердце Блумберга, и почтенный промышленник стал взволнованным и неуравновешенным. Ежедневно раз по десять он заворачивал на лесопилку и находил всякие поводы, чтобы некоторое время побыть возле Ильзы, укладывающей в небольшие штабеля только что напиленный штакетник для заборов. Однажды, улучив момент, когда вблизи никого не было, он сказал Ильзе:

– Зайдите сегодня часиков в восемь в контору. Мне надо вам кое-что сообщить.

– В восемь? – удивилась Ильза, зная, что контору закрывают в шесть часов, а в восемь там обычно нет ни одной живой души – все предприятия Блумберга работали только в одну смену.

– Да, в восемь, – повторил Блумберг. – Прошу не забыть.

Сказав это, он ушел и больше в тот день не показывался на лесопилке.

В пять часов Ильза кончила работу. По дороге домой она зашла в лавку. Дома отмыла выпачканные смолой руки, приготовила ужин. Артур, бегавший целый день на улице, сильно устал и вскоре после ужина уснул.

В назначенное время Ильза явилась в контору. Открыл ей сам Блумберг. Больше никого в конторе не было.

– Садитесь… – сказал хозяин, указывая на стул по другую сторону письменного стола. Сам он расположился в директорском кресле и, достав папиросу, закурил. Когда Ильза села, он спросил: – Скажите, сколько вы у нас зарабатываете?

– Полтора лата в день, – ответила Ильза. – Женщинам больше не платят.

– Да, это обычный женский тариф, – согласился Блумберг. – Полтора лата в день… за месяц выходит что-то около тридцати шести – тридцати девяти латов. А сколько вы платите за квартиру?

– Десять латов в месяц… – сказала Ильза, удивляясь внезапному любопытству Блумберга: до сих пор не было слышно, чтобы хозяин интересовался условиями жизни своих рабочих.

– Но ведь тогда на жизнь в среднем не остается даже лата в день, – заключил владелец лесопилки. Склонив на грудь круглую голову с коротко остриженными седоватыми волосами и сложив руки на солидном брюшке, обтянутом темно-синими шерстяными брюками и жилетом, он что-то подсчитал в уме и затем внезапно, не скрывал удивления, посмотрел на Ильзу. – На это ведь вы не можете просуществовать. Не может быть, чтобы вы обходились только этим.

– Нет, я еще кое-что прирабатываю, – ответила Ильза.

– Ах так, прирабатываете? – Блумберг казался весьма заинтересованным. – Каким образом?

– Собираю грибы, ягоды, стираю белье, рукодельничаю.

– Правда? А я думал, что… – в голосе Блумберга послышались нотки разочарования. – Молодой женщине в ваши годы… и с вашей наружностью совсем не надо так утруждать себя, чтобы жить прилично. Ходить по грибы, по ягоды, ха, ха, ха!..

– Господин Блумберг, по какому делу вы пригласили меня? – тревожно спросила Ильза.

– А как вы думаете, какое может быть дело? – усмехнулся Блумберг, устраиваясь поудобнее в кресле.

– Не знаю, – ответила Ильза, хотя именно сейчас она начала понимать намерения Блумберга.

– Ну ладно, не буду затягивать, – сказал Блумберг. – Если говорить коротко – я желаю вам помочь. То, что вы прирабатываете этими грибами, ягодами и прочими мелочами, я готов вам уплатить из своего кармана… может, даже больше. Но за это… – он немного помедлил, стараясь угадать, какое впечатление произвели на Ильзу его слова, – но за это вы должны оказать маленькую любезность. Вы знаете… моя жена прихварывает. А мне еще хочется жить – ведь это совершенно естественно. Вы молоды, красивы. Приходите иногда ко мне на свидание, попозже вечером… к кустам у речки. Разрешите иногда навестить вас дома… конечно, никто не должен об этом знать. Скажите «да», и у вас будет лучший друг в мире.

– Нет… – резко ответила Ильза и встала. – Вам придется поискать другую.

– Что вы говорите? – воскликнул Блумберг с неподдельным изумлением. – Вы отказываетесь от моего предложения?

– Да, господин Блумберг. И я попросила бы вас никогда больше о подобных вещах со мной не говорить.

– Да понимаете ли вы, какую возможность вы упускаете? Вы могли бы жить без забот. Из ста женщин девяносто девять посмотрели бы на это как на величайшее счастье.

– Господин Блумберг, у меня нет времени. Разрешите мне уйти.

– Уйти? – простонал Блумберг. – Я не могу… я не могу обойтись без вас. Вы мне… нужны! Неужели вы этого не понимаете? Ведь никто ничего не узнает.

Он загородил Ильзе дорогу – огромный и страшный, как голодный зверь.

В сердцах он выхватил свой бумажник и так швырнул его на стол, что из него выпали и рассыпались деньги.

– Все это вы можете взять! Хоть сейчас! Только не уходите, остановитесь… сжальтесь надо мной…

Он подскочил к Ильзе, обхватил ее и пытался поцеловать. Ильза дала ему пощечину – точно так же, как тому кулаку у Змеиного болота, который приставал к ней на сеновале.

Удар был сильный – у Блумберга из носа пошла кровь. Пока он старался унять ее, Ильза выскочила на улицу.

На следующее утро ее уволили. В тот же день хозяин дома, где она жила, предупредил, что с первого числа помещение нужно ему самому, пусть поищет себе другую квартиру.

Опять молодость и красота Ильзы доставили ей горе, поэтому ей снова пришлось пуститься в путь-дорогу и искать нового пристанища.

Через несколько дней она с Артуром перебралась в уездный город и поступила на работу в прачечную. Там ее никто не знал.

### Глава третья

#### 1

Хозяин усадьбы Сурумы Антон Пацеплис надеялся, что выгодный брак поможет ему поправить запущенное хозяйство. Женившись на дочери богатого кулака Мелдера, он породнился с видной семьей, имевшей вес в волости. Старый Мелдер даже был несколько лет волостным старшиной, а в последнее время подвизался в местном обществе взаимного кредита, Антон рассчитывал, что старик поможет ему стать каким-нибудь должностным лицом. Человек, от которого зависело распределение кредитов, в первую голову выкроит кое-что для себя, а лишние деньги в Сурумах уже давно были нужны как воздух.

Но все обернулось не так, как надеялся Антон. Лина Мелдер получила в приданое две дойные коровы, полный сундук полотна и ровно столько денег, сколько было необходимо на приличную свадьбу, – с остальным старый Мелдер велел подождать. Зятя он не стал устраивать ни на какие должности, только обещал каждый год выдавать Лине небольшое денежное пособие, чтобы она не зависела в мелочах от мужа. Главная добыча, на которую больше всего надеялся Антон – богатая усадьба Мелдеров, – на неопределенное время осталась только приятной мечтой. И нельзя было даже с уверенностью сказать, исполнится ли она когда-нибудь. Мелдер объявил, что он сделает своим наследником старшего сына Лины, но и тот вступит в права только по достижении совершеннолетия.

«Ну а если у Лины будут рождаться одни девочки, что тогда? – с тревогой думал Антон. – Наверное, в таком случае тесть поищет наследника среди других родственников Настоящий скряга, сидит, как собака, на своем золоте, сам не пользуется и другим не дает». Знать не желает что тут же, рядом, находится человек, который хорошо понимает, что можно взять от жизни, когда есть деньжата. Эх, дали бы только ему волю: сам бы повеселился и других бы потешил. За полными кружками пенистого пива проводил бы он дни, с утра до вечера напевая:

Ну, катитесь, ну, катитесь,
Тестюшкины рублики!

Жестокость Мелдера огорчала Антона, но он старался не выказывать этого, чтобы не смешить соседей, – уж и так некоторые, ухмыляясь, говорили, что молодой Пацеплис крепко просчитался, женившись на некрасивой Лине.

Родители Антона были еще живы. Они разделяли горести своего единственного сына, советовали запастись терпением – авось старый Мелдер, увидев серьезное отношение зятя к хозяйству, изменит решение и расщедрится. Лезть на стенку и ссориться с тестем во всяком случае было неразумно.

Антон принял во внимание мудрые советы родителей. Первое время после свадьбы он воздерживался от развлечений: не ходил по кабакам, не дрался на вечеринках, в будни не шатался без дела по волости. Если уж очень хотелось выпить, просил Лину на обратном пути с молочного завода прихватить бутылочку – ведь у нее не было большей радости, как угодить красивому мужу, в которого она все еще была сильно влюблена. Получив бутылку, Антон забивался в укромный уголок – в клеть или на сеновал – и в полном одиночестве услаждал свою однообразную, незавидную жизнь. Конечно, в компании пить гораздо приятнее, но тогда слава пьяницы пойдет по всему свету и, между прочим, достигнет ушей скупого Мелдера. Ничего не поделаешь, приходится пить в одиночку.

Антон стал уделять гораздо больше внимания хозяйству: починил изгородь скотного двора, сделал несколько новых мостиков через канавы, позвал печников и велел замазать дымившую старую печь; но это было каплей в море запущенности и разрухи, кратковременный отчаянный порыв не мог изменить к лучшему положение в Сурумах.

Нужны были деньги, много денег, и в первую очередь следовало обуздать неумолимые воды Змеиного болота, которые из года в год наступали на земли Сурумов и других крестьян. Однако никаких денег у Пацеплиса не было, а кроме того, борьба с болотом не по плечу одному человеку, – здесь нужна коллективная сила многих людей. Антон понимал, что ему не дано ничего изменить, поэтому сдался без борьбы.

Еле держалась на пригорке поставленная еще предками изба, покосившаяся набок, с маленькими низкими оконцами, с дырявой соломенной крышей, и не было смысла заниматься ее починкой, следовало строить новый дом. Полуразвалившийся хлев держался только благодаря многочисленным подпоркам; коровы стояли по брюхо в навозе и круглый год ходили такие грязные, что трудно даже было определить их масть. На лугу, кроме жесткой болотной осоки, ничего не росло, а летом, когда косарь выходил на работу, земля колыхалась под ним и болотная жижа обдавала ноги. Кустарник отвоевывал обратно поля, которые человек когда-то отнял у него. У дома росло без всякого ухода несколько фруктовых деревьев и кустов сирени. Две лошади, три коровы, свинья и несколько овец – вот все, что можно было держать на шестидесяти пурвиетах усадьбы Сурумы.

– Не стоит надрываться… – решил Антон и оставил все по-старому. В глубине души Лина тоже считала, что не всю жизнь придется провести в Сурумах, а поэтому лучше, если муж сохранит силы для благоустроенных полей Мелдеров.

Она слышала о грехах молодости Антона, знала, что какая-то девушка родила от него, но ей и в голову не приходило посоветовать мужу помочь той. Старые проказы – дело прошлое; сегодня Антон – ее законный муж, и надо делать все, чтобы их жизнь не тревожили тени былого.

Меньше чем через год супружеской жизни, поздней осенью, Лина подарила Антону сына – здорового, крепкого мальчика, которого назвали Бруно. Родители были очень счастливы. Старый Мелдер подарил на радостях зятю деньги на новый костюм. Но счастье скоро омрачилось большим горем: Лина схватила родильную горячку и умерла, не успев понянчить сына.

Мелдеры хотели немедленно взять маленького Бруно к себе на воспитание: мать Лины чувствовала себя достаточно бодрой, чтобы вынянчить внука, но тут Антон ответил таким категорическим «нет», что дальнейший разговор об этом стал невозможным. Его соображения были просты: если мальчика отдать Мелдерам, они будут заботиться только о нем и забудут, что у будущего хозяина усадьбы Мелдеров есть отец, которому также кое-что необходимо в жизни. Если же Бруно останется под родительским кровом, дед и бабушка окажутся в некоторой зависимости от Антона и, желая помочь внуку, будут вынуждены поддерживать и отца.

Старая Сурумиене[9] сама нянчила и кормила Бруно, а Антону посоветовала скорее присмотреть себе новую жену.

– Неизвестно, долго ли я еще проживу, – говорила она. – Без хозяйки весь дом развалится. Хорошо еще, что я справляюсь с ребенком, а кто же будет заботиться о скотине, о кухне? Ты еще молодой, зачем тебе оставаться вдовцом, надо, сынок, жениться.

Антон Пацеплис и сам понимал, что матери одной не справиться с хозяйством, но выгодная женитьба была делом нелегким. Он не хотел брать первую попавшуюся девушку. Вот если бы опять удалось найти какую-нибудь хозяйскую дочь с приданым… Антон готов был жениться даже на вдове, но богатой и не очень старой, – исключение можно допустить только для очень богатой вдовы.

Он стал разыскивать, расспрашивать, пускался в ближние и дальние разведки, откликался на газетные объявления и сам поместил объявление в «Яунакас Зиняс»,[10] но ничего подходящего не встречалось. Посылал сваху к двум хозяйским дочкам, но получил отказ. Одной вдове Антон сам открыл сердце и по всем правилам хорошего тона просил руки – и опять неудача. Одну девицу ему почти удалось уговорить, но когда она приехала в Сурумы познакомиться с семьей и усадьбой жениха, у нее пропала всякая охота стать там хозяйкой.

Видя, что сыну не везет, и признав его действия недостаточно энергичными, старая Сурумиене слегла и объявила, что дни ее сочтены. Понимая, что в случае смерти матери не будет никакой возможности удержать у себя Бруно и придется отказаться от надежд на помощь Мелдера, Антон снова заметался по волости. Убедившись наконец, что с богатыми невестами ничего не получается, Пацеплис обратил свои взоры на более обыкновенных девушек и нашел наконец новую жену.

Это была молодая девушка по имени Кристина, служанка на мызе пастора Рейнхарта. По виду ее нельзя было даже сравнивать с покойной Линой: красивая, стройная, только характером слишком тихая и робкая.

Старые Сурумы поморщились, узнав, что избранница сына происходит из батрацкой семьи, но в конце концов примирились с выбором Антона: в Сурумах прежде всего нужна была даровая работница. Урожденную хозяйскую дочь нельзя было эксплуатировать, как простую батрачку. Через тринадцать месяцев после свадьбы с Линой Мелдер Антон Пацеплис снова стоял перед алтарем, и золотое обручальное кольцо, которое пастор Рейнхарт в свое время надел на палец Лины, перешло ко второй жене хозяина Сурумов. Старые Мелдеры шипели от злости и стыда, что зять, не выдержав положенного срока после смерти их единственной дочери, снова женился, но изменить ход событий не могли.

Сурумиене сразу же после свадьбы сына, которую на сей раз сыграли тихо и скромно, выздоровела и поднялась с постели, так как в доме нужен был человек с опытом, знавший, как надо распоряжаться и извлекать пользу из работницы.

#### 2

Подоив обеих коров – третья еще не отелилась, – Кристина процедила молоко и слила утренний удой в большой бидон, оставив только пол-литра для маленького Бруно. Услышав, что невестка уже возится около плиты и тихо переставляет посуду, Сурумиене высунула седую голову в дверь и зашипела:

– Нельзя ли потише! Еще ребенка разбудишь…

Кристина вздрогнула и виновато опустила глаза, будто действительно допустила большую оплошность.

– Что готовить к завтраку? – немного погодя спросила она, видя, что свекровь все еще наблюдает за ней. В длинной рубахе, босая, растрепанная, старуха казалась настоящей ведьмой. Беззубый, впалый рот с плотно сжатыми губами злобно кривился, подслеповатые глаза глядели холодно и пытливо.

– Завари мучную кашу и поджарь всем по ломтику мяса, я вчера нарезала; возьми сама в чулане на полке.

– Разве там для всех хватит? – необдуманно спросила Кристина.

Старуха снова зашипела:

– А, тебе опять не хватает? Не можешь отвыкнуть от пасторских хлебов. Чего же ты пришла к нам, к таким простым людям, – надо было оставаться там. Мы бы уж как-нибудь обошлись без тебя.

Кристина ничего не ответила, но свекровь не уходила. Как вскочила в одной рубашке с постели, так и стояла в кухне, назойливо наблюдая за каждым движением невестки. Она смотрела, как та насыпала в чашку муку, как принесла из чулана нарезанные вчера ломтики свинины.

– Куда ты их кладешь? – крикнула Сурумиене, когда Кристина, не найдя свободного места, поставила тарелку с мясом на опрокинутое ведро. – Чтоб кошка стащила? Прямо как ребенку, все надо показывать. Неужто мать тебя ничему не учила?

Когда мясо на сковородке зашипело, старуха подошла к плите, оттолкнув невестку.

– Пусти меня, иначе опять пережаришь или оставишь с просырью. Могла бы принести хворосту, здесь не хватит, чтобы сварить свиньям варево, – и, схватив кухонный нож, стала передвигать и переворачивать побуревшие ломтики свинины.

Кристина вышла во двор, набрала полную охапку сухого хвороста, вернулась в кухню и опустила ношу на пол у плиты.

– Сколько раз говорила: приноси хворост с вечера, чтоб подсох, – но разве мои слова действуют? – ворчала свекровь. – Какая от такого хвороста польза – только шипит, дымит, а жара никакого.

К счастью в маленькой комнатке заплакал Бруно. Сурумиене сейчас же передала нож Кристине, обтерла руки подолом рубахи и поспешила к своему любимцу.

– Не забудь наносить воды в большой котел и начистить картошки, – напомнила она. – Хозяину сапоги тоже не вычистила… Опять поедет грязный, как медведь.

Ребенок кричал все настойчивее. Уже в дверях старуха состроила ласковое лицо, вытянула тонкие губы и зашамкала:

– Что с моим птенчиком? Наверно, постелька мокренькая? Иду, иду, мое золотце, иду… ты только не плачь, мой сладенький, хорошенький.

Но «сладенький, хорошенький» орал благим матом, пока бабушка не сунула ему в рот соску.

На некоторое время Кристину оставили в покое. Она спешила скорее приготовить завтрак и подать его на стол, чтобы старый Сурум и Антон сразу могли позавтракать, как встанут.

Ее не особенно беспокоила вечная ругань и ворчание свекрови: она с детства привыкла к тому, что ею помыкали чужие люди – иные грубо, другие более сдержанно. Привыкнув выполнять все, что ей приказывали, она не могла себе представить свою жизнь без вечного послушания, без угождения чужой воле. Ни один человек до сих пор не надоумил ее восстать против несправедливых требований, защищаться или возражать. Трудолюбивая и неутомимая, Кристина была на ногах с раннего утра до позднего вечера, и не было такого дела, с которым бы она не справилась. Прожив четыре месяца в Сурумах, она наперед знала, какая работа и в какое время ждет ее завтра, послезавтра, через неделю. Порядок здесь был такой же, как и в любой крестьянской усадьбе: ни один день не приносил чуда или неожиданностей. Несмотря на то, что она работала в усадьбе за всех, Кристина ни на минуту не чувствовала себя здесь хозяйкой. Сразу же после свадьбы Антон попросил, чтобы она не ссорилась с матерью.

