# Клуб «Везувий»

Марк Гэтисс

Встречайте – Люцифер Бокс, эсквайр, знаменитый портретист и тайный агент на службе Его Величества. Этот человек – Шерлок Холмс, Джеймс Бонд, Монти Пайтон и Остин Пауэрс, вместе взятые. Персона несомненного очарования и остроумия и сомнительной репутации. Такого будут рады принимать в любых домах света, полусвета и даже презренного дна общества.

Поэтому когда начинают исчезать тела самых выдающихся ученых Британской империи, проникнуть в самую сердцевину тайны способен только он. Из салонов и студий Лондона Люцифер Бокс спускается едва ли не в преисподнюю, дабы проникнуть в самое тайное на свете общество, что сжимает свои когтистые лапы на горле планеты, – в клуб «Везувий»…

> Йэну

> Ты жизнь моя, любовь моя

Благодарности

> Огромное спасибо Йэну Бассу, Джону Джэрродду (который воспламенил первого Люцифера), Клэйтону Хикмэну, Дэррену Нэшу и моему редактору Бену Боллу – почетному английскому джентльмену.

## I. Мистер Люцифер Бокс развлекает и развлекается

Я всегда был отвратным знатоком человеческих душ. Это мое самое очаровательное достоинство.

Какое же, стало быть, суждение мог я вынести о достопочтенном Эверарде Льстиве, чье изображение я воссоздавал на холсте в своей студии знойным июльским вечером?

Представительный мужчина за шестьдесят, с телосложением боксера; состояние сколотил на алмазных копях Кейпа. Закат своей жизни, как он сам сказал во время нашего второго сеанса – когда клиент начинает потихоньку оттаивать, – собирался посвятить исключительно удовольствиям, в основном – в игорных домах более теплых и фривольных областей Европы. Портрет, по его мнению (и в его отсутствие), – самое то, чтобы висеть над огромным баронским камином в огромной баронской усадьбе, на которую он только что потратил сто тысяч.

Необходимо отметить, что Льстивы отнюдь не в числе старейших и благороднейших семейств Королевства. Всего в одном поколении от достопочтенного Эверарда располагался менее чем достопочтенный Джералд, который более или менее преуспел в производстве кожаных бандажей для больших пальцев. Сын и наследник добился большего, и теперь он собирался добавить к титулу (как бы) и гербу (фальшивому), который спешно делали на другом конце города, свой новый портрет. Это, как он сообщил мне с хриплым кудахтаньем, создаст необходимый дух старины. А если моя мазня окажется стоящей (это обидно), возможно, мне даже будет интересно изготовить несколько тщательно состаренных холстов, изображающих его предков?

Льстив по своей привычке постоянно моргал, одно веко задерживалось на стеклянном (левом) глазу с нефритовой радужкой, пока я позволял себе представлять, как он вваливается в студию в камзоле и чулках – все во имя семейной чести.

Он неприятно покашлял, прочищая горло, и я понял, что он обращается ко мне. Я вынырнул из своих фантазий и выглянул из-за холста. Мне говорили, что выглядываю я недурствено.

– Прошу прощения, я был поглощен изящными изгибами вашей ушной раковины.

– Я предложил вам отобедать, сэр, – сказал Льстив, доставая из жилетного кармана часы. – Чтобы отпраздновать успешное завершение моего портрета.

– Я буду в восторге, – солгал я. – Но считаю своим долгом предупредить, что испытываю необъяснимый ужас перед артишоками.

Смахнув на пыльный пол хлопья краски, достопочтенный Эверард Льстив поднялся с кресла якобы эпохи Людовика XV, в которое я его усадил.

– Тогда можно пойти в мой клуб, – предложил он, отряхивая рукав сюртука. – Или у вас на примете есть что-то для артистических натур?

Я поднялся и провел длинной костлявой рукой по волосам. У меня действительно длинные, белые, костлявые руки, не буду отрицать, но вполне изящные. Сюртук и лицо – в пятнах краски; я пожал плечами.

– В самом деле, есть, – сказал я. – Очаровательное заведеньице на Роузбери-авеню. Возвращайтесь в восемь, и мы поедем. – Сказав это, я неожиданно повернул мольберт на скрипучих колесах, подставив портрет лучам золотого света, льющимся сквозь стеклянный потолок. – Узрите! Ваше бессмертие!

Скрипнув дорогими башмаками, Льстив сделал шаг вперед и вправил довольно-таки бесполезный монокль в стеклянный глаз. Нахмурился и, скорчив гримасу, покачал головой.

– Полагаю, обычно получаешь то, за что платишь, а, мистер Бокс?

Меня зовут Люцифер Бокс, но я готов вообразить, что вы это уже знаете. Не важно, станут эти записки основой моих мемуаров или же их нашли завернутыми в клеенку на дне сливного– бачка через много лет после моей смерти, – я не сомневаюсь, что в тот момент, когда вы это читаете, я уже стал жутко знаменит.

Я вручил Льстиву его мягкие лайковые перчатки с максимально позволительной бесцеремонностью.

– Вам не нравится?

Старый дурак пожал плечами:

– Я просто не уверен, что это слишком уж похоже на меня.

Я помог ему надеть пальто.

– Напротив, сэр. Я вполне уверен, что смог уловить образ.

И выдал ему улыбку, которую мои друзья называют – вполне справедливо – улыбкой Люцифера.


Ах! Летний Лондон! Адский, как назовет его любой местный житель. Даже в первые невинные годы нового века он смердел нагревшимися на солнце экскрементами. Так что когда мы со Льстивом вошли в выбранное мною обеденное заведение, мы оба закрывали рты носовыми платками. Заведение было удручающе немодным, но безыскусность белых панелей в свете заходящего солнца могла считаться достойной Вермеера. Не мной, как вы понимаете. Ловушка для мух лениво вращалась над камином, желто-черная, как комок ушной серы.

Владелицей и управляющей этого места, сообщил я Льстиву, является женщина по имени Далила, дочь которой я когда-то писал – в качестве одолжения.

– Не самая, быть может, симпатичная особа, – признался я, когда мы уселись за стол. – Изнурительная болезнь лишила ее обеих рук, и их заменили деревянными. И – ох, все ее маленькие ножки были в ужасных железных кольцах. – Я в отчаянии покачал головой. – Отец сказал, что ее следовало бросить на произвол судьбы сразу после рождения.

– Как можно? – воскликнул Льстив.

– Еще как. Но мать любила свою дорогую малютку. Когда я пришел рисовать ее, я сделал все, что было в моих силах, чтобы Ида выглядела ангелочком. Довольно пророчески. Хотя выяснилось, что отваги ей достало.

Льстив вытер суп с розоватых губ. Он был сентиментальным викторианцем, так что на его уцелевший глаз навернулась слеза. Скорее всего, смерть Маленькой Нелл[1] была для него слаще материнского молока.

– Бедняжка Ида, – вздохнул я, лениво ковыряясь в куриной ноге. – Она была похищена прямо из своей инвалидной коляски бандой негодяев и продана в рабство.

Льстив сокрушенно покачал головой. Наверняка в его глупых старых мозгах мелькнул образ страдалицы с глазами лани. Он крепче сжал нож для рыбы.

– Продолжайте. И что же случилось?

– Ей удалось удрать, благослови ее господь, – продолжил я. – Она убежала по крышам, а за ней по пятам гнались эти злодеи.

Хлоп-хлоп. Стеклянный глаз неотрывно смотрел на меня.

– А потом?

Я закрыл глаза и сцепил пальцы.

– Сумела добраться до Уоппинга, а потом маленькие хрупкие ножки отказались ей служить. Она провалилась сквозь крышу торговца сахаром и угодила прямиком в бак с патокой. Разумеется, не смогла ухватиться за край бака – у нее ведь были деревянные ручки. И она утонула. Очень-очень медленно.

С обреченным вздохом выпив остатки безвкусного бургундского, я хлопнул в ладоши и перевел разговор на более веселые темы. Теперь, когда я заполучил доверие Льстива, настало время предать доверие других. Практика мне требовалась.

Я угостил его тем, что считал неистощимым запасом анекдотов (очень немногие из них правда – и далеко не лучшие) про величайших и добродетельнейших мира сего, которые не заплатили вашему покорному слуге даже сколько-нибудь достойной суммы за увековечивание их на холсте.

– Вы крайне несдержанны, сэр, – рассмеялся старик, воспрянув духом. – Я рад, что не доверил вам своих секретов.

Я улыбнулся – шире некуда.

Льстив в свою очередь долго говорил о том, как жил в Южной Африке и какие умопомрачительные приключения там ждут молодого человека, вроде меня. Поведал мне о своей дочери – как он сказал, величайшая отрада для старика, – а я кивал и улыбался с понимающим видом, который в подобных случаях любил принимать. Я также весьма удачно изобразил завороженность его красочным описанием восхода над Трансваалем, пока вытаскивал брегет и смотрел на секундную стрелку, что спешила вперед по фарфоровому циферблату. Я слышал мягкое тиканье крошечной пружинки.

На полпути между рыбой и пудингом Льстив открыл рот, дабы разразиться очередной нескончаемой историей, а я сделал то, что и должен был, – застрелил его.

Пятно расползлось по его накрахмаленной манишке, как лепестки мака на снегу. Как бы мне хотелось, чтобы у меня с собой был альбом для набросков! Эта сцена являла бы собой буйство багрянца.

Ну вот. Я вас шокировал, правда? Какого черта задумал этот мистер Бокс? Неужели у него так много клиентов? Что ж, проявите терпение. Всему свое время, и так далее.

На лице Эверарда Льстива, и без того не особо выразительном, застыла гримаса удивления и боли, а на губах загоношился красный пузырек. Льстив рухнул на стол, где его зубы встретились с краем вазочки для пудинга с поразительным треском, напомнившим хруст в коленях давно не практиковавшегося челобитчика.

Я посмотрел, как вьется дымок из моего тупорылого пистолетика, потом убрал оружие под формочку для желе – серебряную, в форме спящего зайца, – где оно и пребывало до недавнего времени.

Закурив, я убрал брегет в карман и, поднявшись, вытер салфеткой свои пухлые губы (у меня красивый рот – но об этом позже). Взяв десертную ложечку, залез ею в левую глазницу Льстива и аккуратно достал стеклянный глаз старика. Поддетый, глаз выскочил и лег мне в ладонь, как яйцо чайки. Я посмотрел на радужку и улыбнулся. Как раз тот оттенок зеленого, что я выбрал для своего нового галстука, – теперь мне будет что показать своему портному. Какое удачное совпадение! Я положил глаз в жилетный карман и небрежно набросил салфетку на голову мертвецу.

Над камином в темной комнатке висело большое уродливое зеркало. Я изучил в нем свою внешность (весьма недурен), выбрав положение так, чтобы избежать крапчатых краев стекла, которые норовили скрыть чудесный покрой моего лучшего фрака, и дернул за потрепанный шнурок, свисавший рядом.

Почти сразу дверь открылась, обнаружив огромную женщину в платье цвета нарциссов. Горящие от джина щеки, примыкавшие к длинному пятнистому носу, придавали ей сходство с битой жизнью клячей в упряжи.

– Добрый вечер, Далила, – сказал я, едва глянув в ее сторону.

– Вечыр, сыр, – молвила эта рабочая животина, неловко пошаркала ногами, глянула на стол и прочистила горло. – Все в пырядке, сыр?

Повернувшись к ней с сигаретой в зубах, я обеими руками поправил белый галстук.

– Хм-м? А, да. Бургундское было ужасающим, куропатка чуть пережжена. В остальном – более чем удовлетворительный вечер.

Далила качнула массивной головой:

– Ы втырой джентльмын, сыр?

– Он сейчас нас покинет, спасибо.

Далила просунула огромные руки, похожие на боксерские перчатки, в подмышки достопочтенного Эверарда Льстива и без видимых усилий потащила его к дверям. Я изящно перепрыгнул через ноги покойника, подхватив с кресла свою накидку и цилиндр.

– Как там малышка Ида? – спросил я, нахлобучивая убор.

– Оч хырышо, спысиб, что спырсили, сыр. Ныдейсь, скор вас ывижу, сыр, – хрюкнула Далила.

– Без сомнения, – ответил я. – Пока-пока.

Я переступил порог этой мерзкой норы и оказался в духоте вечера. Решив, что заслуживаю небольшого поощрения, я подозвал экипаж.

– «Гранатовые комнаты», – сказал я кучеру. Пока что работа закончена. Пришло время отдыха.

