Гордон Хавтон
Подручный смерти

Первым восьми, которые не примкнули, и их матери К.

Здесь мог быть ты

Гадес был мертв, сомневаться не приходилось, и до самого Судного Дня в этот мир уже не вернется. Тело нашли в воскресенье, солнечным июльским утром. Он лежал лицом вниз в зарослях у реки. Значка агента при нем не оказалось. Лицо было изуродовано до неузнаваемости.

Мнения по поводу случившегося разошлись. Смерть, как всегда, обвинял Войну, Война открыто осуждал Мора, Мор, в свою очередь, тайно подозревал Глада, Глад же был уверен, что все трое объединились против него в тайном сговоре. Утренний бегун, случайный свидетель преступления, чуть не поплатившийся за это собственной жизнью, уверял, что из-за ствола тутового дерева он видел, как три диких пса с треском проломились через кусты на дорогу и умчались к городу. Как все происходило на самом деле, знал только один, но сказать уже ничего не мог.

Как бы то ни было, факт оставался фактом – Гадес мертв, и Агентству требовался кто-то на замену. Созвали экстренное совещание, подписали разрешение и остановились на традиционном способе выбора нового стажера. На перестроенном чердаке двухэтажного дома, выходившем окнами на луг, завертелась Дьявольская Лотерея: Мор высыпал в деревянный барабан разноцветные шары, Глад крутанул ручку, а Смерть принялся доставать шары и объявлять их номера.

– Семьдесят два… Восемнадцать… А здесь что – шестерка – показал он шар Гладу. Тот оглядел его и недовольно прищелкнул языком:

– Это девятка.

– Везучий крендель, – произнес Война. Сгорбившись за компьютерным столом, он набирал объявленные номера и постепенно закипал. – Видать, из гребаных местных. Прямо по дороге.

– Надеюсь, этот будет получше прежнего, – заметил Мор.

– Куда уж хуже, – согласился Глад.

– Вы не возражаете, если мы продолжим – перебил их Смерть. – Так. Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать – неужели этому повезет?

Мор закатил глаза и притворно зевнул, остальные же промолчали.

– Итак, наш счастливый номер… Сорок девять.

Все повернулись к Войне. Тот апатично ввел последние цифры, кивнул и принялся изучать экран, бормоча себе под нос.

– Так… Четырехкодовый. Мужчина. Двадцати восьми… – Он усмехнулся. – Типичнейший случай – ни имени, ни семьи, ни друзей… Дело, впрочем, интересное…

– Лучше скажи, где он зарыт, – оборвал его Смерть.

Война прожег его самым зверским из своих апокалиптических взглядов, однако ответил спокойно:

– На кладбище Св. Гила. – И, помолчав, спросил: – Шеф тебе выдал контракт?

– Конечно.

– А лопату? – ухмыльнулся Мор.

– Разумеется.

– Смотри, не ошибись могилой, – вяло добавил Глад.

Смерть ответил ему снисходительной улыбкой доброго дядюшки, за спиной у которого припрятан тесак.

Понедельник
Смерть при падении с большой высоты

Стажер

Я был мертв несчетное множество лет, когда услышал стук по крышке гроба.

Ответил я не сразу. А знай я тогда, что произойдет за последующие семь дней, не ответил бы вообще. Промолчал же я в тот момент из сугубо практических соображений – я не знал, развалился я уже или нет. Ведь труп может быть и тугим, как свиной живот, и размазанным, как густой гороховый суп. Все от везения и того, насколько долго он пролежал в земле. И вы сами прекрасно понимаете, что без губ, голосовых связок и языка вам дадут сыграть в «Гамлете» только Йорика.

Я задергался, заерзал и быстро ощупал себя, проверяя, на месте ли наиболее важные части тела. Вроде на месте. Я уже собирался опробовать свой голос, то есть откликнуться, как услышал стук еще раз.

Но сначала я должен кое-что пояснить.

Обычно люди боятся погребения, что вполне понятно. Я и сам когда-то этого боялся. Но для трупа подобный страх безоснователен. Мы не боимся смерти, потому что знаем, какова она. Нам не нужны ни воздух, ни свет, поэтому мы не ощущаем их нехватки. При всем желании мы не в состоянии далеко сдвинуться с места, поэтому тихий мирок шести футов длиной и двух футов шириной для нас является воплощением домашнего уюта. А то обстоятельство, которое так пугает живых: что тебя заколотят в тесном деревянном ящике и закопают на глубину шести футов, – является гарантией нашего абсолютного покоя. Мы здесь под защитой. Мы в безопасности.

Мертвецу жизненно необходима безопасность. В гробу никто ничем не рискует. Ты здесь никому не нужен. Возможно, кто-то о тебе еще помнит, но вряд ли ждет с нетерпением твоего возвращения. А там, снаружи, есть небо и земля, шесть миллиардов человек и опасность. И незваные гости, которые стучат по гробу своими костлявыми пальцами и ждут ответа.

* * *

Рот мой раскрылся прежде, чем я это осознал.

– Кто там?

Таковы были первые слова, что я произнес после смерти, и звучанием они напоминали сипение раздавленной лягушки. Ответивший мне голос, даже приглушенный крышкой гроба, напротив, прозвучал уверенно, громко и воодушевленно.

– Ну наконец-то. Я уже стал было думать, что ты глухой. Или Война опять перепутал… Ты ведь меня слышишь?

– Вы кто? Что вам нужно?

– Все вы такие. Одни и те же вопросы. Причем ответы на них вас никогда не устраивают. – Непрошеный гость неодобрительно цокнул языком. – Не то чтобы здесь была моя вина… Но ничего не поделаешь. Уже слишком много ошибок. Дальше так нельзя.

Третий стук раздался прямо у меня над головой.

– Дерево крепкое. И работа на совесть. Видно, с тобой немало денежек ушло под землю. Но не волнуйся, скоро мы тебя вытащим. И первый гвоздь со скрежетом вышел из крышки гроба.

Я услышал громыхание, когда отдирали крышку от гроба, почувствовал, как на грудь просыпались струйки мягкой земли, ощутил глухой удар, когда крышку извлекли из могилы и бросили на траву. Я открыл глаза и уставился прямо перед собой, но из-за темноты не смог ничего разглядеть. (Если вам доведется проходить мимо разрытой могилы, не бойтесь: ее обитатель напуган не меньше вашего. Не ждите, что он с воплем бросится на вас, разве что вам не повезет.) Наконец на сером фоне я увидел расплывчатую тень, которая увеличивалась, пока не заслонила собой все видимое пространство. Когда незнакомец заговорил вновь, его голос прозвучал громче, ближе и более устрашающе:

– Обожаю этот запах…

Он глубоко вобрал в себя воздух.

– Так… где тут у нас голова?

И не успел я ответить, как две костлявые руки похлопали меня по груди, ощупали шею и ухватили за щеки. В следующую секунду чужой рот сомкнулся с моим, и я ощутил на своих иссохших губах чуть покалывающее живое тепло. По всему телу подобно фейерверку полыхнуло искристое, щекочущее чувство. Оно усиливалось, пока не заполнило меня целиком, воскрешая и воссоздавая бренную оболочку, которую я бросил на произвол судьбы разлагаться. В моих венах забурлила свежая кровь, старые кости распрямились, а мускулы вцепились в жизнь, словно капканы. Моя реанимированная кожа была холодной, обнаженной и вся дрожала от избытка новых впечатлений.

Это был самый прекрасный момент в моей смерти.

Незнакомец медленно отстранился и выкарабкался из могилы. Я по-прежнему ощущал трупный запах его кожи, зловонное дыхание и мертвецкое тепло губ, а поскольку глаза уже привыкли к темноте, я разглядел его более отчетливо. Он возвышался над высокими стенками могилы, словно маяк на утесе. Его голова напоминала гигантскую фасолину, по бокам которой свисали прядки волос. Из двух пещерок черепа выглядывали черные рачьи глаза. Бледная кожа лица и рук, казалось, слегка поблескивала, как огонек ночной ракеты который то сливается с фоном темного неба, то ярко на нем выделяется. Над его головой сквозь шелестящую листву конского каштана мерцала дюжина серебристых звезд.

– Теперь можешь встать.

Когда он разговаривал, его челюсти двигались под кожей, будто крабы в мешке.

– Уже время? – спросил я.

– Какое время?

– Судный День. Пришло время?

Он приподнял брови.

– Послушай, у меня рабочий день. Мне некогда. – Он присел на корточки у края могилы. – И уже светает. Через пару часов наступит утро понедельника. Сюда придут люди, посмотрят в эту яму и зададутся вопросом: почему из земли выползает зомби? Предлагаю не удивлять их лишний раз. Пойдем со мной в офис. Там тебя ждет одежда и горячий душ.

Я не понимал, о чем он говорит, но мое недоумение внезапно сменилось ярким узнаванием. Незнакомец был очень высок, особенно если смотреть из положения «лежа в могиле». На голове – не то шляпа, не то колпак. Копна коротких черных волос резко контрастировала с бледной кожей… Одежда его оказалась гораздо современнее, чем я ожидал: шея плотно обмотана легким серым шарфом, руки покоились в глубоких карманах длинного твидового пальто с темным рисунком «в елочку». Но когда я увидел приколотый к его лацкану золотой значок в форме косы, то окончательно удостоверился, кто передо мной.

– Вы – Смерть?

Он нетерпеливо кивнул.

– Оставим церемонии. У нас нет времени. Сейчас ты должен выйти из могилы и последовать за мной в офис. Там и представимся друг другу.

* * *

Трупу тяжело покинуть гроб. Мы не способны и мускулом шевельнуть, пока не получим максимально исчерпывающих сведений. Я понимал, что Смерть торопится, однако у меня оставались вопросы.

– Что вы от меня хотите?

– Да. Вот именно, – кивнул он, будто отвечая кому-то другому – Ситуация непростая, но ты, конечно, имеешь право знать… – Он постукал указательным пальцем по подбородку. – Значит, дело такое. Один из наших Агентов – ты его не знаешь, он мой помощник… В общем, его перевели. Навсегда. У нас же – в нашем Агентстве – существует процедура замены. И вот выпал твой номер…

– Погодите, я не понял…

Он прервал меня жестом:

– А ты и не должен. Дело в том, что мы предлагаем тебе работу. Мы берем тебя стажером, и в течение недели ты должен будешь показать все, на что способен. Если у тебя получится – а сомневаться в этом нет причин, – ты станешь дипломированным Агентом со всеми причитающимися льготами: бессмертием, стабильной работой, освобождением от скуки и тому подобное.

– А если не получится?

– Получится. И в мыслях не держи такого, – отмахнулся он. – И потом, ты ничего не теряешь. Если не получится, мы похороним тебя обратно. И вдобавок ты выберешь способ своей смерти.

Это решило все. Для трупа вопрос, как он умер, имеет принципиальнейшее значение. Это первое, о чем спрашивают соседи у вновь прибывшего. И ответ определяет его дальнейшую судьбу: славу и почитание или позор и презрение. Поэтому, даже не узнав всех деталей стажировки, я долго не раздумывал. И когда Смерть наклонился и протянул мне руку, я ее принял.

Как мог я отказаться?

Мой зомбированный разум

На самом деле тогда я не помнил, как я умер. Единственные четкие образы, что остались в памяти, – привязанная к кровати женщина, мокрая крыша и промасленная тряпка. Но теперь все иначе. Я уже помню гораздо больше и чувствую, что готов восстановить детали происшедшего. Это вполне в моих силах. В прошлой жизни у меня была явная исследовательская жилка: я любил все рассматривать, ко всему прислушиваться и задавать вопросы.

Да, не на все из них я нашел ответы, но зато научился признавать, что некоторые тайны так и останутся тайнами.

* * *

Смерть подцепил меня подмышками своими тонкими белыми пальцами и с натугой вытащил на мягкую, влажную от росы траву. Он повернул мою голову вправо и осмотрел шею, бормоча себе под нос. Затем сел рядом и принялся неторопливо и заботливо смахивать с меня комочки рыхлой почвы. Я лежал без движения и пассивно наблюдал, как за его пальцами тянутся полоски грязи по моим ногам и туловищу. Его макушка поразила мое воображение: полумесяцы прядей черных волос складывались на темени в спиральную галактику.

– Подъем!

Это прозвучало скорее ободрением, нежели приказом, поэтому я подчинился. Все мои органы чувств заискрили воспоминаниями о жизни: свист ветра в кронах деревьев, сладковатый запах влажной земли. В рот и легкие пробирался холодный воздух, резкий ветер пронизывал все поры.

Смерть скинул пальто и отдал его мне.

– Надевай.

Застегиваясь, я отметил, что не все части моего тела присутствуют на местах.

* * *

Моя могила лежала под древним раскидистым конским каштаном, в развилке двух шишковатых и покрытых плесенью корней. Надгробие, как и у трех моих ближайших соседей, настолько плотно обросло мхом, что надпись на нем перестала читаться. Я хотел было успеть попрощаться с ними – объяснить в двух словах происходящее и успокоить их. Но Смерть, который несколько секунд рассеянно искал в кожаных штанах листок бумаги, нетерпеливо щелкнул пальцами и подозвал меня к каменной оградке кладбища.

– Так. Переходим к делу. – Он развернул найденный листок и протянул мне. – Твой контракт. Прочти, подпиши и отдай.

Он выудил из заднего кармана изящную черную ручку и бросил ее мне, будто эстафетную палочку. Я бегло просмотрел документ, но шрифт был слишком мелким, света не хватало, а мои ноги превратились в глыбы льда. Обещанный душ и свежая одежда напомнили о себе с новой силой.

– Что в нем говорится?

– Это типовой контракт – Он выхватил листок и стал водить по тексту пальцем. – В общем, контракт… заключается между Агентством и покойником, именуемым в дальнейшем так-то и так-то… недельный испытательный срок… гарантируется работа… в конце недели выносится решение… к тому времени… так… в случае неудовлетворительного прохождения практики покойник должен выбрать один из предложенных семи видов смерти, свидетелем которых он станет за время стажировки… все документы должны быть возвращены Шефу до следующего понедельника… – Он снова протянул мне листок. – Подпишись внизу. И всем нам станет легче жить. Я подписал без колебаний.