– Не перечь ей, тогда она тебя скорее полюбит, – сказал он.

Но как ни старалась Кристина завоевать любовь старой Сурумиене, это ей не удавалось. Свекровь то и дело придиралась к невестке.

Неприятнее всего, когда другой человек заставляет тебя делать то, что ты уже делаешь или собираешься сделать без указки. В этом отношении никто не мог превзойти Сурумиене. На каждом шагу она старалась напомнить Кристине о ее зависимости, подчиненном положении, давала понять, что хозяйкой в Сурумах была и останется только она, а невестке нечего на это рассчитывать. Ключи от клети и погреба хранились у свекрови, без ее ведома Кристина не могла взять ни капли молока. Даже у чужих людей, где она раньше служила, ей доверяли больше, чем здесь.

Как-то Кристина заикнулась об этом Антону.

– Разве нельзя устроить так, чтобы хоть в пустяковых делах распоряжалась я сама? – жаловалась она. – Мне не нужна власть – пусть власть остается в руках матери, но если я тебе жена, скажи, чтобы она не обращалась со мной, как с батрачкой.

– Старые люди всегда так… – успокаивал ее Антон. Сам он относился к жене хорошо и даже ласково, но у него не хватало духа заступиться за Кристину. Конечно, и ему хотелось, чтобы мать знала меру и не держалась так властно с невесткой, но характер у Антона был не такой, чтобы он стал ссориться с матерью из-за жены.

– Я поговорю с нею, – обещал он Кристине и действительно попытался завязать разговор с матерью, но старуха оборвала его на полуслове.

– Ах, ей уже не нравится? – раскричалась Сурумиене. – Забыла, из какой грязи мы ее вытащили. Голую, нищую взяли, а она уже нос задирает, хочет гулять барыней. Вот она – благодарность! Только покажи, что тебе можно сесть на шею! Околпачит тебя, как глупого барана, и на старости лет нас всех из дому выгонит. Пляши, пляши, сыночек, под ее дудку, далеко пойдешь.

Антон сдался быстро. Он сам в глубине души думал, что Кристина не может требовать для себя таких условий, в которых жила Лина. Ведь та была хозяйской дочерью и с рождения привыкла к иному обхождению, у нее хозяйские замашки всосались в кровь с молоком матери, и их не выжечь огнем, не залить водой. А Кристина, наоборот, росла в батрацкой семье, с детских лет топтала навоз в чужих хлевах; с какой стати вдруг ее так баловать? Мать права – так только испортишь человека.

Все осталось по-старому. Сурумиене еще туже натянула вожжи. Еще безжалостней стала она тиранить невестку, смотрела на нее, как на низшее существо, хотя Кристина уже четыре месяца была членом семьи. Старый Сурум не имел своего мнения. Он давно подпал под влияние властолюбивой жены, во всяком случае он ни разу еще не сказал невестке ласкового слова, – Кристина не могла представить его улыбающимся.

Утром Антон с отцом в глубоком молчании садились за стол и, задумчиво посапывая, ни разу не взглянув друг на друга, завтракали. Когда мужчины, подкрепившись, выходили из избы, их место занимали женщины и доедали остатки.


Антон запряг лошадь и повез на маслобойный завод молоко, старый Сурум чинил возле сарая грабли. Апрельское солнце отражалось в мутной стоячей воде на лугах. Посвистывали скворцы, жаворонки рассыпали свои трели над полями, а в хлевах волновалась и мычала стосковавшаяся по зеленому пастбищу скотина. Весь корм был съеден, оставалось не больше воза черного, сопревшего сена, а молодая трава не спешила всходить.

– Выпусти скотину и постой около нее, – сказала Сурумиене Кристине. – Хоть что-нибудь пощиплет.

Закутав Бруно в ватное одеяло, старуха уселась с ним на солнышке и равнодушно смотрела на черные, залитые талой водой поля. Только на полях Тауриня были видны пахари – там, на высоком месте, земля уже достаточно просохла.

Кристина выпустила скотину и, присев на большой валун, наблюдала, как коровы шарили мордами по голой земле. У них даже ребра торчали под длинной свалявшейся шерстью. Изголодавшиеся животные с жадной торопливостью спешили от одной кочки к другой, но им никак не удавалось захватить губами поникшую прошлогоднюю траву и утолить голод.

«Бедная скотина, – думала Кристина. – За что тебе такое наказание, почему тебе выпала доля жить в этой усадьбе, где тебя никто не любит?»

Го же самое она могла спросить и у себя. Ее молодость, свежие силы высасывал – каплю за каплей – чужой, враждебный ей мир. Не было никакой надежды, что эта вечная ночь когда-нибудь сменится светлым утром.

У дома на скамейке сидит старая женщина. Она качает и уговаривает раскапризничавшегося ребенка, не зная, какими еще нежными именами назвать его. Ведь он станет хозяином в Мелдерах. Правда, не скоро. Но уже сегодня он идол в этой мрачной усадьбе: его балуют, боготворят, за ним днем и ночью следят несколько человек – уже смотрят, как на будущего хозяина.

«Как-то будет расти мой ребенок?» – думает молодая женщина, прислушиваясь, как бьется под сердцем новая жизнь; будущая мать переживает одновременно глубокое счастье и еще более глубокую боль.

#### 3

Поздней осенью 1922 года, в ненастную, ветреную ночь, когда северо-западный ветер нес над полями и лесами Видземе дождь со снегом, у Кристины Пацеплис родилась девочка, которую назвали Анной. Как только молодая мать поднялась с постели, Антон запряг лошадь в сани и повез жену с ребенком к старому Рейнхарту. Крестным и крестной были записаны зажиточный крестьянин – молодой Кикрейзис – с женой. Кикрейзис был другом юности и верным собутыльником Антона. Вот и теперь, окрестив ребенка, они не в силах были проехать мимо корчмы. Пока они там подкреплялись, жены сидели в санях и ждали на морозе, когда их благоверным заблагорассудится продолжать путь. Кикрейзиене была лет на восемь старше Кристины, дома у нее бегало двое ребят – старшему, Марцису, было шесть лет, а Густу недавно исполнилось три года.

Померзнув с полчаса в санях, Кикрейзиене рассердилась и направилась было в корчму, чтобы пробрать своего мужа – она была строга с ним, – но в это время оба друга, нежно обнявшись, показались на пороге. У Антона в руках была бутылка вина, Кикрейзис нес кулек с конфетами.

– Милая женушка, мы сейчас затеяли обручение наших детей! – громко закричал Кикрейзис. – Распили магарыч, а теперь вам тоже придется с нами выпить. Антон, дай сюда бутылку!

– Что за обручение? – нелюбезно отозвалась Кикрейзиене. – Что ты плетешь, точно белены объелся…

– Да, свашенька, это уже решено раз и навсегда… – заговорил и Антон. – У вас сын, у меня с Кристиной дочь. Лет через двадцать справим свадьбу.

– Вот ветрогоны… – Кикрейзиене сердито сплюнула. – Кто его знает, что еще будет через двадцать лег.

– Тут ничего не поделаешь, милая женушка, – бормотал Кикрейзис – Уговор дороже денег. Нашему Марцису придется жениться на Аннушке, гак мы порешили. На, отпей глоточек, и ударим по рукам с будущей родней.

Антон сунул в руку Кикрейзиене бутылку с вином и не отстал до тех пор, пока она не хлебнула как следует прямо из горлышка.

– Закуси… – бормотал заплетающимся языком Кикрейзис и услужливо поднес к самому лицу жены кулек с конфетами. – Бери побольше, чтобы хватило до дому сосать.

Кикрейзиене схватила целую пригоршню, потом кивнула на другие сани:

– Угости и Кристину! Дочка-то ее. Как знать, захочет ли она выдать ее за какого-то Марциса Кикрейзиса.

Антон уловил в ее голосе что-то вроде насмешки, но не подал виду.

– Что верно, то верно. Кристине тоже надо выпить с нами. И тогда пусть дочка растет на здоровье.

– Мне нельзя, – пыталась отговориться Кристина, когда Антон и Кикрейзис стали приставать к ней с вином. – Я ведь кормлю, мне нельзя пить.

– Это не волка – легкое клубничное вино, – объяснил Антон. – Этот сироп и больные могут пить.

Когда Кикрейзис стал величать ее сватьей и рассыпаться в пьяных любезностях, Кристина сдалась и поднесла бутылку к губам. Глотнув, она поперхнулась и закашлялась, а стоявшие рядом мужчины громко смеялись над ее смущением. После этого все уселись в сани и разъехались по домам, так как в Сурумах никаких крестин справлять не собирались – мать Антона не хотела.

Лошадь лениво трусила по дороге, и Антон все время подстегивал ее кнутом. Когда впереди, справа от дороги, показались яркие огни усадьбы Урги, Антон одной рукой обнял Кристину, лукаво посмотрел ей в глаза и заговорил:

– Ты счастливая мать, Кристина: дочь еще не ходит, а уже почти выдана замуж. Начинай думать о приданом…

Он громко, от души засмеялся и разбудил ребенка. От его смеха и ласкового прикосновения Кристине стало тепло и радостно. Давно она не чувствовала себя так хорошо, и вдруг ей показалось, что вместе с рождением Анныни в мире как будто посветлело и все люди подобрели. Может быть, самые тяжелые дни уже миновали и теперь наступит более счастливое время?

– Дай тебе бог беззаботное детство, – шептала Кристина, наклоняясь над ребенком, и ее вдруг охватило такое волнение, что слезы навернулись на глаза. – Самой мне ничего не надо. Только бы тебе, доченька, хватило тепла.

– Почему же не хватит?! – спросил Антон, – Об этом ведь мы позаботимся. Разве я не отец ребенку?

– Это хорошо, Антон, что ты так говоришь, – сказала Кристина. – Будь всегда добр к своей дочке. Если ты за нее не заступишься, жизнь у нее будет не легче моей.

– Ну, ну, разве уж тебе так плохо живется… – пробормотал Антон. – Ведь я о тебе забочусь. Что тебе еще нужно?

Они замолчали и больше не заговаривали до самых Сурумов

…К рождению Анны старики Сурумы отнеслись равнодушно. Вскоре после крестин Сурумиене объявила, что двух младенцев ей старыми руками вынянчить не под силу, поэтому пусть Кристина заботится о своем ребенке сама.

– Хорошо еще, что я управляюсь с Бруно. Как начал ходить, ни на минутку нельзя оставить одного.

Только первый месяц после родов на Кристину не взваливали самую тяжелую работу, затем все пошло по-старому. От зари до темна работала она не покладая рук. В сенокос Кристина брала Анныню с собой на луга, осенью, когда копала картофель, оставляла ее где-нибудь на поле в старой тележке и, когда ребенок плакал, не всегда могла оставить работу.

Старая Сурумиене проявляла твердость характера, сказав, что с нее хватит забот о Бруно: она в самом деле не обращала внимания на внучку; Анныня могла кричать часами – старуха не подходила к ее люльке и не пыталась успокоить ребенка.

Через год после рождения Анныни у Кристины родился сын. Его назвали Жаном. Анныня уже ходила, могла сама подойти к старой люльке и посмотреть на маленького братика. Жан разделил участь Анныни: старые Сурумы его почти не замечали.

Когда дети подросли, различие в отношении к ним стало еще более заметным. Бруно одевали и кормили лучше, чем Анныню и Жана. Все ему разрешалось, над его шалостями добродушно посмеивались, в каждой его проказе видели только проявление способностей, самостоятельность характера и благородство хозяйской породы. Быстро сообразив, что ему все позволено, Бруно, будучи старше и сильнее, на каждом шагу давал Анныне и Жану чувствовать свое превосходство: он таскал за волосы сестренку, царапал лицо, бил маленького Жана.

Сурумиене наблюдала за всем этим с добродушной улыбкой:

– Ах ты, проказник… Разве так обходятся с барышнями? Поди-ка, золотко, на колени к бабусе, я тебе вытру носик.

Запуганной и одинокой росла Анныня. Отец никогда не ласкал ее, не сажал на колени, а когда она пыталась рассказать, что видела или что сделала, – ни у кого не было времени ее послушать или ответить ей. Дед и бабка никогда не рассказывали ей сказок, а она очень любила старинные истории о зверях и чудовищах. Сурумиене знала их бесконечное множество. Приходилось ждать, когда она начнет рассказывать сказки Бруно, и слушать танком. Если, забывшись, Анныня выдавала свое присутствие каким-нибудь восклицанием, старуха гнала ее прочь.

Девочке не с кем было играть. Несколько раз пыталась она присоединиться к мальчикам, но Бруно был груб и жесток – всегда старался обидеть Анныню, причинить ей боль. Она стала избегать его.

И девочка постепенно становилась замкнутой, сторонилась людей, за исключением матери. Спрятавшись где-нибудь в укромном уголке, она играла одна. Старые Сурумы и Антон считали ее тупицей, так как она не проявляла интереса к шумным детским играм. Они не понимали, что сами убили ее интерес и отдалили от себя любознательную девочку. Антон и старики ошибались: просто Анныня рано привыкла к одиночеству и знала, что ей нечего ждать ни от бабушки, которая ее не любила, ни от отца, который был к ней равнодушен. Мечтать и объяснять по своему разумению явления окружающего мира Анныня умела, как и все дети, только она мечтала про себя, иногда открывая свои мечты матери.

Кристина любила дочь глубокой, самоотверженной любовью, и ребенок это чувствовал. Анныня уже понимала, что матери живется тяжело, слишком много ей приходится работать – больше всех в семье. У нее появилось одно желание, одна-единственная мечта: облегчить жизнь милой мамусе, взять на свои маленькие плечи хоть частицу ее непосильной ноши. Очень рано, еще совсем маленькой, Анныня начала помогать матери. Она нянчила маленького братишку, таскала в кухню хворост по одной хворостинке и приносила столько топлива, что хватало сварить обед. Когда зимними вечерами мать пряла лен или шерсть, Анныня мотала клубки. Все это сберегало Кристине лишнюю минуту, которую она могла посвятить детям.

Кристина быстро старилась и с каждым днем становилась бледнее и слабее; потух блеск ее ласковых глаз, согнулся стройный стан, преждевременный иней упал на густые волосы. Жизнь еще не была прожита, а неотвратимый вечер уже простер над нею свою тень. Никто этого не хотел понимать… Понимала только она сама. Чувствуя, что конец ее жизненного пути близок, Кристина неустанно думала о том, что станет с детьми, когда ее не будет.

#### 4

Будущей осенью Анныня должна была пойти в школу. Мать уже научила ее читать и писать. В шесть лет Анныня знала таблицу умножения лучше Бруно, с которым занималась бабка, а иногда и отец. Когда Анныня выучила всю азбуку, книжка перешла к Жану. Кристина в последнюю зиму научила читать и сына.

Весною Кристина стала кашлять кровью. Врач, к которому Антон повез после Юрьева дня жену, советовал отправить Кристину в санаторий.

– А если это не по карману, то во всяком случае освободите ее от тяжелых работ, больной надо отдыхать, хорошо питаться, – сказал врач. – Я надеюсь, что вы это понимаете и послушаетесь моих советов.

Антон и Кристина обещали следовать советам уважаемого лекаря. Но о санатории нечего было и думать, – средс1ва Пацеплиса не позволяли таких больших расходов. Чтобы хоть немного облегчить Кристине жизнь, следовало нанять работницу. Это тоже требовало денег: до сих пор Сурумы привыкли обходиться без батраков. На это лето не взяли даже пастуха, так как, по общему мнению, Анна уже подросла и могла пасти коров, – неужели семилетний ребенок не сумеет приглядеть за таким небольшим стадом?

Вернувшись от врача, Кристина снова стала доить коров, кормить свиней и одна управляться по дому. Два раза в месяц она стирала белье, а когда наступал субботний вечер, кроме нее, некому было истопить баню. Старый Сурум все жаловался на ломоту в костях, а свекровь ухаживала за Бруно и хранила ключи от дома, клети и погреба, – нельзя же было требовать, чтобы она разрывалась на части.

Так продолжалось до Янова дня.[11] В это утро Кристина не смогла подняться с постели, и вся семья осталась без завтрака. Теперь Антон понял, что без наемной работницы не обойтись. Он запряг лошадь и поехал к Кикрейзисам. Вечером он привез пожилую женщину, жившую у Кикрейзисов на правах дальней родственницы.

Пригнав в обед стадо, маленькая Анна все время сидела возле больной матери. В хорошую погоду мать и дочь выходили из избы, садились на скамью под куст сирени и смотрели, как наседка с цыплятами ходит по зарослям крапивы, как ползет пчела по цветку, собирая дань. Иногда к ним присоединялся Жан, но старая Сурумиене тут же прогоняла его, боясь, что Кристина заразит мальчика. Кристина и сама не забывала об этом и, как бы ни рвалось сердце к Анне, не позволяла дочке слишком близко подходить к себе. За последнее время она ни разу не поцеловала ее, не прижала к груди.

Однажды вечером, пригнав домой скотину, Анна увидела во дворе много незнакомых мужчин, – они разговаривали с отцом. Только одного из них, черноусого Клугу, знала она, остальные были чужие. Загнав скотину в хлев, она налила в шайку воды, присела на колоду у кучи хвороста и стала чистить постолы.

– Если мы будем сидеть сложа руки, лет через десять Змеиное болото нас всех затопит, – горячо говорил Клуга. – Половина моей земли уже сейчас заболочена.

– А разве у меня лучше? – добавил другой. – С каждым годом урожай все меньше. Скоро нечем будет кормить семью, а чем платить налоги и долги в банк? В один прекрасный день пустят с молотка.

– Я разве что говорю… – задумчиво протянул Антон Пацеплис. – Но что мы можем предпринять? Это огромная работа. Кто может ее осилить, и где нам взять деньги на мелиорацию? Влезать в новые долги? Я и от старых задыхаюсь.

– Но ведь это окупится! – воскликнул Клуга. – В несколько лет мы вернем с лихвой затраченные средства и труды. Без пота и жертв такие дела никогда не делались. Надо только, чтобы все этого захотели. Ну, подумайте сами: когда осушим болото, на наших лугах вырастет такой клевер, что его не скосить, а на самом болоте посеем хлеб, разведем сады. Сейчас здесь от одних комаров нет никакого спасения.

– Как смотрит на это Тауринь? – поинтересовался Пацеплис.

– Да ну его… денежный мешок… – Клуга махнул рукой. – Ему ведь вода к горлу не подступает. И слышать ничего не желает. Его земля от излишка влаги не страдает, и пусть его не беспокоят, вот что он говорит. Его мельнице нужна вода. Мы будем тонуть, а он – наживать деньгу.