Через двадцать минут меня высадили невдалеке от названного мною увеселительного заведения, и я двинулся к его фасаду, напоминающему разложившийся свадебный торт. Дверь мне приоткрыла какая-то грязнуля и позволила мельком осмотреть ее формы. Небрежно упакованная в пестрый восточный халат, она походила на измученную оспой дочь султана – одновременно чаровница и сухофрукт.

Я проскользнул в закопченный проем.

– Непотребствует ли тут какое-нибудь отребье, дорогуша? – спросил я.

– Сколько угодно, – пробулькала она, забирая у меня цилиндр и накидку, как это свойственно тем, кто стоит у дверей.

– Великолепно!

«Гранатовые комнаты» – это маленькое, душное помещение, освещаемое тусклыми газовыми рожками, окрашенными в табачный колер, от чего все вокруг приобретает цвет горькой сердцевины поименованного фрукта. Расшатанные деревянные столы замусоривают кармазинные ковры; пролитое шампанское собирается в пузырящиеся лужицы во всяком темном углу. За каждым столом сидело куда больше клиентов, чем столу полезно; большинство – потеющие мужчины в вечерних костюмах или том, что от них осталось, белые жилеты висят на спинках стульев; женщины – а их немало – одеты куда менее респектабельно, некоторые едва ли одеты вообще. Все это было весьма отталкивающе и потому очень мне нравилось.

Подобные заведения появляются на обрюзгшем теле столицы с неотвратимостью триппера, но «Гранатовые комнаты» – случай особый. Похмелье горячечных снов, которыми были Беспутные Девяностые: однажды я заметил в этих душных прокуренных стенах нашего нынешнего монарха, которого «обслуживала» некая французская аристократка сомнительных добродетелей.

Я сел в кресло за единственным свободным столиком и заказал выпивку. Толстая проститутка, сидящая неподалеку, накрашенная как инженю, которую гримировал неопытный гробовщик, начала строить мне глазки. Я изучал свои ногти, пока она не потеряла ко мне интерес. Не выношу полных женщин, а для шлюхи тучность вообще приравнивается к профессионализму. И подруги ее были ничем не лучше.

Я что-то съел, чтобы перебить вкус шампанского, и закурил сигарету, чтобы перебить вкус еды. Я пытался по возможности скрыть тот факт, что пришел в одиночестве. Обедать в одиночку невыносимо. Смердит отчаянием.

С максимумом безразличия, которое я только мог изобразить, я изучал игру света в бокале с шампанским, исподтишка оглядывая публику в надежде обнаружить хоть что-нибудь радующее глаз.

А потом без лишней ажитации в кресло напротив опустилась молодая женщина. В белом атласном платье, с жемчугами на шее и великолепными светлыми волосами, убранными в высокую прическу, она была похожа на одну из тех слегка удлиненных женщин, которых рисовал Сарджент.[2] Я почувствовал, как у меня внизу живота что-то напряглось – это могло оказаться началом несварения, но, скорее всего, было связано с тем, что ее простодушные глаза неотрывно меня изучали.

Я вопросительно поднял брови и бутылку с шампанским. Вы здесь совершенно не к месту, дорогая моя, – сказал я, наполняя ее бокал. – Должен сказать, в «Гранатовых комнатах» таких, как вы, встретишь нечасто.

Она слегка наклонила голову.

– Есть покурить?

Я несколько ошарашенно кивнул и вытащил портсигар. Он у меня плоский, отполированный до блеска и украшен моими инициалами, выгравированными готическим шрифтом, хотя ему никогда не доводилось спасать мою жизнь, приняв на себя пулю. Для этого существуют слуги.

– Армянские или грузинские? – спросил я.

Она взяла длинную черную сигарету – одну из тех, которые лежат в правой части портсигара, – и зажгла спичку о каблук своей элегантной туфельки, прикурив одним быстрым движением.

Ее развязное поведение пришлось мне по душе.

– Боже ж мой, умирала, как курить хотела, – сказало прекрасное видение, поглощая дым глубокими затяжками. – Не возражаете, я возьму одну на потом?

Я махнул рукой:

– Угощайтесь.

Она загребла дюжину сигарет или около того и засунула их за корсет.

– Вы полны сюрпризов, – заметил я.

– Ну да, так и что же? – Она рассмеялась и хрипло закашлялась. – Вы тут один?

Мое представление ее не обмануло. Я налил себе еще шампанского.

– Увы.

Она игриво – иначе не скажешь – оглядела меня сверху донизу.

– Очень жаль. Вы красавчик.

Этого я отрицать не мог.

– Мне нравятся высокие господа, – продолжила она. – Вы иностранец?

Я провел рукой по своим длинным темным волосам.

– Своей комплекцией я обязан по большей части матушке – она наполовину француженка, наполовину славянка – и немного отцу, он британец. А талия – мое личное достижение.

– Хм. Они, должно быть, гордились таким хорошеньким ребенком.

– Одна баронесса как-то сказала мне, что о мои скулы вполне можно порезать запястья.

– Много девушек ради вас умерло, нет?

– Только те, кто не мог ради меня жить.

Она положила подбородок на руку в перчатке.

– Но у вас холодные глаза. Синие, как бутылочки с ядом.

– Ну что вы, право. Прекратите, или мне останется лишь ретироваться. – Я накрыл ее руку своей. – Как вас зовут?

Она покачала головой, выпустив облако дыма и улыбнувшись.

– Мне мое имя не нравится. Я с большим удовольствием услышу ваше.

Я потеребил запонку.

– Габриэль, – ответил я, использовав одно из своих noms de guerre [3], – Габриэль Рэтчитт.

Моя безымянная красотка задумалась.

– Это имя ангела.

– Я знаю, моя дорогая, – пробормотал я. – И, боюсь, скоро я стану падшим.

## II. О действенности убийств по найму

Ночь была жаркой, и кровь моя кипела, так что я не стал тратить время на поездку домой и поближе сошелся со своей новой приятельницей прямо в грязном переулке на задах «Гранатовых комнат». Я очень хорошо помню ее задранные юбки, трущиеся об мой подбородок, и ее прекрасную грудь под моими утонченными белыми руками (о них я уже упоминал). Пока я предавался разврату, мне на глаза попалась афиша, криво приляпанная к мокрой кирпичной стене. Сегодня в мюзик-холле Коллинза играла Нелли Класс. Между этим совокуплением и моей следующей встречей вполне может найтись время успеть ко второму акту.

Нелли была в хорошей форме, да и я тоже – поднялся в бар наверху и слушал, налегая на рейнвейн, как она распевает «С кем ты был прошлой ночью?». Пока я искал место, фривольно задевая соблазнительные белые лодыжки примерно дюжины хорошеньких юных леди, зал слился для меня в одно огромное чудесное марево расплывчатых красок и света. Я чувствовал себя так, будто влетел головой в одно из восхитительно déclassé [4] полотен Сикерта.[5] Полые тени окутали меня засаленным красным бархатом. Канареечно-желтые кринолины Нелли Класс блестели перед моей улыбающейся физиономией солнечными зайчиками.

После нескольких лишних припевов «Как глупо целовать девушку в этом месте» я нетвердой походкой выбрался в благоуханную ночь и сел в кэб.

– Пиккадилли, – вскричал я, стуча тростью по крыше, что было совершенно необязательно.

Вскоре после этого меня высадили перед Королевской академией изобразительных искусств. Днем я обычно вхожу в это помещение через парадную дверь, но в ту ночь я осторожно спустился по предательскому штопору лестницы к служебному входу.

Своей беззубой улыбкой меня встретила Далила, которая уже закончила работу в номерах. Она провела меня в коридор, выложенный черно-белым паркетом. Я сбросил плащ и аккуратно повесил цилиндр на рога чучела горного козла, чья испуганная морда странным образом походила на лицо покойного Эверарда Льстива.

В самом конце комнаты находилась маленькая, но очень потайная дверь, декорированная – вполне качественно – светлой деревянной мозаикой в виде павлиньих перьев. Я прошел через дверь в обшитый панелями холл, освещенный шипящими газовыми рожками. Велись крамольные разговоры о том, чтобы провести сюда электричество, но я использовал все свое скудное влияние, чтобы наложить на это решение вето.

Мне нравился дух небольшого приключения. Почему-то пламя в блестящих латунных держателях казалось мне похожим на смоляные факелы в потайном ходе. Мы все знаем о притягательности потайных ходов. Когда я был мальчиком, именно их мне хотелось отыскивать больше всего. И весьма приятно, в конце концов, обзавестись одним таким у себя на работе.

Дойдя до конца безмолвного коридора, я засунул руки в карманы брюк и просвистел несколько нот из лучшей песни Нелли Класс. Передо мной находилось что-то вроде штурвала – на конце каждой спицы имелось фарфоровое навершие, как на кранах в ванной. Я набрал короткую комбинацию букв, соответствующую некоему коду, и повернул колесо влево. Справа открылась еще одна потайная дверь – увы, на сей раз она была декорирована значительно хуже. Интересно, почему я не могу просто постучать?

Я зашел и оказался в мужской уборной. Поместив свое седалище (avec [6] брюки, как вы понимаете) на холодное сиденье в одной из кабин, я сложил на груди руки и нетерпеливо вздохнул. Прошло минут пять, прежде чем я услышал шаги и стук двери в кабинке рядом. Наконец, металлическая стена, разделяющая кабинки, с угрюмым возмущенным скрипом начала подниматься.

На соседнем унитазе сидела гномоподобная фигура Джошуа Рейнолдса,[7] облаченная в сюртук с имперским накладным воротничком. Мой начальник – чуть выше трех футов в одних чулках и море жизнерадостности.

– Здравствуй, Люцифер, – пропищал карлик. Он поерзал на сиденье унитаза и протянул мне руку. Его маленькие лакированные туфли блестели в газовом свете.

– Вечер, – откликнулся я. – Все никак не обзаведетесь нормальным кабинетом, да?

Рейнолдс ехидно засмеялся.

– Нет-нет. Ты же знаешь, нам это нравится. Плащи и кинжалы, мальчик мой. Тем и живем. Ха-ха. Дым и зеркала. – Его яркие черные глаза блестели на лице, как изюм в тесте. Так вот, – продолжил он, потирая пухлые ручки. – Э… дело… сделано?

Я кивнул и улыбнулся пошире.

– Да.

– И… э… посылка… отправлена… в Севастополь?

– Да-да.

– И… отправка… э… прошла без недолжных…

– Если вы спрашиваете, убил ли я старого Льстива, то да, убил, – вскричал я. – Выстрелил ему в грудь и смотрел, как он подыхает, как грязный пес, коим он, собственно, и являлся.

Карлик шмыгнул носом и кивнул. Казалось, у него хронический насморк.

– Небольшая благодарность была бы отнюдь не лишней, – рискнул я.

Рейнолдс расхохотался:

– Что мне следует сказать, мой мальчик? Что Англия перед тобой в неоплатном долгу?

– Для начала сойдет и так. Хм… «Народ будет вечно и бесконечно благодарен». Что-то вроде. Но узнает ли об этом сам народ? Для них достопочтенный Эверард так и останется доблестным слугой Империи…

– Который был застрелен, защищая свой дом от банды жестоких грабителей, – добавил Дж. Р.

– Мы это утверждаем?

– Думаю, да.

Я слегка пожал плечами.

– Да, он останется храбрецом до мозга костей, а вовсе не тем отвратительным анархистом, который планировал неоднократно взорвать министра иностранных дел. Каким его знаем мы. Точнее, знали.

– Ну-ну, мой мальчик, – лукаво произнес Джошуа Рейнолдс. – Именно поэтому мы и называемся секретной службой.

Ах да. Кот выбрался из мешка. Вы, заплатив кровные несколько шиллингов в универмаге мистера Смита на вокзале Ватерлоо (если мои воспоминания все-таки достанут из сливного бачка), ожидаете прочесть об увлекательных приключениях великого Люцифера Бокса, члена Королевской академии искусств, выдающегося портретиста своей эпохи (у человека должны быть амбиции), – и что выясняете? Что в перерывах между рисованием маленьких пустячков я живу двойной жизнью!

Истоки этой истории достаточно скромны. По некоторым причинам, слишком личным и болезненным, чтобы о них можно было рассказывать, я оказался должен услугу поверенному нашей семьи. Выяснилось, что Джошуа Рейнолдс (а это был именно он), несмотря на свою миниатюрность, стал очень большой шишкой в Правительстве Его Величества. Оставаясь исключительно за кулисами, как вы понимаете, и весьма секретно. Мне нравилось льстить себе мыслью, что он просто не мог обойтись без меня.

Теперь он смотрел на меня со странным выражением на лице – чем-то средним между улыбкой и гримасой.