* * *

Если вам любопытно, как бы я попрощался с соседями и как, в принципе, между собой общаются мертвецы, ответ очень прост.

На языке трупов.

К примеру, один стук в стенку гроба – это наш основной сигнал – означает «Нет», «Оставьте меня» или «Я отдыхаю». Два стука означают «Да», «Привет!» или «Готов пообщаться». А «До свидания» мы шлем друг другу долгим, протяжным скрежетом… Ну и так далее.

Не поймите меня превратно: многие трупы сохраняют способность разговаривать вплоть до последних стадий разложения. Но как тут поговоришь, если ближайший сосед отделен от тебя толстыми деревянными стенками и несколькими футами земли?

Это попросту неудобно.

* * *

Я вернул Смерти подписанный контракт. Он поблагодарил, сложил бумагу в три раза и втиснул в верхний карман тенниски рядом с черными пластиковыми очками.

– Сам можешь идти? – спросил он.

– Думаю, да.

Кладбище было маленьким – всего около сотни могил, большей частью с ветхими, замшелыми или развалившимися надгробиями. Мое оказалось одним из самых новых. Когда мы опять прошли мимо разрытой могилы, я вслух поинтересовался, не заложить ли нам обратно эту гору земли.

– Оставь, – сказал он. – Мне не до этого. Смерть перескочил через крышку гроба, подхватил лопату, прислоненную к стволу дерева, и направился к узкой песчаной дорожке, делившей кладбище на две половины. Дорожка вела от железных ворот южной стены к маленькой саксонской церкви, стоящей особняком у северной ограды. Первые лучи утренней зари освещали кроны деревьев и неровные ряды надгробий, укрывшихся под ними. Несколько увядших букетиков исполняли роль разбросанных цветовых пятен. Я был слишком поглощен нашим исходом, чтобы замечать что-нибудь еще.

Возле церкви мы повернули налево, пересекли безлюдную главную дорогу, затем нырнули в узкий переулок, свернули направо и вышли на длинную боковую улицу, где располагались магазины, дома, кафе и кинотеатр. Наконец мы спустились влево по склону, что вел к дальнему лугу. Вокруг не было ни души – ни дворника, ни бродяг, ни жуликов.

Неописуемое ощущение от ходьбы после стольких лет неподвижности заставило меня задуматься, как вообще я мог радоваться жизни в гробу. Ощущение силы тяжести и твердой почвы под ногами было подобно яркому воспоминанию. Когда мы достигли подножия спуска, мой зомбированный разум был настолько переполнен образами и переживаниями, что я споткнулся о край тротуара, полетел физиономией вниз и приземлился на подбородок.

Смерть помог мне подняться, вынул из очередного кармана белый в черный горошек носовой платок и приложил к ране. Затем ободряюще сжал мое плечо и указал на здание напротив.

– Милости просим в Агентство, – произнес он.

Четверо водил Апокалипсиса

Вы, наверное, представили себе готическое строение с темными башнями, навесными подпорками, свинцовыми оконными рамами и окованными железом деревянными дверьми. Ничего подобного. Не было ни лошадей, с пеной у рта грызущих удила, ни нависших облаков, ни полыхающих в небе молний. Офис Смерти оказался обычным двухэтажным угловым зданием с перестроенным чердаком и лестницей в подвал. На парковке рядом с офисом стояло три ничем не примечательных автомобиля, на ясном небе поднималось солнце, и день обещал быть погожим. Я почувствовал, что разочарован.

– И это все?

– А чего ты хотел? Фанфары? Толпу в белых одежках? Вавилонскую блудницу?

– Не отказался бы.

– Что есть, то есть. Ни больше, ни меньше.

Мы перешли дорогу и поднялись по короткой лестнице к единственному входу – черной дубовой двери с железными заклепками. Смерть вытащил связку ключей и выбрал самый большой, старый и ржавый. Он вставил ключ в замок и на миг задумался.

– Прежде чем мы войдем, должен сказать… В главном офисе нас четверо: я, Мор, Глад и Война. Ну и Шкода, конечно, помощник Войны. Тоже был стажером, как ты. Не принимай его слишком всерьез.

Смерть толкнул дверь, и мы вошли в темный, выложенный каменными плитами коридор. Мой провожатый прислонил лопату к стене и повесил на крюк свой серый шарф. Над крюком из шести больших черных букв слагалось: «СМЕРТЬ». Я заметил еще две куртки, висевшие на соседних крюках с надписями «ГЛАД» и «МОР», и пустой крюк «ВОЙНА».

– Мы здесь занимаемся несколько иными вещами, чем ты себе, должно быть, представил. Основную практическую работу выполняют специальные Агенты-контрактники, тоже проходившие у нас стажировку. – Он улыбнулся, показав два ряда острых желтых зубов. – Мы же занимаемся в основном бумажной работой, хотя раз в день обязаны упражняться на местном населении.

Я рассеянно кивнул:

– Ну да, чтобы держать себя в форме.

– Совершенно верно. До первого из Последних трубных гласов. – Он нелепо взмахнул длинными костлявыми руками, словно дирижер оркестра, на которого напали осы, потом все его тело вдруг обмякло. – Знаешь, – сказал он доверительно, – устал я от всего этого. Нет больше смысла ни в чем… Все без души делаю.

В конце коридора оказалась белая дверь. Смерть ее открыл, и взору предстала высокая стопка бумаг, которая угрожающе кренилась на гладкой поверхности письменного стола. Верхний лист стопки почти касался низкого фактурного потолка. Смерть неуклюже обогнул эту кипу и пропал.

С некоторой опаской я проследовал за ним. События развивались стремительно.

В офисе находились четыре одинаковых письменных стола, составленных квадратом. Каждый был приспособлен для работы с большим количеством бумаг. Бумага обрывками валялась на полу, бумага в коробках стояла вдоль стен, бумажные груды загораживали окна и громоздились на подоконнике, бумажные листы облепили всю офисную технику, бумага закрывала вентиляционные отверстия, от бумаги ломились полки. Комната снизу доверху была украшена документами, папками, контрактами и заметками, а в центре этого бумажного царства сидели трое самых ненормальных людей из всех, что я когда-либо видел.

Смерть перехватил меня на входе и вытолкнул на середину комнаты.

– Всем привет, – сказал он небрежно. На него не обратили ни малейшего внимания. – Вот новый стажер. Будет помогать мне на этой неделе.

И тут будто чья-то рука щелкнула выключателем – все трое медленно повернули головы и оглядели меня. После темноты моего гроба их пристальное внимание внушало ужас. Оно прожигало насквозь созданный мною тонкий слой уверенности. Я ощутил слабость. От желудка к горлу подкатила волна тошноты, подбородок задрожал и отвис – так я и застыл с полураскрытым ртом, не зная, куда деть глаза и что сказать.

* * *

Была в их взглядах некая сила, которая напомнила о том времени, когда я был еще жив, о моем детстве.

Я рос болезненным ребенком. Мама оберегала меня от контактов с другими детьми вплоть до самого детского сада, а когда ей все-таки пришлось сдаться и с огромной неохотой выпустить меня к сверстникам, я два года подхватывал одну хворь за другой. Всякий раз, когда я заболевал, мама несла меня в свое гнездо и окружала заботой, пока я не выздоравливал. Я же под любым предлогом старался к ней вернуться.

И хоть я с той поры помню лишь один отчетливый образ, лишь один день, он олицетворяет собой все дни и воспоминания моего детства. Перед глазами всегда одна и та же картина. Я лежу в маминых объятиях на диване. На мне пижама, и я закутан в белый пушистый плед. Всем телом я ощущаю мамино тепло и мягкость ее кожи. У меня температура, но жар ее тела проникает в самое горнило болезни. Она гладит меня по голове так нежно и ласково, что я готов навсегда застыть в этом миге, невзирая на адскую боль в животе. Мне никуда не хочется идти, пока она качает меня в своих больших мягких руках, а ее тонкие волосы ложатся на мое разгоряченное лицо. Я хочу остаться, замереть в ее тепле, когда она склоняется надо мной, так нежно утыкается в щеку и тихо убаюкивает.

Но есть вопрос, на который я должен получить ответ прежде, чем сон меня одолеет. Я хочу знать, когда пройдет лихорадка, когда прекратится эта боль, смешанная с удовольствием. Я поворачиваюсь к ней, чтобы спросить, она интуитивно наклоняется, готовясь выслушать. Но только я встречаюсь с ней взглядом, вопрос замирает на губах. Я не могу говорить – я сгораю в ослепительном свете ее глаз, я обожжен необычайно мощным потоком ее силы и любви.

Неистовая сила, несокрушимая любовь.

* * *

Пока новые работодатели продолжали меня изучать, я ощутил, как в меня проникла часть той силы и нежности, даря утешение даже после смерти. Но я так и стоял, парализованный, пока средний персонаж эксцентричной троицы не нарушил зловещую тишину.

– Выкапывали и похуже, – изрек он, облизывая губы. Это было маленькое лысое существо болезненного вида, с тощими руками, ногами-палками и головой, напоминающей пузырчатый кусок шлака. Он носил черные ботинки, черные носки, черные джинсы и черную футболку, на которой рельефно выделялась белая эмблема – две чаши весов. На его письменном столе рядом с горами документов, сплошь помеченных «СРОЧНО», лежала плоская черная кепка.

Смерть ободряюще похлопал меня по спине.

– Учитывая то, как он умер, нам еще повезло, что он стоит здесь целиком.

– А как его зовут?

Вопрос задал самый юный член команды – прыщавый подросток, облаченный в ядовито розовый костюм и такого же оттенка кожаный галстук. Сложением он походил на ощипанного цыпленка, а голос его звучал назойливой игрушкой уйди-уйди. Судя по недовольному ворчанию присутствующих, авторитет его был весьма сомнителен, а симпатий к нему – и того меньше.

– Вот сам и спроси.

Подросток сердито зыркнул, но вернулся к своей работе. Силы мои были на исходе. Я смахнул пару бумажек с кресла у двери и сел поудобнее. В офисе стояла духота, и в пальто Смерти я начал потеть. Пот вперемешку с землей на коже источал резкий, но приятный могильный запах. Когда же мне будут явлены обещанный душ и одежда?

Смерть оглядел комнату:

– А где Война? – спросил он.

Ответил последний из троицы, молчавший досей поры:

– Занят.

– А…

– Обещал вернуться в среду.

– Ясно.

– К собранию.

– Ну да.

Я стал рассматривать третьего незнакомца. Он был одет во все белое: джинсы, теннисные носки, кроссовки и футболку с вышитой на кармашке миниатюрной золотой короной. Его руки были испещрены рубцами – этакий геометрический кошмар из белых рваных линий и четких розовых кругов. Но всего ужасней выглядело его лицо: сплошная масса гнойничков и язвочек, угрей и фурункулов. На столе под завалом бумаги были погребены косметические средства – маскирующий крем, пудра, гель от прыщей. На стене у него над головой висел девиз в рамке:

«Можно и не быть безумцем, чтобы здесь работать, но я – он».

– Что ты там увидел?

Своим вопросом он застал меня врасплох.

– Я…

– Если тебя так шокирует мое лицо, тебе нужно увидеть синяк на моем теле.

– М-м-м…

– Не хочешь?

– Не надо, не беспокойтесь…

– Да ничего. Он прямо тут.

И он ткнул себя в грудь, пониже золотой короны.

– Я видел достаточно синяков.

– Такого – не видел.

И в самом деле. Он задрал футболку, и передо мной возник самый огромный и чудовищный из всех ушибов, что мне пришлось наблюдать. Он гигантским цветком распустился от тощей шеи до впалого живота и от левой подмышки до правого соска. При дыхании синяк мерцал всеми цветами, становясь то бледным, то огненно-красным, как при затмении солнца, в самой глубине он был фиолетовым и иссиня-черным, а по краям – желто-зеленым.

– Это новая экспериментальная болезнь. Никаких видимых симптомов. А потом в одно прекрасное утро клиент просыпается – и опа. – Он похлопал себя по груди и расхохотался. – Обширное подкожное кровоизлияние, разбухание конечностей, возможно, внутренние поражения – насчет этого я не решил – и невыносимая боль. – Он снова захохотал. – У меня есть и еще задумки…

– Пардон. – Смерть поспешно прервал его и обернулся ко мне. – Я должен тебе всех представить. Это вот – Мор, – кивнул он в сторону рассадника инфекций. – Между собой мы зовем его Чумка.

Мор саркастически усмехнулся.

– Это Шкода, – он указал на прыщавого тинэйджера, который натянул глуповатую ухмылку и робко встряхнул мою руку.

– А это Глад.

– Зовите меня лучше Стройным, – пошутил Глад, кивнув лысой головой.

Никто не засмеялся.

– Ну вот и хорошо, – бодро объявил Смерть. – Почта есть?

– Как всегда, – ответил Мор, вручая ему кипу конвертов. – И твой график на следующие три дня, утвержденный на субботнем собрании. Кстати, Шеф недоволен твоими отчетами за прошлую неделю – и весьма, скажу я тебе. И точная инструкция по поводу сегодняшнего клиента: на quadri furcus [1] выпал очень простой номер… Даже ты не запутаешься.

Смерть ответил ему саркастической ухмылкой.

– А шахматные партии есть?

– Семь штук.

– Очень хорошо. – Он просиял и смахнул несколько бумажек со стола, у которого я сидел. На столе обнаружилась шахматная доска с черными и золотыми клетками. Смерть нетерпеливо надорвал один из конвертов, изучил его содержимое и уперся взглядом в пустое поле. На какое-то время он полностью ушел в себя, выстраивая в уме сложные комбинации и прочерчивая пальцем ходы невидимых фигур. Наконец его словно осенило решение задачи, на мгновение поставившей его в тупик, он медленно кивнул себе, оставил воображаемое поле битвы и мягко улыбнулся. После этого с деловитым видом бросил оставшиеся конверты на доску, вытащил из кармана рубашки мой контракт и передал Шкоде.