– Без Тауриня нам этого дела не поднять, – заметил кто-то. – Если он отказывается принять участие в рытье канала, не стоит и начинать. Не нам тягаться с таким богатеем.

– Я тоже так думаю, – сказал отец Анны. – И почему этот канал обязательно проводить через мою землю? Пользу получат все, а я потеряю несколько пурвиет земли. Кто мне заплатит за это – может, ангелы?

– Через твою землю самый короткий путь к реке, – пояснил Клуга. – Да и уклон здесь тоже самый большой. А вместо земли, которая отойдет под канал, тебе прирежут от высушенного болота.

– Да, и я должен буду корчевать пни и маяться с кустарником, – холодно ответил Пацеплис. – Вместо обработанной земли получить целину – это здорово!

Так они спорили довольно долго и разошлись, ни до чего не договорившись. Слишком велико и могуче было Змеиное болото, чтобы горсточка людей осмелилась начать с ним решительную схватку. Слишком силен был и Рейнис Тауринь. Как страшное чудовище, лежало проклятое болото в своем огромном гнезде, с каждым днем все больше раздаваясь в ширину. Не первый раз отчаявшиеся крестьяне думали начать с ним борьбу, но всякий раз их попытки оставались бесплодными.

Жили тогда латыши разрозненно, на небольших хуторах, которые казались им целым миром; редко они действовали сообща, поэтому не привыкли совместными усилиями совершать большие дела, непосильные для одного человека. Хутор, это обособленное гнездо крестьянской семьи, отдалял людей друг от друга, ограничивал их горизонт межой поля и накладывал отпечаток на всю жизнь латышского крестьянина. Не было ничего удивительного в том, что Антон Пацеплис спрашивал эгоистично: «Почему этот канал обязательно проводить через мою землю?» Это спрашивал хуторянин…

Утром, выгнав скот на пастбище, Анна долго смотрела на мрачное болото. Оно тянулось на много километров, другим краем вдаваясь в поля соседней Айзпурской волости. Подобно зеленому поясу, рос вокруг болота густой ольшаник. За ним раскинулось унылое пространство с карликовыми сосенками, чахлыми березками и мелким кустарником на редких болотных островках, к которым вели узкие тропинки. Отовсюду глядели круглые бездонные болотные «окна», блестели маленькие озерца. Но и здесь, в этом царстве запустения и тлена, росли алые и белые цветы, порхали птицы и звучали голоса живых существ. Тучи комаров носились над трясиной, вечерами в воздухе кишмя кишела мошкара, а в полдень, свернувшись на кочках, грелись на солнцепеке гадюки. Ни одно лето не проходило без того, чтобы змея не укусила скотину или человека, поэтому пастухи носили толстые шерстяные чулки и всегда ходили с палками. Отец научил Анну бить змей, и она их уже не боялась. Иногда она убивала по две-три гадюки в день. В сущности искусство это небольшое: нужно только с первого удара точно попасть в голову змеи и при втором взмахе не подымать высоко палку, чтоб не забросить обвившуюся вокруг нее гадюку себе на шею.

Старый пес Рипсис оказался хорошим помощником Анны. Стоило ему увидеть гадюку, как он, схватив зубами, яростно мотал ее из стороны в сторону до тех пор, пока она не становилась неподвижной. Во время этих схваток бывало, что змея жалила собаку; тогда пес несколько дней ходил с опухшей мордой и терся ужаленным местом о землю, но ничего худого с ним не случалось. Старики говорили, что собаки знают такие травы, которые помогают от укусов змей, находят их и едят, пока не выздоравливают.

«На самом болоте можно будет сеять хлеб, разводить сады…» – вспоминала Анна слова Клуги. Убедившись, что скотина спокойно щиплет траву, девочка замечталась о том времени, когда она вырастет большая и сделает так, чтобы Змеиное болото превратилось в прекрасный цветущий сад. Она не знала, как это сделать, но крепко верила – придет время, и она победит болото. Словно по щучьему велению, исчезнут страшные болотные окна, сгинут змеи, и там, где сегодня чернеет грязь, расцветут красивые яблони и вишни. Посреди огромного сада будет возвышаться красивый дом – такой белый, с большими окнами, под красной шиферной крышей, ну прямо, как в Ургах у Тауриня. Вокруг дома расцветет много красивых цветов – красных, лиловых, белых и желтых, а в центре сада будет скамейка и маленькая простая табуретка. Отец с матерью сядут на скамейку отдохнуть после работы, а Анна присядет на маленькую табуретку и почитает им вслух о далеких солнечных странах, где круглый год так тепло, что люди даже зимой ходят в тонкой белой одежде. Мамочка тогда не станет так много работать, все для нее сделает Анна. А подальше от их дома будут красоваться такие же дома соседей, и все будет так чудесно, как в сказке.

«Я это сделаю… – думала девочка. Она решила сегодня в обед рассказать матери про свою мечту. – Может, тогда мамочке станет легче и она больше не будет так сильно кашлять».

В одном месте Анна нашла много сладкой лесной земляники; сделав из бересты туесок, она наполнила его ягодами.

«Отнесу маме, она в этом году не попробовала земляники. Пусть попробует. Я посижу с ней и не отстану, пока не съест все до последней ягодки».

Приятно было сознавать, что можешь доставить радость единственному человеку, который тебя действительно любит всем сердцем.

С туеском ягод и с букетиком пестрых цветов в руках девочка пригнала в обед домой скотину и, загнав ее в хлев, поспешила к матери. На пороге ее задержала старая Сурумиене:

– Не ходи сейчас туда. Побудь здесь.

Все люди казались серьезными и озабоченными, у отца были покрасневшие глаза, а Жан, сидя в углу кухни на чурбачке, тихо плакал.

– Что с тобой, Жанит? – спросила Анна.

– Мамуся умерла… – всхлипывая, ответил мальчуган. – Она больше не говорит… не встает…

Девочка вздрогнула и некоторое время, оцепенев, стояла посреди кухни, устремив взгляд куда-то далеко-далеко. Потом в лице ее что-то дрогнуло, и она вдруг так обессилела, что не могла устоять на ногах. Присев рядом с Жаном, не выпуская из рук букетик и туесок, Анна судорожно зарыдала.

…Позже этот букетик Анна положила в гроб, на грудь матери. Туесок с земляникой взрослые не разрешили класть в гроб и оставили его тут же, на подоконнике; там он стоял до вечера, пока его не заметил Бруно, которого тоже на минуту впустили посмотреть покойницу. Он сейчас же стянул ягоды и, выйдя в сад, съел их.

Не стало больше у Анны единственного друга, к которому можно было приласкаться и рассказать все, что она думала и чувствовала. И некому теперь было поведать о своей большой мечте: о превращении Змеиного болота в чудесный сад, который вырастет над трясиной.

Через три дня Кристину похоронили на старом пурвайском кладбище, поодаль от могилы Лины Мелдер: хоронить ее рядом с первой женой Антон Пацеплис не осмелился – старые Мелдеры могли это расценить как оскорбление памяти их покойной дочери. Человеку батрацкого происхождения даже после смерти не полагалось лежать рядом с дочерью богатого хозяина, поэтому между их могилами оставили два свободных места – на семейном кладбищенском участке Пацеплисов места еще хватало.

#### 5

Через полгода после смерти Кристины умер старый Сурум. Двумя месяцами позже Антон привез домой третью жену – рослую и костлявую старую деву, с большой волосатой бородавкой на щеке, придававшей ее лицу смешное выражение. Лавиза Плука – так звали новую жену Антона – была сестрой какого-то разорившегося середняка. Анна и Жан обрели в ней строгую мачеху, а их отец – суровую жену, у которой он в скором времени очутился под башмаком. Сурумиене пришлось уступить новой невестке все ключи: та не терпела, чтобы свекровь совала нос в хозяйственные дела. После нескольких неудачных попыток сопротивления старая хозяйка смирилась и большую часть времени проводила в маленьком чуланчике рядом с кухней. С тех пор как Бруно стал ходить в школу, ей почти нечего было делать – пришло время, когда старуху стали больше всего занимать воспоминания. Теперь случалось, что Сурумиене в присутствии Лавизы расхваливала покойную Кристину: какой она была хороший человек – исполнительная, учтивая, нетребовательная – и как во всем слушалась свекрови.

Лавиза, казалось, не обращала внимания на болтовню старухи, только всегда почему-то получалось, что в тарелке Сурумиене похлебки оказывалось меньше, чем у других, а ломоть хлеба доставался ей с самой толстой и подгорелой коркой.

Может быть, по этой причине властолюбивая старуха стала так быстро чахнуть, что пережила своего старика только на несколько месяцев. Когда ее отвезли на кладбище и похоронили рядом со старым Сурумом, никто особенно не горевал, а Лавиза даже не пыталась скрыть радость.

Антон велел детям называть Лавизу матерью, но здесь он в первый раз натолкнулся на сопротивление: Бруно называл мачеху или Лавизой, или просто мачехой, Анна и Жан – тетей Лавизой. Наследника Мелдеров мачеха не осмеливалась трогать – это было ей строго-настрого запрещено на другой же день после свадьбы, – но тем чаще таскала она за волосы Анну и Жана, срывая таким образом накопившуюся злость.

Осенью, вскоре после смерти матери, Анна пошла в школу. С первого дня ей очень там понравилось. Ученье давалось легко, почти по всем предметам Анна получала пятерки, но главное было то, что в школе она чувствовала себя гораздо спокойнее, чем дома. Учителя любили старательную девочку и ставили ее в пример другим детям. Ученики не обижали Анну, не дразнили. Многие пытались подружиться с нею, только Анна была слишком застенчива. В школе она отдыхала, но стоило ей вернуться домой, мачеха начинала командовать ею и не давала падчерице ни минуты покоя.

– Анна, пойди нарежь соломы скотине! Принеси хворосту! Подмети избу! Вычисти подойник! Сходи в погреб, принеси картошки! – Команда следовала за командой.

Анна безропотно делала все, что ей приказывали. Уроки приходилось готовить поздно вечером, когда взрослые уже спали. Только благодаря своим способностям и прилежанию Анна не отставала и училась хорошо.

Бруно пошел в школу годом раньше и был уже во втором классе. В школе его окружали друзья и он даже не подходил к Анне. Можно было подумать, что это дети из разных семей. Домой они возвращались порознь.

Через год в школу пошел и Жан. Теперь у Анны был попутчик. Только зимой, в очень плохую погоду, Пацеплис отвозил детей на лошади, но слишком их не баловал: шесть километров туда и шесть километров обратно – не такое уж большое расстояние.

Летом Анна опять пасла скотину, теперь уже вдвоем с Жаном, а Бруно все каникулы проводил в Мелдерах.


Так проходил год за годом.

Анна окончила пятый класс начальной школы. Когда она принесла домой свидетельство, где по всем предметам стояли одни пятерки, отец с Лавизой долго разглядывали его и совещались о чем-то наедине, затем позвали Анну.

– Вот ты и получила образование, – сказал отец. – Мне удалось проучиться только три года в волостной школе, но разве у меня не хватает ума? Ты училась пять лет. Для женщины этого хватит с излишком.

Анна побледнела. Она надеялась, что ей разрешат по крайней мере окончить все шесть классов школы: зимой ведь дома особой работы не было.

– Тебе уже больше двенадцати лет, – сказала мачеха, – скоро будешь взрослой. Пора помогать родителям зарабатывать хлеб.

– Да, конечно… – прошептала Анна.

Не имело смысла просить и уговаривать – в Сурумах нужен был работник. Тоска весь день сжимала сердце Анны, вечером она даже немного поплакала, но изменить что-либо в своей судьбе не могла. Отца, пожалуй, удалось бы переубедить, но этим ничего не достигнешь – он во всем подчинялся жене.

Для Анны началась тяжелая пора жизни. Летом Жан пас скотину один, Анна доила коров, полола огород, варила корм свиньям, таскала воду из колодца, а во время сенокоса работала на лугу. Лавиза не любила стоять у корыта с бельем – ее больное сердце будто бы не переносило пара. Анна стирала на всю семью, по субботам скребла и мыла полы, топила баню. К осени ей купили ситцевую юбку и желтые резиновые тапочки – это все, что она заработала за целое лето.

Бруно, окончив основную школу, уехал учиться в школу лесничих, так как старые Мелдеры хотели, чтобы их наследник не отставал по образованию от первых людей округи; все расходы по обучению они взяли на себя. Жану, как будущему хозяину Сурумов, разрешили закончить основную школу, но о дальнейшем учении ему и думать не приходилось, хотя мальчик он был способный и проявлял большой интерес ко всяким машинам и технике.

Анна, собрав старые учебники Бруно за шестой класс, в течение нескольких месяцев, занимаясь только по вечерам, прошла начальный курс основной школы.

А дальше? Дальше опять были хлев, кухня, мокрые борозды картофельного поля и корыто с бельем.

В волостном Народном доме устраивались иногда театральные представления и концерты хора, но во главе местной культурной жизни стояли айзсарги и айзсардзе.[12] Вся эта «культурная деятельность» была насквозь слащавым раболепием перед «вождем» – Ульманисом, – безудержным чванством: ведь айзсарги думали, что воспевают самих себя.

Однажды Анна заговорила о своем желании вступить в хор, но мачеха высмеяла ее и грызла потом целую неделю.

– Глядите, какой соловушка нашелся! Хор ей понадобился! Если ты не знаешь, куда деть свою глотку, – пойди на болото и наорись там всласть. Кто же будет коров доить, если ты два раза в неделю, задрав хвост, будешь бегать на спевки? Не думай, что я за тебя буду надрываться.

Анна смирилась и больше не мечтала о хоре.

Она стала брать из библиотеки книги. Но читать можно было только по ночам, когда все дневные работы были кончены и отец с мачехой уже спали. Жертвуя своим коротким отдыхом, девушка с увлечением читала.

Она понимала, что не читать нельзя. Надо искать в книгах то, чего не было в ее теперешней жизни. Если она не будет этого делать – ей грозит отупение: как воды Змеиного болота постепенно затопляют луга и низменные поля, так эта пустая, тяжелая жизнь понемногу задушит ее, она станет тупой и ограниченной. Этого как раз хотел отец Анны – Антон Пацеплис. Этого же добивалась мачеха, которой в тягость стала даже кухонная плита; все остальные домашние работы надоели ей еще раньше. Лавиза не жалела сил, чтобы превратить Анну в покорную рабыню, которой ничего не нужно и которая не смеет ничего требовать для себя. Но, словно наперекор невыносимой жизни, девушка с каждым днем расцветала, становилась красивее и привлекательнее и все больше походила на свою мать.

### Глава четвертая

#### 1

Ян Лидум лег спать сразу после поверки. Днем он получил письмо от Ильзы и теперь думал о тех скупых вестях из внешнего мира, которые оно принесло.

Вытянувшись на нарах, Ян предался воспоминаниям: перед ним проходили картины его трудной, но богатой событиями жизни. Уже более трех лет он провел в тюрьме.

Несколько месяцев, пока тянулось следствие, он просидел в одиночке. Охранка не могла предъявить ему никаких конкретных обвинений – при аресте не было найдено ничего компрометирующего, – к тому же, она не хотела разоблачать своих агентов, по доносам которых был арестован Ян. Следователи извивались как ужи, стараясь заставить Яна хотя бы нечаянно проговориться об участии в подпольной работе. Убедившись, что все их усилия тщетны, ищейки переменили тактику – они стали помещать к нему в одиночку провокаторов. Один такой тип, очень разговорчивый парень, пробыл с Яном почти целый месяц. Он много рассказывал о своей революционной деятельности, надеясь, что простой батрак ответит на его откровенность еще большей откровенностью. Но Лидум отмалчивался. «Товарища» по камере убрали, и спустя неделю его место занял другой. Этот весь первый день молчал, притворялся подавленным и давал понять, что присутствие Яна его тяготит. На следующий день он потихоньку начал ругать тюремную администрацию и существующий государственный строй, на третий день не удержался и стал просить у Яна совета, как ему вести себя на суде: его, видите ли, обвиняют в подготовке вооруженного восстания; к несчастью, имеются определенные доказательства; если он не будет знать, как защищаться, дело может кончиться весьма скверно. Ян не поддался и на эту удочку. Попытали счастья еще двое, но простой батрак не сделал ни одного ложного шага: в конце концов его пришлось судить только на основании агентурных донесений.

Вскоре после суда его перевели в общую камеру. Выяснив, что Ян Лидум во время следствия на суде вел себя так, как полагается настоящему борцу, товарищи приняли его в свой коллектив. Теперь вся его жизнь была связана с этим коллективом, в жизни которого царил удивительный порядок, железная дисциплина и благородное чувство товарищества – сила, которую ненавидели и которой боялись те, кому принадлежала власть в Латвии. Каждый кусок хлеба, каждая капля супа, каждый сантим – все было общим и распределялось так, как этого требовали интересы коллектива. Авторитет Яна Л иду м а быстро рос. Скоро его выбрали старостой камеры, а когда подошли выборы партийных органов, его единогласно избрали в комитет этажа, а годом позже – в корпусный комитет.

Как все политзаключенные, Лидум все время неустанно учился. Он изучал языки и общественные науки, где главное место занимали философия марксизма-ленинизма и политическая экономия, интересовался также математикой и техникой. Связь с внешним миром была налажена так хорошо, что о многих событиях жизни Латвии и зарубежных стран в тюрьме узнавали одновременно с находящимися на свободе товарищами. Каждый день, сразу после утренней поверки и завтрака, все двадцать пять заключенных общей камеры садились за столы и начинали заниматься. И это спасало их от тоски и скуки, сохраняло бодрость духа. Гимнастика помогала сохранять физические силы.

Но не только это давало им силы выдержать все испытания и ужасы долголетнего заключения: главный источник, откуда они черпали силы, было сознание того, что они не одиноки. За тюремными стенами, на воле, в глубоком подполье напряженно работали товарищи по борьбе, руководимые Центральным Комитетом неустрашимой Коммунистической партии Латвии. Везде – на больших заводах и в небольших мастерских, в портах и на железной дороге, в городах и селах угнетенной страны – всюду были смелые и самоотверженные люди, готовые отдать все силы борьбе за освобождение народа. И была – совсем недалеко, на Востоке, – великая страна победившего социализма, Советский Союз! Туда обращались взоры и мысли заключенных: в самые мрачные дни их неволи сознание того, что в мире существует Советский Союз, давало им ту сказочную силу, которую не могли сломить ни «черные месяцы», ни карцер, ни истязания, ни голод. Люди жадно подхватывали каждую весточку оттуда; не было большего счастья, чем получить какую-нибудь советскую книгу или журнал, где рассказывалось, как советские люди строят новый, чудесный мир.