– Ты выглядишь каким-то положительно чахоточным, дорогой мой, – сказал он наконец.

– Вы раните меня в самое сердце. Стиль Бердсли[8] сейчас совсем не в моде.

– Тебе нужно больше есть!

– Это сложно сделать, учитывая те гроши, что вы платите.

Маленький человечек втянул в себя каплю влаги из ноздри. О, как ты жесток. Твой покойный папа никогда не простил бы меня, если бы я морил тебя голодом.

Будь у меня побольше свободы, я мог бы неплохо зарабатывать художественными заказами.

Он подался вперед и похлопал меня по руке. У самого Джошуа руки были пухлые, в ямочках, как у перекормленного младенца.

– Конечно-конечно. Но решение моих маленьких проблем обеспечивает тебе более регулярное жалованье, так ведь? Да и особых усилий от тебя не требует.

Я улыбнулся, признавая его правоту:

– Все усилия лишь в счет удовольствия.

Быть может, вам кажется, что с их стороны было опрометчиво давать работу такой сомнительной личности, как я, но не могу отрицать – мне это безумно нравилось. Весь мир был моей студией, и они обеспечивали меня подмастерьями, которые мыли мои кисти. Скажем, нужно прикончить некоего турецкого деспота, приехавшего в нашу страну с визитом. Мне поступали сухие факты, а художественное воплощение идей в жизнь было уже моей прерогативой. Я придумывал небольшой план вместе с Домработниками (Далила, обладательница нарциссового платья, была из них лучшей), и мы начинали действовать. Оттоман предавался отдохновению в каком-нибудь саду наслаждений, и, если ночь была темной, кинжала под ребра вполне хватало. Потом я шел заниматься своими, более радостными делами, а в игру вступали Домработники, уничтожая всякие следы моего присутствия. Через день или два заколотого находили в сотне миль отсюда (допустим, в Ньюкастле-под-Лаймом), и называли жертвой «обезумевших повстанцев». Повстанца иногда находили рядом – обычно это бывал труп бродяги, изъятый из местного морга, кому в быстро коченеющие персты вкладывали кинжал. В течение суток оба тела и сами будут как под лаймом. Однако зачастую требовалось нечто более барочное, и тогда мы с Далилой закатывали рукава и, подбадривая себя кофе, принимались обдумывать козни – это весело, примерно как зубрежка перед экзаменами. Все выполнялось практически безупречно, что давало мне головокружительную защиту от любой, даже малейшей угрозы уголовной ответственности. Можно сказать, высокохудожественная лицензия на убийство.

Джошуа Рейнолдс – самая ужасная бабка на свете (нет, на самом деле, он карлик, но вы меня поняли, так ведь?) – посмотрел на меня, а я прислонился к холодной стене уборной и ухмыльнулся ему. В кои-то веки в его ярких темных глазах промелькнуло нечто весьма неприятное.

– Энтузиазм – весьма похвально, мой дорогой Люцифер, но мы должны соблюдать осторожность. Мы должны всегда помнить о том грязном деле на Боу-роад.

На это я разозлился, но прикусил язык. Как я уже говорил, некоторые факты – слишком лично и болезненно.

Я немного устал после всех вечерних развлечений, но было совершенно очевидно, что у начальства появилась для меня еще какая-то работенка. Он высморкал свой нос-пуговку и достал из портфеля папку. Пока он изучал ее содержимое, я изучал ногти. Утром, подумал я, надо будет сходить в турецкие бани.

– Ты получил мою записку? – спросил он наконец.

– Боюсь, я еще не просматривал почту. Я опаздывал, знаете ли, со всеми этими убийствами.

Карлик озадаченно посмотрел на содержимое своего носового платка.

– Ты знаешь Дурэ?

– Дурэ?

– Джослин Дурэ. Наш человек в Неаполе. Несколько дней назад мы получили от него каблограмму.

Он кинул мне квадратный клочок оберточной бумаги. Я быстро пробежал его глазами.

> САШ ВЕРДИГРИ. КРАЙНЕ СРОЧНО ДЕТАЛИ ПОСЛЕ

Я поднял глаза:

– Французский для начинающих?

– Вердигри и Саш были весьма уважаемыми учеными.

– Были?

– Оба погибли. С разницей в день.

– Неужели? – Я похлопал по щеке телеграммой. – И что еще может сказать Дурэ?

– Мало что. Он исчез.

– Хотите, чтобы я этим занялся?

Джошуа Рейнолдс моргнул.

– Я был бы тебе очень благодарен.

Я взял папку у своего старинного нанимателя и, кивнув, вышел из туалета. По привычке я вымыл руки.

Вернувшись в объятия влажной ночи, я двинулся к Даунинг-стрит. Весело пожелав полисмену, стоящему на посту около Номера Десять, доброй ночи, я вошел в дом Номер Девять.

Претенциозно, не так ли?[9] Но кто-то же должен там жить.

## III. Тайна двух геологов

Почему я занимаю Номер Девять – долгая и не очень поучительная история. Когда-то давным-давно люди моего покойного отца владели землей, на которой была построена Даунинг-стрит, и хотя ПЕВ[10] отхватило себе большую часть этой земли, они так и не смогли заграбастать дом, который, благодаря некой упрямой прихоти Боксов, остался у нашей семьи в бессрочном владении. И теперь Номер Девять – мой, как последнего в роду. Мне больше всего хотелось бы избавиться от этого места, но условия наследования весьма строги, поэтому вечно бедствующий старый Люцифер более-менее занял три комнаты на первом этаже одного из самых представительных домов в Лондоне. Оставшееся бессмысленно громадное сооружение разваливалось, пылилось под тканью, тихо гнило и, по всей видимости, собиралось оставаться в таком состоянии, если только я не начну продавать больше картин. С положительной стороны – весьма удобно для города.

Я проснулся и понял, что лежу полностью одетый на покрывале, а вокруг меня валяются документы, касающиеся пропавшего Дурэ и покойных профессоров Саша и Вердигри. Должно быть, я задремал от обилия данных или обилия гашиша – не могу вспомнить точно.

Я собрался было позвать своего слугу Топола, как вдруг вспомнил, что он три недели назад поймал спиной пулю на платформе южного направления сербской железнодорожной станции (видите, никаких серебряных портсигаров). Я глубоко вздохнул. Мне очень не хватало старого Топола, и его гибель поставила меня перед прискорбной необходимостью поиска нового камердинера. Я достал из жилетного кармана самовыдвигающийся карандаш и накорябал на манжете «Нужна помощь» – эдакий aide memoir [11]. Будем надеяться, моя прачка не решит, что это отчаянная мольба похищенной наследницы, спрятавшей послание на моем вечернем платье.

Камердинер – это одна из привилегий работы, хотя Джошуа Рейнолдс, похоже, особо не торопился обеспечить меня новой прислугой. Если ситуация не изменится к лучшему, я окажусь лицом к лицу с пугающей перспективой заставить Далилу полоскать мое исподнее.

Готовясь к походу в турецкие бани, я принял ванну и послал одному из своих приятелей записку, в которой изъявлял желание, чтобы он присоединился ко мне. Вышеозначенный приятель – невероятно красивый и неизменно веселый молодой человек по имени Кристофер Чудоу. Взглянув на него, вы бы наверняка решили, что он – один из тех людей, что путешествуют по миру в морских бушлатах и обзаводятся полуостровами, названными в их честь. На самом же деле он был одним из самых известных портретистов Англии и обладал, по общему мнению, невероятным терпением и изысканностью мазка. Он не был рожден в достатке – он сам заработал свое состояние (только представьте!), а бездна, что пролегала между нашими финансовыми положениями, привела к чему-то вроде тлеющей обиды, которая, как известно, лишь подогревает крепкую дружбу. Из-за своего нынешнего положения он оброс множеством связей, и я решил, что он может знать что-то о моих пропавших профессорах.

Летний день был ярок как факел и отупляюще влажен. Я с трудом заметил атмосферную разницу между экстерьером и интерьером бань на Уигмор-стрит, где я через некоторое время и оказался.

Белобрысый и восторженный, как щенок Лабрадора, Кристофер Чудоу выскочил из клубов пара и в знак приязни треснул меня по спине.

– Бокс, старина! Как ты? Я бы сказал, что ты чрезмерно отощал. Ты ешь нормально?

Я уселся на теплый мрамор неподалеку.

– Ты не первый интересуешься.

Кристофер вытянул перед собой длинные ноги, и белое полотенце аккуратно натянулось вокруг талии, как отглаженная скатерть.

– Тут есть чай? – закричал он, приглаживая локон мокрых светлых волос. – Чаю мне.

Его лицо уже начало краснеть от пара – он щелкнул пальцами с уверенностью прирожденного капитана команды и сел, подогнув одну ногу, массивный и внушительный, как Марс Веласкеса (куда-то сунувший свой шлем). Рядом с его фигурой моя смотрелась исключительно чахло.

Мы пили из маленьких чашек сладко пахнущий чай, принесенный нам огромным турком, и весело общались (или попросту сплетничали, если вам угодно) о напыщенных и бесталанных художниках, которых ценили выше нас. Лишь иногда для разнообразия мы разносили в пух и прах чью-нибудь репутацию.

– Кстати, – вдруг сказал Чудоу. – У меня будет прием. Или бал, выражаясь высокопарно. В честь возвращения Персефоны, богини лета. Может, придешь? Или ты нарасхват?

– Я собираю приглашения на каминной полке, за бюстом покойной Королевы. И, боюсь, вскоре Ее Величество свалится в камин. Но я никогда не пропускал ни один из твоих приемов, Кристофер. Надеюсь, там будет буйство плоти?

– Я на это очень рассчитываю. Может, приглашу парочку барышень из своего класса.

– Класса?

– Я разве тебе не говорил? Я веду уроки для дам в одном из институтов механики в Челси. Еженедельно. От меня не требуется никаких усилий – выгода меж тем наличествует Может, тебе стоит сделать то же самое?

Я откинулся назад и оперся на ладони.

– Выгода, говоришь? Дай угадаю, – задумчиво сказал я. – Во-первых, хм, да, это позволяет тебе регулярно общаться с той породой ленивых богачей, которые могут заказать тебе картины.

– Великолепно.

– Дальнейшее улучшение твоей и без того увенчанной лаврами репутации, – сказал я, глубокомысленно глядя в потолок, под которым клубился пар. – Во-вторых, подобные клиентки бывают весьма привлекательны и представляют собой легкую добычу.

Чудоу расхохотался.

– Да ладно тебе, Бокс.

– В-третьих, это позволяет тебе вернуться в общество, поощряя артистические наклонности тех, у кого нет и доли твоего таланта. – Я широко улыбнулся. – Конечно, все эти преимущества я расставил в соответствии с приоритетами.

– Твоя аргументация просто безупречна, Бокс, – усмехнулся Чудоу. – Я разрешаю одновременно заниматься лишь двенадцати леди, – сказал он. – Возможно, основная причина в том, что тогда это все слегка напоминает шабаш.

– И ты в роли главного демона?

– Именно. Они пьют чай, болтают и млеют от твоего покорного слуги, потом мои ученицы усаживаются за работу, премерзко корябая углем на бумаге все, что я ставлю в центр комнаты. Кажется, мои уроки являются для них единственным светлым пятном в существовании.

Я кивнул банщику, который подошел к нам с латунной чашей, полной холодной воды. Я ополоснул лицо и провел рукой по волосам.

– Да ты просто свет в оконце, Чудоу! – воскликнул я. – Почему же этот балбес Холман Хант[12] так и не сделал твой портрет в этом своем отвратительном стиле? – Чудоу довольно хмыкнул. – Кстати, о картинах, – продолжал я. – Тебе не доводилось писать некого ученого мужа по фамилии Вердигри?

Чудоу на мгновение задумался:

– Кажется, доводилось. Такой огромный толстяк. И глаза слишком широко поставлены, как у камбалы. Припоминаю, говорили, что он пропал. И еще какой-то его приятель, по фамилии Саш.

– Я тоже что-то подобное слышал.

– Но про другого я почти ничего не знаю. Кажется, обоих хватил удар или что-то вроде. А ты пытаешься что-то раскопать?

Я пожал плечами. Из всех моих друзей только Чудоу догадывался о моей «другой жизни», но даже он считал, что это всего лишь хобби чересчур усердного сплетника.

– Геологи, насколько я знаю, – сказал я наконец.

Чудоу кивнул:

– Старые кембриджские приятели. Вердигри умер на следующий день после Саша. Подозрительно это все.

– Жизнь полна совпадений.

– Говорят, да, – рассмеялся Чудоу. – Ты считаешь, что эти события как-то связаны? Посмотрим, что мне удастся разнюхать.