– Подшей к документам в офисе Шефа, будь так любезен.

Недовольно фыркнув, Шкода медленно поднялся и нехотя засунул контракт в карман.

– Это надо положить в какую-то папку?

– Вот-вот… А потом отнеси лопату в кладовку, ту, что у задней стенки коридора… Только вымой сначала.

И, наконец, Смерть повернулся ко мне:

– Так. В душ не желаете?

Особые методы умерщвления

Смерть снова провел меня в вестибюль, откуда мы свернули направо в первый коридор, вышли к лестнице и поднялись на второй этаж.

– Как я уже сказал, теперь здесь в основном бумажная работа. Раньше было больше азарта. Поощрительные беседы с клиентами, несколько умерщвлений в день… Все казалось новым и разнообразным. Вдохновляло. Теперь же, кроме подготовки, мне ничего не интересно.

Лестница привела на второй этаж, и мы оказались в узком длинном коридоре, устланном цветистым бургундским ковром.

– Ну что ж. Теперь краткий экскурс. Слева по коридору – конференц-зал, справа в конце – лаборатория, позади нас – кладовка. – Он дождался, пока я обернусь. – А прямо перед тобой, вон там – ванная. Когда закончишь, спускайся обратно в офис.

– А как насчет одежды?

Он издал громкий отрывистый смешок.

– По ту сторону двери должен висеть костюм.

Костюм оказался цвета электрик – весь в блестках и по меньшей мере размера на два маловат. Также я обнаружил темно-зеленые трусы в цветочек, облегающую зеленую футболку с надписью «ВОСКРЕШЕНИЕ – СТИЛЬ ЖИЗНИ», светло-зеленые гольфы, разрисованные улыбающимися камбалами, и белые просторные туфли. Туфли эти пришлись совершенно впору и показались самой удобной обувью, что мне довелось носить в жизни или смерти.

Под душем смылся трупный запах. Лишь выйдя из душевой кабинки и вытершись, я осознал, как, оказывается, привык к этому сладковатому аромату грязи и разложения. Мой новый запах был чужим и отталкиваюшим. Ни одно кладбище мира меня бы теперь не приняло.

Да, и вот что еще: одеваясь, я осмотрел себя получше. И не досчитался трех пальцев на руках (в том числе одного большого), двух пальцев на ногах и одного пениса.

* * *

Возвращаясь в офис, я заметил на лестничной площадке, прямо возле ступенек, пятую дверь, белую и блестящую. На ней висела небольшая медная табличка с именем. Но я не стал ее разглядывать, поскольку был поглощен мыслями об одной примечательной особенности своего тела: ноги, руки и туловище вдоль и поперек покрывали толстые черные хирургические швы.

В офисе никого не было, за исключением Шкоды. Он сидел у дальнего окна за столом Глада, попеременно ковыряя в носу и тыкая в ручную электронную игру.

– Нормальный костюмчик, – произнес он, не поднимая головы, и слегка усмехнулся. Его пальцы быстро бегали по кнопкам. – Из моего старого гардероба.

– Правда?

– Ага. Меня в нем похоронили.

Я решил сменить тему:

– А где все?

– Работают.

– Смерть тоже?

– Скоро явится.

Я опустился в кресло у двери. Меня неудержимо тянуло обратно в гроб. Вокруг были чужаки, я не понимал происходящего и чувствовал себя обнаженным. Посмотрев на шахматную доску, я заметил, что на пустых прежде клетках кое-где появились фигуры. Пытаясь отвлечься, я принялся внимательно изучать комбинацию. При жизни я был заядлым шахматистом, и мне понадобилось не более двух минут, чтобы просчитать, что, если черные пожертвуют ферзем, смогут поставить мат в три хода.

Я размышлял над возможностями белых, когда почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Вздрогнув, я обернулся – надо мной нависал Смерть. Я даже не заметил его прихода. Он озабоченно разглядывал мою макушку, и не успел я удивиться, как он вытащил из кармана гребенку и ловко прошелся по моим волосам.

– Надо бы тебе взять кое-что из косметики Чумки, – заключил он. Его взгляд переместился на мой пиджак, выражая при этом нечто среднее между насмешкой и сочувствием. – Впрочем, я не думаю, что на твое лицо кто-то будет смотреть.

– Куда мы идем?

– На встречу с первым клиентом недели.

* * *

Я проследовал за Смертью по коридору к еще одной белой двери, расположенной слева, напротив лестницы.

– Перед выходом нужно взять кое-что из Архива, – сказал Смерть, взглянув на часы. – Поможешь мне?

Я кивнул. Мне хотелось исчезнуть.

Комната за дверью оказалась заметно уже и гораздо скромнее офиса. Кроме голой электрической лампочки и широкого арочного окна с видом на улицу ее заполняли высокие, почти под потолок, письменные шкафы, выстроенные вдоль стен и по центру.

– Посмотри каталог, ссылка «Падение», – велел Смерть. – А я пойду за Жизненным Досье.

Он указал мне на большой шкаф справа у двери. Все пять выдвижных ящиков были не заперты. Поднапрягшись, я выдвинул третий ящик с ярлыком «П-Т». Он был забит бумагой – тончайшими, хрупкими, почти прозрачными листами. С величайшей осторожностью я вытащил один наугад. Лист был испещрен сотней строчек, набранных мелким курсивом, и носил такой заголовок:

СМЕРТЬ:

Особые методы умерщвления

Удушье от козьего волоса, проглоченного с молоком

(КЛИЕНТ: Фабий, 66275901748)

Утопление в бочке с мальвазией

(КЛИЕНТ: Георг, герцог Кларенский, 4009441326)

Падение в камин при попытке ударить друга кочергой

(КЛИЕНТ: граф Эрик Стэнбок, 28213124580)

Смерть от невероятной череды несчастных случаев

(КЛИЕНТ: многие лица)

Усмеяние при виде осла, поедающего фиги

(КЛИЕНТ: Филомен, 0504567722)

Летальная фаршировка курицы снегом

(КЛИЕНТ: Фрэнсис Бэкон, 6176160339)

Убиение черепахой, упавшей на голову

(КЛИЕНТ: Эсхил, 79113751126)

– Ну как, нашел? – Смерть стоял на стремянке и держал в руках бледно-голубую папку для документов.

– Почти.

Я быстро пролистал оставшиеся бумаги и отыскал нужный документ. Вытащив его, пробежал глазами по заголовкам: «ПАДЕНИЕ В КОЛОДЕЦ», «ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ», «ПАДЕНИЕ В ЦИСТЕРНУ С КИПЯЩИМ МАСЛОМ», «ПАДЕНИЕ (ОБЫЧНОЕ)», «ПАДЕНИЕ С ОБРЫВА (РАЗНОЕ)».

– Какая ссылка нужна?

– Там есть «Падение с большой высоты»?

Мой палец пробежал вниз по странице:

ПАДЕНИЕ

с большой высоты

Виды: Ныряние, Выпадание, Прыжок (куда-либо или с чего-либо), Соскальзывание, Кувыркание, Спотыкание.

Средства: Аэроплан, Башня, Пропасть, Дерево, Здание, Парашют (не открывшийся) и т. д.

Методы: Несчастный случай, Убийство, Суицид.

– Этот?

Смерть взял листок из рук и кивнул.

– Я так и знал… Совершенно бесполезная писанина. – Он отбросил бумажку. – Придется импровизировать.

Он раскрыл передо мной объемистую папку. В ней находилось около сотни биографических справок о женщине, которую он назвал нашим «клиентом». Я мельком взглянул на ее персональные данные: возраст, любимая еда, изменения цвета волос, сексуальные партнеры, медицинские карты, всевозможные симпатии и антипатии.

– Это ее Жизненное Досье, – пояснил Смерть. – По дороге прочти все внимательно. – Он похлопал меня по спине и добавил с доброжелательной улыбкой: – Неделя начинается с рутины. Стандартное умерщвление. Но в наших силах исполнить его поинтереснее.

Я ничего не понял.

* * *

Одна из машин, стоявших на офисной парковке, принадлежала Смерти – ржавый бежевый «мини-метро». Мы забрались внутрь, и Смерть рванул машину с места. Шины взвизгнули, запахло резиновой гарью. Пока мы гнали вверх по склону к перекрестку, он объяснил, что теперь почти все Агенты ездят на дешевых авто, а ему, как и всем, приходится соответствовать духу времени – лошадь больше не является подходящим видом транспорта.

Я слушал его вполуха, поскольку был сбит с толку. И еще разочарован: четверо всадников Апокалипсиса попросту не тянули на свою репутацию.

Знали бы там, на кладбище…

По мере приближения к центру города улицы становились все более узнаваемыми. Собственно, именно отсюда моя история – история о том, как я умер, – и начинается.

Мы пересекли широкую площадь, которую первые пятнадцать лет моей жизни занимала старая автобусная станция. В 80-х годах там все переделали: станция осталась, но теперь ее со всех сторон окружали новые офисы, рестораны и жилые дома. В общем, когда мы туда въезжали, я на миг отвлекся от досье и взглянул на одну из таких новостроек на противоположной стороне площади.

И вспомнил.

* * *

Сползаю.

Стремительно сползаю к обрыву серой черепичной крыши… по крутому гладкому скату, все быстрее и быстрее… в лицо хлещет ветер с дождем… я цепляюсь руками и ногами за мокрую черепицу, пытаясь удержаться, затормозить… И громко кричу от ужаса.

Суицид и лимонный шербет

Смерть остановил машину у тротуара рядом с библиотекой – угнетающего вида бетонным строением на углу главного торгового центра. Он умело подрумянил свои мертвенно-бледные щеки, пригладил волосы костлявыми пальцами и обратился ко мне:

– Когда мы пойдем, смотри прямо, ноги не волочи и рот не открывай. Людям лучше не показывать такие зубы.

Мы вышли из машины и направились вверх по мостовой к перекрестку. Стоял теплый ясный день, и в торговом центре толпился народ. Я забыл про инструктаж Смерти и рефлекторно втянул голову, боясь, что кто-нибудь заметит присутствие зомби, закричит от страха, и меня линчуют. Но вопреки сеем моим стараниям загородиться от этого сюрреалистичного карнавала человеческой плоти, отдельные его детали обрушивались на меня – яркие и отчетливые, словно цветные пятна на черно-белом фоне.

Туфли казались мне странными плодами, шнурки в них извивались подобно жирным червям. Я видел одежду разного покроя и оттенков, ослепительную до тошноты – она струилась по серой пешеходной улице потоком радиоактивных отходов. Я смотрел на лица, и зубы казались мне сверкающими кинжалами, глаза – огромными черными камнями, уши и носы – комочками воска, прилепленными где попало, волосы – паклей, или заячьим пушком, или крылом ворона. Я был полностью уязвим перед яркостью и разнообразием оттенков кожи, сокрушительной стеной звуков, бьющими током прикосновениями живых дышащих тел, острым запахом людей и животных, еды и машин. И когда чей-то мимолетный взгляд скользил по моему лицу, одежде или телу, я съеживался до размеров песчинки, взывая к уюту своего гроба.

Я мог выдерживать этот натиск лишь одним способом – фокусировать взгляд на просветах между надвигающимися рядами живой плоти. Но только я поднял глаза, как, к своему ужасу, увидел, что Смерть заметно прибавил ходу и нырнул в толпу. Даже зная, куда он идет, я бы все равно не угнался: за долгие годы бездействия мускулы ослабевают настолько, что забываешь, каково это – просто двигаться, не обращать внимания на жалобы тела и идти вперед. Воскрешение из мертвых требует немало усилий.

Я понимал, что, если поддамся панике, мой страх разоблачения станет заметен, поэтому собрал остатки воли в кулак и шагнул в неизвестность. Смерть, к счастью, не ушел далеко – я обнаружил его у перекрестка. Он сидел на скамейке позади ядовито-яркой толпы, похожей на стаю огромных попугаев. Эти скамейки вдоль всей пешеходной зоны прятались под кронами деревьев и укрывались тенью старой церковной колокольни. Смерть увидел меня и жестом подозвал сесть рядом.

– Лимонный шербет. Будешь?

– Простите?

– Бери. – Он раскрыл кулак, и я увидел в его ладони полдюжины слипшихся желтых конфет, покрытых ворсом из его кармана.

– Спасибо, не хочу. – Трехпалой ладонью я подчеркнул отказ и присел. Присутствие Смерти немного успокоило меня, угнетающая человеческая масса перестала так пугать. – Что мы теперь будем делать?

– Ждать. – Он бросил в рот конфету и громко причмокнул. – Не спрашиваем, зачем, для чего и что бы еще сделать. Просто сидим. – Он глянул на часы и вздохнул. – К счастью, она должна появиться с минуты на минуту. – Тут его глаза расширились, и он начал подниматься с места: – А вот собственно и…

Я проследил за его взглядом.

* * *

Нашим клиентом оказалась невысокая светловолосая женщина с гибким телом и тонкими длинными конечностями. Из ее досье я узнал, что с восемнадцати лет она ходит в черном; очень организованна; ненавидит кошек; каждое воскресное утро пьет апельсиновый сок; имела троих любовников, за последнего из которых вышла замуж; под душем всегда моет сначала лицо, а потом зад; пяти лет от роду порезала пальцы, когда ловила моллюсков в заводи после отлива; глаза у нее карие с зеленоватым ободком. Самоубийство она запланировала на обеденное время, чтобы управиться со своими утренними обязанностями в офисе – тогда никто ничего не заподозрит. Однажды на два дня она оглушила человека, ударив его в правое ухо.

Ей исполнился сорок один год.

Она остановилась в паре метров от нас и посмотрела вверх на колокольню. Ветер трепал ее длинную юбку. Она была похожа на робота, поднявшего механическую голову к звездам.

– В некотором роде она уже мертва, – безучастно заметил Смерть, глядя, как женщина входит в башню и поднимается по витой лестнице. – Она обтянута мертвой кожей. Мозговые клетки гибнут миллионами. Волосы – мертвые волокна. Органы слабеют с каждой минутой, структура клеток распадается. – Он сделал паузу и пососал конфету. – На ногах у нее – мертвая кожа мертвого животного, на плечах – мертвая шесть мертвой овцы, юбка соткана из мертвых волокон мертвого растения. Сама она – призрачное отражение тысяч своих предков, и все они мертвы. Ее будущее мертво, ее прошлое мертво, ее настоящее движется к смерти… Заставляет задуматься, верно?