Все попытки тюремной администрации сломить эту силу сопротивления оставались безуспешными. Если кто-нибудь из заключенных начинал сдавать, коллектив сейчас же окружал его заботой и помогал ему.

Когда Лидум получил от Ильзы письмо, в котором она рассказала о смерти Ольги и о том, что Айвара отдали неизвестным, чужим людям, он был потрясен; находись Ян в то время в одиночке, весть эта, наверное, лишила бы его духовного равновесия, но товарищи по камере позаботились, чтобы этого не случилось. Только на один день Ян был выбит из колеи – не мог ни читать, ни заниматься, – но потом он сумел одолеть тоску. И все же сердце у него болело. Айвар – надежда всей его жизни, сын, которого он мечтал видеть в рядах славных борцов и строителей новой жизни, – что теперь станется с ним? Чужие люди воспитают его по-своему, поведут его по чужим тропам, и он – Ян Лидум – не в силах предотвратить это.

Вот и сейчас он думал об этом. В камере постепенно воцарялась тишина Один за другим ложились и засыпали товарищи, но он не сомкнул глаз до утра. Скрестив на груди могучие руки, Ян Лидум смотрел в потолок, где слабо светилась маленькая лампа, и думал свою тяжелую думу. Ни шаги надзирателей в коридоре, ни резкие свистки проносящихся мимо тюремной стены паровозов не могли отвлечь Яна Лидума от мрачных мыслей, хотя он и сознавал, что, как ни велико его горе, надо перенести его. Пусть сердце исходит кровью и острая боль пронизывает все существо, но никакие враги не смогут сказать, что им удалось сломить Яна Лидума.

#### 2

Настала пятница. В шесть утра, после звонка, Ян Лидум встал, поднял нары и вместе со всеми товарищами по камере стал ждать, когда их поведут умываться, – обычно вели всю камеру сразу.

Коридор наполнялся звуками. Бряцали ключи, стучали деревянные коты, раздавались голоса, но сегодня этот шум был необычный, чувствовалась какая-то приподнятость в движениях и в выражении лиц заключенных – наступал очередной день передач и свиданий. Каждый, у кого было основание ожидать посещения, чувствовал себя необычно. Более беспокойные разговаривали друг с другом, пытались угадать, кого из них вызовут сегодня на свидание.

Впервые за все тюремные годы это настроение передалось и Лидуму. Он стеснялся признаться в этом товарищам, но те и так знали, почему Ян не может усидеть за книгой, почему он так долго не переворачивает страницы, уставившись глазами в одну точку. Ясно – его мысли заняты чем-то другим.

– Ждешь, Лидум, не правда ли? – спросил, улыбаясь, один из товарищей по камере. – У тебя есть основание ждать.

– Ты думаешь? – вопросом ответил Ян. – Хотелось бы разок дождаться, но кто знает, найдется ли у сестры время.

– От души желаю тебе удачи, – сказал товарищ.

Скоро надзиратели начали приносить «пудинги». Впервые получил передачу и Ян. Масло, белый хлеб, сахар, сыр – все было истыкано щупом вдоль и поперек. Староста камеры присоединил «пудинг» Яна к остальным передачам и записал в список что и сколько принято (позже весь этот запас продуктов будет распределен среди заключенных камеры).

Теперь надежды Яна на свидание стали еще более определенными. Ильза была в Риге, совсем близко, и ждала, когда помощник начальника тюрьмы вызовет ее. Еще полчаса, час, может быть два – и они смогут глядеть друг другу в глаза, искать на лице новые черточки, проведенные незримым карандашом времени, и говорить. Пятнадцать минут пролетят как сон, и только позже, когда их разъединят, они вспомнят, что остались сотни незаданных вопросов, что они почти ни о чем не успели поговорить. Чтобы лучше использовать короткое свидание, Ян заранее обдумал, о чем он расскажет и какие вопросы задаст Ильзе, но он забыл, что и у Ильзы найдется что рассказать и о чем спросить, поэтому все его планы разлетелись как дым.

Наконец наступила долгожданная минута. Надзиратель отворил дверь камеры и выкрикнул фамилию Яна.

– На свидание!

Вместе с другими заключенными Лидум вошел в помещение для свиданий. Проходя мимо первых отсеков, где за двойной проволочной решеткой уже стояли посетители, дожидаясь родственников и друзей, Ян зорким взглядом впивался в каждое лицо, и вдруг его сердце забилось учащенно, порывисто: в четвертом отсеке стояла Ильза. Этот отсек был одним из самых неудобных: он находился посредине, с обеих сторон разговаривали, и трудно было расслышать, что говорят тебе.

Брат и сестра сразу узнали друг друга. Вцепившись в решетку, Ильза со слезами на глазах смотрела на Яна и взволнованно улыбалась; в первый момент она не могла вымолвить ни слова.

– Братик… Ян, милый… – шептала она, не соображая, что в гомоне раздающихся кругом голосов Яну не слышны ее слова. Потом, успокоившись, Ильза заговорила громче и наконец поняла, что брат ей что-то рассказывает и о чем-то спрашивает, – Как твое здоровье, родной? – был ее первый вопрос – Почему ты такой бледный? Не болит ли у тебя грудь?

– Я так же здоров, как прежде, – ответил Ян. – Где же я загорю, если не бываю на солнце? А как ты сама, Ильзит? Вообще-то выглядишь молодцом… как всегда.

– Привет тебе от Артура.

– Передай и ему сердечный привет. Об Айваре ничего нового не узнала?

– Нет, ничего нового, родной, – Ильза тяжело вздохнула и потупила глаза, чувствуя себя виноватой перед братом. – Все, к кому я обращалась по этому делу, говорят, что мы ничего не добьемся. Таков закон. Мы потеряли всякие права на Айвара, и он потерян для нас навсегда. Что нам теперь делать?

– Ты ничего не добьешься, – ответил Ян. – Может, когда-нибудь… я сам… когда выйду из тюрьмы. Я подумаю об этом, поговорю с товарищами. Если придумаем что-нибудь дельное, я сообщу тебе.

Они заговорили о другом: об Ильзе, ее работе, об Артуре, о разных повседневных делах. За спиною Яна стоял тюремщик и с усмешкой вслушивался в их разговор.

– Ты очень часто на свидания не приезжай, – сказал Ян напоследок. – Это тебе слишком трудно.

– Буду навещать тебя два раза в месяц, – ответила Ильза. – Мне это совсем не трудно, и лучше ты не отговаривай.

Они не спускали глаз друг с друга. Страдальческое выражение не сходило с лица Ильзы. Ян был, как всегда, спокоен и невозмутим, его фигура, голос, каждое движение выражали уверенность и силу. Ильза думала, что увидит надломленного пережитым, подавленного человека, но в нем не было ничего такого, разве только лицо стало бледнее, больше впали щеки да появилось несколько глубоких морщин в уголках рта и резче стало очертание подбородка.

– Кончать! Время свидания истекло! – прервал их разговор резкий окрик надзирателя.

Ян приветственно махнул рукой, улыбнулся и, уходя, поднял кулак над головой – то был привет борцов. Ильза даже не сообразила, как ему ответить. Стуча деревянными котами, заключенные вышли из помещения.

Вечером в общей камере ждали обыска. Надзиратель после обеда беспрерывно вертелся у дверей и исподтишка наблюдал, но заключенные спокойно беседовали; ничто не показывало, с каким нетерпением ждут они вечера, когда обычно читались тайно полученные записки.

Написанную на тонкой папиросной бумаге записочку обычно складывали между листами книги. Читающий садился за стол, раскрывал книгу и, стараясь сохранить обычное выражение лица, прочитывал нелегальную весть из внешнего мира или из другого тюремного корпуса, – в своем корпусе заключенные разговаривали перестукиванием. Но каким бы спокойным ни казался читающий, внутренне он был напряжен до предела, готовый в любой момент скомкать папиросную бумажку и проглотить ее.

Сегодня шестерым товарищам по камере прислали «пудинги» и четверо получили свидание. Тюремная администрация была уверена, что в одной из передач должно находиться тайное письмо. Во время ужина его, конечно, нашли и сейчас при первой возможности попытаются прочесть.

После ужина, состоявшего из нескольких картофелин и куска гнилой селедки, Ян Лидум сел за стол и стал читать.

Внезапно растворилась дверь, и в камеру ворвались дежурный надзиратель и старший по этажу. Старший одним прыжком подскочил к столу и выхватил из рук Яна Лидума книгу, а коридорный надзиратель наблюдал за каждым движением заключенного.

Не найдя в книге того, что искал, старший надзиратель приказал Яну раскрыть рог, осмотрел зубы, пошарил пальцем под языком, нажал даже на гортань. Не успокоившись, он велел Яну раздеться догола и тщательно осмотрел тело, прощупал каждый шов одежды, а после долго рылся в принесенных продуктах.

– Скажите добром, куда спрятали письмо! – кричал он. – Все равно найду. Вам ведь меня, старого воробья, не провести.

– Никто не собирается это делать… – ответил Ян.

– Молчать, образина! – неистово закричал старший надзиратель и поднес к лицу Яна кулак. – В два счета фонарь поставлю. Зубы выбью, тогда посмотрим, чем будешь кости грызть!

Наконец он ушел, метнув злой взгляд на заключенных.

– Я вам еще покажу!

Коридорный надзиратель последовал за ним, в свою очередь погрозив кулаком.

А через четверть часа все обитатели общей камеры уже знали содержание конспиративной записки, все-таки дошедшей по назначению. Товарищи из соседнего корпуса сообщали о провокаторе, засланном вчера к ним. Надо было сейчас же выяснить, в какой камере он находится. Вечером, когда после поверки заперли коридор и унесли ключи, началось перестукивание. Из камеры в камеру, из этажа в этаж передавалась предостерегающая весть. А наутро какой-то побледневший тип просил надзирателя перевести его в другое место, потому что оставаться здесь он больше не может. Ни один этаж, ни одна камера его не принимали, и тюремной администрации осталось только поместить иуду в одну из «звериных клеток», которые занимали целый этаж в одном из корпусов. Только там он не ощущал гнева заключенных и на некоторое время был избавлен от справедливого возмездия.

Всю ночь после свидания с Ильзой Ян не мог уснуть. Мозг его, как раскаленные угли, жгли тяжелые думы о смерти Ольги, о судьбе Айвара, находившегося теперь во власти неизвестных, возможно черствых, бессердечных людей.

#### 3

Прачечная, в которой трудилась Ильза Лидум, находилась недалеко от центра уездного города, в полуподвальном этаже старого кирпичного дома. Первый год Ильза проработала сборщицей белья: с объемистой корзиной и мешком ходила она из квартиры в квартиру, собирая грязное белье. Потом ее перевели на работу в стиральное отделение, где она проработала больше двух лет, а сейчас Ильза уже третий год гладила белье и так освоила все тонкости своей профессии, что хозяин прачечной давал ей в последнее время крахмалить и гладить самые дорогие и тонкие вещи: дамское белье с кружевами, гардины, шелковые сорочки.

Как и остальные работницы прачечной, Ильза весь день гладила стоя и, закончив вечером работу, чувствовала себя бесконечно усталой. Ее товарки – жены и дочери рабочих – любили посудачить; если вблизи не было хозяина прачечной или мастерицы, они вполголоса говорили о владельцах и владелицах белья, о личной их жизни, которая давала достаточно пищи для насмешек, презрения и ненависти. Ильза в этих разговорах не участвовала, но относилась она к товаркам хорошо и сердечно – ведь всем им приходилось одинаково тяжело работать, всех одинаково давила горькая нужда, а бесправное положение порождало жгучую ненависть.

Сознавая свою власть и важность, словно надувшийся индюк, ходил из отделения в отделение хозяин прачечной Лемкин. На работе никто и никогда не видел его улыбающимся, не слышал от него приветливого или просто вежливого слова, а вот по воскресеньям в церкви этот тип сидел в первых рядах, рядом с городским головой, мясником Треем, директором школы и другими столпами местного общества, пел хоралы и шептал молитвы. По вечерам Лемкин любил играть на бильярде в доме общественного собрания и, подкрепившись несколькими глотками спиртного, пробирался в темноте к ресторану «Астория», где были отдельные кабинеты и «девочки». Все это отнюдь не мешало ему состоять членом приходского совета и занимать почетные общественные посты.

– Леность и озорство суть главные причины бедности… – обыкновенно отвечал он тем, кто в тяжелую минуту обращался к нему за помощью. – Будьте трудолюбивы, как я, живите по заповедям господним, и вы будете преуспевать.

Ни для кого не было секретом, что он живет с мастерицей прачечной, краснощекой толстой Эперман, что он не прочь пристать и к молодым работницам, но разве это могло как-нибудь повредить доброй славе такого «честного» человека? Конечно нет: он был хозяином, богатым человеком и видным деятелем городка – ведь его нельзя мерить на один аршин со всеми прочими смертными. Зато никто не мог запретить прачкам называть за глаза хозяина пиявкой, лицемером, прохвостом и гадиной. Особенно ядовитые замечания по адресу Лемкина отпускала прачка Карклинь, довольно молодая женщина, жена подносчика досок с лесопилки. Несмотря на ее острый язык, Ильза крепко подружилась с ней, видимо потому, что резкость Карклинь всегда была справедлива.

– Взять бы и поставить самого Лемкина на несколько месяцев к бельевому котлу, – начала как-то Карклинь, возвращаясь вместе с Ильзой домой. – Тогда бы мы посмотрели, какое покорное лицо он состроил бы в церкви. Последнюю кровинку готов высосать из рабочего, а перед богом чист как ангел. Настоящая дрянь.

– Если бы у нас было, как в Советской России, то Лемкину пришлось бы самому ходить по домам с бельевой корзиной и собирать грязное белье, – ответила с усмешкой Ильза.

– В России… – вздохнула Карклинь. – Когда-нибудь и здесь так будет. Только бы все рабочие поняли, что для этого надо, и все бы разом потребовали справедливости. Но люди еще не поумнели. Каждый думает только о себе, поэтому ничего не получается. Когда люди начнут думать об общем, тогда Лемкин и все прочие живодеры должны будут сказать аминь своим денежкам.

На углу они расстались, так как Ильза хотела еще зайти в библиотеку обменять книги. Хоть Карклинь и не сказала ей ничего такого, о чем Ильза не думала раньше, но пока она шла в библиотеку, в ее ушах звенели смелые слова прачки.

«Значит, и здесь, в этом тихом углу, есть люди, которые думают так же, как Ян, как я. Немало людей чувствуют несправедливость и думают о завтрашнем дне. Пока только думают, ждут, надеются… Придет время, и они сами будут действовать и осуществлять свои чаяния. Ян, дорогой, тогда исполнится то, за что ты боролся, за что сейчас брошен в тюрьму. Когда же это будет?»

Ей показалось, что прозрачный апрельский небосвод ласково улыбается ее вопросам, будто понимает красоту и благородство ее мечтаний. Но об этом мечтала не одна Ильза – об этом мечтали сотни, тысячи людей и здесь и по всей Латвии.

Библиотекарь, моложавый мужчина в роговых очках, с густыми, зачесанными назад волосами, хорошо знал вкусы своих читателей, поэтому он не стал предлагать Ильзе новинки – бульварные романы Ольги Бебутовой и Курт-Малер, на которые в городке был большой спрос. Он не навязывал ей и псевдоисторических романов Александра Грина или произведений других националистических «трубадуров». Библиотекарь, как всегда, не глядя в глаза, молча положил на прилавок большую стопку разных книг. Здесь были и классики мировой литературы и несколько политических брошюр. Сверху лежал роман Федора Гладкова «Цемент», недавно изданный в Латвии на русском языке. Других посетителей в библиотеке не было: поток школьников прошел, чиновники, кончавшие работу раньше, тоже уже обменяли книги. Библиотекарь незаметно наблюдал за Ильзой.

«Возьмет или не возьмет «Цемент?» – думал он. Он давно знал, что Ильза Лидум читает и русские книги.

Ильза взяла «Цемент» и, отложив книгу в сторону, обратилась к библиотекарю:

– Нет ли у вас книги «История рабства»? Автора не помню. Может, вы знаете…

Библиотекарь вышел в соседнюю комнату, где хранилась научная литература, и, порывшись на полках, подал Ильзе:

– Пожалуйста. Эту вы хотите?

– Да, – ответила Ильза, перелистывая брошюру. – Большое спасибо.

Библиотекарь, вынув из книги карточки и отметив число выдачи, отпустил Ильзу. Как только за нею затворилась дверь, он достал из кармана блокнот и записал: «Читательница Ильза Лидум – «Цемент», «История рабства».

«Придется сегодня же сообщить начальнику точки политической охраны… – подумал он. – Первое мая не за горами. Ему полезно знать, какими книгами интересуется эта женщина. За последнее время начальник точки должен быть мною доволен, я доставляю ему интересные сведения».

Из библиотеки Ильза направилась домой. Жила она на окраине, в чердачном помещении старого деревянного домишка. Она не торопилась: была прекрасная погода, и хотелось подышать свежим воздухом.

Ильза всю дорогу думала о своей жизни. Окружающая обстановка не отвлекала ее внимания. Жизненный пульс уездного городка бился так медленно и тихо, что был почти незаметен. За годы, которые Ильза с Артуром прожили здесь, ничего не изменилось. Тот же городской голова, тог же начальник полиции, те же самые жители… только дети подросли да кое-кого из соседей отвезли на кладбище. В жизни самой Ильзы внешне тоже ничего не изменилось, но внутреннее содержание ее медленно и беспрестанно менялось, становилось с каждым днем богаче. Каждая прочитанная книга расширяла кругозор, будила потребность в новых знаниях. Вспоминая, как учился брат в юности, Ильза хотела походить на него, жить с ним в одном мире, понимать его. В маленькой комнатке часто повторяли имя Яна Лидума – особенно теперь, когда Артур подрос и стал интересоваться тем, что происходило в окружающем мире. В школе он учился отлично, только не умел заискивать перед одноклассниками, сынками зажиточных родителей, не любил уступать им дорогу, и поэтому его отметка за поведение порой не подымалась выше четверки. Прошлой осенью, когда он подрался с сыном мясника Трея, Ильзу впервые вызвали в школу, и директор Лейниек прочел ей нравоучение о правильном воспитании детей. Она пообещала принять во внимание советы уважаемого педагога и быть строже с сыном, но какую можно было проявить строгость, если правда была на стороне Артура? Полкласса могло подтвердить, что сын богатого мясника напал первым. Он не любил, когда дети бедноты сопротивлялись, и уж вовсе не переносил, если кто-нибудь в драке поколотит его, а в этот раз так и случилось.