Мы немного посидели в тишине, впав в оцепенение от удушающей жары, царившей в парилке. Со временем пар рассеялся, открыв зеленые с красным мозаичные своды. Бани были наполнены шумом: шипение угля, далекие всплески – это посетители ныряли в бассейн, – тяжелые вздохи тучных красномордых джентльменов в полотенцах, обмотанных вокруг больших животов, как пеленки.

Потом Чудоу улыбнулся, выпятил нижнюю губу, похлопал меня по колену и встал.

– Вернусь через минуту. Зов природы.

Я посмотрел, как он удаляется сквозь клубы пара, – и настолько увлекся тем, как большая тяжелая капля пота стекает у меня по лицу, что почти пропустил момент, когда жилистая рука неожиданно схватила меня за глотку.

Судорожно хватая воздух ртом, я вцепился пальцами в руку нападавшего. Попытался было встать, но противник, обладавший недюжинной силой, потащил меня назад. Я ударился спиной о скользкие мраморные ступени, и на минуту в голове у меня помутилось.

– Подлец! – прошипел голосу меня над ухом. – Мерзавец!

Что ж, меня, бывало, награждали именами и похуже. Я резко повернул голову вбок, пытаясь рассмотреть нападавшего, но сквозь облака пара видел только блестящую плоть и два широко открытых глаза, полных ярости. Его рука все крепче сжимала мое горло.

Я пнул латунный тазик, в отчаянной попытке привлечь внимание других посетителей, но мой противник со скоростью молнии потащил меня к пустующей нише. Полотенце соскользнуло с талии, и я почувствовал, как мои ягодицы скользят по полу.

Я неистово захрипел. Может, хоть один из этих пожилых джентльменов, скрытых от меня пеленой пара, услышит и поднимет тревогу? Но красная рука с волосатыми костяшками уже запечатала мне рот. Я был совершенно беспомощен. Соленый пот щипал мне глаза.

– Вот так-то, злодей! Я до вас добрался! – От него разило табаком.

Я сидел на полу в полном смятении. Но в момент практически полного поражения я таки сумел вырвать себе шанс на победу.

Использовав вес грубияна себе на пользу, я подвинулся к нему и со всей силы заехал локтем в солнечное сплетение.

Он удивленно вскрикнул, обмяк на плитках пола и моментально ослабил свою железную хватку. Именно' этого я и ждал.

Вскочив на ноги, я развернулся и ударил его ногой в горло, выполнив батман с грацией танцора – пусть так считаю один я.

Он поднял руки к адамову яблоку, но я не собирался давать ему передышку, и замолотил его кулаками по лицу, а затем, схватив за мокрые волосы, ударил лицом об стену.

– В чем дело? – задыхаясь, спросил я. – Что вам от меня надо?

Теперь я увидел своего обидчика целиком – огромное волосатое существо средних лет с длинными напомаженными усами и красным, как кирпич, лицом. Где же я видел этого волосатого ублюдка? Может, в уголовных архивах венецианской полиции? Или он был одним из братства слепых ассассинов, которые поклялись отомстить мне после Дела о Прусских Мучениках?

Глаза, налитые яростью, неотрывно смотрели на меня. Зарычав, он набычился и бросился вперед. Я быстро отступил в сторону, но он обхватил меня за талию, и мы оба ввалились обратно в главный зал.

К тому моменту нас, разумеется, уже заметили. Пока мы катались, скользя по мокрому полу, я смутно различал белые полотенца, багровые лица и раскрытые от удивления рты. Турок, который принес чай, прыгал вокруг нас, размахивая руками, как рефери на боксерском поединке.

– Мы не можем… обсудить это… как джентльмены? – просипел я.

Обидчик мой выпрямился и засадил было мне кулаком в лицо. Я неуклюже сделал шаг в сторону, скользя по полу.

– Джентльмен? Вы? – сплюнул он.

Лицо бедного турка у его локтя превратилось в скорбную маску.

– Пожалуйста! Прошу вас, господа! Если у вас какие-то дела, завершите их в…

Больше он ничего не сказал, потому что мой противник быстро ударил ему правой под смуглую челюсть, и турок рухнул на пол, как мешок с углем.

Я ободрал кулак о скулу нападавшего.

– Боже! – возопил я, облизывая костяшки пальцев.

Он прищурил от боли один глаз и снова накинулся на меня.

– Люцифер Бокс! Ха! Ужель давали когда-нибудь мошеннику более уместное имя? Вы просто дьявол, сэр. Сам дьявол!

Я пригнулся, избежав удара кулаком, и умудрился нанести ему неплохую плюху сбоку. Противник мой зашатался и почти упал на предательский пол.

– Светоносный, уверяю вас! – закричал я. Кровяное давление мое поднялось вместе с кулаками, пока я описывал круги вокруг него. – Да Люцифер был самым ярким и самым прекрасным из всего сонма ангелов. Пока это дряхлое божество не иззавидовалось и не изгнало его!

В ответ на мою реплику он зарычал и исхитрился с тошнотворной силой двинуть меня по ребрам.

Закричав от боли, я упал – в легких не осталось воздуха. Мои колена ударились об пол с треском переломанной птичьей вилочки.

Он подошел ко мне и схватил меня за волосы.

– Светоносный! Что вы принесли моему дому, кроме несчастья и позора. Ей-богу, сэр, я не успокоюсь, пока не вышибу из вас дух!

Я ошарашенно помотал головой:

– Кто… кто вы?

Он насмешливо улыбнулся – его усы теперь свисали, огибая красный рот, как у китайца.

– Я Мопсер, сэр. Майор Страннопут Мопсер.

– А, – только и сказал я.

– И моя дочь… вы обесчестили мою малютку Авриль, вы разрушили ее жизнь.

Я вздрогнул, когда он туже прихватил мои волосы. Воспоминания нахлынули на меня, как холодная вода из латунного тазика турка. Прием несколько месяцев назад. Бледноликие поэты, потрепанные художники – великолепные отбросы богемной лондонской жизни. И девушка. Девушка с собачьей фамилией и телом богини. Авриль Мопсер. Я помню балкон, лунный свет, шепот и что-то очень неприличное в рододендронах.

А теперь – ее папаша. Он поднял огромный кулак, отвел его назад. Я затуманенным взором смотрел, как кулак летит мне в лицо.

Потом раздался странный громкий лязг, и Мопсер рухнул на пол: его потухшие глаза закатились, а голова обмякла, как у тряпичной куклы.

Я поднял голову и увидел своего друга, который стоял над бесчувственным майором, в его правой руке все еще звенел чеканный турецкий чайник.

– Чудоу… – простонал я.

– Именно так, черт побери! – воскликнул он, взяв меня за руку и помогая подняться.

## IV. Гости

В тот вечер, который по-прежнему был влажным, как воздух в парилке, я закутал свое изувеченное тело в японский халат, расшитый подсолнухами и купленный на деньги, которые мне стоило бы потратить на краски. Или на еду. Или на билет до Континента, где можно скрыться от разъяренных отцов.

Мы с Чудоу распрощались сразу, как вышли из бань, и я быстро связался с Домработниками. Далила, которая всегда была душой этого подразделения, убедила меня, что, хотя подобные дела не входят в компетенцию департамента Джошуа Рейнолдса, она «все ыстрыйт», и Майор Страннопут будет «выныжден» от своих планов отказаться. Какой смысл обладать властью, если нет возможности ею злоупотребить?

Потом я завернул портрет достоп. Эверарда Льстива (подарок его скорбящему семейству) и начал обдумывать предложение Криса Чудоу, касающееся уроков изобразительного искусства. Он помогал этим одиноким старым чудикам, которым в жизни не хватало острых ощущений, скоротать время после обеда и попутно избавлял их от наличности. Почему бы мне не сделать то же самое? На самом деле, почему бы мне не сделать больше? Престижный адрес. Привлекательный молодой художник! Горы соверенов, которые я могу выжать из этих легковерных дурачков! Я мог бы позволить себе замену Тополу, не дожидаясь милости от Рейнолдса. Конечно, придется тут немного убраться, но дело того стоит!

В итоге я разместил маленькое объявление в «Таймс», «Пэлл-Мэлл Газетт», «Баджетс» и нескольких других листках, сделав так, что предложение выглядело вполне прилично, – допустил лишь небольшой намек на la vie bohème [13], чтобы вызвать интерес тех, кто жаждет треволнений.

Потом я вызвал служанку, чтобы привела дом в божеский вид. Я намеревался сам надзирать за процессом, однако не смог вынести ее осуждающих взглядов и бесконечного цыканья, когда она выгребала из руин моей студии старые воротнички и немытые тарелки, а потому решил пойти и инвестировать деньги, которых у меня не было, в новые шторы. Я подобрал весьма забавные безделушки, которые моим ученикам, возможно, будет интересно рисовать, и добавил в эту кучу стеклянный глаз Эверарда Льстива – эдакий налет готики.

После этого, с весьма впечатляющим старанием я замаскировался под сурового газетчика (здесь потребны всего лишь ужасный костюм, котелок и фальшивые усы) и позвонил в дом покойного профессора Эли Вердигри в Холланд-Парке.

Дом являл собой обитель скорби: во всех нишах цвел, а со всех перил свисал черный креп, венок из каких-то вонючих фиолетовых цветов обрамлял весьма посредственный портрет великого ученого кисти моего друга Чудоу. Изображен был и впрямь очень дородный мужчина с любопытными, широко расставленными глазами и подбородком с ямочкой, выдающимся вперед настолько, что он походил на Габсбурга.[14]

Под предлогом того, что я собираюсь писать панегирик для «Пэлл-Мэлл Газетт», я был допущен для аудиенции в заставленный мебелью кабинет.

– Боюсь, вам придется общаться со мной, – сказал высокий молодой человек, такой же толстый, как и его отец, и жестом пригласил меня сесть. – Моя бедная мама совсем не в себе.

– Так это было очень неожиданно? – прошептал я, густым слоем размазывая по голосу сочувствие, как краски по холсту.

– Совершенно. – Он рассеянно потеребил черную повязку на рукаве. – Мой отец ни дня не болел за всю жизнь.

Я кивнул и записал это в блокнот.

– А что говорят врачи?

Вердигри-младший пожал плечами:

– По-моему, они в растерянности. Какой-то приступ, за которым последовала кома и… ну… смерть.

– Боже мой. «Газетт» приносит вам свои искренние соболезнования.

Молодой человек горестно шмыгнул носом и посмотрел на меня.

– Все были очень удивлены, не только врачи. Семья. Его друзья и коллеги.

– А похороны?…

– Были позавчера. Это было… ну… Все уже кончилось.

Я одарил его печальной улыбкой.

– А вы не могли бы рассказать мне, над чем работал ваш отец?

Уголки губ Вердигри опустились.

– Честно говоря, вряд ли. Я непроходимый тупица во всем, что касается папиных работ. Если подождете, я принесу вам книгу.

– Я был бы вам очень обязан, сэр.

Пока его не было, я быстро обследовал стол и камин. Судя по всему, в камине ничего не жгли, но на столе я заметил большой ежедневник. Я пролистал его. Что я искал? Ну, что-нибудь необычное, скорее всего. Но не удалось обнаружить ничего, кроме записей о скучных делах Вердигри, да и дальнейший осмотр кабинета не дал никаких результатов. Стены были сокрыты под книжными полками и какими-то невыразительными пейзажами, с которых явно пора было стереть пыль. Я аккуратно закрыл ежедневник, стряхнул лиловую пыль, которая налипла на рукав, и метнулся к креслу.

Вернулся молодой Вердигри и вручил мне толстый пыльный том.

– Вот. Труд всей папиной жизни. Я все мозги сломал, пытаясь вникнуть, но…

Я повертел книгу и посмотрел на корешок. На нем золотым оттиском сияло название:

> Магнетическая вязкость. С примечаниями по вулканической конвекции.

Похоже, меня ожидала еще пара часов увлекательного чтива.


Уже sans [15] усов я пообедал в зале домино кафе «Рояль», изучая отчеты коронера о смерти обоих мужчин. Следов токсинов не было. Ничего, свидетельствующего о том, что смерть наступила не в результате какого-то странного приступа. Но на какую связь указывала телеграмма Дурэ? И почему исчез сам Дурэ?

Я возобновил маскировку а ля лучшие из лучших с Флит-стрит[16] и сел в подземку, чтобы отправиться на встречу с супругой профессора Фредерика Саша, второго из покойных ученых. Я попытался понять хоть что-то в книге Вердигри, но безуспешно. То была либо чудовищная бессмыслица, либо что-то чудовищно умное.