Я воспринял его вопрос как риторический.

– Нам за ней?

Он покачал головой.

– Раньше времени она не упадет.

Мне снова вспомнилось ее досье. Схема жизни этой женщины во многом перекликалась с моей. Провела счастливое детство и оказалась не готова к тому, что взрослая жизнь совершенно другая; после катастрофического события, связанного с любовником (деталей не помню), настолько глубоко ушла в себя, что теперь ей не под силу сблизиться с кем-либо вообще. Она существовала, но не жила.

– Пора, – вздохнул Смерть. – Это займет всего несколько минут. А потом пообедаем.

Он подошел к колокольне, купил входные билеты у мужчины с лицом летучей мыши и открыл дверь на лестницу.

– Девяносто девять ступенек вверх. Справишься?

Я глубоко вздохнул и кивнул.

По пути он у каждого окна делал остановку и рассказывал о всяких пустяках. Скорее всего, давал мне возможность передохнуть, за что я был ему благодарен. У первого окна:

– Помню, как здесь еще стояла церковь. – У второго: – Около века назад тут все снесли, кроме этой башни. – У третьего: – Колокол звонит каждые четверть часа. – У четвертого: – Я здесь почти тысячу лет. – У пятого: – Сверху отличный вид. – У шестого: – Здесь семьдесят два фута высоты – ты как, еще жив?

Мы намотали семь витков в пространстве, проходя чередующиеся полосы света и тени, пока Смерть не объявил вполголоса, что мы на вершине. Пройдя под сводчатой аркой, мы вышли к прямоугольному зубчатому парапету, центр которого венчал старинный железный флюгер в виде петуха. Женщина стояла у дальней стены парапета и смотрела вниз на дорогу, перегнувшись через низкий бордюр. Кроме нас, на крыше никого не было.

В Жизненном Досье были приведены девять основных причин, по которым она хотела себя убить:

В ее жизни не было цели.

В четырнадцать лет она мечтала стать великой поэтессой или философом – не получилось. Тогда она захотела добиться успеха в бизнесе – не получилось. Тогда она стала думать о ребенке. Не был реализован ни один пункт из этих трех.

Родители нарекли ее, как она считала, дурацким именем, которое постоянно служило объектом насмешек ее врагов.

Она считала, что ей не везет в любви.

Ее всегда притягивала мысль о короткой, однако насыщенной жизни с драматическим финалом. Все ее кумиры жили и умирали именно так. Нельзя сказать, что ей нравилась насыщенная жизнь как таковая, но трагическая смерть все же манила.

Ее в этот день никто не пригласил на ланч.

Однажды она прочла книжку, героиня которой, почти полная ее копия, решила выброситься из высокого здания и решить таким способом все свои проблемы. Она носила ту же фамилию и была в том же возрасте.

На этот день у нее была назначена важная встреча, к которой она не подготовилась. Она давно подозревала, что большинство коллег ни во что ее не ставят и все у нее за спиной смеются над ней.

Все ее близкие родственники умерли.

Лично я не считал ни один из этих пунктов достаточным основанием для самоубийства, а не будь я связан контрактом, то наверняка сумел бы предложить ей другие варианты решения проблем.

Меня охватило отчаяние. Как могла она столь беспечно отказаться от того, о чем любой зомби так страстно мечтает и чему завидует, – от жизни? Когда я был мертвым, этот вопрос даже в голову не приходил, но для зомби, для вновь примкнувшего к рядам немертвых, он приобрел особое значение. И при всем сочувствии к ее аргументам я не мог одобрить ее решения.

Но, опять-таки, меня это не касалось.

Поле моего зрения заполнил мрачный лик Смерти. Он сунул в рот очередную конфету, ухватил меня за плечи и зашептал.

– Слушай внимательно. Время – это кольцо. Мы должны его разорвать, но разрыв должен произойти четко в заданный миг. Малейшая неточность чревата ужасными последствиями на сотни, тысячи и миллионы лет вперед. – Он нахмурился. – По крайней мере, так говорит Шеф. Хотя лично я доказательств не видел.

Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этой мысли, затем вручил мне клочок бумаги с запахом сирени и черную ручку, которой я подписывал контракт.

– Как бы там ни было, я буду делать дело, ты – писать записку.

– Какую записку?

– Предсмертную. – Он положил мне на плечо руку. – И не спускай глаз с лестницы – у кассы я видел пару, которая явно собиралась сюда подняться.

– И что я должен написать?

– Ты читал досье. Ты и решай.

Он осторожно приблизился к женщине, стараясь не выдать своего присутствия. Мог бы и не стараться: она целеустремленно готовилась к прыжку и видела только одно – как она падает. Женщина робко ступила на нижнюю часть парапета, затем в одну из амбразур, где и остановилась, пригнувшись. Юбка ее развевалась на ветру, точно флаг, когда она покачивалась на краю, то наклоняясь вперед, то отступая назад, в безопасность. Наконец она выпрямилась, отвела руки от стены и распростерла их в стороны.

Я посмотрел через барьер.

* * *

Я снова сползал.

Пальцы соскользнули с оконной рамы, и я начал сползать. Я потянулся к рукоятке, но мои пальцы лишь беспомощно ударились о мокрую краску. Тысячу мгновений этой первой секунды я верил, что смогу удержаться, но тело мое, с каждым мигом ускоряясь, сползало с крыши по серой черепице, по крутому гладкому скату, все быстрее и быстрее. В лицо хлещет ветер с дождем. Я цепляюсь руками и ногами за мокрую черепицу, пытаясь удержаться, затормозить.

И громко кричу от ужаса.

* * *

Она стояла на парапете, готовая к полету, за ее спиной молча ждал Смерть.

Что же мне написать?

То, что я прочел и запомнил из ее досье? О возбуждающем порыве уничтожить себя, о ненависти к самой себе, о страхе? Я знал о каждом пережитом ею ударе, каждом поцелуе, рукопожатии, прикосновении. Перед глазами мелькают образы: вот ее первый любовник предлагает еще раз сыграть в «скрэббл», а ей хочется что-то рассказать, хочется, чтобы он поговорил с ней, но он всегда только играет, и ей тоже приходится играть, идти за ним, повиноваться всем его прихотям из боязни потерять, а потеряв его, она вся изведется от лютой змеиной ненависти к себе, хоть и знает, что он не тот, кто ей нужен; вот ей пятнадцать лет, она прыгает под колеса автомобиля, потом утверждает, что это несчастный случай (хотя знает, что ее притянули фары), мягкий удар машины отбрасывает ее, это совсем не больно, но когда она приходит в себя, ее окружает столько зевак, что душит стыд, по щекам льются слезы; все смеются над ней, глядя, как она пытается забраться по канату, у нее слишком слабые и беспомощные руки, нет сноровки, нет навыков, а учитель орет на нее, думая, что это ей поможет подняться, но она еще сильнее прирастает к полу.

Часы пробили четверть.

Ей всегда было неуютно жить. Всегда казалось, будто события происходят помимо ее воли. Ведь она не просилась на этот свет.

Но когда отправиться на тот, она может решить сама.

Мои мысли оборвал звук шагов.

Я прислушался. Шаги и голоса доносились из лестничного колодца. Я взглянул на Смерть. Он все так же стоял за спиной женщины, а та продолжала покачиваться, словно была близка к обмороку. Толпа, собравшаяся внизу, встревоженно гудела. Люди, поднимавшиеся по лестнице, могли бы ее отвлечь, спасти от самой себя. Какая-то часть меня этого хотела – но инструкция есть инструкция. Я попытался привлечь внимание Смерти легким свистом. Никакой реакции. Я свистнул громче, маскируя звук порывом ветра. Роль каменной горгульи Смерти удавалась превосходно. Тогда я поднял камешек и прицелился ему в спину. Но камень перелетел через парапет.

– Не делайте этого! – крикнул кто-то из толпы.

Голоса на лестнице становились все громче.

Женщина все не решалась.

А я стоял на балконе и разглядывал пустынную мощеную площадь. Узкий балкон с невысоким бордюром из желтого котсуолдского камня. Тонкий слой бетона и семьдесят футов высоты.

Женщина стояла рядом, глядя на далекие огни города. Ей столько же лет, сколько и мне. Мы были знакомы очень давно, но спросить она осмелилась не сразу. Я знал, что она боится услышать ответ.

– Ты нашел что-нибудь?

– Нашел, – ответил я.

Она отвернулась:

– Это не совсем то… Но спасибо тебе.

Я пожал плечами:

– Потому я и здесь.

Она горько усмехнулась и отступила с балкона.

Стал накрапывать дождик.

* * *

Короткий вопль ужаса отразился эхом громких криков снизу. Я посмотрел через парапет и увидел людскую толпу, волной подступившую к южному краю колокольни.

Женщина исчезла.

– Казалось, она никогда не решится, – произнес Смерть угрюмо. Я доковылял до него и посмотрел вниз. Женщина упала прямо головой о камни. Она лежала, распластавшись, как морская звезда. Голова ее раскололась.

– Там, кажется, люди, – сказал я, показывая на лестницу.

– Вот почему так важно уловить правильный момент. И если бы я не столкнул ее…

– Столкнул ее?

– Я – Смерть. Что мне оставалось? – пожал он плечами.

Мы продолжали молча смотреть вниз, пока не услышали за спиной голоса. Обернувшись, мы увидели у восточной стены парочку влюбленных. Те целовались и даже не подозревали о том, что здесь произошло.

– Записку написал? – спросил Смерть.

Меня охватила паника.

– Не смог сосредоточиться…

– Сейчас самое время.

Тогда я взял ручку, положил бумагу на скат крыши и быстро что-то нацарапал. Вначале я сомневался, насколько это будет уместно, но чем дальше, тем более подходящим это казалось. Смерть захрустел конфетой, пробежал взглядом записку и сунул ее в задний карман.

– Славно, – сказал он.

По пути к лестнице мы прошли мимо парочки, и мысли мои вновь унесло.

Сплетение в поцелуе. Мы с любимой – одно целое, мы сомкнуты лбом, носом и губами, руками и грудью, пахом, бедрами и ногами. Мы целиком поглощены поцелуем, преданы друг другу телом и душой настолько, что становимся единым духом, единым порывом страсти.

А еще мне припомнился вкус.

Наши рты казались апельсином. Языки – мякотью. Губы – мягкой гладкой кожурой.

* * *

Мы спустились по лестнице. Кассира в будке не было, на тротуаре же, разбившись на отдельные островки, собралась целая толпа. Велев мне ждать, Смерть протолкался сквозь крайние ряды и слился с окружающим, словно хамелеон. Только потом я понял, что он подбрасывал предсмертную записку.

Вернувшись, он спросил:

– Как ее звали?

– Как звали? – переспросил я.

Он кивнул.

– Лайка, – ответил я. – В честь первой собаки, полетевшей в космос.

Каких-то полдня назад меня оставляло равнодушным все, кроме личной безопасности. Теперь же то, что мы так легко прекратили жизнь женщины, о которой я знал лишь несколько разрозненных фактов, и чье имя до сего момента мы даже не упоминали, меня глубоко взволновало. Думая о ней, я видел лужу разлившейся крови, раздробленный череп, пустые глаза и вывернутые конечности. Для Агентства она была безликим клиентом; для меня же она представляла собой нечто большее… Теперь, оглядываясь, я понимаю – это чувство отражало то, что я тогда не мог выразить словами. Я начинал сомневаться, правильно ли сделал, что подписал контракт.

Я вспомнил о записке и пожалел, что не смог подобрать более значимых, более личных слов. Удалось мне написать лишь одно:

«Жаль».

Мертвые красные розы

Мы обедали в унылой закусочной в ста ярдах от колокольни на втором этаже здания, созерцая дорогу, ведущую к нашей машине. О таком проявлении жизни, как чувство голода, в свою бытность трупом я даже не вспоминал, поэтому все старания вернуть его при виде жирного хорошо пропеченного стейка не встретили должного энтузиазма с моей стороны. За четыре часа Смерть вымолвил не больше двух слов, расправляясь с тремя порциями ребрышек, пятью порциями жареного картофеля, шоколадно-ореховым мороженым, банановым десертом и бесчисленными чашками кофе. Но все же поинтересовался, почему я так мало съел.

– Я не люблю техасско-мексиканскую кухню, – объяснил я.

– Тогда какой же ты зомби?

Честно говоря, неважный. Даже среди немертвых я мало чего стою. Я не люблю насилия, довольно сентиментален и не пылаю страстью к плоти – живой или не очень. Даже если бы пылал, все равно есть я не мог.

Завершив трапезу, когда толпа, «Скорая помощь» и полиция уже покинули место событий, Смерть расплатился по счету (чаевых не оставил), и мы не спеша двинулись к машине. Он содрал штрафную квитанцию с лобового стекла, разорвал ее, и мы рванули прочь на большой скорости. По пути в Агентство заскочили в лавку канцтоваров, где купили пять пачек бумаги для ксерокса, лазерный картридж и дешевую авторучку. Смерть ехал молча, только изредка мурлыкал обрывки траурного марша и жаловался, что объелся по причине скудного ужина и завтрака.

Он припарковался задним ходом между белым «ситроеном» и черной «фиестой», заглушил двигатель, перестал напевать, вылез, хлопнул дверцей и направился к зданию. Все это он проделал с легкостью и быстротой, рожденными долгой практикой, но казался при этом озабоченным. Я на миг задержался в машине, затем последовал за ним.

Был ранний вечер, и солнце уже зашло за дом. Я предположил, что сейчас позднее лето, но после стольких лет под землей не был уверен до конца. Трупы, конечно, не замечают смены времен года – для них все дни и месяцы одинаковы.

К офису меня привели раскаты хохота. Глад, Мор и Шкода слушали рассказ Смерти о событиях дня. Я переступил порог комнаты, когда Мор сдавленно хмыкнул.