– Ты держись от них подальше, – советовала Ильза, – а если кто оскорбит, не обращай внимания. Эти Треи всегда будут правы в глазах учителя, потому что у них богатые отцы.

– Что же, молчать и тогда, когда они при мне смеются… над тобой? – спросил Артур. – Трей рассказывал всему классу… Нет, мама, мне не хочется повторять, это слишком подло…

– Мне ты можешь сказать, – ответила Ильза. – Могу себе представить, о чем он говорил. Наверно, спрашивал, почему у тебя нет отца?

– Он сказал, что у меня целая дюжина отцов, только неизвестно, который настоящий. Поэтому меня и зовут сыном Ильзы. Мамуся, неужели я должен спускать ему? Ведь не я первый ударил, я только сказал, чтобы он придержал язык. Тогда Трей ударил меня ногой и назвал… скверным словом. Ну… после этого он и получил как следует. И я опять поколочу его, если он будет говорить такие гадости.

Ильза долго разговаривала с Артуром и добилась того что он обещал впредь не драться, а все рассказывать матери, и она уже решит, что делать. Можно ведь обойтись без драки: поговорить с директором школы или с родителями драчуна-мальчика. О своем отце Артур знал только, что он негодяй и с ним не стоит знаться. Как его зовут и где он живет, Ильза ему не сказала.

То ли взбучка» которую получил в тот раз сын мясника, напугала наглых сверстников Артура, то ли сын стеснялся передавать матери все неприятное и унизительное, что ему приходилось выслушивать в школе, – только после этого Ильзу не вызывали к директору. У матери и сына теперь было много других тем для разговоров.

Больше всего Артур любил слушать рассказы матери о дяде Яне Лидуме: как он рос, как учился, каким стал большим и сильным – таким сильным, что задумал сокрушить всех угнетателей и насильников и начал с ними борьбу. В руках врагов была власть, и, опасаясь Яна Лидума, они заточили его в тюрьму. Но когда-нибудь он выйдет из тюрьмы, и тогда пусть остерегаются все негодяи и кровопийцы. Каждый получит по заслугам.

Во время рассказа Ильзы глаза Артура сверкали восторгом. Постепенно он узнал о Лидуме все, что было известно самой Ильзе, и в его сознании сложилось представление о дяде, как о сказочном герое. Теперь Артур больше всего хотел стать похожим на дядю, быть таким же большим, сильным и бесстрашным, так же смело бороться с угнетателями.

Он часто глядел на фотографию Яна Лидума, висевшую на стене, и мечтал о том, как вырастет и распахнет тюремные ворота, разгромит стражу и выпустит на волю борцов за свободу и счастье народа, – тогда начнется совсем другая жизнь и всем беднякам станет хорошо.

Иногда он делился своими мыслями с матерью, и Ильза поддерживала его, но советовала не надеяться на легкую победу. Если бы угнетателей можно было осилить без жестокой борьбы и тяжелых жертв, их давно бы победили. Но до сих пор это сумели сделать лишь рабочие и крестьяне России – там больше нет угнетателей и эксплуататоров. Трудовой народ сам управляет государством.

– Если ты будешь учиться у них, вы сможете построить в Латвии такое государство, только для этого надо очень много учиться.

Он, тринадцатилетний мальчик, обещал посвятить этому делу всю свою жизнь. Сейчас, медленно шагая к себе на окраину, Ильза Лидум думала об этом.

Артур пришел из школы на несколько часов раньше. Он встретил мать с таинственной, лукавой улыбкой. Ильза поняла – ее ожидает сюрприз, но, не желая расстраивать задуманную сыном игру, сделала вид, будто ни о чем не догадывается. Артур еле дождался, пока она умылась и переоделась.

– Мама, – сказал он, весь сияя, – угадай, что у меня в кармане. Если угадаешь – получишь, если не угадаешь… тоже получишь, только немножко позже. Если бы ты знала, что это, тебе бы сразу захотелось получить, сию же секунду.

– Наверное, письмо… – сказала, улыбаясь, Ильза. Не впервые Артур задавал ей такие загадки.

Лицо Артура вытянулось от разочарования.

– Как ты узнала? Встретила на улице почтальона? Вот болтун, не мог удержаться… сразу надо все рассказать.

– Почтальон мне ничего не сказал, – ответила Ильза. – Но когда ты объявил, что у тебя в кармане есть кое-что, что я хотела бы сразу получить, мне все стало ясно. Ну, давай сюда, сынок, не дразни мать.

Артур положил на стол голубовато-серый конверт с продолговатым шпампом рижской Центральной тюрьмы. Ему и самому не терпелось – в их тихой, однообразной жизни каждое письмо Яна Лидум а было великим событием.

Ян, как и раньше, не мог сообщить в своем письме ничего особенного. Он просил Ильзу прислать ему англолатышский или англо-русский словарь. Он изучает английский язык и надеется за последние годы тюрьмы овладеть им. «Тогда попробую говорить с Артуром по-английски, – писал он, – пусть занимается хорошенько, пока еще есть время, а то дядя Ян перегонит его. Поцелуй его, Ильзит, за меня, теперь он. наверно, уже большой. Пусть учится как можно лучше, я в тюрьме тоже занимаюсь каждый день. Знания нам когда-нибудь очень пригодятся, это такое богатство – дороже целой горы золота. Ты, сестренка, тоже подумай об этом и не жалей своей головы. Но только береги свое здоровье и силу – они долго будут нужны тебе».

Была еще только середина недели, но Ильзе и Артуру казалось, что сегодня суббота и завтра наступит большой, радостный праздник. Они несколько раз перечитали письмо, пока не заучили наизусть. Потом Ильза достала бумагу и села писать ответ. Артур просил написать, что он будет учиться так, чтобы стать первым учеником в классе, а нужный словарь достанет ему завтра. Письмо вложили в конверт, но до утра оставили незаклеенным: ночью еще что-нибудь могло прийти в голову.

На следующее утро, заметив, что мать проснулась, Артур сказал.

– Мама, ты знаешь, я в этом году не пропустил ни одного дня в школе. Не беда, если до конца учебного года я пропущу один день?

– Что же ты будешь делать в этот день? – поинтересовалась Ильза.

– Когда ты в следующий раз поедешь в тюрьму на свидание с дядей Яном… возьми меня с собой, – попросил Артур. – Мне очень хочется повидать его.

Ильза задумалась.

– Я не знаю, пустят ли тебя. Свидание разрешается только ближайшим родственникам. В следующий раз останься дома, а я постараюсь выяснить в тюремной канцелярии, и если разрешат, поедем вместе.

– Ну, тогда поезжай в Ригу в эту пятницу, – сказал Артур.

Ильза пообещала, но в пятницу поездка не состоялась. Библиотекарь донес начальнику точки, какие книги читает Ильза Лидум; в городке было известно, что ее брат сидит в рижской Центральной тюрьме и она переписывается с ним. Этого было достаточно, чтобы накануне Первого мая, когда охранка имела обыкновение арестовывать на несколько дней «подозрительных», взяли и Ильзу Лидум.

Ее арестовали в ночь на 28 апреля и продержали в уездной тюрьме до утра 3 мая. Несмотря на предусмотрительные действия охранки и полиции, красное знамя все же развевалось над башней старого замка, а в первомайское утро жители городка читали на заборах и на белых стенах дома мясника Трея революционные лозунги.

На свидание с Яном Лидумом Артур так и не попал: при очередном посещении тюрьмы Ильза узнала, что Артуру не разрешат встретиться с дядей.

С той поры Ильзу каждый год накануне Первого мая и годовщины Великой Октябрьской революции арестовывали на несколько дней. Артуру пришлось привыкнуть к посещениям полицейских и два раз в год несколько дней управляться по дому без матери. В городке их прозвали «красными».

#### 4

Прошло еще несколько лет. В жизни Яна Лидума за это время ничего не изменилось. Срок заключения истек, но сейчас его держали в тюрьме на основании так называемого закона Керенского.[13] Время от времени его сажали в карцер и переводили на режим «черного месяца». В тюрьмах были периоды, когда надзиратели по нескольку месяцев подряд воздерживались от жестоких расправ с заключенными – не придирались к мелочам, не занимались рукоприкладством. А за этими периодами следовали другие, когда надзиратели внезапно врывались в камеры, избивали заключенных, запирали без всякого повода в карцер. Все это происходило по указанию свыше: если общественное мнение слишком активизировалось, тюремный режим на время смягчался, но когда правящей клике по каким-либо причинам было выгодно сгустить атмосферу – в тюрьмах Латвии начинался террор.

Ян продолжал заниматься, заканчивал изучение «Капитала» Маркса, изучал английский язык и много читал по истории. Время от времени он встречался с Ильзой, переписывался с ней и получал передачи. Про Айвара он по-прежнему ничего нового не знал.

Наступило лето 1933 года. Подходил к концу одиннадцатый год тюремного заключения Яна Лидума. В те дни всех прогрессивных людей Латвии взволновал законопроект, который правительство старалось провести через сейм. Это было так называемое «Новое уложение о наказаниях», предусматривавшее кандалы, телесное наказание, изоляцию и карцеры. Рабоче-крестьянская фракция упорно боролась против его принятия в сейме, но что она могла сделать против объединенного фронта национальной буржуазии и реакционеров всех оттенков! Пример Гитлера не давал покоя правителям Латвии – уже давно мозолил им глаза сейм, левые профсоюзы, «свободы» собраний и печати. Буржуазия не могла дождаться, когда правящая клика ликвидирует эти атрибуты демократии и открыто станет на путь фашизма. Для реакционеров «Новое уложение о наказаниях» означало приближение фашистской диктатуры, которую позднее – 15 мая 1934 года – во всей полноте осуществил кулацкий главарь Ульманис с помощью своей банды айзсаргов.

В тюрьме стало известно, что гнусное «уложение» вступит в силу с 1 августа 1933 года. Центральное бюро тюремной партийной организации, членом которой был и Ян Лидум, по согласованию с Центральным Комитетом Коммунистической партии Латвии решило в знак протеста объявить голодовку и разослало по всем корпусам письмо. В письме были изложены основные требования, их предлагалось обсудить во всех камерах; они выражали категорический протест против применения в тюрьмах Латвии «Нового уложения о наказаниях». Политические заключенные требовали улучшить освещение камер, чтобы можно было читать и вечером; улучшить медицинское обслуживание, которое было ниже всякой критики; увеличить хлебный рацион – вместо четырехсот граммов выдавать в день по семьсот граммов; допустить переписку, передачи и свидания каждую неделю, не отстраняя от этого и дальних родственников; разрешить два раза в день получасовую прогулку на свежем воздухе, выписку газет и еще ряд мелких требований.

Это письмо обсудили во всех камерах тюрем Латвии. Каждый коллектив принимал решение, в котором формулировал свои требования и дополнения к предложениям Центрального бюро. Эти решения и требования отдельных коллективов конспиративными путями пересылались Центральному бюро, и на основании всего этого материала оно постановило объявить голодовку, начиная с 1 августа – со дня вступления в силу «Нового уложения о наказаниях».

Заключенным разрешалось два раза в месяц требовать от тюремной администрации лист бумаги и карандаш – для подачи заявлений прокурору и начальнику тюрьмы. В пятницу 30 июля все политзаключенные потребовали письменные принадлежности, и каждый от своего имени изложил требования к тюремной администрации. Кроме основных требований, каждый выдвинул свои претензии общего и частного характера и объявил, что в случае их отклонения начнет голодовку. В субботу утром 31 июля все заявления были переданы старшему надзирателю корпуса.

Голодовка началась со следующего утра. Все продукты, находящиеся в камерах, заключенные сдали тюремной администрации и предложили удостовериться, что в камерах не осталось ничего съестного. В тех этажах и коридорах, где надзиратели не принимали продукты, заключенные выбросили их в уборную. Больным руководители забастовки предложили перевестись в больницу, некоторых поместили в одиночку – они не должны были участвовать в голодовке. Каждый участник голодной забастовки, набрав котелок воды, унес его в камеру и после этого не вступал ни в какие переговоры с тюремной администрацией.

Так началась эта героическая борьба. Затаив дыхание, следил за ней весь трудовой народ Латвии, все честные люди страны, которую правящий класс стремился столкнуть в бездну полного бесправия и унижения. Эхо великой борьбы отдалось далеко за пределами Латвии. Цвет народа, мужественные и самоотверженные сыны и дочери его дерзнули в беспросветную ночь реакции поднять в родной стране знамя борьбы. Напрасно правящая банда негодяев старалась сломить, усмирить их, сгноить в каменных мешках – они еще раз бросили в лицо своим противникам бесстрашный клич протеста и вызова, подтверждая этим свое единство и непоколебимость в борьбе за правое дело. У вас пулеметы, штыки полицейские, полки айзсаргов, золото, власть, а мы, заключенные в камерах и карцерах, стоим с голыми руками, физически находимся целиком в вашей власти, но что вы можете сделать нам и нашей правде? Все ваши происки разбиваются о нее, как о гранитную скалу, ваше оружие одно за другим ломается, а скала стоит, как стояла, несокрушимая, вечная, и, глядя на нее, вы дрожите в животном страхе. Не помогут оковы, не помогут нагайки и виселицы – нашу правду нельзя заковать в кандалы, как нельзя задушить нашу борьбу, а она не прекратится до той поры, пока не будут стерты с лица земли все угнетатели.

Притихшие надзиратели слонялись по коридорам, подглядывали в двери, наблюдали, подслушивали, но как ни старались они держаться спокойно, скрыть свое волнение и тревогу, им это не удавалось. В камерах жизнь продолжалась по-старому: люди сидели у столов, читали, разговаривали вполголоса, на некоторых лицах даже искрилась задорная улыбка. Когда подошло время обеда, никто не встал и не пошел получать похлебку. Надзиратели сами внесли дымящийся бак, разгоняя душистый пар по камере; набрав полную поварешку похлебки, которая была гуще обычной, медленно выливали обратно, расхваливая вкусное варево.

Но никто даже не смотрел в их сторону.

В первый и второй день голодной забастовки заключенные утром и вечером становились на поверку. На третий день Центральное бюро партийной организации, руководившее голодовкой, дало указание: на поверку не становиться. Нары к стене больше не поднимали. Заключенные перестали ходить на прогулку и в баню, отказались от свиданий.

Огромная тюрьма напряженно притихла. Присоединилась к голодовке и часть уголовных, солидаризируясь с политзаключенными.

С пятого дня голодовки заключенные больше не подымались с нар. Сберегая силы, они старались как можно меньше двигаться, разговаривали вполголоса и усилием воли заставляли себя не думать о еде, хоть мысль о ней неотступно лезла в голову.

На восьмой день в одной из «звериных клеток» объявился первый дезертир – находись он в общей камере, моральная сила коллектива безусловно помогла бы ему выдержать борьбу до конца. В следующие дни попросили пищу еще некоторые из более слабых, но их можно было сосчитать по пальцам; это никак не могло ни повлиять, ни бросить тень на ход голодной забастовки.

А там, на воле, сотни тысяч людей с возрастающим напряжением следили за героической борьбой. Читали скупые заметки газет о ходе голодовки, обсуждали каждую новую весть и проклинали тех, кто был причиной этой мрачной борьбы; их сегодня еще охраняли штыки наемников, но придет время, когда не помогут этому змеиному отродью ни штыки, ни пулеметы… Голодовка продолжалась, несмотря на злорадные предсказания реакционной печати, что она сорвется в конце первой же недели. Прошло восемь, девять, десять дней, но еще незаметно было ни малейших признаков срыва. Напрасно пытались надзиратели соблазнить страдающих от голода людей пищей, напрасно жевали они на виду у заключенных бутерброды; в конце концов они были вынуждены прекратить эту гнусную игру: ни одна рука не протянулась к ним.

…Как ни избегали малейшего движения участники голодовки, как ни берегли силы, но они убывали с каждым днем. Ян Лидум ощущал в теле свинцовую тяжесть. Это чувство день ото дня все усиливалось. От долгого лежания в одном положении начинала болеть спина, и, когда Ян пытался повернуться на бок, ему казалось, что он привязан невидимыми узами к нарам, а на груди лежит тяжелая каменная плита и сбросить ее не хватает сил. Всякий раз, когда, преодолев нечеловеческим усилием смертельную усталость, он менял положение тела, у него кружилась голова, лоб покрывался холодным потом, сердце учащенно билось и он словно падал в темную бездну.

Тогда некоторое время он лежал не шевелясь, с расслабленными мускулами, дышал медленно, вдыхал неглубоко, чтобы не тратить тот ничтожный запас энергии, который еще сохранился в теле.

Яна Лидума, как и его товарищей по камере, порой мучили галлюцинации, знакомые переутомившимся и измученным голодом людям. Огромным усилием воли ему удавалось освобождаться от этих кошмаров. Замечая, что товарищ начинает бредить, он находил в себе силы приподняться с нар и, медленно волоча ноги, доплестись до него. Сев на нары, Лидум брал руку товарища, поглаживал ее и, улыбаясь, шептал:

– Ну как, старина, держимся? Надо выдержать… Ничего они не могут с нами сделать… Еще последнее усилие… немного терпения… и все будет позади.

Более слабым он подавал воду и примером своей сказочной выносливости как бы вливал в них новые силы. Возвращаясь на свое место, он шатался, как пьяный, в глазах было темно. Ян старался думать о тех сильных людях железной воли, которые умели превозмочь самые невероятные трудности и в ужасную стужу, страдая от голода, искали дорогу к полюсу или, изнемогая от жары, пересекали бесконечные песчаные пустыни. Какая все же огромная сила дана человеку!

«Ведь и ты человек, Ян Лидум… – говорил он себе. – Ты должен преодолеть все, что могли преодолеть другие… ты не смеешь быть слабее их. И ты это сможешь… сможешь… надо только хотеть… выдержать…»

Выдержать, не поддаться… Эта мысль даже во сне жила в сознании заключенных.

Когда они бодрствовали, знали, что не одиноки в борьбе, понимали, что сотни тысяч трудящихся, честных боевых товарищей – здесь же, в Латвии, и далеко за ее пределами – напряженно следят за героической борьбой, гордятся их несгибаемой волей.

…Ночь. Тюрьма молчит, как затаившее дыхание чудовище. Даже надзиратели, которых с каждым днем все больше смущает сказочное геройство заключенных, боятся шуметь и при очередных обходах стараются ступать по возможности тише. Как воры, подкрадываются они к дверям, заглядывают в камеры и, опустив глаза, идут дальше.