Миссис Саш, весьма симпатичная особа с лебяжьей шеей, приняла меня достаточно благосклонно, хотя у нее была невыносимая привычка прерывать человека на полуслове. Попивая чай, я оглядывал затемненную гостиную.

– Вижу, у вас есть экземпляр этой основополагающей «Магнетической вязкости» Вердигри, – небрежно заметил я. – Ваш муж был знаком с…

– О да. Еще со времени их учебы в Кембридже. Кажется, Эли умер на следующий день после Фредерика. Ради всего святого, что это может значить?

Я сочувственно кивнул и почесал фальшивые усы.

– Разумеется, не было никаких… враждебных чувств между…

Миссис Саш покачала хорошенькой головкой:

– Нет, какое-то соперничество, разумеется, было, они все же работали в одной области. Но не более того. Они всегда были в очень хороших отношениях, даже несмотря на то, что редко виделись после завершения их приключений на Континенте.

– На Континенте?…

– Когда-то они вместе работали в Европе. Очень недолго.

Я сделал пометку в блокноте.

– Не болел ли он?…

– Ничего необычного.

Я надеялся убедить эту даму ненадолго покинуть комнату, подобно тому, как убедил сына профессора Вердигри, и быстро осмотреться, но в ответ на мою просьбу принести чего-нибудь освежающего, она лишь слегка дернула шнурок звонка, и в комнате появился лакей с непроницаемым лицом.

Я ненадолго перестал писать.

– Это вашего?…

– Кабинет мужа? Нет-нет. У него комната на втором этаже. Он говорил, что тут, внизу, слишком шумно. – Она провела рукой по лицу. – Он все дни проводил дома, работал над теоремой. Последняя почта пришла, как раз когда… – Она вытерла одинокую слезинку. – А теперь вы должны меня простить, сэр. Мы тут все несколько не в себе. Столько нужно сделать.

– Последний вопрос, миссис Саш. Я пропустил похороны?

Оказалось, что пропустил. Они состоялись только вчера в Саутворке.

Миссис Саш взглянула на свои аккуратные маленькие руки.

– И даже с этим возникли проблемы. Мы не смогли воспользоваться услугами фирмы, на которую всегда рассчитывала семья моего мужа.

– Фирмы?

– Похоронное бюро, сэр. Братья Тюльпен. Удалились от дел, кажется, и даже уведомления не прислали! Похоронами занимались другие люди. Думаю, все прошло неплохо…

– Но?

– Но было в них что-то… странное.

– Почему вы так считаете?

Она вздохнула.

– Вероятно, у них были самые лучшие намерения, но это мало чему помогло. Все было сделано очень неумело.

– И как же называется эта любопытная фирма?

Миссис Саш подошла к маленькому бюро и достала оттуда визитную карточку с черной каймой.

– Я не утверждаю, что обязательно проводить журналистское расследование, – сказала она, протягивая мне карточку. – Но их подход к делу показался мне весьма специфичным. Мне было бы значительно легче, если бы кто-нибудь… раскопал что-нибудь про них… – Она улыбнулась – впервые за все время.

Я взял карточку.

ТОМ КОТЕЛОКС. ПЕРВОКЛАССНЫЕ ПОХОРОНЫ.

ИНГЛАНДЗ-ЛЭЙН, 188, ЛОНДОН, С.З.

Днем, когда я, переодевшись, натягивал холст в студии, попутно размышляя о том, как проникнуть к этим могильщикам, не предъявляя им труп, неожиданно раздался стук в дверь.

Все еще ожидая, что дверь откроет старый Топол, я игнорировал этот стук примерно минуту и лишь потом, пробормотав некое проклятье, пошел в коридор.

На моем крыльце стояла исключительно привлекательная особа, и рука ее в кружевной перчатке сжимала сложенную газету.

– Мистер Бокс.

– Он самый.

Она сделала шаг вперед, и лучи солнца осветили ее рыжевато-коричневое платье, которое очаровательно подчеркивало ее фигуру. Высокая, с эльфийскими чертами лица и роскошными локонами, как на картинах Мухи,[17] незнакомка протянула мне газету и мило улыбнулась.

– Я пришла по вашему объявлению. – У нее был легкий акцент – датский? – а голос звенел, как музыкальная шкатулка.

– Объявление? А! Нуда, конечно же! Пожалуйста, входите, мисс…

– Пок.

– Пок?

– Белла Пок.

Небесное создание переступило порог моего дома и с любопытством осмотрело прихожую.

– Может быть, хотите чаю? – спросил я.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

– А у вас есть что-нибудь покрепче?

– Бог мой, верю ли я своим ушам? Пожалуйста, проходите.

– Дом 9 по Даунинг-стрит, – сказала она, входя в гостиную. – У вас не бывает проблем с соседями?

– Раз в четыре года, не чаще.

Она улыбнулась и села у окна; я между тем судорожно кинулся искать напитки.

– Необычное место жительства для художника…

– Херес? – предложил я.

– В это время дня я предпочитаю вермут.

Я кивнул, будучи весьма приятно удивлен.

– Да, географически я нахожусь в самом сердце Империи, мисс Пок. Во всем же остальном я – такой же изгой, как и величайшие люди моей профессии. – Я обвел рукой комнату. – Вы должны простить мне нынешнюю ситуацию. Мой слуга… слуги… временно отсутствуют.

– Я научилась никогда не судить джентльмена по чистоте салфеток.

– В таком случае я чувствую, мы сможем найти общий язык.

Я выскользнул на кухню и начал искать, куда приходящая служанка поставила чистые бокалы.

– А скажите мне, – крикнул я, – что привлекло вас в моем объявлении? Вы уже брали уроки рисования?

– Отнюдь, – откликнулась она. – Просто меня всегда влекло к изобразительному искусству, мистер Бокс, а в данный момент у меня есть время и средства, чтобы осуществить свои мечты.

– Капитально! – сказал я, возвращаясь с двумя более-менее приличными сосудами граненого стекла, бутылкой вермута и весьма прискорбным на вид пирогом с тмином.

– Кстати, о капиталах, – сказала она, протянув руку за сумочкой. – В объявлении сказано «гинея за урок».

Я поднял руку:

– Давайте пока что не станем утруждать себя этими скучными подробностями. Лучше расскажите еще что-нибудь о себе.

– Что интересного может рассказать о себе такая заурядная девушка, как я? – рассмеялась она. Я с ходу смог придумать несколько вариантов и решил пригласить Криса Чудоу на обед – отблагодарить его за великолепную идею.

Как оказалось, у нас с мисс Беллой Пок много общего. Мы оба ненавидели безобразного Эль Греко и благоговели перед святым Веласкесом, оба с подозрением относились к Тициану и излишне высоко почитали Караваджо. Пока мы пили вермут, я думал о том, как прекрасна и очаровательна моя будущая ученица. Солнечный свет, льющийся из окна, освещал ее миловидное личико и огнем плясал на ее ресницах, когда она прикрывала глаза.

Я провел ее в студию. Она сразу же пошла в центр комнаты и начала изучать цинкового улана времен Наполеона – я купил эту статуэтку в лавке старьевщика на Эджвер-роуд. Вещица была дешевая, просто мужчина в чикчирах на спине лошади, но чем-то мою ученицу эта скульптура привлекла. Может быть, тем, как он вздымал свою пику. Я прислонился плечом к стене, задумчиво подперев рукой подбородок.

– Когда я смогу начать? – с надеждой спросила она.

Я пожал плечами:

– Да хоть сейчас. Как насчет этого всадника?

Сказав это, я подвинул к ней стул и прикрепил к деревянной доске лист хорошей бумаги. Мисс Пок сняла шляпку и села. Я вручил ей доску и угольные карандаши, а потом встал позади, молча слушая ее дыхание и сладостное легчайшее чмоканье, с которым приоткрывались ее губы.

Я счастливо улыбнулся себе, получая странное удовлетворение от ее тихой методичной манеры рисовать.

– И многие откликнулись на ваше объявление, мистер Бокс?

Уголь летал и царапал девственную бумагу.

– Вы первая.

Голова лошади была изображена быстро и уверенно. А девушка рисовала очень недурно.

– Тогда, возможно, мы сможем сделать эти встречи… приватными.

Ничего себе! Я почувствовал, как у меня дрогнуло сердце и еще кое-что, ниже пояса. Я подумал об отце Авриль Мопсер и немного успокоился. Немного.

– Возможно.

Мисс Белла запечатлела тяжелую полноту бедра цинкового всадника одним уверенным движением карандаша. Я не менее уверенно подошел и взял ее за ту руку, которой она рисовала. Направил ее по бумаге, придвинувшись ближе и почти прижимаясь к спине мисс Пок. Она не возражала, когда я начал штриховать ноги и таз всадника, как мне казалось, с откровенной чувственностью.

– У вас неплохо получается, – проворковал я. – Исключительное понимание военной анатомии.

Я продолжал рисовать, не отрывая глаз от скульптуры.

– Задница – она и есть задница, мистер Бокс, – сказала она. – Не важно чья – солдата или горничной.

Я сдержал улыбку.

– Пожалуй, вы правы. Скажите, вы родились в деревне или в городе?

Я плотнее прижался к ней. У меня в штанах словно выросла ручка от метлы. Слегка наклонив великолепную голову, мисс Пок немного отодвинулась и освободила руку.

– Я фермерская дочка, мистер Бокс, – пробормотала она.

Я умоляюще воздел руки и отошел. И узнаешь лису, если ее увидишь, подумал я.

Она повернулась на стуле и вдруг удивленно ахнула. Проследив за ее взглядом, я понял, что она смотрит на стеклянный глаз, который я положил рядом с уланом.

– Ужас какой! – вскричала она и залилась мелодичным смехом.

– Да? – спросил я. – Мне следует это убрать?

– Нет-нет. Я не так впечатлительна, как вам может показаться. Но он, похоже, следит за тобой повсюду, – то же говорят о Моне Лизе! – Она с улыбкой повернулась ко мне и отдала доску. – Ну вот. Каков вердикт? – спросила она.

– Виновна! – заявил я.

Она собрала свои вещи.

– Но у меня есть надежда?

Я сложил руки на груди и улыбнулся.

– Приговариваю вас к посещению моих уроков в следующий понедельник. И пусть господь смилостивится над вашей…

Я резко замолчал. Мое внимание привлекла газета, которую мисс Белла принесла в студию. Я выхватил газету у нее из рук.

– Мистер Бокс? – встревоженно сказала она. – С вами все в порядке?

В колонке рядом с моим объявлением была помещена маленькая заметка:

УБИТ БРИТАНСКИЙ ДИПЛОМАТ

Ужасная находка в Неаполе

> Тело, найденное в гавани Неаполя в прошлый понедельник, опознано. Оно принадлежит Джослину АттерсонуДурэ из Дипломатической службы Его Величества. Мистер Дурэ, тридцати одного года, прожил четыре из них в этом итальянском городе. Полиция Неаполя заявила, что несчастный стал жертвой жестокого нападения, ему раскроили череп – дубиной или другим тяжелым предметом…

– Мистер Бокс? Мистер Бокс? – Прекрасная мисс Пок положила руку мне на плечо.

– Мне очень жаль, дорогая моя, – тихо ответил я. – Но сегодняшний урок закончен.

## V. Любопытное похоронное предприятие

– Никаких зацепок? – Джошуа Рейнолдс, восседающий на обычном месте – верхом на унитазе, – поднял маленькие руки ладонями вверх. – Итальянская полиция сочла это заурядным ограблением. Нам нужно выждать и посмотреть, что им удастся выяснить. Тело обложили льдом и доставят сюда уже завтра.

– Бедолага, – сказал я, прислонившись к приятно прохладной стене уборной. – Увидел Неаполь и умер, иначе не скажешь.

– Хватит уже о Дурэ, – мрачно сказал Рейнолдс. – У тебя есть какие-нибудь успехи с мертвыми профессорами?

Я засунул руки в брючные карманы и лениво пнул стену кабинки.

– На мой взгляд, некоторые результаты есть. Они работали в одной и той же области геологической физики и давно знали друг друга. Плюс к этому что-то было не так с похоронами Саша.

Рейнолдс нахмурился:

– Немного, прямо скажем.

– У меня почти не было возможности изучить имущество профессора Саша, – продолжил я. – Поэтому я планирую вернуться, чтобы… посмотреть, что к чему.

Карлик вздохнул.

– Как же я завидую твоим приключениям, Люцифер… А что же остается мне, уход в отставку, скука и разведение декоративных карпов?

– Одним – рыба, другим – poisson.[18]

– Да-а… – протянул он. – А теперь я хочу тебя кое с кем познакомить.