– Чему смеемся?

– Ничему, – ответил Мор. Взглядом желтушных глаз он смерил мой блестящий голубой костюм и усмехнулся.

– Как синяк?

Он, казалось, искренне обрадовался вопросу.

– Растет прямо на глазах и уже перешел на спину. – Он стал задирать рубашку. – Хочешь взглянуть?

– Как-нибудь потом.

Смерть бросил Шкоде ключи от машины и коротко пояснил:

– В багажнике бумага. Возьми себе пачку.

Шкода недовольно цыкнул зубом и покачал головой, однако подчинился. Из комнаты он выскочил, опрокинув чашку кофе. Смерть ее подобрал и поставил рядом с шахматной доской. Затем повернулся ко мне и спросил, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь.

Я нуждался в признании того, что справился со своей работой, нуждался в переводчике, который помог бы понять мой новый мир, нуждался в точном ответе на вопрос, как я умер, но больше всего я нуждался в отдыхе, о чем и сообщил. Он кивнул.

– Я отведу тебя в твою комнату.

Мы направились к двери, но путь нам преградил Мор. Его прыщавую физиономию расколола нездоровая усмешка.

– Не забудьте, завтра мы должны забрать вещи из лаборатории. Перед выездом в центр.

– Помним, – ответил Смерть.

Мы вернулись в главный коридор, поднялись по лестнице, свернули направо к узкому проходу, по которому вышли в длинный коридор, опять свернули направо и подошли к последней двери слева.

Смерть вынул из кармана позолоченный ключ и вставил его в замок.

– Про ключ придумал Шеф, – пояснил он. – Несколько ночей мы тебя будем запирать, чтобы ты чувствовал себя как дома.

За дверью оказалась угловая спальня средних размеров с двумя окнами, которые выходили во двор и на торец дома. Мебель стояла как попало: потертое кресло с откидной спинкой в ближнем левом углу, слева у стены – двухъярусная кровать, у окна сбоку – письменный стол, у окна напротив – стол и стул с высокой спинкой, в дальнем правом углу размещался гардероб, а справа от двери стоял угрожающе ветвистый кактус.

– Как видишь, тебе придется жить не одному. К сожалению, у нас не хватает комнаты, – Смерть улыбнулся и утешительно похлопал меня по спине. – В общем, завтрак около восьми. И когда будешь готов, спускайся в офис.

На письменном столе располагалась печатная машинка фирмы «Блюберд». Рядом стояла белая ваза с мертвыми красными розами.

Будучи трупом, мне было незачем отличать безвкусицу от изысканности, дешевку от качественной вещи. Я утратил разборчивость и все вещи считал одинаковыми. Поэтому, когда увидел фактурный потолок, белый ворсистый ковер, постельное белье в красную и черную диагональную полоску, обои в цветочек и такие же занавески, ламинированный стол с переносным телевизором и фигуркой лебедя из голубого стекла, я не смог оценить, доволен ли своим новым жилищем. Конечно, здесь оказалось интереснее и необычнее, чем в гробу – и сильно напоминало что-то из моего прошлого – но, по большому счету, здесь был уже не я.

Краем уха я услышал, как Смерть закрыл дверь и повернул ключ в замке. Прием оказался удачным – этот простой звук дал мне ощущение полной безопасности. Я подошел к окну. Водный канал и железнодорожные пути отделяли дом от длинного луга в низине и заходящего солнца.

Я вернулся к кровати и прилег на нижний ярус. Определенно, я знал этот город – только названия не помнил.

* * *

Снова оказавшись в одиночестве и безопасности, я погрузился в сон и унесся в теплые тихие дни детства, в родительский дом. Я поднялся на второй этаж, глядя под ноги на мягкий цветистый ковер и считая ступеньки, прошел мимо старых высоких часов на лестничной площадке, прислушался к неторопливым колебаниям их позолоченного маятника. Затем повернул деревянную ручку двери отцовского кабинета и прокрался внутрь. Не то чтобы мне запрещалось туда входить, но такое наглое вторжение в святыню казалось непочтительным.

Я рос в семье единственным ребенком и считал кабинет лучшим местом для развлечений. В старом бюро отец хранил завернутые в синий бархат детали и инструменты – на досуге он любил чинить часы. Здесь же находились картины и рисовальные принадлежности, альбомы с фотографиями, архивы с газетными вырезками, записные книжки, интересные комнатные растения… А у одной стены громоздилась высокая башня настольных игр. Помню, как однажды целое лето я сам учился играть в шахматы.

Но главное – по всей комнате от пола до потолка выстроились полки с книгами всевозможных цветов и размеров. Я провел здесь множество часов, погрузившись в тишину уединения, пока перелистывал тома вымыслов и фактов. Я впитывал все, что попадалось, будь то наука или искусство, роман или энциклопедия всякой чепухи, эссе или анекдоты. Иногда отец задерживался на работе, и я залезал на стол и доставал до верхних полок, где он держал детективы. Должно быть, он поставил их туда из предосторожности – эти книги описывали мир взрослых. Но меня тайны взрослой жизни увлекали гораздо меньше, чем дружба с преступником и помощь детективам в расследованиях.

Теперь мне кажется, что свою юность я посвятил сотворению и обустройству внутреннего мира тайн и загадок. Я постигал скрытое знание и погружался в меланхолические раздумья вместе с Шерлоком Холмсом, обменивался прожженными остротами с Сэмом Спейдом и Филипом Марло, шатался по Бродвею с забавными громилами Дэймона Раньона, пил чай из китайского фарфора вместе с Мисс Марпл… Правда, я так и не поладил с Эркюлем Пуаро. Даже ребенком я считал, что он чересчур самодоволен.

Теперь, спустя много лет после смерти, я вижу, что никогда не был так счастлив, как в те часы, когда сидел наедине со стопкой непрочитанных книг, прислушивался к неспешному тиканью старых часов и дожидался возвращения отца.

Меня разбудило громкое ворчание и грохот дверной ручки. Словно в коридор запустили разъяренную гориллу, которая отчаянно искала выход. Я сел на край кровати и стал приводить мысли в порядок. В комнате было темно и прохладно. В окне светили звезды, со двора долетал собачий лай. Только я собрался ответить, как ручка замерла, а вместо рассерженного хрюканья послышались удаляющиеся шаги.

Когда я окончательно вспомнил, где нахожусь, шаги вернулись – на этот раз под аккомпанемент раздраженного нытья. Затем в замок вставили ключ, ручка повернулась, и в дверном проеме показался силуэт нарушителя покоя.

Я услышал вздох.

Маленький помощник Войны

Силуэт чисто символически постучал.

– Кто это? – спросил я, щурясь от света из коридора.

– Шкода.

– Заходи.

Он вошел, зажег свет, запер дверь и произнес:

– Ты, смотрю, уже устроился.

В руках он держал поднос с тарелкой салата, студенистым коричневым десертом и стаканом воды. Он заметил мой изучающий взгляд:

– Салат из козьего сыра, грецких орехов, оливок и маринованных помидоров. Очень полезный – не хочу стать похожим на Войну.

Он ткнул пальцем в десерт.

– А это низкокалорийная сливочная карамель. Последний кусок рисового пудинга уволок Чумка. Будешь?

Я покачал головой. Он поставил поднос на стол, развернул стул, уселся и отпил из стакана большой глоток.

– А ты не слишком разговорчив.

– Отвык.

Он пробурчал в знак согласия:

– Из гроба вообще тяжело вылезать.

Шкода ел шумно и стремительно, загребая еду в рот так, словно голодал с самого завтрака. Когда исчез последний кусок дряблого десерта, парнишка развалился на стуле, круговыми движениями помассировал живот и громко рыгнул.

– Ну и… – начал он. Я ждал продолжения. Вместо этого он поднялся, подошел к креслу с откидной спинкой, развернулся и уселся. Отклонил спинку назад и принялся выковыривать остатки еды из передних зубов.

– Что?

– И… как тебе сегодня работалось?

Я снова стоял на крыше колокольни и смотрел вниз на труп женщины. Я представил, как Смерть ее сталкивает, как она падает. В какой-то краткий блистающий миг она изящна, словно пикирующая хищная птица, затем – глухой удар о тротуар. При мысли об этом мне стало дурно.

– Нормально.

– Угу. – Он поворочал языком за губами. – Ты же на типовом контракте, верно?

Я кивнул.

– Ну и… пан или пропал?

– Если я не подойду, – произнес я осторожно, – то выберу один из способов смерти, которые увижу на этой неделе.

Нет, мне совсем не хотелось в воскресенье вечером прыгать с крыши высокого здания. В обществе трупов суицид числился почти в самом конце списка уважаемых смертей, и естественно, я бы его не стал выбирать. Также я не мог понять, что он означал. Для женщины эта смерть являлась окончательным решением, выстраданным за годы отчаяния, и актом мести живым. Для толпы зевак – шоком, развлечением или событием, которое они будут помнить до конца дней своих. Для моего нанимателя – рутинной обязанностью.

– А как ты умер изначально?

– Не помню.

Он рассмеялся.

– А я о своей смерти помню вообще все. Я гонял мяч с ребятами тут у складов на железной дороге, мяч закатился под платформу, и я пошел его доставать. Ну и начал прикалываться, будто меня придавило колесом платформы. Все ржали. Во, блин, дает, и все такое. В общем, короче: платформа тронулась, откатилась назад и вдавилась мне прямо в грудь. Хрусть… Самое смешное, что такое же когда-то случилось с моей кошкой.

Шкода закончил ковыряться в зубах и полез на верхний ярус кровати. Я снял туфли, пиджак и прилег на свой нижний. Какое-то время мы лежали молча, потом он свесился через край и спросил:

– Тебе сказали, зачем ты здесь?

– Нет.

– И о Гадесе не сказали?

Я покачал головой.

– Никто ничего не сказал о помощнике?

– Да вроде нет.

– Что характерно.

Он с раздражением уставился в стену, после чего вновь задвинулся на верхнюю полку. Из комнаты напротив доносились слабые звуки «Реквиема» Моцарта. Я был измучен, сбит с толку, ощущал себя в новой обстановке прескверно. Мне бы повернуться на другой бок и крепко заснуть, но из головы не выходил один вопрос.

– Кто такой Гадес? – спросил я.

Вторник
Смерть от шоколада

Завтрак обреченных

Проснулся я счастливым.

Это было необычно. Счастье – в гробу вещь ненужная, так же как и отчаяние. Эмоции не беспокоят мертвых в принципе, поскольку те не могут чего-либо испытывать. Спросите любого трупа, что он чувствует, и в ответ наверняка услышите:

– О чем это вы?

Разумеется, если он еще способен говорить.

В нашем общем со Шкодой гардеробе оказался запас одежды на все шесть дней: коллекция разноцветных футболок, набор нижнего белья в цветочек и полдюжины носков. Моему настроению соответствовали желтые носки, украшенные танцующими крабами, трусы с желтыми розами и желтая тенниска с девизом «ВСЯ ВЛАСТЬ ЗОМБИ!». Новых костюмов и туфель мне не предлагалось.

Одевшись, я вспомнил, о чем меня накануне инструктировал Смерть, и собрался в офис. Дверь мне уже отперли. Шкоды, который отложил разговор о Гадесе на более удобное время, нигде не было видно.

– Как настроение?

В офисе находился только Смерть, который сидел за своим столом у двери. Он вскрывал конверты ножом, который, наверное, обычно используют в ритуальных жертвоприношениях. Компакт-плейер, лежавший по левую сторону от колонны бумаг, изрыгал громкое гитарное соло из альбома «Грейтфул Дэд» «Мертвяки Живьем».

– Замечательное! – воскликнул я.

– Радуйся, пока можешь, – мрачно изрек Смерть. Он перевернул кипу своих писем и протянул мне голубой листок: – Взгляни-ка сюда.

Там были четыре цифры – 7587 – и подпись.

– Что это?

– Шахматы по переписке. Моя соперница переставила своего ферзя с g5 на h7. Пытается повторить известную партию Девятой заочной шахматной олимпиады. Пенроуз – Вукцевич, 1982 – 85. Не исключено, с помощью компьютера.

Он забрал листок и положил в папку, набитую аналогичным содержимым. Пользуясь возможностью, я решил задать уже приходивший в голову вопрос:

– Почему вы играете в шахматы с живыми?

– Это моя страсть, – сказал он, безумно вскинув руки. – Мне трудно устоять перед вызовом… Как в танце – страсть и бессилие. – Он коротко улыбнулся мысли об этих двух слабостях, затем снова принял серьезный вид. – И, конечно же, традиция. Если мои партнеры выигрывают, то в награду продолжают жить. Если же нет – а так случается постоянно, – они умирают… Сейчас я веду около двухсот партий. Эта вот – с женщиной лет тридцати. Она недавно перенесла сердечный приступ. Шансы выжить – пятьдесят на пятьдесят. И ей это известно. Поэтому я бросил вызов, и она его приняла. Хотя, – добавил он скорбно, – так или иначе она выздоровеет.

Я сочувствующе улыбнулся.

– А ты играешь в шахматы? – поинтересовался он.

– Было дело, – ответил я кратко, хотя, конечно, мог бы сказать, что играл очень даже неплохо. Но что-то помешало в этом сознаться. Должно быть, трупный инстинкт самосохранения заставил меня приуменьшить свои способности. – Правила игры я знаю, но не слишком в нее углублялся… Как почти всегда в жизни, я, в основном, наблюдал.

Типичный живец.

Термин «живец» используется мертвыми и ожившими мертвецами применительно к живым. К живцам, преимущественно, относятся теплокровные, подвижные, эмоциональные и любопытные особи. У них окрашенная мягкая кожа. Они потребляют и извергают.

«Мертвые» – или пассивное скопище трупов, ожидающих Армагеддона, – совершенно иной вид. Именно к нему недавно относился и я. Это холоднокровные, ленивые, социально неприспособленные и безразличные ко всему, кроме своей безопасности, особи. Их кожа, даже будучи неповрежденной, всегда бледна и похожа на воск. Их потребляют и извергают другие существа.