Ян Лидум лежит на нарах, вытянув руки вдоль тела. Сон не идет к нему, глаза устремлены в мрак камеры, а мысли витают где-то далеко. Вся жизнь – с того дня как он себя помнит – проходит перед ним. О прошлом все передумано, его мысль не задерживается на настоящем, духовный взор Яна Лидума, не затуманенный и не потерявший остроты, обращается к лазурным далям будущего, когда не будет голода и люди не будут знать, что такое тюрьма. Это наполняет сердце чувством бесконечной радости и гордости за героическое племя, которое завоюет это будущее.

«И ты будешь среди них… и ты завоюешь… Только не сгибайся. То, что ты преодолеваешь сегодня, еще не самое тяжелое…»

И вдруг он слышит детский плач. Маленький мальчик, одетый в отрепья, стоит под осенним дождем. В мольбе протягивает он худые, озябшие ручонки к Яну Лидуму и рыдает.

– Папочка, помоги мне, спаси меня! Почему ты не идешь?

Лидум узнает сына, отчаянным усилием рвется к нему, но не может двинуться с места. И грубый мужчина бьет толстой веревкой ребенка.

– Айвар… – стонет Лидум и открывает глаза, смежившиеся лишь на одну секунду; снова перед ним стены тюрьмы и он на нарах, а на него пристально смотрит надзиратель. Где-то, в нескольких шагах от Лидума, тихо стонет товарищ, и этот стон похож на предсмертный хрип. Лидум с трудом спускает ноги на пол и медленно-медленно, осторожно встает, опасаясь соскользнуть в маячащую впереди бездну. Выждав, пока пройдет приступ головокружения, он начинает свой путь в сторону стола. Достигнув стола, наливает кружку воды, пьет и отдыхает, присев на скамью, затем снова наполняет кружку и направляется к нарам, где мучается от голода его товарищ. Обратный путь тяжелее: Ян держит в руках кружку и остерегается пролить воду.

– Выпей, старина… – шепчет он.

Хрип затихает. Серый утренний свет блеснул у верхней части стены, в том месте, где находится окно.

«Победить, сломить и уничтожить тело вы можете… – думает Ян. – Но нет у вас власти над нашим свободным духом. Нас не сломить, мы не поддадимся… победа все-таки будет принадлежать нам. Потерпи, Айвар, мой мальчик… потерпите, все обездоленные, мы придем к вам».

Немного погодя Лидум впадает в тяжелый бредовый сон – со стороны даже незаметно, что он дышит, и кажется, что человек мертв. Но он жив и выдержал борьбу вместе с другими товарищами; оголтелой своре белых насильников оказалось не под силу сломить их боевой дух.

…На следующий день Центральное бюро тюрьмы получило директиву Центрального Комитета партии о прекращении голодовки с 13 августа. В некоторых камерах и «звериных клетках», где директивы получили с опозданием, голодовка продолжалась и 13 августа.

Ян Лидум еще несколько дней после окончания голодовки ощущал в теле свинцовую тяжесть, при каждом резком движении у него кружилась голова. Некоторых товарищей пришлось перевести в больницу, кое-кому эти нечеловеческие испытания надломили здоровье на всю жизнь. Хотя и не удалось добиться полной отмены «Нового уложения о наказаниях», но теперь политических заключенных приравняли в смысле режима ко второй группе, и это безусловно была значительная победа. В тюрьме улучшилось медицинское обслуживание; в одиночках на стене рядом с нарами появились электрические лампочки, а в общих камерах лампочки повесили над столами на высоте человеческого роста, и теперь по вечерам можно было читать. Кроме того, заключенным разрешили выписывать «Ритс» и «Латвияс Саргс».[14]

Главным же достижением было то, что удалось всколыхнуть общественную мысль и привлечь внимание широких слоев населения к этой борьбе, в которой господствующий класс окончательно раскрыл свое звериное лицо; увидев его во всей неприглядности, народ никогда не позабудет его, никакие льстивые заверения, никакая ложь не обманут больше честных людей страны.

#### 5

Когда Артур поступил в среднюю школу,[15] многие жители уездного городка иронически посмеивались. Мастерица Эперман совершенно открыто издевалась над Ильзой:

– Подумайте только, добрые люди, что эта женщина выдумала: сама гладит господское белье, а из мальчишки хочет сделать барина!

А Лемкин осуждающе покачивал головой и ворчал:

– Скоро каждый бедняк начнет задирать нос до небес. Такую гордыню господь бог не оставит безнаказанной, вспомните мои слова.

Ильза не находила сочувствия и среди простых людей. Им казалось, что она взяла на себя непосильное бремя.

– Проучится годика два в средней школе, и окажется невмоготу… – рассуждали они. – Придется бросить ученье на полпути. Лучше бы определила парня к какому-нибудь мастеру, научился бы он ремеслу. Сапожники, кузнецы и шорники сегодня больше нужны, чем люди, умеющие работать за письменным столом; интеллигентных безработных в Латвии и теперь много, и каждый год прибавляются тысячи новых – рижская биржа труда не успевает регистрировать их.

Нельзя сказать, чтобы Ильза не подумала об этом, прежде чем решила вопрос о дальнейшем пути Артура. Однажды вечером, завернув к Карклиням, она посоветовалась с мужем приятельницы-прачки. Одно плечо у Карклиня было ниже другого, как у всех носильщиков тяжестей, но этот невысокий плечистый человек всегда держал голову гордо поднятой, и в уголках его губ, прикрытых светлыми усами, часто появлялись морщинки добродушной улыбки.

Его никогда не видели пьяным, не в пример многим другим рабочим лесопилки; если кто из его молодых товарищей позволял себе какую-нибудь грубоватую шутку и пытался блеснуть скабрезным остроумием, Карклинь спокойно указывал ему, что такие вещи не к лицу рабочему человеку.

– Возможно, хозяевам и хочется, чтобы мы жили и вели себя, как скоты, но я думаю, не стоит доставлять им этого удовольствия.

Ильзе он сказал:

– Пусть барыньки насмехаются над вами. Разве нашим детям не пригодится образование? Это ничего, что сегодня много безработной интеллигенции, ведь мы будем жить не только сегодня, но и завтра. Надо думать о будущем. Тем, кто не имеет возможности приложить свои силы сегодня, они пригодятся в будущем.

Почти то же самое сказал и Ян, когда Ильза в середине лета встретилась с ним в тюрьме.

– Посылай Артура в школу, Ильзит. Не жалей средств, жертвуй всем и не сомневайся: образование пригодится ему больше, чем деньги.

После этого Ильза больше не колебалась, и вскоре Артур поступил в среднюю школу.

В летние каникулы Артур уходил на заработки. Последние два лета до окончания начальной школы он нанимался пастухом к окрестным кулакам, а когда подрос, стал подрабатывать то на ремонте дорог, то на посадке леса, то на реке у сплавщиков. Лето 1933 года он проработал полубатраком у одного кулака. Но, несмотря на все старания, мать и сын едва сводили концы с концами. Яну в тюрьме тоже надо было помогать. Небольшие сбережения, сделанные в прежние годы, быстро растаяли, и подчас Ильза не знала, чем заплатить за учение Артура и за квартиру. До последней возможности урезали они расходы: обходились собранными осенью грибами и картошкой, которую Ильза получала за работу в кулацких усадьбах по вечерам и в воскресные дни. Масло и мясо они видели только по воскресеньям. Артур уже вырос из одежды, ему нужно было теплое зимнее пальто, но приходилось терпеть до лучших времен. В средней школе, где учились по большей части дети зажиточных родителей, бедность Артура резче бросалась в глаза, но он спокойно переносил пренебрежительное отношение девочек и не обращал внимания на дерзкие замечания сынков богачей по поводу его подозрительного происхождения, а то, что его прозвали «красным», доставляло ему удовольствие. Главное, надо было хорошо учиться, а в этом отношении даже самый придирчивый учитель не мог ни в чем его упрекнуть: из года в год он оставался лучшим учеником в классе.

Так подошел февраль 1934 года. Осенью Артуру исполнилось восемнадцать лет, и теперь он учился в предпоследнем классе средней школы. Высокий, худощавый, с шапкой густых волос, с несколько угловатыми плечами, он выглядел почти уже взрослым парнем.

Однажды, вернувшись из школы, Артур сел писать сочинение по латышской литературе. На лестнице раздались тяжелые шаги, в дверь постучали, Артур вышел в кухню и, отодвинув засов, приоткрыл дверь: перед ним стоял незнакомый широкоплечий мужчина на полголовы выше его.

– Вам кого? – спросил Артур, не совсем ясно различая в полутьме лицо человека.

– Скажите, здесь живет Ильза Лидум? – спросил незнакомец.

– Да, – ответил Артур, – Ильза Лидум – моя мать.

– Значит, я не ошибся. Мне надо видеть вас обоих.

– Мама придет только часа через два, – сказал Артур. – Если можете подождать – пожалуйста, прошу… – и он широко растворил дверь.

– Времени у меня достаточно, – ответил незнакомец. Войдя в кухню и почти касаясь головой низкого потолка, он огляделся, потом взглянул на Артура, улыбнулся ему и тихо промолвил: – Здравствуй, Артур…

– Здравствуйте, – смущенно ответил Артур. Теперь, когда он разглядел лицо пришельца, его коротко остриженные волосы и ласковые голубые глаза, в голове его мелькнула неясная догадка.

– Вы знаете мою мать? – спросил Артур.

– Конечно… – снова улыбнулся пришедший. – А ты разве не узнаешь меня? Вот какой у меня племянник!

– Дядя Ян? – вырвался у Артура радостный возглас; он бросился к Яну, схватил его огромную руку, тряхнул раз десять подряд, все время взволнованно шепча: – Дядя Ян… наконец-то ты вернулся… вот мама обрадуется!

Ян Лидум обнял его за плечи, слегка притянул к себе и сказал:

– Вернуться-то вернулся… Но надолго ли?… Ты помнишь, как сидел когда-то у меня на колене – на одном ты, на другом… Айвар?

– Как же, помню, – ответил Артур. – Мы с мамой часто вспоминаем тебя.

– Да… – вздохнул Ян. – Тогда и Айвар, наверное, кое-что помнит.

Артур помог Яну снять старое серое полупальто, повесил его в углу кухни и повел гостя в комнату. В тот вечер нечего было и думать об уроках. Артур не сводил глаз с дяди, и чем больше он глядел на него, тем больше убеждался, что Ян Лидум действительно таков, каким он его представлял. Какой рост и какие могучие руки! И какое спокойствие, какая твердая уверенность в каждом его движении, в каждом слове! Одиннадцать лет просидел он в тюрьме, а держится прямо, как двадцатилетний юноша, хотя позади у него уже сорок два года… и какие годы! Только в коротко остриженных волосах уже появилась проседь.

– Расскажи о своей жизни в тюрьме, – попросил Артур.

– За стеной кто-нибудь живет? – спросил Ян.

– С этой стороны нет, – пояснил Артур. – Можем разговаривать свободно.

И Ян рассказал ему о том, что представляет собой тюрьма, как живут и учатся политические заключенные, о большой голодовке, взволновавшей несколько месяцев тому назад всю Латвию, и о непрестанной борьбе с тюремной администрацией. Конспиративная почта, потайные места – «молены» – в камерах, «звериные клетки» и карцеры и собственный радиоприемник в радиаторе центрального отопления… Каждое слово было откровением для Артура. Слушая рассказы дяди, он мечтательно улыбался, глаза у него блестели. Ян и Артур совсем не заметили, как пролетело время, и приход Ильзы показался им неожиданным.

Какой счастливый, радостный был этот вечер! Ильза снова и снова подкладывала еду на тарелку Яна, угощая его всем, что у нее было. В честь возвращения брата она купила в лавке белый хлеб и полфунта масла.

Хорошо зная, как относятся правители белой Латвии к политическим заключенным, отбывшим срок наказания, Ян не был уверен, что его завтра же не арестуют. Поэтому он хотел возможно лучше воспользоваться днями своей относительной свободы. Сразу же по выходе из тюрьмы он выполнил несколько заданий Центрального бюро тюремной парторганизации: встретился в Риге с некоторыми членами организации, возобновил связи с одной из подпольных групп, потерявшей после недавних арестов связь с руководством, и собрал нужные сведения о двух недавно арестованных товарищах, которые было чрезвычайно важно получить Центральному бюро. Все приходилось делать с величайшими предосторожностями, соблюдая строжайшую конспирацию, потому что охранка, несомненно, следила за каждым шагом выпущенного на волю Яна. Про эти дела он, конечно, ни словом не обмолвился в разговоре с Артуром и Ильзой.

Только после выполнения партийных поручений он поехал к сестре, чтобы за время, которое предоставят ему враги, привести в порядок личные дела.

В тот вечер, глядя на Артура, Ян Лидум думал: «Вот точно таким должен быть теперь мой сын… Где он сейчас? Где искать его следы?»

Подробно расспросив Ильзу о ее разговоре с волостным писарем, Ян объявил, что завтра же отправится в дальнюю волость и попробует выяснить то, что не удалось Ильзе.

#### 6

Когда в канцелярию волостного правления вошел незнакомый мужчина, писарь Друкис понял, что это не крестьянин, хотя одежда его почти не отличалась от деревенской. Взгляд пришельца был так проницателен, что его трудно было выдержать. И часто собеседник невольно опускал перед ним глаза, чувствуя себя как-то неловко. Друкис с первой же минуты испытал это.

– Что вам? – спросил он, не отрываясь от бумаг.

– Могу ли я поговорить с господином Друкисом? – спросил вошедший.

– Прошу, – сказал Друкис и подошел к барьеру, отделявшему канцелярию от посетителей. – С кем имею честь?

– Меня зовут Ян Лидум. Вы меня не знаете, я никогда не жил в этой волости. Но у меня к вам есть дело.

В канцелярии, кроме них, никого не было. Помощница писаря ушла обедать, волостной старшина в этот день не принимал.

– Слушаю, господин Лидум… – сказал Друкис. – Чем могу служить?

Ян немного подумал, глядя в глаза Друкису, и сказал:

– Я потерял сына. В последний раз я видел его, когда он был малышом, но с того времени прошло больше одиннадцати лет.

– А какое это имеет отношение ко мне? – удивился Друкис – Ведь вы никогда в этой волости не жили…

– Отношение весьма определенное… – перебил Ян. – Мне известно, что одиннадцать лет тому назад в этом здании происходили сиротские торги и один из мальчиков, отданных в тот день на воспитание, был мой сын – Айвар Лидум. Мне известно и то, господин Друкис, что вы при этом присутствовали и составили акт о торгах.

– Такого случая я не помню… – пробормотал Друкис. – Сиротских торгов было много, я на всех присутствовал, но разве можно запомнить имя каждого ребенка.

– Верно, требовать от вас этого нельзя, – продолжал Ян. – Но ведь это можно выяснить по старым протоколам.

– Что вы, собственно, хотите? – спросил Друкис, избегая взгляда Яна.

– Я хочу знать, куда делся мой сын… кому тогда вы отдали его? Не думайте, что я собираюсь вас в чем-нибудь упрекать. Вы делали то, что в подобных случаях делают местные власти.

– Разрешите спросить, где вы сами находились в то время? Почему вы сами не заботились о своем сыне? – В голосе Друкиса появилась резкая нотка.

– Я был в тюрьме, – спокойно ответил Ян.

– За какие дела?

– Ни за какие. Меня подозревали в нелегальной политической деятельности. Этого оказалось достаточно.

– И долго вы просидели так, ни за что ни про что?

– Больше одиннадцати лет.

– Что-то не слыхал я, чтобы ни в чем не виноватых людей держали столько времени в тюрьме, – усмехнулся Друкис.

– Об этом вам следовало бы поговорить с Поммером.

– Кто это?

– Начальник рижской Центральной тюрьмы.

– У меня нет ни малейшего желания знакомиться с этим уважаемым господином, – засмеялся Друкис – Ну скажите на милость – одиннадцать лет! Как медленно, однако, работают у нас судебные органы. Вас давно освободили?

– Полторы недели тому назад.

– А, так вы даже и свежего воздуха еще не понюхали как следует.

Друкис задумался. Он хорошо помнил случай с маленьким Айваром. Друкису казалось, что к этому делу никогда не придется возвращаться, его ответ Ильзе Лидум был достаточно ясным и понятным. Кто бы мог подумать, что на сцене когда-нибудь появится такая важная персона, как отец мальчика.

– Господин Друкис, я надеюсь, вы поможете мне, – продолжал Ян. – Я не уйду, пока не узнаю, куда девался мой сын.

– Боюсь, что вам все же придется уйти ни с чем, – ответил Друкис. Сняв роговые очки, он долго протирал запотевшие стекла.

– Почему вы так думаете? – спросил Ян, стараясь говорить спокойно, хотя это стоило ему больших усилий.

– По двум причинам, – ответил Друкис, продолжая заниматься очками. Со второго этажа лились звуки какой-то красивой грустной мелодии – наверно, включили радиоприемник. – Вы сами сказали, что торги происходили более одиннадцати лет тому назад. Это значит – все акты и другие документы давно сданы в архив, и у меня нет никакой возможности найти нужные вам сведения. Это первая причина.

– А вторая? – спросил Ян, перегнувшись через барьер, будто намереваясь схватить Друкиса за плечи.

Писарь инстинктивно отодвинулся и нащупал в кармане брюк револьвер.

– Вторая причина, что ваш бывший сын уже давно усыновлен, – сказал он. – Он многие годы носит другую фамилию, и у него теперь другой отец. Согласно закону и высказанному усыновившим его лицом пожеланию, ни один государственный служащий не имеет права выдать вам об этом какую-либо справку. Это для того, чтобы бывшие родители и другие родственники не мешали воспитывать его. Вы утеряли все права на своего сына, господин Лидум, и я при всем своем желании ничем не могу вам помочь. Я не желаю попасть в тюрьму. Вам тоже не надо было попадать туда, тогда сегодня все было бы в порядке.

Лицо Яна помрачнело.

– Значит, не скажете? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

Друкис пожал плечами.

– Мне нечего сказать вам. У вас еще есть ко мне вопросы, господин Лидум?

– Послушайте… – прошептал Ян. – Попробуйте на минуту очутиться в моем положении. Если бы на месте моего сына был ваш сын и сегодня бы вы стояли здесь за барьером, как нищий, у которого отняли самое дорогое в жизни Поймите мою боль, прошу вас…

– Никто ничего у вас не отнимал, – ответил Друкис. – Сами потеряли, и хорошо, что потерянное нашли люди, которых никому не приходит в голову сажать в тюрьму. А теперь извините – у меня дела. Будьте здоровы…

В знак того, что разговор окончен, он сел за стол и уткнулся в бумаги. Со второго этажа, из квартиры Друкиса, опять донеслась чудесная мелодия – это был танец маленьких лебедей из балета «Лебединое озеро» Чайковского, мелодия, знакомая всему цивилизованному миру. Человеку, которому принадлежал этот приемник и который безусловно причислял себя к цивилизованным людям, Ян Лидум, уходя, бросил всего одно лишь слово:

– Дикарь…

– Потише, вы… – Друкис угрожающе повысил голос. – Иначе можете опять попасть туда, откуда вы недавно вышли Оскорблять государственного служащего при исполнении служебных обязанностей…

Но Яна Лидума уже не было в канцелярии. Когда он вышел на рябившую от летящих снежинок улицу, в его душе бушевала буря.