Сказав это, он дернул за цепочку, и стена позади меня, скрипя и скрежеща, поднялась; в помещение въехал еще один унитаз.

На нем сидел долговязый молодой человек в самом ужасном костюме из всех, что я когда-либо видел. Рукава костюма доходили до костяшек пальцев, практически скрывая изящные, почти женские руки. Молодой человек трепетно, как вдова свои четки, сжимал в руках помятый котелок.

– Мистер Бокс, – сказал Рейнолдс, вытаскивая из кармана носовой платок и прижимая его к покрасневшему носу. – Это мистер Нечелл.

Блондин взметнул руку к голове, чтобы снять котелок, но потом вспомнил, что он его уже снял. И глупо улыбнулся, сморщив нос.

– Извините, – начал он.

– За что это? – спросил я.

– Ой, извините. Даже не знаю, почему я это сказал. Для меня большая честь наконец познакомиться с вами, мистер Бокс. Мезозой Нечелл.

– Мезозой?

– Да, – пробормотал он, глядя на свои руки. – Дело в том, что мой папа увлекался – непрофессионально – изучением динозавров. Дальше острова Уайт он не забирался, но – вот итог. Ему почему-то стукнуло в голову назвать меня в честь своей любимой эпохи. Извините.

Я сочувственно улыбнулся:

– Думаю, могло быть хуже. Он мог бы назвать вас в честь своего любимого динозавра.

– Ха-ха! Да! – Нечелл разразился визгливым смехом. – Игуанодон Нечелл, а?

Тут, к счастью, в разговор вмешался Рейнолдс:

– Мистер Нечелл был назначен на место Дурэ в нашем ведомстве в Неаполе.

– Понятно. Как вы, однако, оперативны.

– Да. Ужасное дело, – проблеял Нечелл. – Я знал старину Джослина. Время от времени бывал его помощником. Ужасно. Ужасно.

Он посмотрел на свой бесформенный котелок и положил его рядом с унитазом. Карлик вручил мне бурую папку.

– Кто-то поджег его квартиру, – несчастным голосом сказал Нечелл. – Это единственное, что уцелело.

– Наши люди в Неаполе сразу же передали ее сюда с мистером Нечеллом, – сказал Рейнолдс.

Я открыл папку. В ноздри мне ударил запах горелой бумаги. В папке лежало несколько документов, плотно перевязанных вощеной бечевкой. Я развязал ее и быстро пробежал глазами все.

Первым шел обрывок дорогой бумаги. На ней было написано следующее.

Н. вКВ.

– Похоже на фирменный бланк отеля, – сказал я. – Думаю, выяснить его происхождение будет несложно.

Потом я взял длинный белый конверт, в котором лежал листок слегка обгоревшей писчей бумаги.

> Джошуа Рейнолдсу

> Сэр, очень важно, чтобы Вы знали, что происходит. Я уверен, что могу рассчитывать на Вас более, чем на кого бы то ни было, даже больше, чем на бедного Нечелла, благослови его господь, он очень славный парень и желает мне только добра.

Я взглянул на молодого человека. Его лицо перекосила смущенная улыбка.

> Если все пойдет, как задумано, я вернусь в Лондон и там поведаю Вам историю своих приключений. Она столь фантастична, что Вы вряд ли сумеете поверить. Я не лгу, говоря, что это дело может пошатнуть основы Империи! Если мне удастся расстроить планы этих людей, я уже больше никогда не буду Дурэ – серой мышью на государственной службе, я стану Дурэ – львом из Министерства иностранных дел! Если же мне не повезет, тогда другие будут пожинать плоды моей деятельности. Все, что я знаю об этом деле, находится в саквояже, помеченном моим именем. Молюсь, чтобы Вам никогда не пришлось прочесть этих строк.

> ДД

Я сложил письмо у себя на коленях и убрал обратно в конверт.

– Саквояж, разумеется, не пережил пожара, – обреченно пробормотал Джошуа Рейнолдс. – Глупый юнец! Подобные упрямство и эгоизм всегда обходятся нам слишком дорого. Если раскрыт какой-то заговор, необходимо говорить об этом прямо и откровенно!

С этим я был полностью согласен. Я вспомнил Дело о Шанхайском Шаре, когда чуть не погиб один из наших младших депутатов парламента, и невосполнимый ущерб, который был нанесен из-за того, что один парень отказался поделиться сведениями со своими коллегами. Еще бы мне не помнить. Я сам был тем парнем.

Я закрыл конверт.

– Есть ли подозреваемые?

– Преизрядно всякого сброда. Воры, головорезы, преступники, которые кидают склянки с кислотой, вымогатели…

– Настоящий каталог порока! – весело воскликнул я. – А что, отличная идея. Я стал бы пожизненным подписчиком подобного издания.

– Люцифер, – предупреждающе сказал Джошуа Рейнолдс.

Я побарабанил пальцами себе по щеке.

– Пошатнуть основы Империи, да? Интересно, что он имел в виду.


Следующим утром я сидел в поезде, который вез меня по грязному северному Лондону. Тусклые дома проносились мимо ужасным расплывчатым маревом. Как только доберусь до почты, подумал я, телеграфирую мисс Пок, еще раз извинюсь, что пришлось неожиданно прервать урок, сообщу, что с нетерпением жду следующей встречи. Интересно, каково это – сбежать из душного города и пробежаться босиком по полю зеленой кукурузы с такой милой девушкой? Я представил себе, как мы весело смеемся, падая в траву, а над нами сияет небесная лазурь…

Я оттянул пальцем воротничок и вздохнул – меня безмерно тяготил мой летний костюм. Думаю, сторонники Реформы Мужской Одежды вербуют большинство последователей именно в августе – в Лондоне этот месяц кажется поистине бесконечным. Я жаждал выбросить свою соломенную шляпу из вагона и утопить свой кремовый жилет в Темзе, как это обычно делают Реформаторы. Но решил, что тенистый Белсайз-Парк все же не готов увидеть меня в костюме Адама, поэтому с поезда я сошел при полном параде и, уладив свои дела на почте, направился к конторе мистера Тома Котелокса, эсквайра, – владельца похоронного бюро, которое так встревожило миссис Саш.

Для начала я быстро осмотрел двор позади дома. В центре стояла двуколка, запряженная печальной лошадью.

Больше я не увидел ничего – разве что охапку сухих цветов и венков, которые, должно быть, предназначались на растопку. Я присел и посмотрел на увядший мусор поближе. Венок для покойного профессора Саша. Букет сплющенных смердящих лилий. И… ага! Венок для профессора Эли Вер-дигри! И те и другие похороны проводила одна и та же фирма! В обоих случаях без всякого уважения к любым проявлениям скорби. Я пошел к фасаду.

Дверь была открыта, комнаты освещены. Я нацепил на лицо самое скорбное выражение из имеющихся в ассортименте, и вступил внутрь.

Там начиналась череда практически пустых комнат с матовыми окнами и длинной темной конторкой, которая занимала в ширину примерно половину помещения. Зеленые стены были завешаны меццо-тинто,[19] изображающими херувимов и ангелов. Повсюду стояли горшки с лилиями, оранжевая пыльца осыпалась с них и летала в тусклом свете газовых рожков. Я наморщил нос, учуяв аромат затхлой воды.

Кажется, в помещении никого не было. Я ударил по латунному звонку на конторке; через несколько мгновений где-то в задней части дома открылась дверь и раздался скрип шагов подоскам.

Черные занавеси раздвинулись, и мне навстречу вышел дородный мужчина с напомаженными волосами цвета мокрого шифера. Учитывая специфику работы, он был как-то излишне жизнерадостен – улыбался во весь рот и, что меня поразило, с удовольствием грыз куриную ногу. Когда он подошел ближе, я заметил синеватый, плохо выбритый подбородок и пятна жира на галстуке.

– Здрасьте, – радостно сказал он.

Я слегка поклонился.

– Я имею честь беседовать с мистером Котелоксом?

– Именно так, сэр! – ответил он, вытирая жирные пальцы о сюртук.

Он бросил куриную ногу на конторку – невероятно! – и потер руки.

– Итак, чем я могу вам помочь?

Я смущенно потеребил булавку для галстука.

– Друг семьи вверил меня заботам ваших предшественников.

– А, да! Мы выкупили у старичков дело! Так, значит, вы понесли тяжелую утрату? – Он тут же нахмурился, и уголки его губ опустились, как у оперного паяца. – Ох.

– Так и есть. – Мне едва удалось скрыть свое изумление, и я быстро потянулся за носовым платком. – Моя дорогая жена, – хрипло сказал я, якобы сдерживая слезы.

Котелокс слегка наклонил голову, но ухмыляться не перестал.

– Пожалуйста, примите искренние соболезнования, мистер?…

– Бокс.

– Мистер Бокс. Однако, как ни прискорбно, я вынужден сообщить, что в данный момент у нас, гм, слишком много клиентов. Понимаете ли, смерть – это одна из немногих вещей, которые никогда не выходят из моды! Ха-ха!

Я моргнул и убрал платок обратно в карман.

Взгляд Котелокса надолго задержался на жирном мясе, возложенном на конторку, и он вытер рот тыльной стороной руки.

– Сейчас нам не стоит заниматься еще и похоронами вашей дражайшей супруги.

– Ну, я… счастлив видеть, что ваша фирма процветает.

– Весьма и весьма, – ухмыльнулся Котелокс. – Если хотите, могу порекомендовать вам другое похоронное бюро. У них весьма разумные цены.

– Расходы меня не пугают.

– Ну, разумеется, сэр. Ха-ха. Могу добавить, что это надежная и весьма уважаемая фирма.

Я кивнул.

– Вы очень добры.

Котелокс убрал с глаз прядку волос.

– Если вы подождете здесь, я смогу снабдить вас более подробными сведениями.

Я слегка улыбнулся. Он снова исчез за занавеской.

Я посмотрел по сторонам, а потом, глядя на конторку, провел по ней пальцем, заметив красноватое углубление в слое пыли.

Шелест шторы сообщил мне о возвращении Котелокса. Он вручил мне листок бумаги, на котором твердой рукой написал название другой фирмы. Чернила были размазаны жирным отпечатком пальца.

Я поблагодарил его за доброту.

– Не за что, сэр. Хорошего вам дня.

Потом, без всяких раздумий, он схватил куриную ногу и снова вонзил в нее зубы. Я пошел к двери. Котелокс следил за мной, пока я не вышел на улицу. Через матовое стекло я отчетливо увидел, как он помахал мне вслед.

Я вышел на улицу и остановился под тенистой липой на другой стороне. Состояние конторки вполне явно свидетельствовало о том, что фирма мистера Котелокса отнюдь не процветала. Так почему он отказал мне и порекомендовал конкурентов? И, что еще более подозрительно, почему он никак не отметил тот факт, что, несмотря на мою «тяжелую утрату», я с ног до головы одет в белый лен?

А потом мое внимание привлек громкий скрип, и я подошел поближе к дереву, чтобы остаться незамеченным. Я понял, что стою у входа во двор похоронного бюро. Пока я смотрел, расшатанные ворота открылись и на улицу выехала двуколка. На козлах сидел мужчина с непроницаемым лицом, в рыжеватом пальто и с большим шрамом через нос.

В двуколке лежал длинный деревянный ящик, очертаниями напоминавший гроб. Я видел, что на доски наклеена какая-то маркировка.

Я, стараясь выглядеть как можно более беспечно, вышел из-за дерева и встал на пути двуколки, когда она выехала на дорогу. Лицо со шрамом уставилось на меня. Я приподнял шляпу.

– Простите, пожалуйста. Вы не подскажете, как добраться до подземки?

Он чуть ли не минуту разглядывал меня, а потом нехотя указал пальцем себе за плечо. Затем хлестнул лошадь, и двуколка покатилась вперед.

– Вы очень любезны, – ответил я, отойдя с дороги, пока меня не сбили.

Какое-то время я не видел ничего, кроме маркировки, уже исчезающей вдали.

Я ступил на тротуар, прошел мимо двора и не оглядывался, пока не дошел до станции. А там прислонился спиной к плитке цвета имбирных пряников и глубоко задумался. Если верить этикетке, ящик направлялся в Неаполь.


В тот же день после обеда я стоял на пирсе мрачного причала в Ист-Энде. Было по-прежнему невыносимо душно, и черные просмоленные склады нависали надо мной, как великаны в темных пальто. Пока я смотрел, из маленькой гребной шлюпки подняли еще один ящик.