«He-мертвые» – или зомби – находятся между вышеописанными видами. Кровь у нас холодная, течет медленно; прямо стоять мы умеем, но предпочитаем лежать; нам хочется жить и ощущать, но мы не можем понять, как это; нам интересно задавать вопросы, но мы едва ли умеем подобрать нужные слова в нужный момент. Наша кожа пепельно-серая, грубая, но это легко скрыть. Зомби потребляют и извергают, но рацион их обычно сводится к живой плоти.

Что плохо влияет на пищеварение.

* * *

Мы со Смертью направились в столовую – последняя дверь справа по коридору. Там за овальным столом уже расположились Мор с Гладом, они читали утренние газеты. Глад был облачен в черную шелковую пижаму с традиционной эмблемой весов на нагрудном кармане, а Мор завернулся в белый стеганый халат. Когда мы вошли, они опустили газеты и обменялись короткими улыбками.

– Садись пока на место Войны, – предложил Смерть, указывая на стул между собой и Мором. – До завтра его не будет.

Мест было пять, из них три свободных. Я молча сел и посмотрел через стол на Глада. Его голова пряталась за «Гардиан». Мое внимание привлек маленький заголовок: «Участившиеся случаи осквернения могил говорят об упадке морали». Судя по всему, Мор обнаружил подобную новость. Он читал «Сан», обратив к нам страницу со статьей на всю полосу: «"У меня сперли труп!" – негодует викарий, скрытый приверженец нетрадиционного секса». Смерть либо не заметил, либо его не волновало, что он попал в газету. Он хлопнул в ладоши и пожелал всем доброго утра. Ответа не последовало, и его энтузиазм угас так же быстро, как и возник.

Стол уже накрыли. Мне досталась порция овсяной каши, стакан апельсинового сока и банан. Трапеза Мора состояла из набора сыров с плесенью и подгнивших яблок. Смерти подали железную клетку с тремя живыми мышами. Тарелка Глада была пуста.

– Вы не голодны? – спросил я.

– Постоянно, – ответил он.

Общий вид стола привел меня в замешательство. На черных салфетках нарисованы пляшущие белые скелеты. Фаянсовая посуда разукрашена миниатюрными гробами. Ручки столовых приборов вырезаны из костей.

Тут раздался писк. Я поднял глаза и увидел, как Смерть вскрывает дверцу клетки. Выхватив мышь из застенка, он быстро переломил ей хребет и отправил целиком в рот, смачно причмокивая. Продолжительно и энергично пожевав, он вынул изо рта маленький белый черепок, а остальное проглотил. Оставшиеся мыши панически заметались по клетке. Я отставил тарелку.

– Не хочешь отведать? – окликнул меня Мор. Обернувшись, я увидел, что мне предлагается кусок сыра бри, пролежавшего в теплом и влажном помещении месяца три, не меньше.

Смерть не дал мне ответить:

– Оставь его в покое.

– Пусть он попробует – настаивал Мор.

– Он здесь не для проб.

– Тоже мне, покровитель.

– А ты зануда.

– Перестаньте ссориться, – вмешался Глад. – Вы портите мне аппетит.

Белые стены столовой были голыми, если не считать четырех картин и четырех девизов в рамочках под ними. Девизы гласили: «ХИНИКС ПШЕНИЦЫ ЗА ДИНАРИЙ», «И ВЫШЕЛ ОН ПОБЕДОНОСНЫЙ, И ЧТОБЫ ПОБЕДИТЬ», «ДАНО ЕМУ ВЗЯТЬ МИР С ЗЕМЛИ» [2] и (более приземленно) «В НОГУ СО ВРЕМЕНЕМ». Прообразами первых трех картин были, вероятно, Глад, Мор и Смерть – они щеголяли в причудливых вычурных одеждах, носили грозное оружие и сидели на разномастных лошадях. На портрете Смерти был изображен также приземистый толстяк верхом на брыкающемся осле – я на миг задумался, кто бы это мог быть, однако вслух спрашивать не стал. С четвертой картины взирал краснолицый великан на фоне кипящей битвы. Я решил, что это, должно быть, Война.

– А ты не голоден? – Глад вернул мне мой вопрос. Все уже закончили, я же едва прикоснулся к завтраку.

– Да, – сказал я.

Он уставился на меня, ожидая продолжения. Я уставился на него в ответ, не говоря ни слова.

Из кухни, примыкающей к столовой, показался Шкода в сатиновом фартуке и розовых перчатках с цветочным мотивом. Он собрал со стола тарелки, миску, клетку (где теперь лежал одинокий мышиный черепок) и удалился. Посуда коротко звякнула, и Шкода появился снова.

– Ты положил ее в посудомоечную машину? – спросил Смерть.

Шкода поплелся на кухню с видом крайнего неудовольствия. Мы услышали звон посуды, грохот задвигающихся ящиков, и Шкода вернулся.

– А ты включил ее? – спросил на сей раз Глад.

Шкода повторил предыдущий маневр, на этот раз еще менее любезно, и вновь вернулся под мерное гудение автомата. Сорвал с себя перчатки и бросил их на стол. После чего уселся на оставшийся свободный стул и принялся нарочито, с нескрываемым раздражением щелкать языком.

– Что-то не так? – спросил Мор.

Лаборатория

После завтрака я в сопровождении Смерти и Мора поднялся на второй этаж. Всю дорогу они препирались и замолкли только у последней двери справа по коридору. Дверь была стальная, с заклепками, а на уровне глаз висела большая пластиковая табличка: «ОСТОРОЖНО! ИНФЕКЦИЯ! ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦИАЛЬНОМУ ПРОПУСКУ».

– Не обращай внимания, – успокоил меня Мор. – Это шутка.

Мне юмор оценить не удалось, и я ощутил себя рыбой, выброшенной на берег.

– Так. У кого ключи?

– Не смотри на меня, – сказал Смерть. – Я думал, они у тебя.

– Будь они у меня, я бы не спрашивал, – ответил Мор.

– Будь они у тебя – не спрашивал бы.

– У меня ключей нет, потому я и спрашиваю.

– А я отвечаю, что у меня их тоже нет.

– Тогда у кого они?

– Не знаю, – устало произнес Смерть. – У Шкоды должны быть запасные. Если только он не уронил их в канализацию.

Он развернулся, и я осознал, что меня собираются оставить наедине с Мором.

– Давайте, я пойду с вами, – предложил я.

– Нет. Жди тут. Уверен, что Чумка будет рад обсудить с тобой сегодняшний план.

И он сбежал вниз по лестнице. Когда я повернулся, Мор уже распахнул халат.

– Подрос, – похвастался он.

Он мог бы этого и не говорить. Я собственными глазами видел, что огромный синюшный цветок увеличился вдвое. Его темная сердцевина покрывала теперь почти все туловище – от шеи до пупка, от левого соска к правому. Желтоватый ободок нырнул под резинку его белых пижамных брюк, изогнулся на спину и подмышки, отсвечивал на подбородке заревом лютиковой лужайки.

– Больно? – спросил я.

Мор усмехнулся. Его тонкие губы обрамляли болячки герпеса.

– А что не больно?

Он расправил халат, спрятав пупырчатую сыпь, созревшие фурункулы и прорвавшиеся гнойники.

– Знаешь, тебе очень повезло, – заметил Мор. – Мы можем выпускать принципиально новую болезнь не чаще одного раза в десятки лет. Последнее слово за Шефом, но это редкое событие.

– А…

– На этот раз случай особо интересный. Попадая с едой в организм клиента – ты, кстати, в этом будешь участвовать, – она мутирует в вирусную инфекцию, которая распространяется через физический контакт. Однако, – его пальцы сжались в кулаки, а взгляд переместился на мой правый висок, – самое удивительное происходит на предконтактной стадии. Вирус действует так, что сам подталкивает носителя к сближению с потенциальными жертвами и продолжает испускать призывные сигналы до тех пор, пока физический контакт не состоится.

– Понятно.

– Разумеется, он устойчив к мягким антисептикам, находящимся в слюне и слезах, желудочные кислоты на него тоже не действуют. Хитрость в том, что он внедряется таким образом, что никому из нас заражаться не приходится. – Он радостно засмеялся, обнажая воспаленные десны. – Как только вирус проникнет через наружный защитный покров, его следующей целью станут мембраны, окружающие внутренние органы, прежде всего – сердце и желудок. А уж потом… – Он провел ладонью по шее и скорчил гримасу.

– Ясно.

– Конец наступает через считаные дни, или же клиент долгие годы страдает от приступов сильнейшей боли… Но самое поразительное в этой болезни – ее бесконечно разнообразные проявления. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Потрясающее достижение, даже я это признаю.

– Что-то Смерть задерживается, – сказал я.

Еще какое-то время я поизучал узоры на ковре и, к своему облегчению, услышал, что Мор отправляется переодеваться, обещая вернуться очень «скоренько». Я был рад увидеть его спину. Ждал я с четверть часа, разминал единственный большой палец и пытался вспомнить что-нибудь о своем прошлом.

* * *

Родился я в городке, расположенном в нескольких милях к югу отсюда. Не помню, как он называется. Географические названия не имеют значения для трупов, мы хороним их глубоко в памяти, лишь только в жилах перестает течь кровь. Но я отчетливо помню больницу, в которой родился, старую церковь в центре города, разрушенный монастырь возле парка. Я даже помню, как в жаркий летний день мы катались по реке на лодке – вижу искрящуюся рябь воды, слышу всплески весел, ловлю запах скошенной на ближнем лугу травы. И я вижу отца – он широко улыбается, уверенно налегая на весла.

Отец работал следователем в полиции, но почти об этом не рассказывал. Спокойный добрый человек, любивший собирать и разбирать часы. Помню, как дожидался отца с работы, сидя в его кабинете, трогал синюю бархатную ткань, в которой хранились инструменты и запасные детали, водил пальцем по зубцам крошечных шестеренок и сжимал пружинки.

Я старался проводить с ним как можно больше времени, если, конечно, не читал или не сидел с мамой у телевизора. Мне нравилось наблюдать, как он берет серебряным пинцетом хрупкие колесики и зубчики и осторожно ставит их на свои места. Я любил слушать его объяснения: что к чему присоединяется, как детали складываются в законченный механизм. Когда он замечал, что я к чему-то прикасаюсь, то – очень редко – сердился и выставлял меня из кабинета. Но гнев его скоро проходил, и я снова стоял возле стола и задавал простые вопросы.

– А что это?

Миниатюрный диск, похожий на крохотное лезвие циркулярной пилы.

– Пружинная катушка.

Таинственная терминология его ответов нас особенно сближала: спусковое колесо, нижняя зубчатая передача, спиральная коронка.

Я указал на маленький черный цилиндр с узким металлическим наконечником.

– А для чего это?

– Это масленка, – объяснил он, высунув кончик языка, как делал всегда, сосредоточиваясь. – Она смазывает.

– А зачем?

Он взглянул на меня поверх очков и вздохнул притворно-рассерженно.

– А затем, что, если ты не прекратишь спрашивать, я привяжу тебя к верстаку и посмотрю, что у тебя внутри.

Он любил рассказывать анекдоты, короткие, простые и сюрреалистические. Вот, к примеру, один, который в детстве очень меня смешил.

Вопрос: Почему обезьяна упала с дерева?

Ответ: Потому что умерла.

Незабываемые дни.

Самые ранние воспоминания связаны с мамой. С 1969 года – как давно это было! Мне тогда исполнилось два года.

Я дремлю у нее на коленях и смотрю на экран телевизора, где мелькают черно-белые образы: нечеткое изображение космического корабля, похожего на громадное насекомое, и двух призраков, медленно бредущих по вулканической пыли. Кажется, призраки переговариваются, но при этом губы не шевелятся, а голоса потрескивают и шипят, как на старых пластинках. Речь прерывается короткими пронзительными сигналами.

– С ума сойти, – говорит мама. – Они ходят по Луне!

Нежно и рассеянно она поглаживает мой большой палец.

– Они ходят по самой Луне. – Мама целует меня в макушку и остается так сидеть, прижавшись к ней губами.

Меня не интересуют эти картинки и звуки. Мне безразличны чудеса науки или дух, что перенес троих людей сквозь черную бездну космоса на сотни тысяч миль. Их усилия и достижения оставляют меня равнодушным. Я просто радуюсь тому, что уже так поздно, а я еще не в кровати, впитываю мамино удивление, чувствую ее губы на макушке и лежу в полусне у нее на руках.

Я никогда больше не испытывал такого покоя – пока не очутился в гробу.

Что еще рассказать? Свое ничем не примечательное детство я провел за сбором трофеев, которые после смерти кажутся совершенно бесполезными. Я научился плавать, лазать и играть. Держал преуспевающую муравьиную ферму и дюжину домашних питомцев. Умел завязывать галстук и разжигать костер с помощью двух сухих палочек. Научился кататься на велосипеде. И хоть я не был выдающимся студентом, я получил образование, профессию и всевозможные сертификаты.

Как и многие, я верил в Бога. Бога милосердного, справедливого, который правит миром. Который в 1967 году без лишних раздумий вытолкнул меня из чрева матери и проводил к смерти двадцать восемь лет спустя. И это называется жизнь!

* * *

Первым вернулся Мор, переодетый в белый пиджак, белую рубашку с белым галстуком, белые фланелевые брюки и белые пижонские туфли. Он стал похож на Хопкирка из «Рэнделла и Хопкирка (покойного)» [3] или на Элвиса, пока тот не растолстел.

– Смерти, значит, так и нет? – задал он риторический вопрос.

Я покачал головой, и тут с лестницы донеслись шаги.

– А я думал, тебя засосало в геенну огненную, – продолжил Мор. – Но не всегда мечты сбываются.

Смерть пропустил высказывание мимо ушей.

– Я не мог найти Шкоду. Оказалось, бродит по улице и страдает.

– А что именно делает?

– Ничего. Просто страдает. Когда я его схватил, он не мог вспомнить, где ключи. Огрызаться начал.

– Хм…

– Я другого и не ждал. Все еще злится насчет повышения.

– Но ты взял, что надо?