«Неужели потерян? – спрашивал он себя. – Навсегда потерян для меня? Это невозможно. Я не допущу, нет, нет… Друзья мне помогут… мы обыщем все окрестности, объездим всю Латвию, и если только он жив… я найду его! Да, да, Друкис, найду! Твое молчание не поможет!»

Снег падал крупными хлопьями, заслоняя небо, солнце, и казалось – наступил вечер. Размеренно, широко Ян Лидум шагал по дороге – он шел обратно в уездный городок, к Ильзе и Артуру.


…Ян пошел работать на лесопилку носчиком досок. Старые носчики одолжили ему наплечную подушечку и показали, как брать на плечо доски, чтоб не терялось равновесие, и как сбрасывать их на штабель, чтобы они не расползались. Несколько дней у Яна болели ноги и ныло плечо, но скоро он привык и уже не отставал от товарищей. Только по вечерам, когда рабочие приглашали Яна выпить бутылочку водки, он добродушно отказывался и шел домой. Потеряв надежду найти Айвара, он еще сильнее привязался к племяннику и отдавал ему каждую свободную минуту.

По указаниям партийного руководства, Ян должен был несколько месяцев прожить так, чтобы у охранки не возникло ни малейшего подозрения. В Риге он получил несколько адресов и пароль, чтобы позднее, когда позволят обстоятельства, связаться с подпольщиками уездного городка и включиться в партийную работу. А до тех пор ничего иного не оставалось, как читать книги, которых не было в тюрьме, и заниматься политическим воспитанием сестры и Артура. Он делал это с большим увлечением.

Из первых же разговоров Ян понял, что Ильза много читала и довольно хорошо разбирается в основных вопросах классовой борьбы и международной политики. Лицемерие и предательство латвийских меньшевиков для Ильзы было ясно, но до сих пор никто ей не указывал путь борьбы, по которому следовало идти. Однажды вечером, когда Артур ушел покататься на коньках, Ян заговорил об этом с сестрой.

– Ты видишь несправедливости и возмущаешься ими. Тебе ясно, какой строй нужен человеческому обществу. Но какая польза от того, что ты сознаешь это?

– Никакой, – согласилась Ильза. – А что может сделать для всего общества слабая женщина?

– Во-первых, ты не слабая женщина, – возразил Ян. – Это ясно уже потому, что, несмотря на трудности, довольно крепко держишься на ногах. Во-вторых, действовать ты будешь не одна. В большом механизме нужно много маленьких винтиков, каждый из них выполняет определенную работу. И когда такой механизм приходит в действие – дрожит земля… а иногда и люди, у которых есть основания дрожать.

– Ты думаешь… я могу? – шепотом спросила Ильза, краснея от волнения.

– Если уж ты не сможешь, то мало кто сможет. Риск большой, настаивать я не могу. Но тебе, сестра, роль стороннего наблюдателя не к лицу.

– Я не хочу быть сторонней наблюдательницей, только у меня в таких делах нет никакого опыта. Что толку, если я нечаянно сделаю что-нибудь необдуманное и с первого шага попаду в тюрьму? Попасть в тюрьму дело нехитрое, но если это произойдет по глупости, меня никто не похвалит.

– Правильно, Ильзит, – улыбнулся Ян. – Надо так работать и бороться, чтобы у тебя были успехи, а наши враги оставались бы с носом. Ты понимаешь, с каким риском это связано, и все же не боишься начать?

– Не боюсь, Ян… – сказала Ильза.

– Хорошо, тогда ты скоро получишь работу… – обещал брат.

Несколькими днями позже произошел такой же разговор с Артуром, только на этот раз начал его не Ян.

– Дядя Ян, я хочу жить так, как ты, – объявил Артур, оставшись наедине с дядей. – Я учусь только для того, чтобы быть полезным в великой борьбе. Посоветуй, что мне делать?

И Ян рассказал племяннику о смысле и целях революционной борьбы, познакомил его со сложным искусством конспирации и добился того, что Артур загорелся желанием как можно скорее вступить в ряды борцов.

Спустя несколько недель, в воскресенье, Ян с Ильзой пошли в лес за сухим хворостом. На обратном пути они встретили носчика Карклиня и обменялись с ним несколькими словами. Только теперь Ильза узнала, что Карклинь один из тех людей, вместе с которыми Ян борется за лучшую долю трудового народа. Они договорились, где и когда встретятся в следующий раз. Так Ильза включилась в подпольную работу. Ян держался так, словно встреча и разговор произошли совершенно случайно.

В другое воскресенье Ян с Артуром пошли в кино. Демонстрировали фильм с участием Чарли Чаплина. Когда сеанс окончился, на улице уже стемнело. Выходя из кино, они встретились с молодым человеком, учителем географии местной средней школы, Пилагом. Он недавно окончил учительский институт и первый год работал в городке. Ян поздоровался с ним, только когда они свернули в совершенно темный переулок.

– Вот, Артур, это твой будущий руководитель в том деле, о котором мы столько говорили в последние дни, – сказал Ян, положив руку на плечо племянника. – Поговорите обо всем и в дальнейшем действуйте сами.

Оставив Артура с Пилагом, Ян отправился домой. На сердце у него было легко и радостно.

Артур вернулся домой через несколько часов. По серьезному виду и сияющим глазам племянника Ян догадался, что для него началась новая жизнь. Он обнял его и крепко прижал к себе.

– Поздравляю тебя… – взволнованно сказал Ян и улыбнулся Артуру. – Будь мужчиной, смело гляди в будущее. Нам надо пройти немалый путь, пока достигнем цели.

– Я тебе очень благодарен, дядя Ян… – прошептал Артур. – А я думал, что у тебя в нашем городке нет ни одного знакомого человека. Оказывается, ты знаешь многих, и еще лучше, чем я. Дорогой дядя, мне даже трудно поверить, что теперь у нас – у тебя и у меня – общая дорога.

Ян предостерегающе приложил к губам палец:

– Тише, Артур! О таких вещах, товарищ Лидум, не надо говорить много.

Ему все время казалось, что он говорит со своим сыном.


…Прошло еще несколько недель. Как-то ночью, в середине апреля, на квартиру Ильзы явилась полиция и шпики охранки. Они искали Яна. Понимая, что означает это позднее посещение, Ян сейчас же встал и оделся в дорогу. В квартире сделали обыск, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить соседей. Через час Яна увели. Один день его продержали в уездной тюрьме, затем на полицейской машине увезли в Ригу и вновь, на основании закона Керенского, заключили в рижскую Центральную тюрьму.

Недалек был день 15 мая 1934 года. Готовясь к фашистскому перевороту, правящий класс стремился заточить в тюрьму всех тех, что мог в день преступления назвать настоящим именем это преступление.

#### 7

Два раза в неделю Артур уходил по вечерам из дому и возвращался только после полуночи. Ильза не спрашивала его, где он проводит время, а сам он тоже ничего не говорил, хотя это молчание заметно тяготило его. Только однажды – это было 30 апреля – вечером, перед уходом, Артур подошел к матери и тихо сказал:

– Сегодня опять приду поздно. В случае, если к утру не буду дома, не беспокойся. Так… надо.

Они спокойно, ободряюще посмотрели друг на друга.

– Будь осторожен, – сказала Ильза. – Возьми с собой ключ. Я сегодня дома не буду ночевать. Может, опять придут незваные гости. Пусть на этот раз уйдут ни с чем.

После ухода Артура Ильза оделась потеплее и вышла на улицу. Возможно, охранка и не собиралась арестовать ее в этом году – в предыдущие годы ее арестовывали 28 апреля и держали в тюрьме до 3 мая, – но на всякий случай она решила эту ночь провести вне дома. Некоторые жители городка были арестованы уже накануне. Ильза подозревала, что охранка оставляет ее на свободе в надежде на более крупный улов: ведь Ян Лидум жил у нее несколько месяцев, и следовало предположить, что его пребывание в городке не осталось без последствий.

«Очевидно, они попытаются усыпить мою бдительность и некоторое время не будут беспокоить, чтобы я начала действовать смелее и решительнее, а в удобный момент свалятся как снег на голову».

С той поры как Ильза включилась в работу подпольной организации, жизнь ее стала более тревожной, но в то же время интереснее и содержательнее. По железным законам конспирации, при выполнении партийных заданий Ильза встречалась только с двумя-тремя членами организации, но, несмотря на это, она постоянно чувствовала себя членом сильного и широко разветвленного коллектива. Почти на всех городских предприятиях работал кто-нибудь из партийных товарищей; судя по всему, представители подпольной организации действовали и в различных учреждениях городского самоуправления, и на почте, и в школах, и среди железнодорожников. Руководитель городской организации Карклинь всегда знал все, что происходило в городе, у него была налажена связь и с сельскими ячейками уезда.

По заданию Карклиня Ильза уже два раза ходила в деревню, передавала сельским товарищам литературу и руководящие указания. Каждый раз ей приходилось проделывать большой путь, и каждый раз она встречалась только с одним человеком, имени которого не знала: в условленном месте ее встречал неизвестный товарищ, она узнавала его по определенным приметам в одежде и проверяла паролем.

Это была опасная, но захватывающая работа. Вначале Ильза не могла освободиться от тревожного чувства, будто каждый айзсарг или полицейский, каждый встречный глядит на нее с подозрением, читает ее мысли и знает про ее подпольную работу. Постепенно это чувство прошло, и она уже не принимала каждого прохожего за шпика, однако состояние настороженности никогда ее не покидало. Подпольщику надо было каждую секунду быть готовым к любой неожиданности; какая-нибудь мелочь, одно-единственное неосторожно сказанное слово могло привлечь внимание врагов и сорвать задуманное дело.

На такой работе острее становилась мысль, в человеке создавались и развивались новые качества: быстрота реакций, способность быстро определить психику противника, разумная смелость и большое самообладание. Пройти мимо полицейского, когда у тебя в руках корзинка с пачкой воззваний, спрятанная под мешочком крупы и полкараваем хлеба, – казалось бы, пустяковое дело, но какое требовалось напряжение нервов, чтобы не выдать своего возбуждения, не ускорить шаг и не оглянуться на прошедшего мимо врага! И какое глубокое удовлетворение, почти счастье ощущалось после удачно выполненного задания!

Да, это была борьба – не тихая, терпеливая тоска, а сознательная и бесстрашная работа по осуществлению своих заветных мечтаний. Ильза чувствовала, что она в этой борьбе растет и с каждым днем становится сильнее, духовно богаче. Она уже не была прежней одиночкой, которая, замкнувшись в своем узком мирке, шагала по жизни, неся на плечах ношу повседневных забот и лишь изредка испытывая маленькие радости. Теперь у нее была ясно осознанная жизненная цель, общая для всего рабочего люда, и сознание, что она член непобедимого коллектива. До сих пор у нее во всем мире были только два близких, бесконечно дорогих существа – Артур и Ян; сейчас этих родных по духу и судьбе людей можно было считать сотнями, тысячами Со многими Ильза встречалась изо дня в день, знала все их радости и беды, про других только догадывалась, что они повсюду окружают ее. И это было хорошо, чудесно – теплое дыхание дружбы и товарищества овевало ее жизнь, делая ее прекрасной.

Всю ночь она провела в лесу и в городок возвратилась только утром, когда на улицах стало оживленно и она никому не могла броситься в глаза. Ильза проходила через городской парк, возле старинного замка на холме. Посреди парка у высокого дерева с совершенно гладким стволом и пышной кроной собралось много людей: несколько полицейских во главе с уездным начальником Риекстом, айзсарги, подростки-школьники и толпа любопытных.

«Зачем они собрались здесь?» – удивилась Ильза. Она подняла голову, и ей стала понятна причина этой суеты: на самой верхушке дерева развевался прикрепленный к длинному шесту красный флаг. Весь городок, расположенный в котловине, мог видеть его. «Все-таки недосмотрели», – подумала Ильза, и на душе у нее стало радостно при виде традиционного символа Первого мая, который и в этом году реет над городом. Накануне первомайского праздника полицейские охраняли все места, где могло появиться красное знамя, но пока они боролись со сном, подпольщики делали свое дело, и каждый год красное знамя развевалось на новой вышке – иногда на башне старинного замка, иногда над фабричной трубой, а иногда даже над зданием городской управы.

Подойдя к толпе, Ильза остановилась и некоторое время наблюдала за происходящим. Начальник уездной полиции Риекст разговаривал с подростками.

– Ну, ребята, кто из вас хочет заработать целый лат? – спрашивал он, поглаживая свою черную холеную бороду. – Что тут особенного, я в ваши годы больше времени проводил на деревьях, чем на земле. Ну, кто будет молодцом? Пять минут работы – и целый лат в кармане. Можно купить мороженое, да еще и на кино останется.

Никто не откликнулся. Тогда начальник начал предлагать каждому в отдельности:

– Вот ты, кажется, храбрец. Берись за дело.

– Я боюсь… – ответил один.

– У меня новые штаны, – сказал другой.

– Я не умею… – заявил третий.

– Мне отец не велит лазить на деревья… – объяснил четвертый.

– Мне не хочется… – равнодушно буркнул пятый.

Ствол дерева до самой верхушки был обмазан смолой. Один полицейский, видимо, уже пробовал взобраться на дерево, и о результатах этой попытки красноречиво свидетельствовали черные руки и совершенно испорченный мундир. А красное знамя продолжало развеваться на ветру, приветствуя трудящихся в день их великого праздника и приводя в бешенство всех тех, для кого этот праздник был вызовом и угрозой.

Лат Риекста не соблазнял подростков. Тогда начальник полиции прибавил – обещал заплатить два лата. Но и после этого охотников не нашлось. Больше трех латов скупой Риекст платить не хотел. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в парке не появился хулиганистый отпрыск мясника Трея – рыжий Лудис. Смекнув, в чем дело, он немедленно разделся, остался в одних трусах и, поплевав на ладони, полез на дерево. Минут через десять флаг был снят, а Лудис выглядел так, что противно было смотреть на него: ноги, грудь, руки и лицо были сплошь измазаны смолой.

Мальчишки хлопали в ладоши и кричали:

– Черт, черт! Черный чертяка! Теперь тебе вечно ходить черным. Никаким мылом не отмоешь своей рожи!

Получив три лата, Лудис схватил одежду, ботинки и побежал к озеру отмываться. Толпа ребят следовала за ним по пятам, продолжая насмехаться. Кто-то бросил в него камнем, и он ударился в спину Лудиса, еще несколько камней просвистали над его головой. Тогда Лудис бросился бежать, петляя, как заяц, и низко пригибаясь, чтобы сберечь свою драгоценную голову.

…Ильза застала Артура еще в постели. Когда он проснулся, мать рассказала, что видела в парке.

– Лудис Трей! – сказал Артур, когда Ильза кончила рассказ. – Ни одно грязное дело не обходится без него. Где что-нибудь такое – он тут как тут. Ребята правы: будет грязным всю жизнь.

В полночь по городку были разбросаны листовки, а на заборах пестрели лозунги. По улицам бегали полицейские, всюду шныряли шпики. Агенты охранки допрашивали торговцев, кому они в последние дни продавали красный материал и смолу; оказалось, что красного материала не было в лавках с Нового года, а смолу отпускали многим крестьянам – иди ищи теперь.

Скоро об этом перестали говорить, так как в Латвии начались события, затмившие все остальные: 15 мая 1934 года Ульманис разогнал сейм и захватил власть в свои руки. Тюрьмы не успевали принимать всех, кто теперь стал помехой для главарей кулацкого «Крестьянского союза», – приходилось на скорую руку готовить концентрационные лагеря. В городке арестовали около двадцати человек, но Ильзу почему-то оставили в покое.

Спустя неделю после фашистского переворота Артур снова ушел на всю ночь. Утром он был чем-то встревожен. Когда Ильза оделась, чтобы идти на работу, он сказал ей:

– Мама, у меня к тебе просьба. Если ты сочтешь это опасным, можешь мне отказать, – тогда мы попытаемся найти иной выход. Но хорошо, если бы это удалось организовать у нас.

– В чем дело?

– Завтра вечером приедет один человек. Он не может остановиться в гостинице, но одну ночь ему надо пробыть здесь. Могу я… привести его сюда?

– Ты думаешь, у нас будет безопаснее?

– Нет, опасно-то везде, но у других еще хуже. Только на одну ночь, мама…

– Ладно, пусть переночует, – сказала Ильза. – Неужели уж обязательно завтра кто-нибудь сунет к нам нос.

К вечеру Артур ушел и вернулся только после полуночи вместе с каким-то молодым человеком. Ильза оставила им в кухне на столе еду и записку: «В духовке горячий чай. Возьми сам».

Они закусили в темноте и еще долго о чем-то разговаривали вполголоса. Проспав на кровати Артура всего несколько часов, незнакомец рано утром ушел и больше не возвратился.

Вечером, узнав от товарищей, что представитель ЦК комсомола Латвии сел в автобус и благополучно уехал из городка, Артур сказал матери:

– Спасибо, мама. Ты оказала нам большую услугу. Комсомол этого не забудет.

Ильза села рядом с Артуром, задумалась, потом ответила:

– Хорошо, Артур, что ты участвуешь в справедливой борьбе. Продолжай и дальше. Я мешать тебе не буду. Только помни – наша квартира может когда-нибудь стать ловушкой. Я не боюсь неудобств, мне не страшна и тюрьма, но мы не смеем подвергать опасности людей, нужных народу.

– Я это учту… – обещал Артур. – К следующему приезду мы подготовим вполне надежное место. Мама… ведь ты не очень опасаешься за меня?

– Опасаться за тебя я буду всегда, – ответила Ильза. – Но я не могу тебе запретить то, на что ты имеешь право, – бороться. Ты должен бороться, Артур. И я буду бороться. У нас с тобой большой счет к жизни, и пока по нему не будет заплачено за пролитый пот, за каждую каплю твоих и моих слез, за муки и унижения всех простых людей, – мы не смеем успокаиваться. Ты понимаешь меня, Артур?

– Понимаю… – прошептал юноша. – Я горжусь тобою, мама. Мы всегда были хорошими друзьями. Теперь постараемся быть еще и хорошими товаришами.