Сцена не имела ничего общего с сонными речными пейзажами старика Моне. Над Темзой плыл ядовитый туман, дымом вползавший в ближайший дверной проем, куда три здоровенных парня и еще более здоровенная Далила теперь затаскивали ящик. Я шел чуть поодаль, сняв шляпу. Дань уважения мертвым. Дело в том, что в этом узком ящике из необструганных досок находились останки бедолаги Джослина Дурэ, который мечтал стать львом министерства иностранных дел, а превратился всего-навсего в десять стоунов быстро разлагающейся плоти.

На складе было темно. Я отошел в тошнотворный зеленый свет газовых фонарей, а Далила с фомкой в руке, упершись ногами в пол, начала отрывать доски от импровизированного гроба.

– Черз мынутку дыстаньм, сыр, – прокряхтела она, кидая назад сломанную доску. Три ее коренастые коллеги между тем готовили разделочный стол, на который нужно будет переложить Дурэ.

Таявший лед уже высыпался ей на сапоги, и, когда эта звероподобная женщина стала вытаскивать за плечи тело Дурэ, захрустел у нее под ногами, как в стакане с джином.

– Пырклятье, ну и вынища! – воскликнула Далила. – Ыни даж пыкывать не могыт, ытыльяшки эть, ы, сыр?

Я прикрыл перчаткой рот и помотал головой. Вонь была ужасной, и казалось, что она повсюду. Я быстро сделал знак Домработникам, чтобы они приступали к делу, и уже через пару мгновений мертвец лежал передо мной – восковая кожа, ткань льняного костюма, обложенного пакетами льда, вся промокла. Больше о более-менее сохранном туловище сказать было нечего. А вот голова Дурэ – совсем другой коленкор. В ней имелась вмятина – размером чуть меньше футбольного мяча, черная от засохшей крови и слегка прикрытая жидкими волосами.

Осторожно сделав шаг вперед, я посмотрел на это кровавое месиво и рискнул убрать перчатку от рта.

– Далила, личные вещи, – рявкнул я.

– Мымент, сыр.

Она вернулась к причалу, чтобы забрать остальное. Я кивнул Домработникам.

– Дайте мне кувшин воды и щетку.

Один с готовностью кивнул. Когда Далила вернулась с маленьким кожаным ранцем, я уже кое-как очистил разбитую голову Дурэ, явив свету крючковатый нос и на редкость мерзкие усы. Все, что находилось над носом, было вмято внутрь черепа.

– Это была не просто дубинка, – задумчиво сказал я себе. Взяв кувшин, я вылил воду на рану. Частички кожи и мозга стекли по щекам Дурэ жуткими ручейками, как загустевшая масляная краска.

Я наклонился поближе, задержав дыхание, чтобы избежать запаха гниения. Поняв, что мне нужно, Далила подошла ко мне и протянула газовый фонарь, который я взял из ее толстой руки. В ране на голове Дурэ было что-то очень странное.

Я поковырялся в ней пальцами еще немного, задумчиво цыкая зубом, потом отошел от трупа и сложил руки на груди.

– Далила, я буду тебе очень благодарен, если ты сможешь добыть мне немного гипса.

– Гипса, сыр?

– Да. Хотя, не очень понятно, где здесь можно его раздобыть…

Она наградила меня своей ужасающей улыбкой и слегка поклонилась. Вернулась Далила через двадцать минут. Как я уже говорил, Домработникам не было равных.

Пока остальные готовили смесь, окружив себя пыльным облаком, я достал из сумки личные вещи Дурэ, которые были извлечены из его карманов и предусмотрительно описаны полицией Неаполя. Весьма печальный узелок получился. Дагерротип какой-то уродливой женщины – вероятно, его невесты, – два билета на «Навуходоносора» – как раз на тот вечер, когда он исчез, – и прорва скучных бумаг, удручающе бытовых. Я безуспешно искал какое-нибудь упоминание о К.В. Как там было в записке? Н. в К.В.? Похоже на ход в шахматной партии. Люди иногда разыгрывают эти смертельно затяжные партии через континенты и десятилетия. Допустим, Н. – обозначение клетки, но что тогда К.В.? Может, это обмен медалями? Нефрит в Крест Виктории? Нет, бред. Может, связано с билетами в оперу? «Корсар» Верди? Связано ли это как-то со знаменитым композитором и его «Навуходоносором»? Может, Дурэ забил до смерти какой-нибудь мстительный горбатый карлик?

Я решил больше не думать об этом (вы, наверное, согласитесь, что это была хорошая идея) и повернулся к ведру с раствором гипса, которое приготовили для меня Домработники. Я снял пальто, засучил рукава и перенес смесь на стол. Далила и один из ее приятелей держали голову Дурэ, а я аккуратно накладывал гипс в огромную открытую рану. Опустошив ведро, я закурил сигару и подождал, пока гипс застынет.

Разумеется, не очень приятно делать форму для гипса из проломленного черепа мертвеца, но мы все же умудрились вытащить застывший гипс из вязкой жижи. Я перевернул отпечаток и посветил на него фонарем.

– Ага! – воскликнул я. – Вы это видите? Видите? Далила подошла ближе и уставилась на гипсовый слепок предмета, который некогда так некрасиво прошиб голову Джослину Дурэ.

– Будь я прокльта! – выдохнула женщина. – Эт ж лицо!

## VI. Женщина под вуалью

Это и правда было лицо. Можно было различить волнистые волосы над благородным лбом и пустые глазницы, орлиный нос и довершающий картину намек на изгиб губ. Это был либо самый сильный удар головой в истории человечества, либо отпечаток какого-то бюста или статуи. Я предположил, что Дурэ ударили одним из исторических памятников, на которые так щедр город Рим, хотя точный возраст скульптуры я определить не смог. Я отправил гипсовый слепок с Домработниками, будучи уверен в том, что один из агентов Джошуа Рейнолдса быстро определит, что это за статуя, а кроме того, написал карлику записку, в которой рекомендовал установить слежку за странным похоронным бюро мистера Тома Котелокса.

Для меня же наступило время выполнить данное себе обещание и отправиться на поиски «чего к чему».

Вернувшись на Даунинг-стрит, чтобы переодеться, я обнаружил, что получил очаровательную записку от Беллы Пок.

С нетерпением жду нашей следующей встречи, было написано там. Я чувствую, мы можем очень многое сделать вместе.

Еще бы!

Я надел темный костюм и легкие туфли, скатал остальную одежду в тугой ком и подождал, пока подъедет экипаж с Далилой.

Понимаете, количество информации, которую можно добыть с помощью того, что желтая пресса так любит величать «надежными источниками», весьма ограничено. Как вы наверняка можете себе представить, настоящий интерес представляют лишь «ненадежные источники». Поскольку мне не удалось провести полноценный осмотр, я, как и обещал себе, приготовился еще раз взглянуть на дом профессора Фредерика Саша изнутри.

Я – опытный взломщик и сделал все возможное, чтобы изучить планировку дома пропавшего ученого при беседе с его женой. Я высадился в нескольких улицах от резиденции Саша и залег в зарослях гортензии, пока не погасли все огни.

Стояла еще одна душная ночь; клочья нездорового тумана делали кусты похожими на мерцающую паутину. Я надел полумаску и, взяв в одну руку тяжелую фомку, а в другую – потайной фонарь, начал красться по газону к зданию. Я шел пригнувшись, пока не оказался под прикрытием дома. Там я прижался к кирпичной стене и остановился перевести дыхание.

Как мне казалось, проще всего было проникнуть в дом через маленькое застекленное окошко на крыльце. Я двигался вдоль стены, пока не добрался до этого окна, после чего начал его изучать. Затем собрался было оторвать деревянную раму при помощи фомки, но заметил, что окно и так приоткрыто, без сомнения – из-за жары. Я аккуратно распахнул его и протиснул внутрь свое невероятно гибкое и ловкое тело.

Крыльцо вело прямо в огромный холл – крыша была практически полностью застеклена.

Я тихо прошел мимо горшков из майолики, в которых росли экзотические растения, и мимо шкафов орехового дерева, более-менее заставленных голубым фарфором.

Я изучил каждый шкаф, но был совершенно уверен в том, что мне нужен кабинет профессора Саша. Достигнув широкой лестницы, я взбежал по ней наверх – мои туфли на каучуковой подошве позволяли мне передвигаться совершенно бесшумно. В галерею, открытую с одной стороны в нижний холл, выходило какое-то количество комнат.

Я с величайшей осторожностью пробирался к первой двери, когда услышал скрип паркета.

Я застыл. Через мгновение медленно и осторожно вернулся к стене, обшитой панелями, спрятавшись в тени очередного шкафа. Я посмотрел вперед, пытаясь разглядеть в темноте хотя бы что-то. И – да, там что-то было! Фигура, несомненно – человеческая, осторожно поднималась по лестнице, где только что прошел я.

С этого расстояния сложно было сказать, кем был человек – жителем дома или злоумышленником. В любом случае я был в опасности. Я засунул руку в карман просторной куртки и достал револьвер, потом поднял потайной фонарь и собрался было отодвинуть заслонку.

Меня остановил громкий кашель. Свет звезд осветил таинственную фигуру, и стало понятно, что это миссис Саш: длинные волосы прикрывают шею, в руке – стакан молока.

Она снова прочистила горло и, не заметив моего присутствия, двинулась по коридору к комнате, которая, как я решил, была ее спальней.

Едва за ней закрылась дверь, я с облегчением вздохнул и продолжил изыскания.

В галерею выходило четыре двери. Одну можно исключить. Я с величайшей осторожностью и совершенно бесшумно приоткрыл фонарь и первую дверь. Внутри я смог разглядеть лишь смутные очертания фигур – скорее всего, перекормленных детей Саша. Мальчик лежал на спине и храпел, девочка положила руки под щеку, как ребенок с идиллической картинки.

Я вышел в коридор и осторожно закрыл дверь.

Следующая комната оказалась кладовой, где хранилось белье, я быстро пошел к третьей двери. Та была заперта.

Я наклонился к замку и вставил в него фомку. Старая дверь открылась с ужасающе громким треском. Я быстро глянул по сторонам, но звук вроде бы никого не обеспокоил.

Войдя, я подошел к стене и обнаружил, что она закрыта плотными шторами. Убедившись, что меня никто не увидит, я открыл фонарь. В комнате пахло старой кожей. Вдоль стен выстроились шкафы с книгами.

Весьма похоже на кабинет Саша.

Я осветил фонарем комнату. Луч света выхватил из темноты бюро и высокий шкаф, в котором стояли различные диковинки. Я быстро подошел к бюро и открыл крышку. Там лежало три или четыре письма, по всей вероятности – та самая, последняя почта, о которой упоминала миссис Саш. Профессор уже никогда не откроет эти конверты. Потом я осмотрел содержимое каждого ящика. Там не было ничего интересного – лишь кипы бумаг с сухими научными выкладками. Я проверил ящики на наличие потайных отделений или кнопок. Но жизнь редко когда не разочаровывает, так что ничего подобного я не нашел.

Однако, повернувшись, я заметил на столе черепаховую рамку с тремя фотографиями. На двух был профессор Саш со своей женой. Третий снимок был, по всей видимости, сделан в шестидесятых годах, и на нем в официальной позе были запечатлены четыре человека. Двух я опознал сразу – более молодая версия профессора Саша, кабинет которого я обыскивал, и его коллега Вердигри, портрет которого я изучал накануне. Следующего человека – худого и похожего на отшельника – я не знал, а вот четвертый, напротив, показался мне очень знакомым. Он сидел в инвалидном кресле, закутанный в одеяло, и хмуро смотрел на меня через десятилетия.

– Ага! – воскликнул я. Человек в инвалидной коляске перестал быть для меня незнакомцем. В мгновение ока я понял, что это сэр Иммануил Софисм, глава Королевского научного общества и обладатель самого блестящего научного ума нашего времени. Досконально известно, что он давным-давно ушел в отставку. И уехал куда-то на побережье Амалфи…

Я размышлял над этой информацией, когда до меня донесся запах горелой бумаги. Я посветил фонарем и поднес его к камину, в котором нашел почерневшие бумаги. Неужели профессор Саш решил развести огонь посреди лета? Или он – или кто-то из его семьи – уничтожил нечто компрометирующей природы? Как показывает мой опыт, в камине не станут жечь ничего, что не обладает восхитительно компрометирующей природой.

Когда дверь распахнулась и комната осветилась желтым мерцанием масляной лампы, я чуть не выпрыгнул из кожи.