Смерть громыхнул перед нами связкой из пяти ключей.

* * *

Отдел болезней размещался в угловой комнате, изогнутой буквой «Г». Три маленьких окна – одно слева и два напротив нас – пропускали достаточно света, чтобы осмотреться, но слишком мало, чтобы работать. На полу лежал линолеум цвета виски, а стены оказались кроваво-красными. Мой вновь пробуждающийся вкус подсказывал, что эти цвета не сочетаются.

– Добро пожаловать в лабораторию, – объявил Мор.

– Свет включи, – предложил Смерть.

В потолке вспыхнула дюжина маленьких встроенных лампочек. При неожиданно ярком свете комната стала еще неуютнее, но зато прояснилось ее предназначение. Она выглядела и пахла, как школьный кабинет химии: деревянные рабочие столы с вмонтированными шкафами и эмалированными раковинами, нагромождение научных приборов, несколько бунзеновских горелок, повсюду газовые краны, резиновые шланги, которых хватило бы на дюжину игрушечных змей, и все пропитано запахом серы. У дальней стены стояли три большие морозильные камеры.

– Записка у тебя? – поинтересовался Смерть.

Мор похлопал по карману пиджака и вытащил смятый тонкий лист бумаги. Аккуратно его распрямил и стал молча читать.

– Что там?

– Так, сейчас… Нам нужна серия «08/99»… Передается через еду. Обращаться осторожно. Убедиться в подлинности целевых объектов. Все как обычно.

– Хорошо. Когда заражаем?

– В запасе еще три часа. Надо бы управиться… – он посмотрел на свои золотые часы -…к часу дня. Так что можно еще сходить куда-нибудь пообедать.

– Замечательно. А где оно?

– Где-то там, – Мор ткнул пальцем в сторону дальней стены.

Я взял на себя крайний правый морозильник, Мор – крайний левый, Смерть – средний. Дверца камеры оказалась тяжелой, и я приложил много усилий, чтобы открыть ее. Она поддавалась медленно, со скрежетом и тряской. Изнутри вырвалось густое облако холодного пара.

– А что мы ищем?

– Большой пластиковый пакет, – ответил Мор. – Коричневый, с наклейкой. На ней номер серии. Главное – не распечатывай. Морозильная камера была битком набита заиндевевшей всячиной. Коробки, канистры, мешки, пластиковые пакеты. Я соскреб лед с крышки небольшого деревянного ящика и прочел: «Штамм оспы». Внутри находились три маленьких металлических цилиндра, обмотанных резинкой и помеченных «Оспа 28», «Оспа 29» и «Оспа 31».

– А где «Оспа 30»?

– Пропала, – ответил Мор. – Одна из неудачных шуток Шкоды. Неизвестно, где это теперь. – Он прервал поиски и посмотрел на Смерть: – И это не единственное, чему он приделал ноги… Лично я вообще не стал бы давать ему ключи.

Справа от ящика находилась большая картонная коробка, доверху заполненная пластиковыми пакетами. В них хранились болезни, о которых я в жизни не слыхал, даты их выхода в свет были расписаны далеко на будущее. Слева лежала дюжина миниатюрных ампул в вакуумной упаковке на картонной подложке. Никаких наклеек или надписей, указывающих на их применение, – однако одной ампулы не хватало. Я хотел поискать снизу, но тут Смерть победно провозгласил:

– Вот оно!

– Дай-ка сюда. – Мор выхватил пакет и внимательно его изучил. – Ты уверен? У нас нет права на ошибку.

– Посмотри, номер тот самый. Здесь же ясно написано. Это оно… Если что, отвечать буду я.

– Ну ладно. – Мор передал пакет мне: – Береги эту болезнь, как себя самого.

Жизнью своей я не дорожил, умер неизвестно как, и даже имени своего не помнил, так что предупреждение прозвучало несколько странно.

* * *

Серия «08/99» по цвету, форме и содержанию оказалась очень знакомой. В пакете лежал набор шоколадок, которые мы с родителями частенько брали в кино, когда я был маленьким. Больше всего я любил оранжевые кругляшки, отчасти потому, что их легко спутать с кофейными. А кофейные я ненавидел всей душой.

Название пакета говорило само за себя: «Пир».

Каталог страстей

В восемнадцать лет я окончил школу, сбрил свою жалкую редкую бороденку, которую растил около пяти лет, и по стопам отца пошел в полицейские. Просто не знал, чем еще заняться. Мой рост был ровно шесть футов, меня смутно привлекала идея справедливости, и мне нравилась полицейская форма. Так что я записался туда, подыскал себе квартиру и ушел из дома… Тогда же я впервые влюбился. У меня все было четко спланировано: я хотел жениться на подруге детства, мы снимали бы квартиру, родили бы одного ребенка, жили бы душа в душу, а в свободное время я бы чинил часы и читал книги. Как я был наивен.

В отличие от моей мамы. Я навсегда запомнил ее прощальные слова, когда стоял у порога с чемоданом в одной руке и магнитолой в другой.

– Дома тебе всегда рады, – сказала она.

С выбором карьеры я ошибся. Три года подряд я только и делал, что варил кофе, терпел насмешки студентов и туристов и зарабатывал синяки на дежурствах в ночных клубах. Но более всего я ненавидел атмосферу повиновения и подчинения – удушающую и унизительную. Так что никто не удивился, когда в третью годовщину службы я вручил начальству каску вместе с рапортом об отставке.

Служба в полиции породила во мне чувство собственной неполноценности, тупости и ранимости. Мне казалось, что я обманул и свои ожидания, и ожидания родителей. Мне казалось, что с той поры меня будут подстерегать неудачи во всем.

В год отставки кончилась и моя первая любовь. Жизнь бьет каждого, но для наивных приберегает особо изощренные пытки. Я просто не мог вынести того, что моя девушка ушла. И не вынес: оставил квартиру, все продал, потерял связь с родителями. И вскоре мой разум расплавился.

Зомби я стал задолго до смерти. Полгода пьянствовал и влачил жалкое существование, никем не видим, никем не узнаваем. Я погрузился в состояние добровольной амнезии – не помнил, кто я, откуда, к чему стремился. Я забыл, как это – чувствовать и разговаривать. Память представляла собой обрывки чужих слов, непонятно где и когда подобранных. «Подними зад и найди работу… Бесчувственный какой-то… Приживала… Не унывай – может, все обойдется… Вам помочь?» До сих пор не знаю, как выкарабкался из этого кошмара. Должно быть, кто-то помог – из зыбучих песков не выбраться без ветки или чьей-то твердой руки.

После пережитого я необратимо изменился – сжался в маленький клубок отчаяния. Больше от меня ничего не осталось, и я оберегал этот клубок из последних сил. И вместе с тем он заставлял меня переживать стыд и полнейшую никчемность, так что домой я вернуться не мог.

Следующие пять лет я работал там, где можно оставаться незамеченным. Какое-то время обслуживал уборные, вычищал нескончаемые следы дерьма и мочи, довольный тем, что внешняя деятельность адекватно отражает внутреннее состояние. Работал ночным дворником – все так же отрезанный от жизни, все так же пытаясь отмыть, отдраить нескончаемую грязь. Два года был уборщиком в конторе – подбирал ненужные обрывки чужих жизней, переваривал их, выбрасывал… И мой клубок отчаяния постепенно, мучительно стал распутываться. Я сделал первый робкий шаг из темноты навстречу свету. Впервые за много лет я принял жизнеутверждающее решение и стал официантом в ресторане, куда обычно ходили мои родители. Я надеялся на чудо, ожидая, что они найдут меня и примут ту иссохшую оболочку, которая от меня осталась.

И в тот месяц, когда мне исполнялось двадцать шесть, под конец долгого нудного вечера я услышал голос матери. Она окликнула меня по имени. Обведя взглядом зал, я увидел, как она настороженно приближается ко мне. Я оцепенел. Вся та скорбь, что я запер внутри себя, растеклась по венам, и по телу пробежала судорога. Я стоял как вкопанный и не знал, бежать или остаться – но застывшие обрывки прошлого смерчем обрушились на меня, и я упал. Лежал на полу ресторана и плакал впервые за много лет. А мама присела рядом, взяла меня за руку и стала нежно потирать мой большой палец.

Набравшись смелости, я поднял взгляд и увидел в ее глазах столько гнева и сострадания, что онемел и замер, дожидаясь, когда она первая нарушит затянувшееся молчание. Рядом стоял заметно постаревший отец, его лицо казалось тяжелой безучастной маской.

– Я думала, тебя уже нет в живых, – наконец промолвила она.

У папы лицо смягчилось.

– Я просто… уходил, – ответил я.

Вопреки опасениям, родители не стали меня упрекать или осуждать. Просто отвели домой и предложили небольшую сумму денег, чтобы я мог заняться чем-нибудь по душе. Я чувствовал себя обязанным отплатить за великодушие, поэтому сразу пустил деньги в дело. Через отцовских знакомых снял офис с матовой стеклянной дверью, дал рекламу в «Желтых страницах» и стал ждать звонков. Я уверял себя в том, что все еще разгребаю дерьмо, подметаю улицы и помогаю людям. Я убеждал себя, что принял самое разумное решение и что в любой момент могу спрятаться. Однако на самом деле это решение, как и большинство других, было сиюминутным порывом, и к тому же я не сумел придумать ничего другого.

Я стал частным детективом.

* * *

На свете мало честных людей, и без работы я сидел редко. Мужья нанимали меня шпионить за неверными женами, жены – за неверными мужьями, начальники – за жуликоватыми служащими, администраторы – за конкурентами, шпионящими за ними. Адвокаты нанимали шпионить за всеми подряд. Идеальная работа для одиночки.

В некоторых делах были замешаны деньги, в большинстве других – секс. Мне это было по душе, я уже упоминал, что любил наблюдать. Что же я видел? Я видел людей, которые трахались в туалетах, вставляли в ванной, спаривались в супермаркетах, сношались на сеновалах, кувыркались на кладбищах, любились в лесу, венерились в искусственных мехах, пыхтели на парковках и корячились на кроватях.

Я ощущал себя персонажем из романа Ежи Косински. Разумеется, я был обычным вуайеристом, но, так сказать, с лицензией. И не спешите осуждать вуайеризм, пока сами не попробуете.

Я снова стал заниматься сексом – как в личной жизни, так и по работе, – причем настолько часто, что свел его к сухому каталогу страстей, звучащему, как мантра. Аналингус, бестиализм, бондам, копрофилия, куннилингус, мастурбация, некрофилия, педофилия, садомазохизм, скатофагия, содомия, уролагния, феллатио, фистинг. Часть этих актов относилась к противозаконным деяниям, другие были запрещены в кино, книгах и на цифровых носителях. И многих моих клиентов можно было уличить в неспособности или нежелании видеть между ними грань.

Итак. В одних случаях был замешан секс, в других – деньги, а иногда, как в моем последнем деле, и то, и другое.

Представьте себе такую картину.

Сентябрь, пятница, погода ветреная. До сих пор вижу, как ветер гонит листья по тротуару. Я у себя в офисе, на втором этаже дома по Хай-стрит. Сижу, откинувшись на спинку вращающегося стула, читаю любимую «Энциклопедию всякой чепухи» и закидываю на вешалку пластмассовые кольца. За четыре дня мои услуги никому не понадобились, и я все это время последовательно нанизывал кольца на крючки и ставил в этом деле всевозможные рекорды, как вдруг зазвонил телефон. Я так увлекся игрой, что почти решил положиться на автоответчик.

Но все-таки снял трубку. Звонила женщина, и мы обменялись дежурными любезностями. Голос показался знакомым, но я так глубоко похоронил эти воспоминания, что не мог сказать, ни как ее зовут, ни как она выглядит. Она не волновалась и не жаловалась, однако напрочь отказалась что-либо обсуждать по телефону. Это было необычно. Мои потенциальные клиенты, как правило, говорят хотя бы: «Я по поводу мужа», или «Кажется, она мне изменяет», или что-то в этом роде, и ты сразу получаешь какое-то представление. Но эта женщина лишь описала себя и назначила место и время нашей сегодняшней встречи.

Она выбрала кафе на углу той площади, где построили новую автобусную станцию. Я по привычке опоздал, она же пришла еще позже. Вечер был теплый, и я присел на улице за столик под бело-зеленым тентом, заказал кофе и принялся ждать. Я попытался вспомнить, откуда знаю ее голос, но эти сведения отказывались выползать из черной дыры памяти. И я просто ждал. Просидел там больше часа, разглядывая площадь. Заказал еще две чашки кофе. Алое зарево заката постепенно сгустилось в багрянец. Стало прохладно. Наконец я решил, что она уже не придет, подхватил папку с документами и собрался уходить.

И в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

– Прости за опоздание… Ты меня помнишь?

Папка выпала из рук. Я обернулся. В ее глазах отражались половинки луны.

Кошмар на улице Уолтон

– Вот за что я люблю болезни, – заявил Мор. – Никогда не знаешь, что происходит, пока не станет поздно. Болезнь подкрадывается к тебе незаметно, хватает и уже не отпускает. Без лишних церемоний. Она говорит: вот она я, и делай что хочешь. Это честный и вместе с тем подлый способ умерщвления.

Мы стояли на тротуаре перед Агентством. Утро было теплое, ясное, на небе – пара легких дымчатых облачков. «Пир» я надежно припрятал во внутренний карман пиджака. Мор накладывал на мое лицо толстые слои косметики и время от времени хмурился. Он никак не мог добиться удовлетворительного результата.

– А конец все равно один, – ответил Смерть.

– Зато подход другой. В нем ощущается стиль, напряжение. Живцы пьют лекарства, лечатся приборами, делают прививки. Но болезнь всегда побеждает, потому что умеет адаптироваться.

Смерть потер подбородок большим и указательным пальцами.

– Ты когда-нибудь задумывался над смыслом того, что делаешь?

– Нет, конечно. Я слишком занят для этого, – сказал Мор и нанес на мои щеки последний мазок румян.

Из парадного показался Глад с корзинкой, полной еды, и спустился по лестнице. В корзине находились фрукты, сырые цыплята, овощи, пара свиных отбивных и две бутылки воды. Мой желудок свело от голода.