Ильза прижала к груди голову Артура и поцеловала в лоб.

– Да, сын, будем товарищами.

Обоим казалось, что сейчас они стали гораздо ближе друг другу, чем до сих пор.

### Глава пятая

#### 1

В усадьбе Урги жизнь шла по-старому: каждый год Тауринь делал новые приобретения для своего хозяйства, а часть денег помешал в банк на проценты. В коровнике теперь были только породистые коровы, в конюшне, рядом с рослыми тяжеловозами, били копытами и ржали от избытка сил два рысака, которых хозяин два раза в год отправлял в Ригу на ипподром. В батрацком доме каждую весну менялись жильцы. На смену латгальцам приходили батраки из Литвы и Польши, но и те больше года в Ургах не выдерживали. Только старый Лангстынь никуда не уходил, не мог расстаться с любимым садом и пасекой, созданными и взлелеянными его многолетним трудом. Возможно, что не только это удерживало седого садовника в Ургах, но об этом он молчал, и никому не могло прийти в голову, что здесь играет некую роль маленький Айвар. С первых дней мальчик подружился с садовником и нигде не чувствовал себя так хорошо, как в обществе Лангстыня. Зимой он целыми часами просиживал в мастерской у садовника и без устали наблюдал, как старый пасечник делает ульи и рамки для сот, а летом для него не было большего удовольствия, чем ходить за стариком по саду.

В Ургах у Айвара был еще один верный друг и хороший товарищ по играм – Инга, сынишка батрака Регута. Старый Лангстынь всячески покровительствовал их дружбе. Каждый день по нескольку часов Айвар учился под присмотром кухарки Ирмы, изредка с ним занималась даже Эрна Тауринь, но когда заданный текст был прочтен и страница тетради исписана буквами, ничто не могло удержать Айвара в комнате.

Весною Айвар вместе с Ингой исходил все окрестные рощицы и кустарники; они знали наперечет чуть ли не все птичьи гнезда вблизи усадьбы и под стрехами строений. Иногда они отправлялись вместе с подростком-пастухом на пастбище и помогали ему пасти большое стадо Тауриня; там, на просторе, можно было побегать, напрыгаться, покричать, а когда надоедало резвиться, ничто не мешало помечтать о далеких морях и южных странах, куда они обязательно отправятся, как только подрастут. Попугаи и пальмы, львы и крокодилы, красивые парусники среди океанских просторов и индейцы с головными уборами из орлиных перьев – кто из ребят в свое время не мечтал об этих далеких чудесах, простодушно веря каждой книжной картинке и услышанному рассказу. И Айвар с Ингой строили планы далеких путешествий, геройских подвигов, уверенные в том, что в их жизни не встретится такого препятствия, которого они – самые сильные и ловкие мальчишки на свете – не смогут со временем одолеть. Что будет не по плечу одному, то вдвоем они осилят шутя, надо только всегда держаться вместе, поэтому они торжественно поклялись в вечной дружбе; но ни один человек – даже старый Лангстынь – не должен был знать об этом.

Прошло с полгода, как привезли Айвара в Урги. Однажды Эрна и Рейнис Тауринь стали совещаться о дальнейшей судьбе мальчика.

– Память у него хорошая, – сказала Эрна. – Ученье дается ему легко. Посмотри, как красиво он стал писать буквы.

– Да, – согласился Тауринь, – паренек способный. А главное – здоров, как бычок, и растет не по дням, а по часам.

– Осенью ему надо идти в школу, – заметила Эрна. – Как ты думаешь, Рейнис, не лучше ли до того времени все решить?

– Мне кажется, дольше его испытывать не стоит, – согласился Тауринь. – Материал как раз какой нам нужен, а получится ли из него дельный парень, это зависит всецело от нас самих.

И вот было принято важное решение: усыновить Айвара. Вслед за тем Тауринь посетил некоторые учреждения и выполнил все формальности.

Как-то вечером Айвара позвали в охотничью комнату, где на стенах висели ружья и оленьи рога. Там его ждали торжественно серьезные хозяева.

Тауринь закурил папиросу, глубоко затянулся и, пристально посмотрев на Айвара, спросил:

– Ты знаешь, как тебя звать?

– Айвар… – ответил мальчик.

– Только Айвар? Больше имен у тебя нет?

– Айвар Лидум, – смутясь, прошептал Айвар.

Тауринь усмехнулся.

– Так тебя звали раньше, – пояснил Тауринь. – Теперь ты уже не Айвар Лидум, а Айвар Тауринь. Запомни это хорошенько, а свою прежнюю фамилию забудь навсегда. Повтори, как тебя зовут?

– Айвар Тауринь…

– Правильно, Айвар Тауринь. Теперь ты наш сын. Я твой отец, а это твоя мать. С этого дня ты будешь называть нас папой и мамой. Раньше у тебя были другие папа и мама, но оба они давно умерли и похоронены. Ты о них больше не думай, а во всем слушайся только нас – своих отца и мать. У нас тебе будет житься неплохо.

– Гораздо лучше, чем у прежних отца и матери, – добавила Эрна.

– Пока ты нас будешь во всем слушаться, тебе здесь всегда будет хорошо, – сказал Тауринь. – Никто не посмеет тебя тронуть, потому что ты теперь мой сын. Мы тебя вырастим хозяйским сыном. У тебя будут хорошие друзья, с которыми ты можешь играть. Все они будут хорошо одеты. С грязными мальчишками батраков ты дружить не должен – они тебе не ровня. Я пошлю тебя в школу и сделаю барином. Когда вырастешь, будешь носить красивый мундир айзсарга – такой, как на мне, – и у тебя будет своя винтовка и револьвер. А когда я состарюсь, все, что здесь есть, перейдет к тебе, ты станешь хозяином этой усадьбы. Только ты должен крепко любить нас, своих отца и мать, и быть нам благодарным, потому что мы тебя осчастливили. Ты до конца жизни сможешь жить в Ургах. Ты понял, что я сказал?

В знак того, что понял, Айвар молча кивнул головой. Немного погодя он встретился во дворе с Ингой и рассказал ему все.

– Мне всю жизнь придется прожить в Ургах, – поведал ему Айвар. – Как ты думаешь, Инга, хорошо это? Тебе бы понравилось?

– Нет, не понравилось бы… – задумчиво ответил Инга. – Ты никогда не сможешь поехать на юг, не увидишь ни чужие страны, ни индейцев. Это плохо.

– Это ужасно… – согласился Айвар.

Спрятавшись за каретником, они долго обсуждали создавшееся положение и поняли, что теперь им придется скрывать свою дружбу от приемных родителей Айвара. Чем больше они об этом думали, тем грустнее становилось обоим.

– Мы все равно навсегда останемся друзьями, – сказал Айвар. – Это ничего, что Тауриню… отцу не нравится. Мы будем встречаться, играть, говорить в лесу, тогда никто об этом не узнает.

– Можно и так… – согласился Инга.

И они действительно там и встречались – до самой осени, когда оба пошли в школу.

В школе Айвар познакомился с сынками окрестных хозяев, но ни с кем так не подружился, как с Ингой Регутом. Все эти избалованные, заносчивые и спесивые мальчишки привыкли свысока смотреть на бедных сверстников. Иногда Айвар в перемены участвовал в их играх и соревнованиях, но, заметив, что они и на него посматривают сверху вниз, отошел от них. Настоящим другом и товарищем Айвара оставался Инга Регут. Они сидели на одной парте, а после уроков вместе шли домой, вдвоем бродили по лесу и продолжали мечтать о будущем. Айвар всегда делился вкусными, густо намазанными маслом бутербродами с Ингой, но зато ему в свою очередь приходилось съедать половину скудного завтрака Инги, состоявшего чаще всего из куска ржаного хлеба, – иначе тот не соглашался брать его бутерброды.

Теперь супруги Таурини стали уделять больше внимания воспитанию Айвара. Эрна старалась привить мальчику хорошие манеры, которым сама научилась у образованных людей. Ни разу Айвар не поел без того, чтобы она не сделала ему несколько замечаний.

– Сиди прямо и не клади локти на стол… Вилку держи пальцами, а не зажимай в кулаке… Не облей штаны… Рукавом губ не вытирают – для этого есть носовой платок… Почему ты чавкаешь? Так делают только поросята…

Весной Тауринь, отправляясь в поле, иногда брал с собой Айвара. Везде он находил какие-нибудь непорядки или недоделки и своими ядовитыми замечаниями давал почувствовать хозяйскую власть. Если батрак пытался оправдываться или обижался на незаслуженные нарекания, Тауринь впивался в него, как клещ, и терзал до тех пор, пока не вгонял в седьмой пот и батрак уже не осмеливался перечить. Айвар слушал и с каждым днем все больше понимал, что приемный отец – самый сильный человек в Ургах. Он заметил, что ближайшие соседи относятся к Тауриню с большим подобострастием, почти унижаются, и решил, что его власть распространяется и на них. Встречаясь с кем-нибудь на дороге – кто бы это ни был, – Тауринь никогда не кланялся первым.

Другая мысль, которую Тауринь старался внушить приемному сыну, была немного сложнее, но по существу столь же примитивна: все люди, говорящие на чужом языке, поучал он, хуже и ниже латышей.

Неизвестно, какие плоды принесло бы это воспитание, если бы в Ургах не было маленького седого человека – старого Лангстыня. В его присутствии Айвар чувствовал, что попал в другой мир, где не было ни зазнайства, ни нетерпимого отношения к другим людям. Спокойно и ловко делал Лангстынь свое дело: копал землю, известковал яблони, прививал фруктовые деревья и ухаживал за ульями, а своими рассказами он прививал Айвару нечто такое, что совсем не входило в планы Тауриня и за что Лангстыню не платили ни одного сантима, – уважение ко всем людям, делающим полезную работу, любовь и сострадание к тем, кому тяжело живется на свете. Лангстынь интересовался чуть ли не каждым шагом Айвара и с большим удовольствием слушал, когда мальчик рассказывал о том, что видел дома, в поле или в школе. Однажды Айвар рассказал, как два хозяйских сынка, возвращаясь из школы, разорвали одному ученику штаны и запачкали грязью книги и тетради. Старый садовник, нахмурив лоб, спросил Айвара:

– Тебе это нравится?

– Он был такой смешной в разодранных штанах, – ответил Айвар, не сдерживая смеха. – Рубашка вылезла, а книги так запачкались в грязи, что их нельзя было взять под мышку.

– Смешной, говоришь? – проворчал Лангстынь. – Тебе смешно? Ну, а если у этого мальчика единственные штаны, а у отца нет денег на новые учебники – что ему тогда делать? Он не сможет больше ходить в школу. Если бы с тобой так поступили, ты бы тоже смеялся? Это скверно и подло. Ты должен был прийти ему на помощь и так проучить хулиганов, чтобы они долго помнили. Если слабого обижают, ему надо помочь. Так делают все честные и смелые люди, а ты вел себя, как трусливый заяц.

Айвар, покраснев, слушал упреки садовника.

– Совсем не так, дядя Лангстынь, – пытался оправдаться он. – Я совсем не боялся… только мне не пришло в голову, что надо сделать. В другой раз буду знать.

– Ну ладно, только не забудь, что я тебе сказал, – Лангстынь стал ласковее. – Таких псов надо учить. Они думают, если у отца есть дом и земля, то можно плевать на всех. Пусть поостерегутся, а то как бы когда-нибудь не наплевали и на них.

При разговоре о хозяевах и богачах у Лангстыня всегда выходило так, что эти уважаемые люди представали в смешном и невыгодном свете. Он смеялся над их толстыми животами, их чванством, рассказывал об их ограниченности, тупости и жестокости. Они становились неприятными, даже противными Айвару, и он не понимал, почему приемный отец водит знакомство с такими плохими людьми. Больше всего Лангстынь любил посмеяться над лицемерием и ханжеством – тут самой подходящей мишенью для его насмешек был приходский пастор Рейнхарт. Старик рассказывал о его страшном обжорства и стяжательстве, о том, что его преподобие на словах проповедует одно, а на деле творит другое – именно го, за что по воскресеньям бранит с церковной кафедры своих прихожан.

– Но ведь тогда он лгун! – удивлялся Айвар.

– Понятно, лгун… – подтверждал Лангстынь. – Нельзя верить ни одному слову этого ловкача.

– А почему же люди ходят в церковь и слушают его?

– Потому, что на свете еще много дураков, – пояснил Лангстынь. – Если бы люди поняли, что Рейнхарты думают только о своем брюхе и о том, как бы больше выудить денег, они бы его не слушали.

В другой раз Лангстынь начал с Айваром разговор о Змеином болоте.

– В старину болото было совсем маленьким. Беда началась с того времени, когда дед теперешнего хозяина усадьбы Урги построил в нижнем течении реки водяную мельницу. Плотина мельницы задержала воды Раудупе и подняла их уровень. Речка вышла из берегов, и болото стало с каждым годом расширяться. Но это еще не все. Если люди не возьмутся за ум, воды затопят половину волости.

– А почему люди ничего не делают, чтобы избавиться от излишней воды? – удивился Айвар.

Лангстынь хмуро усмехнулся.

– Если бы все люди были честными, это было бы простым делом. Но ведь мельница принадлежит твоему отцу. Ей весь год нужна вода. Без согласия хозяина усадьбы Урги ничего не выйдет. Однажды уже брались за это. Крестьяне собрали подписи и обратились с просьбой к правительству. Приехали начальники, все осмотрели, сказали, что и как надлежит делать, а Тауринь говорит: «Нет! Если хотите что-нибудь предпринять, углубите в нижнем течении речку Раудупе, чтобы плотину можно было опустить ниже, и платите мне по тысяче латов в месяц, пока мельница будет простаивать, – иначе я не согласен». Никто таких денег не мог уплатить, и все осталось по-старому. И с Тауринем ничего не поделаешь – он хозяин, а с такими людьми правительство не хочет спорить. Может быть, ты, когда вырастешь, будешь не таким, как твой отец, и подумаешь о нуждах других людей.

Так воспитывал Лангстынь приемного сына владельца усадьбы Урги. Сколько Тауриню удавалось посеять эгоистической жизненной мудрости, столько потихоньку выпалывал старый садовник сорняк за сорняком, росток за ростком. Только поэтому совесть Айвара не успела окаменеть в атмосфере самодовольства, царившей в семье Тауриня. Благодаря усилиям Лангстыня Айвар получил правильное представление о чести, научился уважать человека независимо от его имущественного и общественного положения, сочувствовать обездоленным и презирать подлецов.

Айвар находился между двух миров, как бы на распутье: обстоятельства и семья направляли его по одному пути, старый Лангстынь побуждал идти по другому.

Тауринь был убежден, что Айвар с каждым днем все больше становится настоящим хозяйским сыном. Он скорее видел в нем объект опыта, чем живого человека; он очень привык к мальчику, но не научился любить его всем сердцем, потому и в сердце Айвара он не затронул те глубокие, самозабвенные чувства, которые рождают любовь. Откуда же ей было взяться, когда все делалось для того, чтобы будущий хозяин хутора вырос самоуверенным эгоистом. То, что в душе Айвара посеял старый Лангстынь, не принадлежало Тауриню, не принадлежало ему и то, чему Айвара учила сама жизнь, – все, что он видел и слышал на полях и в батрацком доме усадьбы Урги, все, о чем он мечтал вдвоем с Ингой Регутом, идя домой из школы или спрятавшись в мастерской Лангстыня, где они были недосягаемы зоркому оку Тауриня.

#### 2

Тауринь постоянно ставил себя в пример Айвару.

– Действуй по-моему, иди по моим стопам, тогда ты всегда будешь на верном пути, – повторял он при каждом удобном случае. Тауриню казалось, что в этой фразе заключается вся житейская премудрость, и он совершенно забывал, что в возрасте Айвара такой совет даже невыполним.

Наблюдательный и пытливый, как все дети, Айвар искал объяснений вещам и событиям, с которыми ему приходилось сталкиваться. У приемных родителей не хватало терпения все подробно объяснять мальчику. Поэтому Айвар старался все реже тревожить их своими вопросами, и, если что-нибудь не давало покоя его пытливому уму, он– обращался или к Ирме, или к старому Лангстыню, а иногда, набравшись храбрости, задавал вопросы отцу Инги, – от этих людей Айвар узнавал гораздо больше, чем от приемных родителей.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Роман «К новому берегу» был закончен автором в 1951 году и тогда же опубликован на страницах газеты «Циня», а в русском переводе – в журнале «Звезда».

Автор неоднократно возвращался к роману и вносил в него значительные изменения и дополнения. Публикуемая в данном томе авторизованная редакция перевода представляет собой новую редакцию текста романа.

2

Полубатрак – несовершеннолетний батрак, которому кулаки выплачивали не более половины заработка взрослого рабочего.

3

Юрьев день – в этот день (23 апреля) в досоветской Латвии обычно кончались годовые контракты, заключенные батраками с хозяевами, и батраки, как правило, нанимались к новым хозяевам.

4

Шестьдесят пурвиет соответствуют приблизительно двадцати гектарам.

5

Лурих – известный в двадцатых годах эстонский тяжелоатлет и борец.

6

Бобыли – беднейшая прослойка крестьянства в дореволюционной буржуазно-демократической и ульманисовской Латвин. Бобыли батрачили в кулацких хозяйствах и обязаны были отработать квартирную плату хозяину той усадьбы, в которой они жили.

7

Айзсарги – военно-фашистская организация кулацкого «Крестьянского союза» в Латвии, главная опора ульманисовского фашистского режима, а в годы Великой Отечественной войны – гитлеровских захватчиков на временно оккупированной территории Латвии.

8

«Остров смерти, Тирельское болото, Пулеметная горка…» – места кровопролитных боев латышских стрелковых полков с германской армией в годы первой мировой войны.

9

«Старая Сурумиене». – В досоветской Латвии владельца и владелицу крестьянской усадьбы именовали по ее названию (в данном случае Сурумы).

10

«Яунакас Зиняс» («Последние новости») – рижская буржуазная газета в досоветской Латвии.

11

Янов день – день «Лиго». См. примечание к стр. 547

12

Айзсардзе – женщины-айзсарги (писари, связистки, медицинские работники в частях айзсаргов).

13

В досоветской Латвии вплоть до 1940 года применялся действовавший с июля 1917 года «закон Керенского», согласно которому любой латыш «в целях обеспечения общественной безопасности» мог содержаться в тюрьме без суда и следствия.

14

«Ритс» («Утро») и «Латвияс Саргс» («Страж Латвии») – рижские реакционные газеты в досоветской Латвии.

15

В начальной школе досоветской Латвии было шесть классов. В средней – четыре.