– Стой на месте! – закричал огромный детина, чей силуэт я различил в тусклом свете. Около него щебетала и горестно стонала миссис Саш. По всей видимости, мне придется заняться Усовершенствованным Взломом и Проникновением. Не раздумывая, я сунул фотографию в карман куртки, прыгнул к книжному шкафу и уронил его между собой и преследователями. Потом проворно запрыгнул на кожаное кресло, разбил окно кабинета фомкой и выпрыгнул в ночь; сгруппировавшись, приземлился на газон и перекатился на ноги. Убегая со всех ног с места преступления, я слышал, как шумит прислуга, но они были чересчур медлительны, чтобы поймать старого удачливого Люцифера.


На следующее утро я наполнил себе ванну. Мне и в самом деле было пора найти кого-то на замену старому Тополу. Служба присылала горничных для выполнения работ подобного рода, но, несмотря на то, что я – один из тех, кто получает удовольствие от эксплуатации слуг, мне всегда казалось, что один незаменимый камердинер мужского пола стоит целого сонма девушек в чепцах, присутствие коих ведет в любом случае к появлению младенцев, которых подбрасывают под двери, и фотогравюр в «Полис Газетт». Я отмокал примерно час, и волосы обвивались вокруг меня, как водоросли. Думаю, Миллесу я бы в тот момент очень приглянулся![20]

Я с неохотой выбрался из ванной и прошел по голым доскам в свою гардеробную. Здесь, среди моей драгоценной коллекции великолепных нарядов, я буду готовиться к дневным трудам. Записка от Чудоу сообщила мне, что у него есть новости о моих погибших профессорах. Я посмотрел на часы, лежащие на комоде. Встреча была назначена на одиннадцать. У меня оставалось всего два часа, чтобы одеться!

К студии Чудоу я подъехал с опозданием всего на несколько минут и уже собрался было позвонить, как вспомнил, что именно сегодня он проводит уроки рисования. По пути я уже проезжал Институт механики и теперь вернулся туда – большое уродливое черное здание, спрятавшееся за низким кустарником и оградой с золотыми навершиями, – около него стоял дорогой экипаж, запряженный двумя лоснящимися лошадьми. Животные нервничали, били копытами в мостовую и потихоньку тянули экипаж вперед, несмотря на все попытки кучера натянуть поводья. Мне в ноздри ударил острый запах аммиака.

В экипаже, в великолепном уединении, прислонившись к обивке, сидел тощий лысый человек в шелковом цилиндре; его руки в черных перчатках, обхватившие трость, были похожи на сгоревшие сосиски.

– Ты что, не можешь их успокоить? – грубо сказал он. – А?

Кучер рассыпался в извинениях. Экипаж снова тронулся вперед, и лысый мужчина нахмурился. Потом достал из жилетного кармана часы размером с репу и, глядя на них, нахмурился еще больше.

Как раз когда я подошел к ступеням института, дверь открылась, выпустив на улицу вереницу дам, которые перьями в нарядах и гомоном весьма напоминали гусей из Риджент-Парка. Я приподнял шляпу, они профланировали мимо, пряча глаза и хихикая. Я почти уже дошел до двери, но тут мне навстречу вышла запоздавшая дама, и мне пришлось отойти в сторону, чтобы с нею не столкнуться.

В отличие от своих одноклассница la mode,[21] эта дама была облачена в фиолетовое платье, которое было модно лет десять тому. Большая черная шляпа с плотной вуалью, напоминающая сетки пчеловодов, полностью закрывала ее лицо.

Незнакомка держала под мышкой папку из коричневатой кожи и нервно теребила ее край руками в черных вечерних перчатках.

– Прошу прощения, – пробормотал я.

Я отошел в сторону, чтобы пропустить загадочную незнакомку, а потом обернулся, только чтобы обнаружить, что лысый мужчина из экипажа стоит ступенькой ниже и смотрит на меня с миной крайнего недовольства – эдакий рассерженный мистер Панч.[22]

– Пошли, – гавкнул он, взял женщину под свободный локоть и потащил ее к экипажу, то и дело кидая на меня через плечо убийственные взгляды.

– Очарован! – закричал я, приподнимая шляпу.

Двойные двери снова открылись, и за ними обнаружился Чудоу.

– Здорово, Бокс, – закричал он, потирая свои большие руки. – Шпионишь, да?

Не показав ему, насколько он близок к истине, я, вместо этого, указал тростью на экипаж. Он разворачивался на пустой дороге, и кучер хлестал лошадей.

– Что за черт?

– А, – ухмыльнулся Чудоу. – Рисовальщица под вуалью. Весьма любопытная особа. Ее зовут миссис Ноуч. Миссис Летни Ноуч.

– Наверное, похожа на сон?

– Если верить одной из барышень, которая мельком видела ее в уборной, скорее – на кошмар! Бедняжка. А ее мужа, пожалуй, можно назвать грубияном. Он никогда не отпускает ее в общество. А она ни слова не говорит.

– А почему вуаль? Он ее бьет?

– Насколько я знаю – пожар несколько лет назад. – Мой друг засунул руки в карманы и задумчиво выпятил губу. – Странно, Бокс, но, кажется, мои занятия на нее плохо влияют.

– Ты о чем?

Чудоу пожал плечами:

– Только то, что сначала она неплохо рисовала, но в последнее время ее работы просто чудовищны.

– Хм-м, быть может, преподавание – не твоя стезя. И еще, Чудоу, прежде, чем ты начнешь посвящать меня в нечестивые секреты моих погибших профессоров, еще кое-что. Ты не можешь себе позволить плохое преподавание. Я последовал твоему совету. И теперь у меня тоже есть ученица!

Остаток утра мы провели в студии Чудоу, где курили сигары и слишком много пили. В студии было достаточно приятно, стеклянный купол пропускал лучи летнего солнца, которые заливали бледно-зеленые стены. В укромных уголках расположилась огромная коллекция пейзажей (я ненавижу пейзажи) и натюрмортов Чудоу (французы не зря назвали их nature morte [23] – лучшего описания не подобрать).

Лишь когда утро превратилось в день и мы начали излучать хмельное благодушие, я позволил ему вытащить из меня рассказ о мисс Пок.

– Ах ты, хитрый пес, – ухмыльнулся Чудоу. – Какая она?

Я неумеренно взмахнул рукой:

– Восхитительная. Пленительная. Я думал о том, чтобы пригласить ее на твой прием. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Возражаю? Жду не дождусь, так хочу увидеть этот идеал.

– Ты должен прямо сейчас пообещать мне вести себя прилично, Кристофер. – Я удовлетворенно затянулся сигарой. – Я знаю, ты посчитаешь меня дураком, но в ней есть что-то особенное. Необычное.

– Например?

– Она пьет вермут после обеда и не боится оставаться наедине с мужчиной без сопровождения.

– Таких в кафе «Рояль» десять штук на пенни.

– Touché! Но она платит за то, чтоб быть со мной.

– Пфуй. Она платит за свои уроки, а не за твое общество.

– Может быть.

– Так значит, это не просто инстинкт хищника, Бокс! – вскричал Чудоу. – Неужто! Ты в нее влюбился?

Я не смог посмотреть ему в глаза. Чудоу улыбнулся:

– Ладно, не стану тебя больше мучить. Итак! Пришло время перейти к деловой части разговора.

– Очевидно, да, – вздохнул я. – Что ты имеешь мне сказать?

Чудоу подался вперед:

– Профессора Вердигри и Саш вместе учились в Кембридже с 1866 по 1869 год. Кажется, были лучшими студентами на курсе, вместе с еще двумя.

– Дай угадаю. Одним из них был Иммануил Софисм?

– Точно. А откуда ты?…

– У меня свои источники, – улыбнулся я. – Второй?

– Парень по фамилии Моррэйн. Максвелл Моррэйн.

Я задумчиво кивнул. Четвертый человек с фотографии?

Чудоу откинулся на темно-красную кожаную спинку кресла.

– Выбранное ими поле деятельности – что-то очень запутанное, связано с ядром Земли. Они создали нечто вроде исследовательской группы. Поехали в Италию.

– В Италию, а? Они себя как-нибудь называли?

– Хм?

– Коллектив Вердигри. Что-нибудь в этом роде.

Чудоу покачал головой:

– Насколько я знаю, нет.

– А ты знаешь, что случилось с этим… как ты сказал, его фамилия… Моррэйном?

– Предположительно, сошел с ума и умер – в Италии. А Софисм достиг больших высот.

– Воистину. Насколько я знаю, добиться аудиенции со стариком ужасно тяжело.

– Практически невозможно. Я так понял, он живет в Неаполе. Чуть ли не как отшельник.

– Хм. Я знаю, ты меня не подведешь.

Чудоу коротко рассмеялся.

– Даже я не могу дергать за все ниточки, старина.

– Чепуха. Я всецело верю в твою способность польстить дорическим столпам общества до самых капителей. Я смогу быть в Италии – когда, скажем? В следующий четверг?

## VII. Мавзолей Вердигри

Вернувшись на Даунинг-стрит, я нашел сообщение от Домработников. Оказывается, фирма Тома Котелокса, Белсайз-Парк, развила необычно бурную деятельность в портовом районе. Предположительно, фирма специализировалась на репатриации англичан и итальянцев, погибших вдали от родины. Гробы перевозились в упаковочных ящиках (по всей видимости, невероятно ценных, потому что пустые ящики возвращались в пункт отправления, а именно – в Неаполь). Я решил устроить еще один ночной обыск, на сей раз – в похоронном бюро, и подбодрил себя, выпив целый кофейник, после чего в означенных целях надел черный костюм с бледно-оранжевым жилетом. И вышел на Уайтхолл, где в кэбе меня уже ждала Далила. Для пользы дела она сменила свое приметное желтое платье на извозчичье пальто и гетры.

– Вечыр, мистыр Бокс, и кыда едым?

Я дал ей адрес в Белсайз-Парке, и мы двинулись в путь.

Пока мы громыхали по мостовым, я прижался лицом к стеклу и закрыл глаза. Пришла ночь, и в воздухе повис желтый смог, накрывший город как след огромного слизня.

Я попытался осмыслить последние, весьма любопытные события. Все дороги вели в Неаполь. Там погиб Дурэ, предсказавший какие-то катастрофические события. Туда направлялся таинственный груз мистера Котелокса, там сейчас жил сэр Иммануил Софисм, последний оставшийся в живых из Кембриджской Четверки.

Экипаж неожиданно поехал быстрее, и я отвлекся от своих раздумий. Постучав по крыше, я был вознагражден появлением монументального лица Далилы в люке.

– Пырстите, сыр, – просипела она. – Я думыю, нас пырследыют.

Я дернул за тяжелую кожаную шторку и выглянул из окна. Я не очень хорошо понимал, где мы сейчас находимся, но различил очертания второго кэба, который опасно покачнулся, вывернув из-за угла.

– И давно он так? – вопросил я.

Далила кашлянула в воротник пальто. Когда она обернулась, чтобы посмотреть на наших преследователей, я заметил, как в свете уличных фонарей блеснули ее глаза.

– Пар миль будьт, сыр. Я хытела его стырьхнуть, да не вышло…

Я резко закрыл окно.

– Тогда делай все, что в твоих силах.

– Ысть, сыр, – радостно откликнулась она, наслаждаясь брошенным ей вызовом.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Маленькая Нелл – персонаж романа Чарлза Диккенса «Лавка древностей». – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) – американский живописец, знаменит светскими портретами.

3

Псевдоним (фр.).

4

Деклассированных (фр.)

5

Уолтер Сикерт (1860–1942) – английский живописец и график, один из ведущих мастеров английского импрессионизма.

6

С (чем-либо) (фр.).

7

Джошуа Рейнолдс (1723–1792) – английский художник.

8

Обри Винсент Бердсли (1872–1898) – английский график.

9

Дом 10 по Даунинг-стрит – резиденция британского премьер-министра.

10

Правительство Его Величества.

11

Узелок на память (фр.).

12

Уильям Холман Хант (1827–1910) – английский живописец, один из лидеров «Братства прерафаэлитов».

13

Богемная жизнь (фр.).

14

Немецкая династия, правившая в Австрии с 1278 по 1918 г.

15

Без (фр.).

16

Улица в Лондоне, где расположены основные издательства; центр английской газетной индустрии.

17

Альфонс Мария Муха (1860–1939) – чешский художник, известный своими плакатами, созданными в период расцвета ар нуво во Франции.

18

Рыба (фр.).

19

Ручной способ гравирования на металле, предназначенный для глубокой печати.

20

Джон Эверетт Миллес (1829–1896) – английский живописец, один из основателей «Братства прерафаэлитов». Люцифер Бокс ссылается на одно из самых известных его полотен – «Офелию».

21

Модных (фр.).

22

Панч – персонаж английского народного театра кукол.

23

Мертвая природа (фр.).