– А для меня что-нибудь есть?

Глад с ужасом посмотрел в корзину, его водянистые рыбьи глаза вылезли из чешуйчатых лунок.

– Нет, – ответил он быстро. – Нет. Это модифицированная еда. Сильнейшее рвотное. Чем больше ешь, тем больше хочется, чем больше хочется, тем больше рвет. В итоге из тела выходит больше, чем заходит.

Я примолк. Мы неловко посмотрели друг на друга, затем Глад, пошатываясь, двинулся к своему черному «форду-фиесте». Поставил корзинку на задний бампер и покачал головой.

Смерть поинтересовался, у меня ли пакет, я ответил, что да. Мор повторил вопрос, я повторил ответ, после чего мы втроем забрались в «метро». Я сел на заднее сиденье. Машина сорвалась с места, взвизгнули шины, и раздалась мелкая галечная дробь. Смерть не глядя вылетел на боковую дорогу, с ревом понесся в гору и на 60 милях в час при положенных тридцати обогнал три машины. Мы помчались к городу на 80-ти, проскочили мимо трех сонных полисменов, затем Смерть резко затормозил и искусно припарковался у кафе, где стоянка была запрещена. От Агентства мы проехали не больше полумили.

Когда он вышел из машины, я спросил, почему он так неосторожно водит.

– Я бессмертен, – ответил Смерть.

* * *

С кафе «Иерихон» у меня связано много воспоминаний. Именно здесь после трех коротких лет закончилась моя первая любовь, и именно здесь происходили ключевые события всех отношений, которые я завязывал после своего срыва.

Они для меня всегда начинались из безопасного положения внутри панциря легкого юмора и светской беседы. Сидя за чашкой кофе, мы болтали о всяких пустяках – о чем угодно, только не о наших чувствах. Без эмоций нам ничто не угрожало. У нас было будущее.

Но эмоции нельзя долго сдерживать, и в наши разговоры просачивались капельки чувств, они превращались в струйки, а затем и в потоки. Так началась вторая стадия отношений – период риска. Мы начинали соревноваться, кто лучше выразит свою любовь и восхищение, использовали при этом все мыслимые и немыслимые слова, идеи, формулы, теории и понятия. Эти чувства были столь сильны, что любая мелочь в поведении партнера превозносилась до уровня смысла жизни – и смерти. Самые невообразимые фантазии становились проверкой нашей любви.

Но вскоре я чувствовал, что вне панциря уязвим. Понимал, что чем полнее раскрою свои чувства, тем больнее будет разрыв. Поэтому я быстро переходил в третью фазу – искал пути к отступлению. Пустяки начинали меня раздражать, фантазии мои становились чересчур требовательными, из речи исчезали добрые слова. Атмосфера наших отношений постепенно становилась затхлой, и я снова прятался в своей оболочке.

Так моя жизнь превратилась в повторяющийся кошмар.

Изнутри кафе оказалось, в основном, таким, каким я его запомнил. В узком пространстве вокруг барной стойки расположилось чуть больше десятка полированных деревянных столиков. Полумрак оттеняли встроенные в потолок маленькие яркие лампочки. На стенах висели картины местных живописцев. За столиком у окна я сидел, наверное, тысячу раз или больше. Два года перед смертью я заходил сюда каждый вечер после работы. Но сейчас меня, конечно, никто не узнал. Живые мертвых почти не замечают, а зомби привлекают внимание не больше, чем их собратья под землей. Мы ничего не делаем, ни к чему не стремимся, ни на что не влияем – поэтому нас благополучно игнорируют.

Смерть заказал кофе у стойки, и я представил, что на ней до сих пор остались отпечатки моих локтей.

– Кто-нибудь прихватил Жизненное Досье? – спросил он.

– Без него обойдемся, – заверил Мор. – Я его просмотрел на ночь. Подробности – вот тут, – он постучал пальцем по виску.

– Кто у нас сегодня?

– Пара. Он: двадцать лет, среднего роста, темные волосы, в очках. В общем, ботаник-псевдоинтеллектуал. Она: на год старше, ниже ростом, крашеная блондинка, по неведомой причине ловит каждое его слово. О вкусах данных нет… Болезнь вручается ему, он заражает ее, и они распространяют ее дальше. – Он улыбнулся. – Да, спасибо, я буду эспрессо.

Оба, как по сигналу дистанционного пульта, посмотрели на меня.

– Капуччино, – сказал я.

Я сам выбрал свой любимый столик. Напротив, храня полное молчание, сел Мор. Видимо, он о чем-то серьезно размышлял, пока Смерть дожидался кофе. На улице толпились люди, море мягких тел, хаотически движущихся, снующих, точно муравьи. Я смотрел на них, и меня охватила ностальгия. Страстно захотелось быть таким же здоровым и румяным, как они. Вспыхнуло воспоминание о новизне и свежести человеческого существования. Я завидовал их жизни, их целостности и даже смертности… Правда, ненадолго. Мои размышления прервал Мор.

– А знаешь, – начал он в своей обычной вкрадчивой манере, – тебе стоит работать в Отделе Болезней. Здесь всегда полно работы. Эпидемии, случайные заболевания, легкие недомогания. И приятно, что рабочую нагрузку можно планировать самому.

Он самодовольно улыбнулся.

– У нас самая высокая производительность. Конечно, некоторые имеют дело с индивидуальными случаями, – он небрежно махнул в сторону Смерти, – но при работе с болезнями карьерный рост гарантирован. Цифры говорят сами за себя.

В окно заглянул толстый бородатый мужчина и улыбнулся какой-то женщине. Зашел, сел и положил ей на плечо руку. Мор размахивал руками, все больше воодушевляясь:

– В нашем деле главное – это план. При минимальных затратах нужно добиться максимальной отдачи. Вот «черная смерть», к примеру. Вирус Pasturel'la pestis был сконструирован специально под блох, которые переносили его с континента на континент на спинках крыс. Хорошо придумано. Мы запустили его в Китае, сели поудобнее и принялись наблюдать за распространением. До Европы он дошел за год, – он поднял указательный палец, – и выкосил половину Англии. Через три столетия население Лондона не превышало трех четвертей прежней численности. Коэффициент смертности тогда составил 99,99%. Сейчас такое – редкая удача.

Женщина поцеловала бородатого и достала из сумки фотографию. На снимке двое детей купались в бассейне.

– Мы надеемся, что нынешняя серия будет так же эффективна. Болезнь нового типа. – Он резко засмеялся. – Шеф хочет бомбу замедленного действия под грядущее тысячелетие. Такие совпадения убеждают живцов в том, что в жизни есть нечто большее, чем сама жизнь.

Он накрыл мою руку ладонью. Она была мокрой и холодной.

– Но высокотоксичные, смертельные болезни широкого радиуса действия – вот наши передовые рубежи. Мы разрабатываем новые методы стимуляции мутаций и воссоздания благоприятной среды для развития уже имеющихся болезней. Много лет весьма успешной была малярия, однако мы работаем и с оспой, дифтерией, холерой, туберкулезом и другими заболеваниями. Важно разнообразие. Помимо смертельных, мы постоянно экспериментируем и с незаразными, или заразными, но не смертельными. Гингивит, острицы, простуда, невротические расстройства тоже требуют четкого плана и высокой квалификации…

– Зачем вы мне все это рассказываете. – перебил я.

Он убрал ладонь и оглянулся через плечо. Смерть пытался пристроить три чашки в две руки.

– Потому что ты не первый стажер, кому примеряют непомерно большие сапоги Гадеса, и не последний. Я посоветовал бы тебе подумать насчет перевода, пока не поздно.

Он наклонился ко мне и прошептал:

– И держись подальше от Глада.

Я хотел спросить, кто такой Гадес и почему надо держаться подальше от Глада, но к нам подошел Смерть с чашками. Несколько мгновений эти вопросы повертелись внутри моего черепа, но мозг еще не умел создавать связь между желаниями и их реализацией, и не успел я оглянуться, как удобный момент был упущен и беседа перепорхнула на другое.

Незаметно прошел час – примерно так же, как при моей жизни. Я ни на что не отвлекался и съел почти весь сэндвич с сыром эмменталь, кетчупом и майонезом. Мор заказал порцию лежалого чеддера, который оказался «слишком свежим», о чем он периодически упоминал. Смерть в шутку заказал полфунта задавленной на дороге убоины, но потом остановился на сочном стейке, который истекал кровью между двух половинок французского батона. Жуя, он отпускал комментарий по поводу каждого посетителя кафе, точно определяя, кому сколько осталось жить и какой смертью суждено умереть, а также какое подразделение Агентства будет за это ответственно.

– Этот вот, к примеру, – наш клиент на четверг после обеда, – указал он на бородатого мужчину, который выходил из кафе, держа под руку свою подругу. Оба весело смеялись.

Я отодвинул недоеденный сэндвич на край тарелки.

До конца ланча говорил, в основном, Мор. Весь следующий час он разглагольствовал на тему «иллюзия выбора», используя в качестве примера пакет «Пира» (который попросил у меня). Особо он подчеркнул тот факт, что при всем разнообразии формы и содержания все шоколадные конфеты заражены одним и тем же смертельно опасным вирусом. Его параболически метафорический экскурс прервался лишь после окрика Смерти, который заметил наших сегодняшних клиентов. Я проследил за его взглядом и сквозь поток машин и пешеходов мельком увидел двух людей, стоящих в очереди у кинотеатра. Они в точности подходили под описание Мора.

Седьмая печать

Смерть двинул к кассе напролом не потому, что спешил, как обычно, а потому, что заранее забронировал места. Расплатившись за три билета на дневной сеанс, он купил пол-литровую бутылку колы и большой кулек карамельного попкорна, в который время от времени хищно запускал длинные белые пальцы. Мы втроем стояли у входа и ждали, пока вся толпа с улицы не прошла в фойе.

Я, конечно, вспомнил этот кинотеатр – он назывался «Феникс». Вывеску, правда, обновили, стены перекрасили, стенды с плакатами основательно переделали, но здесь по-прежнему крутили элитарное кино. Сегодня шел мрачный черно-белый фильм под названием «Седьмая печать» [4]. Однажды ночью мы с моей девушкой смотрели этот фильм по телику, но вытерпели не больше часа. Я дотянул до эпизода, где какой-то актер упал с дерева, и уснул. Перспектива повторить этот опыт меня не вдохновила.

– Один из моих любимых фильмов, – объявлял Мор каждому, кто попадал в его поле зрения. – В нем затронуты глубинные основы бытия. – Он погрузил руку в попкорн Смерти, вгрызся в липкую пригоршню хлопьев и продолжил: – И хоть Чума здесь показана не совсем верно, и тема Зверя выписана несколько коряво, в этом фильме имеются самые потрясающие образы, которые я когда-либо встречал в искусстве живцов. – И он кивнул, полностью соглашаясь с собой.

– Мне больше нравится «Мнимое путешествие Билла и Теда» [5], – заявил Смерть. – Меня там играет очень забавный актер. Бергман просто скучен.

– А ты просто обыватель.

– Ну а ты просто сноб.

– А моим любимым фильмом, – вмешался я, – любимым при жизни, то есть… был «Мальтийский сокол» [6].

Оба безучастно взглянули на меня.

– Хотя сейчас, наверное, больше подойдет «Ночь живых мертвецов» [7].

– Будешь попкорн? – предложил Смерть.

* * *

Наши клиенты уже предъявили билеты, и мы направились следом через двойные стеклянные двери, спустились по узкому проходу и попали в кинозал. Свет уже погас. В полупустом зале прямо за нашей парой оказались свободные места. Смерть с Мором стали спорить, где кому сидеть, и пока шел трейлер, они раз десять успели поменяться местами, однако до самой заставки фильма так и не обнаружили разницы. Но даже споря, они склонялись по очереди ко мне и спрашивали (опять), при мне ли пакет, и я отвечал (опять), что при мне. Наконец прошли зловещие титры, и развернулась начальная сцена, в которой Смерть играет в шахматы со средневековым рыцарем, вернувшимся из Крестового похода.

При виде нагнетающего атмосферу полета сокола я вздохнул и посмотрел вперед на наших клиентов. Они тупо уставились на экран. Сквозь очки парня я видел уменьшенное изображение. Левая рука его покоилась на бедре девушки, которое он время от времени поглаживал. Через пару минут он засунул правую руку в рюкзак и вытащил большой пакет с «Пиром». Я ощутил странный прилив симпатии и сожаления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Quadri furcus (лат.) – зд. «четыре колокола», древнее название оксфордской церкви Св. Мартина, построенной в XIII веке. Ныне ее руины носят название Карфакс-Тауэр. – Здесь и далее прим. переводчика.

Вернуться

2

Цитаты из Откровения Св. Иоанна Богослова, 6:2-6, соответствующие девизам Глада, Мора и Войны.

Вернуться

3

Английский комедийный телесериал (1969 – 1971) о двух детективах, один из которых помогает другому и после смерти. В 2000 году был выпущен его римейк.

Вернуться

4

«Седьмая печать» (1957) – фильм шведского режиссера Ингмара Бергмана (р. 1918), считается одним из шедевров мирового кино. Сюжет его строится вокруг шахматной партии со Смертью во время эпидемии «Черной чумы».

Вернуться

5

«Мнимое путешествие Билла и Теда» (1991) – сиквел подростковой комедии «Необычайные приключения Билла и Теда», снятый американским режиссером Питером Хьюиттом. Герои, будучи убитыми, вызывают на поединок Смерть. Роль Смерти сыграл Уильям Сэддлер (р. 1950).

Вернуться

6

«Мальтийский сокол» (1941) – фильм американского режиссера Джона Хьюстона (1906 – 1987) по одноименному детективному роману Дэшилла Хэмметта (1894 – 1961), входит в «золотую сокровищницу» Голливуда.

Вернуться

7

«Ночь живых мертвецов» (1968) – классический низкобюджетный фильм ужасов американского режиссера Джорджа Ромеро (р. 1940), за которым последовало несколько сиквелов и римейков.

Вернуться